Михаил Шелест

Царь Александр Грозный

Глава 1

Адашев читал и перечитывал царский указ о присоединении Приазовья к Русскому царству. С помощью новейших орудий усилиями десятитысячной армии была взята Азовская крепость и десятью шхунами потоплен трёхсотпушечный османский флот. Вернее, не потоплен, а захвачен. В сильно повреждённом состоянии от ударов шрапнели, но вполне себе восстановимом.

Однако Александр в сопроводительном письме сообщал, что ремонтировать османские корабли не намерен.

— Интересно, — сам себе сказал Адашев. — Не хочет переучивать экипажи на другие паруса? Но ведь это тридцать шесть фрегатов и двенадцать галер! Что он с ними будет делать? Да-а-а… Наш государь кудесник. Кудесник-куролесник… Хорошо ему там с его казаками и черкесами. Они за него горло любому перегрызут, а тут сидишь, как на пороховой бочке…

Адашев побарабанил пальцами по столу и обвёл взглядом кабинет.

Всё изменилось с приходом на трон этого царя. Теперь у него, у Адашева, имелись все «бразды правления», как говорил Александр Васильевич. Трёхэтажное здание дворца правительства было переполнено дьяками и подьячими. Их теперь называли министрами и помощниками министров. Министр сельского хозяйства Михайлов Пётр Иванович… Или министр внутренних дел Орлов Савелий Игнатьевич… Звучит совсем по-другому, не как ранее. Солидно, но непривычно. Но некоторые «министры» по старинке добавляют к подписи привычное «дьяк».

Министр вооружённых сил Воротынский Михаил Иванович категорически отказывался от приставки «дьяк» и настаивал на именовании его «боярин». И Адашеву было понятно почему.

Удельные княжества царь ликвидировал. Писаться под грамотами «удельный князь» Воротынский не мог. Запрещалось. Хорошо хоть звание «боярин» государь оставил. А хотел ведь…

Адашев усмехнулся. Воротынские вели свой род от Рюрика и считались знатнейшей фамилией. Поэтому царь и поставил Михаила Ивановича во главу всех войск, подчинив ему не только царские тысячи, но и бывшие удельные, а ныне земские войска. Двое других братьев Воротынских были у старшего брата воеводами.

Однако сейчас царские тысячи были далеко на юге, и рассчитывать Воротынский мог лишь на очень ограниченный контингент войск, собранных верными государству фамилиями и на земских воинов, явившихся на государственную службу по призыву.

Он вздохнул. В течение года призвали чуть больше трёх тысяч человек. Будущих ратников разместили в выстроенных Ракшаем, городках, называемых военными гостиными дворами, и, разбив на отряды, принялись «муштровать».

До самого отъезда в «муштровке» активно принимал участие сам государь, прикидывающийся своим братом. Адашев, неоднократно присутствовавший на, так называемых, «тренировках», удивлялся, как легко «Ракшаю» удавалось научить ратников выполнять сложные, по мнению Адашева, задания и «упражнения».

Вместе с законодательными и иными нововведениями в разговорную речь и переписку царь ввёл новые слова, и даже целые словарные обороты. И собственноручно написал «словарь новых терминов», который размножили и разослали по уездам.

Причём, новые слова не навязывались. Просто разъяснялся их смысл. Так царь ввёл новое слово «солдат», но оно не прижилось и в обиходе осталось родное «ратник». Причём государь и сам стал чаще употреблять старое слово. Он, обращаясь к новобранцам, так раскатисто прорыкивал «Р-р-атники!», что любого пробирало до мозга костей и бросало в дрожь.

Или опять же, слово новобранцы. Ведь это царь его придумал. Было «бранцы», стало «новобранцы».

— И откуда у него в голове появляются новые придумки? — удивился вслух Адашев. — Этот кабинет… Никогда у дьяков не было личных помещений.

Он никак не мог привыкнуть, что его кабинет выглядел едва ли не лучше царских покоев. Эта шикарная резная мебель, изготовленная на заводе в Мокшанске, вызывала зависть у многих родовитых. Стол стулья и его кресло, похожее на царский трон… По распоряжению царя ему не показывали кабинет до окончания отделки и установки мебели. Адашев, когда наконец-то вошёл, долго гладил резные шкафы и подлокотники, не решаясь сесть в кресло. А когда сел, то не удержался и сказал:

— Как на твоём троне, — и добавил. — Наверное.

— Не сидел ни разу? — спросил Александр.

— Как можно, государь?

— На моём чуть-чуть удобней, — подтвердил царь. — Но по образу и подобию сделаны.

— Смотри, захочется сравнить, — пошутил Адашев.

— Хочешь подсидеть? — ухмыльнулся Александр.

Адашев побелел лицом.

— Да, ладно тебе, Фёдорыч. Не дрейфь, — смеясь, успокоил царь. — Хочешь, поменяемся?

— Креслами?

— Должностями.

Адашев замахал руками.

— Нет-нет, Александр Васильевич. У каждого свой шесток.

— Как в курятнике, — ухмыльнулся Александр. — Кто ниже, на того всё дерьмо падает. А у нас внизу крестьянин, от которого зависит, что мы с тобой будем жрать, Алексей Фёдорович.

Это царь продолжил тогда их спор о роли крестьянства в структуре государства и в производстве полезного продукта.

— Побегут они от нас, если мы на них только гадить будем, — добавил царь. — Они и сейчас бегут. Вон Строгонов пишет, что Пермь Великая обильна русским и иным народом, говорящим по-русски. Города стоят по рекам людные. А откуда людишки-то? От сюда, вестимо. И Сибирь полна беглыми.

— Про то ещё наши деды говорили. — хмыкнул Адашев. — Да не хотят они под нашу руку идти.

— Хотят, не хотят… — скривился Александр. — Веру старую ломать не надо… Три шкуры драть не надо и в три глотки жрать.

Адашев почесал в затылке. И ведь прав государь. Подсчитал государь траты на пьянки и гулянки и показал Адашеву. Ужаснулся тогда премьер министр. А государь показал на цифрах сколько можно было на те деньги крепостей построить.

Адашев усмехнулся в бороду.

Бояре и дворяне не сразу, но постепенно привыкать к воздержанию стали. Пиры не закатывают, посты блюдят. Патриарх Максим Грек зело придирчив стал к соблюдению обряда. И не чтит толстомясых. Говорят, по указанию Александра. Сам сначала раздобрел, патриарх, но вовремя внял порицаниям государя.

Вроде, как в патриархии даже весы установили и линейку ростомерную. И табличку рядом прикрепили с нормами веса на рост человека. Всё государь — выдумщик. Как только кто больше положенного весит, так его сразу в келью на капусту и бобы. Сразу, как только с весов сошёл, так и в келью. Уже год, как сия «процедура», как говорит государь, действует, и результат на лицах и телесах священников очевиден.

Вот и дворяне стали постов придерживаться.

Адашев ждал министра внутренних дел Орлова. С докладом о внутренней обстановке. А обстановка Адашеву не нравилась. Он только что выслушал министра обороны Колычева, который курировал тайный приказ, — ту службу, которую организовал сам Адашев, и после этого разговора Адашев был мрачен.

Орлов зашёл с кожаной папкой в руках, молча прошёл к «гостевому» столу и, сев на приставленный к нему стул, хлопнул папкой по столу.

Адашев тоже подошёл и сел напротив.

— Ты знал, — погрозил пальцем Орлов. — Тебе твои сыскари доложили.

— Что доложили? — «удивился» Адашев.

— Что Новгород бунтует.

Тут Адашев удивился по-настоящему. По Новгороду у него информации не было. Орлов увидев реакцию Адашева усмехнулся. Наконец-то ему удалось «уесть» бывшего своего начальника. Они вместе создавали тайный приказ по уставу, писанному самим государем. По подобию учредили такие же службы в министерствах иностранных и внутренних дел. На иностранный отдел работали купеческие гости, а на охранку местные купцы, коих обязали писать доклады о том, что видели и что слышали.

Поначалу купцы ерепенились и «писать оперу», как говорил государь, отказывались, но после введения лицензий на торговлю и ограничений в правах некоторых из них, смирились. При крепости царского гостиного двора были устроены министерские приёмные, куда купцы сдавали «сказки». Сказки нумеровались, описывались и отправлялись в архив, а важная информация переносилась сыскарями в накопительные дела и дела оперативных разработок. Сыскари обитали там же, в гостином дворе. И оперативные совещания начальниками служб проводились там же.

Дела и «сказки» выносить из царского гостиного двора запрещалось. Даже Орлову и Адашеву. Приходи, читай, выписывай нужное и только. Адашев и Орлов удивились, как совсем по-другому понимается и оценивается изложенная на бумаге информация, и как написанное отличается от сказанного. И как интересно читать такое дело, анализировать и прогнозировать события.

Помимо «оперативной» работы сыскарей в Москве был налажен учёт и расследование совершённых преступлений, дежурство городской стражи. Разбой был основным промыслом лихих людей, что в городе, что на дорогах. Поначалу стражники сами грабили ночных прохожих, но организованная параллельно служба внутреннего контроля быстро вычистила ряды блюстителей порядка.

— Новгород бунтует? Кто сказал?

— Несколько купцов сегодня приехали в Москву. Пишут, что еле выбрались. И то, только потому, что предупредили их. Воеводу, говорят, на его воротах повесили.

— За что бунтуют?

— Против Москвы.

— Понятно. Тут ещё другая беда, Савелий Игнатьевич. Поляки Изборскую крепость взяли.

— Как так? — отшатнулся Орлов.

— Колычев доложил. Обманом проникли за ворота. Ночью. Стражникам представились, что опричники государевы. Тимоха Тетериин был с ляхами и голос подал. Вот стражники на его голос и открыли ворота.

— Что за Тетерин?

— Тот, что к ляхам сбежал. Друг Курбского. Стременной Ивана Васильевича в Казанском походе. Он, подлец, со своей стрелецкой сотней, оказывается, к полякам перешёл. Встретил ляхов на границе и ввёл в крепость.

— Как перешёл? Это тот, у которого пищали винторезные у всех стрельцов?

— Точно.

— Матерь божья! И что сейчас?

— Ограбили они крепость. Пороховое зелье изъяли и ушли. По сёлам прошли, запасы пособирали.

— Да, какие там запасы? — удивился Орлов. — Люди лесом и реками живут. Запасы не делают. Начало лета… Куда ушли ляхи?

— К Новгороду и пошли.

— Вот черти! — ругнулся Орлов.

— Хуже другое, — проговорил Адашев и замолчал.

— Ну, не томи, Алексей Фёдорович, — взмолился Орлов, не выдержав паузы.

— Есть информация, что и Тверь со Псковом готовы ляхам отдаться.

— А на трон Российский Сигизмунда Августа?

Адашев нахмурился и скривился. Его густая борода скрывала эмоции, однако было заметно, что Адашев нервничал. Государь предсказывал смуту, но Адашев не верил ему. Хотя в последнее время он грешным делом подумывал не оборотень ли государь. Вдруг упырь и у Ракшая кровь выпил?

Адашев вполне отдавал себе отчёт, что новый царь совсем не царских кровей. Вернее, не Рюриковых. Ведь это они вдвоём с Иваном Васильевичем придумали, что Ракшай, это бастард царя Василия — Александр. Иван Васильевич даже шутил: «Санька — мой бастард», чем совсем запутал бояр, не видевших наследника престола воочию. Дума поверила только слову Адашева, который сказал: «Наследник строит крепость в Усть-Луге». А можно было бы указать на кого угодно. Судьба трона была в его руках. Правильно ли он сделал, что отдал власть в руки волхва. А то, что Ракшай — волхв и к гадалке ходить не надо.

И вроде делает всё на благо Руси, но вот взял и оставил Москву фактически без войска. А о том, что смута будет сам предупреждал. Взял и ушёл на Азов. Поэтому Адашев тогда и не поверил в предсказания Ракшая. Думал, просто пугает. Ан нет… Сбываются предсказания в малом, значит сбудутся и в большом. А о «большом» даже думать страшно. Междоусобная война всех против всех сметёт, разорит Русь. За военными стычками придут пожары и недород, а за ними голод и мор.

И ведь не бросит же государь только что завоёванные земли. Он сам говорил: «Где хоть раз поднялся Русский флаг, он не должен опускаться». Значит будет стоять на Азове до конца.

Уходя царь так и сказал: «Здесь я сделал всё, что мог. Теперь ваше дело держать Москву, а мне надо укрепить юг, чтобы не допустить турок к столице».

И был совершенно прав. Гирей тоже рвался к Московскому престолу. И были на Руси желающие посадить Гирея на него. Не были, есть. Знает Адашев их поимённо, но затихли пока князья Рязанские, затаились. Ракшай тоже не дурак. Из ногаев и татар такую сеть информаторов соткал, что Рязанцы почувствовали её на своей шкуре и притихли пока.

Но шила в мешке не утаишь. Встретил посол Истома Терентьев в Бахчисарае гонца Рязанского, остановившегося на постой в доме бея, что категорически запрещалось посланникам. Ежели ты гонец государев, то и живи при после. Так безопаснее и для жизни, и для государства. Есть надежда, что не подкупят гонца и не перевербуют. Да и за послом догляд нужен. А ежели ты не государев, значит то измена, ибо подданным запрещено было самолично сношаться с зарубежными царями.

Сеть — сетью, но где государь деньги на шептунов берёт? Мысли об этом доводили Адашева до головной боли. Не просил государь денег свыше положенных ему на содержание двора. Правда перестал он содержать свой кремлёвский двор, а Яузский дворец содержал себя сам, производя, как говорил государь, полезный продукт: коров, коней породистых. Царские конюшни растянулись по левому берегу Москва-реки от столицы до Николиной горы и производили до пяти тысяч жеребят в год. Но ведь государь не очень охотно их продавал. Коровы, те да… Покупались селянами охотно. Как Ракшаю удалось разделить породы на молочную и мясную, Адашев не понимал. И комбикорм продавался нарасхват. Ракшай установил во дворце завод по производству изготовления гранул витаминно-травяной муки. В него свозилась вся скошенная в округе трава, из которой делали корм для домашней скотины.

Как знал Адашев, в гранулы подмешивали и рыбную муку, и тёртую глину. Быки и свиньи от такого корма добрели, как на дрожжах, а коровы охотно давали отличные удои.

Адашев сплюнул. Ему, князю, лезли мысли о каких-то свиньях и коровах, когда Родина в опасности. И ведь это Ракшай приучил думать не только о ратных делах, но и о «народном», млять, хозяйстве. Целого министра сельского хозяйства завёл, которого Адашеву приходилось выслушивать и контролировать его работу.

— Ты, что плюёшься, Алексей Фёдорович? — вывел Адашева из задумчивости Орлов.

— Да, как тут не плеваться? Ежели они все поднимутся, Москве туго придётся.

— Думаешь Тверь и Новгород пойдут на Москву?

— Им другого хода нет. Кроме как на Москву идти, раз ляхи с ними. У тех мечта Москву разграбить.

— Так не дадим ведь! — пожал плечами Орлов. — Стены у нас крепкие. Зелье пороховое тоже. Ядра — бомбы.

— Мало бомб, Савелий Игнатьевич, — вздохнул Адашев. — К Азову уходят.

— Так пищалей винторезных, что на тысячу шагов бьют, достаточно. И воев. Городки военные полные, мы проверяли намедни. С Воротынским инс-пек-ти-ро-ва-ли. — Выговорил он трудное слово из государева словаря. — Не пустим в Москву.

— Да-а-а… В Москву их пускать нельзя. Боюсь, ткнутся они в наши стены и пойдут по городам и весям грабить, разорять и свои порядки устанавливать.

— Земщина поднимется.

— Да какая там земщина! Не знаешь, что ли, что волостели не отдают власть. Покорятся без сечи. Боюсь, оружье ляхи соберут и уйдут. Думаю, это их главная цель. Если мы нажмём, то побегут они прямиком назад, в Польшу. Но с нашими запасами пороха и оружия. Нельзя им давать гулять по России-матушке.

— Предлагаешь выступить?

— Предлагаю.

— На Новгород?

— Да.

— Так они может того и ждут. Мы на Новгород, а они сюда.

— А мы вернёмся.

Орлов внимательно посмотрел на Адашева.

— Как узнаем?

— Воротынский уже поставил задачу разведчикам и те сегодня выйдут в поиск под прикрытием. Ты тоже рассылай своих убогих, косых и хромых по дорогам. Мы собираем всё войско и выступаем на Новгород. Тверь отдавать никак не гоже.

Глава 2

Андрей Курбский думал: предать или не предать? И что такое предательство? Кого он предаёт? Этого царя он не понимал. Ивана, которому он присягал, которому служил и получал от него награды и любовь, он любил ответно. По-своему, конечно. Как можно до конца любить человека, от которого зависит, будешь ты завтра жить или нет? Этот же, незнамо откуда объявившийся «брат», ни в грош не ставил его, Курбского, всего себя положившего на подножье трона. Так же, впрочем, таким же неподобающим образом, новый царь обращался и с другими Рюриковичами. Ну, не то, что «ни во что не ставил», а относился без должного пиетета. А Андрей не привык к такому обращению. Пусть кто другой терпит, но не он!

Иван Васильевич любил его за смелость и с малолетства выделял из своры других родичей, крутившихся возле трона. Андрей всего на четыре года был старше Ивана и это не создавало меж ними возрастной пропасти, и Андрей привык, что Иван слушался его и во многом подражал ему.

Андрей Курбский сызмальства имел горделивую осанку и высокомерное лицо, с чуть изогнутыми в пренебрежительной ухмылке губами. Иван, запуганный дядьками и ближними к ним боярами, шпынявшими мальчонку по пустякам, несмотря на свой с детства высокий рост, старался не выпячиваться и с уважением и благодарностью поглядывал на Курбского, защищавшего Ивана от щипков и тычков. Можно сказать, что Иван любил Курбского. Однако Андрей пользовался расположением царя так аккуратно, что умудрялся никого не задеть.

Во время болезни Ивана, когда царь приказал присягнуть сыну Дмитрию, Курбский присягнул первым. Даже Адашев с Сильвестром сначала подумали, и лишь потом склонили колени. А многие бояре отказались от присяги сыну Ивана-царя и обратились к Старицкому.

Курбский хвалил себя за правильный выбор, потому, что государь вскоре выздоровел и недовольно поглядывал на «отступников». Сложно было бы предсказать их дальнейшую судьбу, не погибни царь и наследник, упав вместе с лошадью и ребёнком в реку.

По какой-то злой случайности Курбским издревле не везло. При смене власти они всегда придерживались оппозиции и проигрывали. Даже поддержав Соломонию, первую бездетную жену царя Василия Ивановича, с которой царь желал развестись, они ошиблись. У Андрея же жизнь складывалась на удивление удачно, и вот — на тебе. Новый резкий поворот, на котором его сбрасывает с лошади.

О Смоленске он мечтал давно, но мечтам, как он понимал, сбыться было не суждено. Они были так же эфемерны, как и возвращение ему родового отчества — городка Ярославский. А что такое Курба? Так… Маленькое сельцо.

Но всё равно, до пришествия на трон этого, непонятно откуда появившегося, выблядка царя Василия и малородной Захарьиной, судьба благоволила Андрею. Он не особо лез вперёд в сражениях, помня, что многие его предки сложили головы и не оставили родового потомства. А потому подчинение его теперь воеводе Щенятину воспринял не только, как унижение, но и как опасность для здоровья. Бывший его подручный, не стесняясь, посылал его в сложные рейды и атаки.

И вот сейчас Андрей думал над предложением польского короля, переданного ему ещё до похода на черемисов. Август обещал отдать ему Смоленск, ежели Курбский захочет принять его и прибудет с войском под руку короля. Но для этого придётся брать Смоленск боем.

— «А что его брать?» — усмехнулся Андрей.

Его войска, усмирившие черемисов, хоть и устали, но были довольны. Осталось их, правда, не много, но пока они дойдут до Смоленска, ещё обрастут добровольцами. Ведь, кто им скажет, что они пойдут не на Великий Новгород, который им приказано взять, а завоёвывать Смоленск? Пойдут на ляхов, зайдут в город передохнуть и сил набраться, да там и останутся, вырезав гарнизон и пленив городской совет.

— Делов то! — хмыкнул Андрей и пнул пятками «заснувшего» коня. Конь дёрнулся вперёд, прошёл несколько шагов и снова «заснул».

Пора сделать привал, понял Андрей.

— Конь засыпает. Может поночуем? — спросил Андрей Петра Щенятева, своего «старшего воеводу», к которому его, «рюриковича» приставил Александр, что сильно обидело Курбского. Щенятев у него был в подчинении при осаде Казани, и вот на тебе… Какого рожна?! Где чинопочитание?!

— Привал! — крикнул Пётр Щенятьев сонно. Видимо приснул в седле.

Степь, она везде степь. Где слез с коня, там и постель. «Только бурка казаку в степи постель»… Вспомнилась дурацкая песня, как-то спетая новым царём на казачьем сходе под Рязанью. Надо же, царь поёт! Как каой-то скоморох на ярмарке. Ещё и под какую-то большую многострунную балалайку, которую, говорят, сам соорудил.

— Тфу! — сплюнул Курбский, ярко представив былое.

— Ты чего, Андрюшка! — спросил его Щенятев.

— Да ничего! — огрызнулся Андрей.

С каких это пор он Андрюшкой стал?

— «Не-е-е… Точно сбегу, — подумал он. — Надо только от этого командира, сперва, избавится. Стрельнуть его, что ли? Верные люди есть. Хотя…».

Щенятевы вели своё происхождение от литовских служилых князей Патрикеевых, которые перешли на службу к великим князьям московским в 1408 году. А Патрикеевы вели род от внука великого князя литовского Гедимина.

— «Может и его сманить? Тоже ведь недоволен новым царём. Ежели что, будет на кого свалить. Он ведь теперь старший воевода».

* * *

Ягелон Жигмунд[1] с недоверием смотрел на простодушное лицо князя Дмитрия Вишневецкого. Несмотря на возраст, а ему уже было за сорок пять, его лицо светилось здоровьем. В голубых глазах виднелся ум, подтверждавшийся высоким лбом, и неприсущая ратным людям доброта. Светло-русая небольшая бородка с усами не имела ни одного седого волоса. В движениях и фигуре чувствовалась сила и опыт множества боевых схваток.

Князь Вишневецкий был предводителем Днепровских казаков — Запорожцев. Небольшой городок, что был построен князем на Днепровском острове Малая Хортица, стал оплотом и форпостом крымских рейдов польско-литовских войск.

Вишневецкий только что вернулся из похода на османскую крепость Ислам-Кермен, закончившегося очередной неудачей. Несмотря на немалую численность своего отряда, они славно потрепали крымчаков, но отсутствие пушек взять крепость не позволило.

— Дались тебе эти татары, — недовольно произнёс Жигмунд.

Во внешних делах он старался придерживаться миролюбивой политики с соседями, и, как не уговаривали его магнаты «свернуть шею крымскому гусю», напасть на Крым по-настоящему не решался.

— Не грех разрушить осиное гнездо турецкой торговли христианами. То дело богоугодное. В Кафе, говорят, до ста тысяч полонян бывает, а постоянно томятся в ямах да норах — пятьдесят. Да и богатства там несметные. Много товаров скопилось.

— Ну, так собрались бы магнатами и напали. Зачем большую войну затевать?

— Не могут магнаты вместе собраться. Каждый сам по себе. Только твоя, король, рука может сплотить войска. Да и для похода на Кафу корабли нужны с пушками. Зелье пороховое. Мне одному не осилить.

— Видно, только тебе охота Крым воевать, — сказал король, криво ухмыльнувшись. — Нет у меня денег на войну с Османами.

Вишневецкий посмотрел на короля прозрачными глазами и улыбнулся. Похоже, что для себя он что-то уже решил.

— А ты знаешь, Жигмунд, что московский царь захватил берег Танаис?

— Устье Дона?

— Да. И потопил турецкий флот.

Король поднялся из кресла и прошёлся по кабинету.

— Слышал о том, — наконец произнёс он.

— Ты понимаешь, что будет, если московиты захватят Крым?

— Они не захватят, — махнул рукой Жигмунд. — Там было всего пятьдесят галер.

— Всего?! — удивился магнат. — Триста пушек на пятидесяти галерах? Это что за галеры такие?

— Почему триста пушек?

— Лазутчик сообщил, что русские захватили трёхсотпушечный флот. Захватили, ваше величество. Не потопили. А на галерах обычно по четыре— шесть пушек ставят.

Король лично назначил Вишневецкого стражником на Хортице и даже дал на это немного денег. Они вместе учились в Римском университете. Вишневецкого приставили к Жигмунду для его безопасности, и они сдружились. Именно поэтому князь позволял себе некоторые вольности, но за рамки не выходил, и потому всё ещё находился в фаворе.

— Триста пушек это много! — покачал головой Жигмунд. — Даже если они маленькие, — всё равно много. Э-э-э-э… Раз захватили корабли, значит пушки у русов?

— Вероятно.

Король снова покачал головой.

— Триста пушек это много. Две крепости можно снарядить.

— Две крепости они и поставили. Но ещё до того, как победили османов.

— Не победят они османов! — упрямо возразил король. — У Салмана многотысячная армия, а у русского царя, бунт созрел.

Вишневецкий усмехнулся.

— Если мы не поможем, то победят. Похоже, русский царь оставил Москву и перешёл со всем своим войском на Азов.

— Ты не путай меня, Димитрий. Говори толком, что предлагаешь?

— Ты правильно говоришь, что московиты не могли победить османский флот. Но они победили. И не просто победили, а победили так, что не потопили ни одного корабля. И это необычно! Это колдовство какое-то…

Вишневецкий тоже позволил себе пройтись по кабинету.

— Колдовство или большой московитский секрет.

— Про нового московского царя наши послы немыслимое рассказывают. Вроде, как он сразу в нескольких местах появляться может. И про его заводы, и про оружейное зелье сверхмощное.

— Вот-вот…

— Говори уже, что придумал. Вижу же.

— А придумал я, мой король, перебраться на службу к русскому царю. Шутейно! — сказал князь, увидев реакцию короля и упредив его мгновенно вспыхнувший гнев.

— Как это, «шутейно»? Ведь присягу надо будет давать.

— И что? Ложная присяга — не в счёт. «Помогу», потом вернусь. Приду к русскому царю, скажу, что хочу басурман поганых бить, а ты не даёшь. У него на Дону тоже казаки поселились. Думаю, он отдаст их мне в команду, чтобы Перекоп взять. Глядишь, переманим и уведём к себе на Дон.

— И как ты ему собрался «помочь»? — саркастически усмехнувшись, спросил Жигмунд.

— Он, думаю, кораблями попытается разбить морские крепости, а мне оставит Перекоп. Вот мы и сообщим Гирею, чтобы встречал гостя с моря. А сам возьму крепость. Там тоже хороший барыш должен быть. Туда приводят полонян, что на наших землях взяты.

— Как же ты возьмёшь Перекопский вал, если у тебя нет пушек?

— Да! Пушек у меня нет! — усмехнулся князь. — Попрошу их у русского царя. Думаю, даст. Заодно посмотрю, как стреляет его орудийное зелье. Припрячу немного… Передам с гонцом в Краков. Пусть наши зелейщики разберутся в его секрете.

— Какой в зелье может быть секрет? Его триста лет готовят.

— Готовят, да у разных ямчужников разный порох получается.

— Не нравится мне твоя затея. А вдруг не поверит тебе царь русский? Посчитает лазутчиком и вздёрнет на глаголе.

— Если ты на меня гоньбу устроишь, поверит. Пошлёшь к Хортице рать. Да так, чтобы дозорные первые узрели. Так мы всей ватагой и снимемся. Будет спрашивать царь у казаков, зачем пришли, они скажут, сбежали от гнева королевского.

— А коли возьмёт Крым русский царь? Он с моря ударит, ты от Перекопа… То худо для нас. Не остановится он, если укрепится на острове. Может подождать, пока хан его погонит?

— Хочу, мой король, Перекоп взять. Много там наших православных христиан.

— Когда ты уже нашу веру примешь? — недовольно скривился Жигмунд.

Вишневецкий промолчал. Он давно перестал спорить с Жигмундом по поводу веры и церкви. Тот был ярым католиком. Да и мог ли сын Миланской Боны Сфорцы стать православным? Нет. А Вишневецкий и его пращуры следовали старым христианским традициям.

Князь лишь вздохнул и мысленно попросил Бога простить друга за неправильно выбранный путь.

— Раз уж ты сам сказал, то позволь замолвить слово за нашу церковь?

— Молви, — вздохнул король.

— Ты отдал все митрополичьи кафедры католикам. И даже не священникам, а простым светским людям. В наших православных храмах служат торговцы. Разве это правильно? Народ уходит в Московию или к нам на Днепр.

Князь вздохнул.

— Тебе плохо разве? В твоём Кременецком уезде твой митрополит и церковники твои. Я оставил тебе твою веру.

— Спасибо на том, мой король, — с поклоном сказал Вишневецкий, но в голосе его послышалась насмешка.

Король с подозрением посмотрел на него исподлобья, сведя на переносице тонкие брови. Он был не богат волосом. На лбу уже сейчас наметилась залысина, борода выглядела редковатой.

— Недоволен? Как и народ? Так, может, ты тоже хочешь уйти в Московию под руку царя русского? По-настоящему?

Князь тоже посмотрел на короля своими синими глазами и спокойно сказал.

— Куда я от тебя, государь? Схожу на Крым и вернусь. Тут родина моя.

— Ну, ступай! — махнул рукой король. — Поглядим, что получится.

* * *

Атаман Фёдоров со своими донскими казаками гонял татар и половцев по Гуляйполю от Таганрога до запорожской излучины Дона. Множество ханских овечьих отар, множество детей с матерями было отбито и угнано на Азов. Далее не гнали. Там нужны были руки для обработки полей. Мужей татарских в полон не брали.

Санька не думал об этом, так как переступил черту, за которой оставил жалость к людям. Не то, чтобы он смирился с иезуитским правилом: «цель оправдывает средства». Нет. Но он понимал, что эта битва начата не им, и не ему её прекращать. Татары веками совершали набеги на Русь. Русы веками воевали с татарами. Остановить процесс в одностороннем порядке и вдруг, Санька не мог.

Захваченных в бою татарских женщин и девок неженатые казаки и вои взяли себе в жёны, первоначально крестив их самих и их детей, и определили на хозяйство. Городки вокруг Ростовской и Таганрогской крепостями росли не по дням, а по часам, но даже не за счёт «туземцев». Прибывали и прибывали эстонцы, немцы, литовцы. Да и простые крестьяне, бросали своих хозяев, противных земщине, и в Юрьев день уходили на юг. Не хотели они класть свой живот за чужую спесь.

Зато царь лично обещал всем волю на новых землях, обещая брать лишь десятину с общины, о чём ходило по Руси несколько царских грамот.

Земли здесь были чернозёмные и обильные на урожай. Санька это знал ещё по той жизни, поэтому смело нарезал их на участки, раздал желающим и приказал сеять рожь, пшеницу, овёс и полюбившуюся ему за неприхотливость, чечевицу.

Чечевицу посадили ранней весной (как только оттаяла земля) и к маю она уже отцветала. В начале июля собрали зелёными верхние стручки, неуспевающими, обычно, созреть, а в начале августа сняли весь урожай. Некоторые курганы, коих по Гуляйполю было разбросано в избытке, стояли вскрытые. Внутрь холмов имелись прокопы и Александр, исследовав некоторые, пришёл к выводу, что их можно использовать как зернохранилища.

Внутри кургана, чаще всего, имелся деревянный сруб. Самый большой был размером примерно десять на десять метров. И в высоту метра три.

Освободив «помещения» от тлена, зачистив и укрепив, кое-где просевший, потолок, пробив вентиляцию, и обработав хранилища уксусом, поселенцы к сентябрю засыпали в хранилища новый урожай.

* * *

— Гляди-гляди! — вскричал Михалко Черкашенин, атаманский стремянной, молодой парень лет двадцати пяти. — Войско топочет!

Сусар Фёдоров натянул повод, поднял правую руку, прикрыв глаза от солнца и вгляделся в степь. Только через некоторое время он смог разглядеть всадников.

— То не татары. Идут с Дона.

— Казаки или ляхи? — спросил Михалко.

— Ляхам, то, что тут делать? Мобыть казаки? Пищали товсь! — на всякий случай крикнул атаман.

Встречное войско, увидев Донских казаков, не предприняло попытку развернуться в боевой порядок или ускориться. Одеждой встречные мало чем отличались от османов: белые косоворотки, разноцветные жилетки, шаровары, сапоги. Только на головах у многих, не смотря на ещё жаркий августовский день, виднелись овчинные шапки. То, действительно были запорожцы.

Впереди на чёрном с яблоками жеребце, сидя в красном сафьянным седле с золочёной лукой, лежавшим на чёрном с красными узорами чепраке, из под котором выглядывали конца жёлтой попоны, ехал статный господин, одетый в зелёные суконные штаны, заправленные в сафьянные сапоги, отороченные бобром, белый зипун из турецкой габы, и бархатный темно-красный казацкий кобеняк с отложным бобровым воротником и горностаевой обшивкой.

Под мордою у лошади висела целая куча ремешков, расширявшихся книзу и усеянных золотыми бляшками, а на ногах выше копыт были бубенчики, издававшие звук при всяком движении лошади.

— Дивись, яка цаца! — сказал, сначала присвистнув, Черкашенин.

При сближении с всадником Фёдоров увидел, что господин был подпоясан поясом с таким количеством золотых блях, что за ними не угадывался материал самого пояса. За поясом заложен был кинжал с круглою ручкою, украшенною одним большим изумрудом; на левом боку у господина была турецкая кривая сабля, в серебряных ножнах и с бирюзою на рукоятке; а на груди висела золотая цепь с медальоном, на котором изображалось восходящее солнце.

Сусар от увиденного богатства забыл сглотнуть слюну и закашлялся.

Глава 3

Александр почти не смотрел на Вишневецкого, а тот, наоборот, разглядывал русского царя во все глаза.

Государь, по причине жары, был одет лишь в синие льняные, тканные решёткой, штаны и такую же, но белую «продувную» рубаху, надетую на выпуск и подпоясанную тонким кожаным, золочёным нитью, ремешком. На ногах царя были короткие чёрные сапоги, носки и задники которых прикрывали золотые накладки. Единственным украшением царя были несколько перстней на пальцах рук. На большом пальце его правой руки имелось кольцо лучника, изготовленное из нефрита. Его он то и дело трогал то указательным, то средним пальцем той же руки, имитируя выстрел тетивы.

«Как он стреляет? Он же, говорят, слеп», — подумал князь.

По обеим сторонам невысокого трона стояли царские стражницы, что для Вишневецкого было удивительным, но известным. Слухи о царских воительницах докатились и до Запорожья, и до Киева, и до Кракова. Даже в Риме, слышал Вишневецкий, обсуждают московитских амазонок[2], кои, как говорят, сильны не только в бою, но и в любовных утехах.

— Для того, чтобы воевать Крым, надо покорить Кавказ, — произнёс, так же не поворачивая лицо в сторону князя, царь. — И покорить не войной, а дружбой. Многие черкесы готовы доброй волей принять православие. Вот этим и нужно заняться в первую голову. Поддержать тех, кто с нами, подавить ненужные бунты, поддержать нужные. Для того мы сюда пришли. Крым, конечно, мы возьмём, но не так скоро, как тебе бы хотелось. Не в этом году — точно. Потому, выбирай… Хочешь мне служить, давай присягу, но делать будешь не то, что тебе хочется, а то, что надо мне, то есть, то, что важно для государства российского. Согласятся твои казаки не грабить черкесов? За то карать буду строго. Рапсскажи ещё раз, почему от Жигмунда ушёл?

Вишневецкий немного помолчал, подумал и сказал:

— Я, государь, православной веры, а в Польском королевстве всё больше католики да униаты чинят правила. Даже в Киев пришли ксёндзы[3]. Власть о назначении митрополита взяли в свои руки католические князья. Церковь православная в упадке. Русскую шляхту и князей лишают королевского корма, а от епископов и митрополитов требуют подчинения Римскому Папе. Изменники Православия получают высокий статут. Чую, скоро Православию в Польше и Великом Литовском княжестве придёт конец.

Александр впервые за всё время андиенции «посмотрел» своим внутренним взором Вишневецкому в глаза. И не увидел через них лжи. Князь искренне переживал за веру.

— Много в Польше православных? — спросил он.

— Много, государь. В Киеве и воевода Острожский Константин Константинович и почти все князья православные.

— Задавят вас, — тихо сказал царь. — На теле церкви католической вы, как блохи. Вот и подавят вас, как блох. Или вычешут гребнем. Ни прав у вас, ни силы. Всё от того, что сами пытаетесь справиться, просите короля, чтобы не трогали вас. Кого просите? Сатану просите! И о том не думаете, что за людей вас не считают. Рим строит дорогу и выкорчёвывает все, ненужные ему, деревья.

От таких слов Вишневецкого наполнил ужас. Его сердце заколотилось, в лицо ударил жар, голова закружилась.

— Что молчишь? Разве не прав я? Сам видишь, к чему всё идёт. Пока у Польши с Литвой уния, они сдерживаются, а только по-настоящему едиными станут, всё на свой лад перепишут. И придётся вам, чтобы сберечь богатства и привилегии, переходить в католики.

Тут русский царь неожиданно тихо рассмеялся, и от этого смеха по телу князя пробежали «мурашки».

— В Сенате много добрых христиан. И митрополит Иона не допускает издевательства над верой, — проговорил Вишневецкий.

До него доходили слухи, что московит — волхв и предсказатель, и князю совсем не хотелось, чтобы такие предсказания сбылись.

— Что скажут ваши иерархи, когда их поведут на костёр, как еретиков? И ведь поведут! Насколько сисльна их вера? Сильнее мамоны? Не сдержать им такой верой папских иезуитов.

— Иезуиты? Кто такие? — кашлянув в кулак, спросил шляхтич.

— Проповедники папские. Зело упорные и хитрые. Подкупом и угрозами всех переманят.

— Жигмунд не допустит. Он не хочет потерять свой народ.

— Польские магнаты спят и видят ваши вотчины в своих руках. Да и недолго ему осталось…

Вишневецкий отшатнулся.

— Как недолго? — воскликнул он. — Почём знаешь, государь?

— Ведаю, — просто сказал Александр.

Он и впрямь в последнее время стал видеть, столько у человека осталось жизни. Не в виде «зелёной полоски», как в компьютерной игре, конечно, а в виде насыщенности и плотности человеческой ауры. Даже люди, находящиеся вдалеке от него, но которых он видел ранее, если он о них подумает, стали представать перед ним в своём энергетическом обличии.

Так он сначала подключил к своему контролю Петра Алтуфьева, который стал настолько полезным Александру, что Санька задумался о том, чтобы постоянно подпитывать того силой. Так между ними образовалась устойчивая энергетическая связь.

Потом таким же образом он «подключил» к своей силе Барму, Адашева и ещё несколько человек, выполнявших его поручения. Интересно в этом было то, что люди почувствовали Санькино вмешательство. А Адашев спросил прямо:

— Александр Васильевич, не ты ли мне силы даёшь?

И Санька не стал отпираться.

— Я, Алексей Фёдорович.

Адашев дурного не сказал, а лишь поклонился в пояс. Барма спокойно отнёсся к новым ощущениям. Через него Санька участвовал в создании пороховых зелий. Больше просто присутствовал, но иногда, когда Барма ложился отдыхать, брал его тело «напрокат». И Барма, конечно, всё понял, но на Саньку не обиделся.

Санька мог бы просто отключить Бармино сознание, но ему нужны были сознательные соучастники.

Вот и пришлось Александру научиться видеть и контролировать людские энергии.

Сигизмунда Августа Александр воочию не видел, но когда отправлял к нему посла Вокшерина, постоянно контролировал последнего и Жигмунда видел глазами посла. И не только видел, но и смог проникнуть ему в душу.

Кстати только за счёт того, что он видел и слышал, как Сильвестр говорит с патриархом Константинополя, ему удалось вовремя «включиться» в переговоры и убедить Дионисия назначить Максима Грека патриархом Руси.

Сильвестр оказался плохим переговорщиком и Саньке пришлось его «отключить». Слава богу, для Дионисия переключение прошло незамеченным. Он как раз произносил пространную речь о чистоте веры, а Александр, выслушав, сделал приличную паузу, похмыкивая и почёсывая бороду, якобы осмысливая сказанное патриархом, а потом произнёс свою речь о том же самом и о Польском давлении на православие.

— Вижу, — просто сказал Александр.

— Слышал я про твоё ведовство, — государь. — Но противно богу сие.

— Кто сказал? А старцы, разве не видят?

— Но ты ведь не старец! — воспротивился князь.

— Дожить бы, — вздохнул Александр и добавил. — Я помазанник божий.

— Но у тебя и ранее помазания это было, говорят.

— Правду говорят, — вздохнул Санька. — Но сейчас сильнее стало. Видать, по царской крови передаётся.

Вишневецкий поморщился, но промолчал.

— Не веришь? — спросил царь.

Князь пожал плечами.

Александр помолчал-помолчал, решил, что хуже не будет и спросил:

— Хочешь, скажу, что ты удумал? О чём сговорился со своим другом Жигмундом?

— Что? — осторожно спросил шляхтич, одновременно, на всякий случай, оглядываясь.

— Не бойся, но гляди не наделай глупостей, — сказал, легко усмехнувшись Александр. — Тебя здесь никто не тронет, если ты дёргаться не будешь. Ты ещё присягу не давал, а потому гостем считаешься.

— Спаси бог! — перекрестил себя Вишниевский.

— Так сказать?

— Скажи, коль не шутишь.

— Не шучу, — сказал царь и вздохнул. — Надумал ты обмануть меня. Про пушечное зелье вызнать, Гирею меня продать. «Если ты на меня гоньбу устроишь, поверит. Пошлёшь к Хортице рать. Да так, чтобы дозорные первые узрели. Так мы всей ватагой и снимемся. Будет спрашивать царь у казаков, зачем пришли, они скажут…». Так ты сказал другу своему Жигнунду?

Вишневецкий не то, что удивился. У него перехватило дыхание и забурчало в кишках. Ноги едва не подломились в коленях. Он тихо и медленно выдохнул, боясь расслабить ягодицы, помолчал и сказал:

— Так, государь, да не так. Как ты мог услышать слова мои, не знаю. Может, доложил кто? Но ты точно не мог заглянуть мне в душу, когда я их говорил. Я…

— И в душу заглянул, — перебил князя царь. — Далеко вижу, шляхтич.

Вишневецкий с трудом сглотнул загустевшую от страха слюну.

— И что же ты в ней увидел? — спросил он сипло.

Александр не стал наводить тень на плетень.

— Солгал ты ему, — сказал государь. — Пришёл ты ко мне правды искать и за веру просить.

Тут ноги Вишневецкого не выдержали. Он упал перед царём на колени и едва не зарыдал. Только присущая шляхте гордость и опасение осрамиться, удержала его от слёз восторга. Он прикрыл лицо ладонями и простоял так некоторое время, часто, тяжело и прерывисто дыша.

Некоторое время Александр молчал и смотрел в собеседника, потом сказал:

— Киевская Русь пропадёт без православной веры. Скурвится народ. Скурвятся иерархи. В унию впадут. А за ними и Русь скурвится. И на Руси тремя перстами креститься станут, как сейчас латиняне.

Шляхтич оторвал лицо от ладоней, с ужасом посмотрел на царя, и сказав: — Не допусти, господи, — перекрестился.

— Так и будет, если Киев и Литву полякам оставить, — горестно ухмыльнулся Александр.

— Ты точно знаешь?

— Точно знаю.

— Тяжко ждать грядущего знаючи?

— Тяжко.

— И сделать ничего нельзя?

— Почему нельзя? Можно, — улыбнулся Санька и на душе князя посветлело.

Вишневецкий почувствовал наполнившую его душу радость.

— Только сильно постараться надо. Всем нам.

— Что делать? — не поднимаясь с колен, спросил князь.

— Присягаешь? — серьёзно спросил царь.

— Присягаю! — серьёзно сказал Вишневецкий.

— Смотри, твои слова не только я слышу. Веришь?

— Верю, государь.

— Ну, тогда, давай обсудим, что дальше будем делать.

* * *

Давлет Гирей, нисколько не обеспокоенный сообщением о том, что русский царь построил крепости в устье Дона, решил воспользоваться этим и двинул свои войска на Москву. Став ханом, Девлет Герей усмирил и объединил все бейские роды Крыма и не опасался, что русские возьмут полуостров. Ну, пройдут они крепости Перекопа. И что? Увязнут в стычках с беями. Чтобы взять Крым навсегда, надо иметь очень большую армию и ещё больше народа, чтобы заселить его. И за Бахчисарай хан не волновался. Не взять урусам, спрятанный в ущелье город.

Разведчики доложили, что запорожские казаки снялись со своего острова-крепости и ушли на Азов. Вероятно, к русскому царю.

Двадцатитысячная конная армада хана прошла перешеек в начале августа, к первому сентябрю, пройдя по Муравскому шляху, миновала небольшой городок Орёл, а дней через десять упёрлась в каменную башню с подъёмным мостом и крепостными воротами, перекрывавшими дорогу. Две каменные крепости, выдвинутые чуть вперёд и в стороны, соединялись с башней каменными стенами, охватывавшими дорогу с обеих сторон.

Остановив войска в трёх полётах стрелы и раскинув лёгкие шатры справа от дороги, хан выслал вперёд и в стороны разведчиков. Разведчики, вернувшись, доложили, что каменные стены доходят с одной стороны до речки Упы, а с другой переходят в завалы из деревьев. Высокие, человеческого роста, пни соединены перемычками в виде бревенчатого забора, а завалы скрываются в густом непроходимом всадниками лесу.

Хан недовольно покрутил головой. Его лазутчики не сообщали ему, что «государеву заповедь»[4] продлили до Тулы. Ещё пять лет назад сам Давлет Гирей осаждал Тульский кремль и этой стены не было. То, что город стал лить пушки, он знал, потому и пошёл сюда, а вот то, что посад защищён стеной, — нет.

Гирей успокоил свой гнев и решил проехать вдоль стены в сторону реки, но вскоре увидел, что кромка леса со старой засечной полосой приближается к стене на опасное расстояние, на котором защитники могут по нему стрелять, и вернулся в лагерь. Однако Гирей смог увидеть, что на невысоких стенах под навесами, укрытыми черепицей, стоят пушки. Много пушек. Слишком много для такой крепости.

У него тоже были пушки. Целых тридцать штук хороших турецких пушек. Гирей не верил, что русские пушки лучше турецких. Он знал о разгроме артиллерией русов турецкого флота, но считал, что это просто случайность. И он не понимал, почему его двоюродный брат султан Сулейман Великолепный не уничтожит крепости русского царя и даёт ему закрепиться на берегу моря?

Давлет просил брата разрешить ему напасть на русов, захватить и разрушить их крепости на Азове, но султан категорически запретил, приказав идти на Москву. Вот он и пошёл. Пять лет назад он уже ходил на Москву и тоже дошёл до Тулы. Лазутчики из числа царских бояр тогда сообщили ему, что царь Иван Грозный с основной армией ушёл в поход на Казань. И хан не пошёл на помощь Казани, а пошёл на Тулу. Однако взять каменную крепость ему не удалось. Помощь городу из Коломны подошла очень быстро. У русов были очень хорошие дороги.

Сейчас он тоже был уверен, что русские гонцы уже спешат в Коломну или в какой иной городок, где стоит резервное войско русов, с сообщением о подходе татарских войск к Туле, и он подумал, что надо было ему идти не сюда, а сразу на новую крепость Воронеж, потому, что если подойдут русские войска, удирать ему придётся снова по шляху, окружённому лесами.

Александр Иванович Воротынский рассматривал подошедшие войска крымского хана через узкую смотровую бойницу. Войска Давлет Гирея расставляли шатры. Старая засечная полоса, спрятанная в кромке сохранённого леса, не давала войску хана расположиться напротив крепостных стен. Но, в то же время, являлась естественным прикрытием лагеря от атаки русских войск.

Убранные поля были хорошим кормовым подспорьем. Татары специально подгадывали поход под дату последнего снопа, ибо будь пшеница или рожь в колосе, от таких полей лошадей надо было держать подальше.

Дождавшись, когда ханские нукеры установят шатёр хана, Воротынский удовлетворённо хмыкнул. Шатёр установили почти напротив крепостных ворот. Примерно в километре от стены.

— Трубка четыре, — скомандовал воевода. — Заряжай!

Команда, переданная по стене от орудия к орудию, стихла вдали.

Заряжающие выкрутили трубки замедлителя на сказанные четыре риски и заложили снаряды в ствол. Потом вставили пороховые заряды, вложили капсюль в затвор и замкнули казённики.

— Прицел двадцать! Цель лагерь противника!

Канониры подбили клинья, установив нужный угол подъёма жерла орудий над горизонтом и прицелились.

— Выстрел! — скомандовал Воротынский.

Орудия откатились, натянув канаты и выплюнув снаряды. Через четыре секунды шрапнель вырвалась из зарядов.

Услышав пушечные залпы, татары удивлённо посмотрели в сторону стен крепости и не увидели летящие в их сторону ядра. Давлет Гирей находился в шатре. Он лежал на зелёных подушках, уложенных на красно-зелёном ковре, и смотрел на ткань потолка, через которую вдруг прорвались тонкие лучи заходящего солнца. Шрапнель ударила хана в незащищённую панцирем грудь один, другой, третий раз. Из горла Давлет Гирея вырвался хрип и тонкая струйка алой крови вытекла из уголка рта.

— Трубка пять, прицел двадцать два, — скомандовал воевода. — Заряжай!

Процедура повторилась.

— Выстрел!

В разбегающихся из-под обстрела татарских воинов со стороны реки Упа, из кустов ракитника, вдруг полетели стрелы, а из-за дорожной насыпи раздались пищальные выстрелы. Татары метались по скошенным полям, не зная, где спрятаться от настигающей их небесной кары, когда из ворот один за другим появились всадники, с гиканьем и свистом бросившиеся преследовать перепуганного врага.

— Смешались в кучу кони, люди, — проговорил Санька, наблюдавший за избиением татар глазами Воротынского.

— Что ты сказал? — спросил второй воевода Тёмкин Григорий Иванович.

— Проехали, — сказал Воротынский.

Глава 4

Отступающие конные татарские рати через день пути вдруг наткнулись на выстроенные поперёк стометрового шляха рогатины. С обеих сторон шлях сжимал непроходимый тысячелетний лес. Татары попытались разобрать рогатины, но были обстреляны из-за деревьев и запаниковали. Окруженные со всех сторон и были вынуждены сдаться.

Воротынский ехал на коне вдоль распластавшихся на земле воинов крымского юрта, лежащие так уже почти сутки, до конца не веря в случившееся.

— Посчитали, сколько их? — спросил князь.

— Считают, — буркнул второй воевода.

Но и так было видно, что пленных много. Очень много.

— Считанных мы в рогатины и сразу угоняем. Заиндевели многие.

— Так, заставь подняться! Души позастужают… Возись потом с ними.

— Да и бог с ними. Меньше мороки, коль помрут.

— Я те помру!

Воронцов ткнул кулаком Тёмкину под самый нос.

— Государь строго настрого указал сберечь всех, кого можно. Все души свою цену мают.

— Вот-вот… — буркнул воевода. — Сам-то понимаешь, что говоришь? Души считать на гроши?

— Всё условно. Не по головам же их считать. Не скот ведь!

— Скот хоть продавать можно, а души, как на деньги считать?

Воевода помолчал, недовольно сопя, но продолжить разговор не решался.

— Что ещё сказать хочешь, Григорий Иванович?

Воевода басовито откашлялся в рукавицу и, хмуро глянув направо-налево, сказал:

— Не знаю, заметил ли ты, Александр Иванович, как умирали басурмане?

— Я не поспел за тобой…

— Ну, да… Ну, да… Зато и я, и наши все заметили. Мы погнать-то их погнали… И даже били мечами, но… Они умирали раньше.

— Как это? — удивился Воротынский.

— А так! Я догоняю татарина, саблей его хрясь! Татарин падает. Второго… Падает. Третьего… А потом объезжаю после схватки, а они раненые, и живые, но словно куклы скоморошьи.

— В смысле? — Воротынский нахмурился.

— Ну… Как тряпки с размалёванными рожами. Безумные! Правда, вскоре все они отошли в мир иной, но точно говорю я тебе, что души покинули их ещё раньше.

— И что? Может съели чего? — неуверенно воспротивился чертовщине Воротынский, но по спине его пробежал холодок.

— Нее… Ты знаешь, сколько я за свою жизнь татар положил, но доселе такой погибели не видал.

— Бог с ними, Григорий Иванович! Басурмане же! — махнул рукой Воротынский. — Не о том думаем. Нам с живыми душами разобраться надо. Чтобы они не покинули эти тела. Бо царь-государь зело гневен будет.

Он ткнул большим пальцем правой руки за своё левое плечо, за которым, метрах в пяти ехал царский опричный монах по прозвищу Галактион.

— Пусть за душами они смотрят. Нам бы головы свои сберечь от гнева государева.

Галактион словно услышал Воротынского, ткнул пятками лошадь и приблизился к воеводам.

— Что обсуждаете? — спросил он.

— Пленных много. Что с ними государь делать будет? Ума не приложу, — сказал Воротынский.

— Как, что делать? — удивился монах. — В Касимов погоним. Там царская рать собирается. Восставших бояр урезонивать.

— Не уж-то пойдёт царь-государь на города русские ратью татарской? — спросил Тёмкин, обращаясь к Воротынскому.

Тот дёрнул плечами.

— Сейчас он породнился с ногаями и черкесами. С кем ему бояр резонить? Опричники с Адашевым Москву держат. Мы тут османов… Гирея нашли? — вспомнил Воротынский.

— Нашли, — сказал монах. — Уже в кремль унесли. Бальзамируют.

— Вот ещё! Тьфу! — сплюнул второй воевода. — Когда такое было?

— Дурак ты, Григорий Иванович, — тихо сказал Воротынский. — Гирей — брат османского султана Сулеймана. Да и сродственник Казанскому наместнику. Почтить надоть царь всё-таки, хоть и басурманский.

— А по мне, так, зацепить арканом ноги, да протащить по шляху до Москвы.

— Дурак ты, Григорий Иванович, — повторил Воротынский, косясь на опричного монаха. — Царь он. Нельзя так с царями. Наш государь узнает, что баешь, не сносить тебе головы.

Монах ухмыльнулся в бороду и воевода, поняв, что царь обязательно узнает, что он, воевода, желает царям, с расстройства жёстко стеганул лошадь и умчался вперёд.

* * *

Москва уже шесть месяцев находилась в осаде. Благодаря собранным царём запасам продовольствия и порохового зелья столица держалась уверенно. Всех «лишних» из города удалили. То есть удалили всех тех, кто отказался вставать на стены.

Стены же оказались очень надёжными своим фундаментом, заглубленным на три-четыре метра, что уберегало от подкопов. Обычно стены ставили на насыпь, сквозь которую и копали туннели, а тут сапёры[5] утыкались в бетонное основание, взорвать которое порохом никак не получалось.

Не очень высокие, но крепкие бетонные стены, не поддавались пушечным ядрам и изобиловали правильно «слепленными» бойницами, конически расширяющимися вовнутрь. Имели место попытки взятия стен с помощью лестниц, но все они заканчивались неудачей. Орудия башен, выступающих вперёд, были направлены вдоль стен, и стреляя картечью, сносили нападающих с осадных лестниц. Башни стояли часто и пушек было много, поэтому попытки взять стены верхом тоже быстро прекратились.

Через три месяца взять город штурмом войскам мятежников не удалось и столицу осадили, перекрыв пути подвоза продовольствия, то есть — дороги, ведущие к воротам. Замкнуть кольцо вокруг стен, периметр которых достигал едва ли не десять километров, никаким ныне существующим армиям было не под силу.

В мятежниках оказались многие, ограниченные в правах бояре: Третьяковы, Кропоткины, Сидоровы, Айгустовы, Тетерины, Квашнины, и многие, многие, многие другие.

Иван Фёдорович Адашев насчитал более трёхсот отрядов, возглавляемых боярскими фамилиями. Единого лидера не наблюдалось и это, с одной стороны, Адашева радовало, а с другой стороны заставляло задуматься, что главные силы мятежников ещё не подошли. Иван Фёдорович среди осаждающих не видел, ни Бельских, ни Шуйских, ни Глинских. Захарьины находились в Кремле и, хоть и не лично, а дворней, но участвовали в обороне города. Курбский где-то усмирял черемисов. Владимир Старицкий находился тоже в Кремле, но ссылаясь на болезнь ног, на стены не шёл и дворню на убой, как сам сказал, не посылал.

Адашев, подумал о том, и усмехнулся. Мятежники именем Старицкого стены и осаждают. Опасается родственник царя, что в случае взятия Москвы мятежники поставят ему это в укор.

На сторону мятежников перешёл и митрополит Московский со многими служителями. За это Александр Васильевич издал указ «отобрать все грамоты на жалованные епископиям и монастырям земли и имущество», коими они пользовались многие столетия. На основании царского указа патриарх Максим Грек, тоже находившийся в Москве, издал своё распоряжение о передаче церковной недвижимой и движимой собственности в царский приказ. Митрополитов и иных служителей культа вокруг стен Москвы после этого прибавилось.

* * *

— Похоже, что карта Герасимова, не помогла нам обмануть русского царя. Он не поверил, что Ченслер искал путь в Китай, думая проплыть туда по реке Двине, — задумчиво произнёс Генри Фиц-Алан, лорд-дворецкий королевы Марии Тюдор.

— Ему не дали даже попробовать, — хмыкнул Себастьян Кабат, управляющий английской торговой компании «Мистери».

— Да-а-а… Дураков там, оказывается, нет, а мы рассчитывали, — проговорил, усмехаясь Уильям Говард.

— У нас остался вариант предложить русскому царю открыть проход в Китай по реке Обь. Та карта правдоподобнее, — сказал Кабат.

— Но мы же понимаем, господа, что никакая река не может течь от индийских широт до северных. А острова пряностей находятся ещё южнее. Это же на противоположном полушарии, — простонал Джон Ди. — Сколько можно об этом говорить? Можно дурачить акционеров, но мы ведь должны реально мыслить?

— Да, успокойтесь, многоуважаемый географ. Никто никого не дурачит. Наше общество выполнило программу минимум, — попытался успокоить друга Кабат. — Наша компания называется: «Торговая компания купцов-путешественников для открытия земель, стран, островов и неизвестных мест». Ченслер официально открыл морской торговый путь в Московию. Ганзейский маршрут заблокирован.

— Но русские дикари не дают нам привилегии свободной беспошлинной торговли! — возмутился Уильям Герберт, лорд-хранитель печати. — Предлагаю послать к Двине наш военный флот и заставить их торговать цивилизованно!

Себастьян Кабот пренебрежительно хмыкнул.

— Вы не представляете, уважаемый лорд-хранитель, с какими трудностями сталкиваются испанцы колонизируя Вест-Индию. Вы знаете, я прошёл всё восточное побережье Америки. С севера до экватора. В Московии будет намного сложнее из-за холода… Да и капитан Ченслер рассказал про Московитов много нового и интересного.

— А что посол Московский? Говорят, ведёт себя дерзко? Вы, лорд-адмирал, встречались с дикарём? — спросил Уильям Герберт.

— Имел незавидную честь, господа, говорить с ним. Словно пообщался с пятью ирландцами, — ответил Уильям Говард. — Этот московит спесив и упрям, как бык. Норовит свести переговоры в политическое русло. Словно торговля не интересует Московитов. Он привёз предложение руки и сердца от русского короля.

— К кому?! — удивились все лорды. Только Джон Ди и Себастьян Кабот воздержались от восклицания.

— К Марии Тюдор? — спросил лорд-дворецкий.

— Нет, к Елизавете Тюдор[6].

— Вы у себя в Адмиралтействе помешаны на секретности[7]. Не выпускаете московита из Тауэра, — поморщился Герберт. — Однако у королевы имеется хороший шанс отправить конкурентку очень далеко.

— Вы с ума сошли, Уильям?! Давать русским царям право наследования нашего престола? — возмутился Говард.

— С её помощью можно воздействовать на русского короля. Как там его?

— Александр, — сказал лорд-адмирал. — Плохо, господа, другое. Откуда-то русский царь знает про Елизавету и о том, что она примерно такого же возраста, как и он, и к тому же не замужем. Мы, господа тоже, конечно многое знаем про Московию, но ведь это, только благодаря нашим осведомителям, поддерживающими связи с монахами ордена. Всех наших прямых агентов новый русский государь извёл. Все они в один год вдруг ушли на небеса. Пятнадцать лучших агентов, господа.

Лорд-адмирал вздохнул.

— Теперь приходится использовать литвинские каналы. Но и благодаря им мы знаем, что в Московии бунт.

— Ха-ха! — хохотнул Фриц-Алан. — Словно вы к бунту никакого отношения не имеете?

— Ну… Если только совсем немного. В основном деньгами. Это давняя игра принесла свои плоды. Мы просто чуть-чуть ускорили события. Слишком уж новый московский царь оказался не удобным. И вот тут, кстати, я поддержал бы предложение сэра Уильяма Герберта. Вижу смысл в посылке к Двине нескольких военных кораблей с небольшой армией. И совершенно пустые торговые суда. По словам Адамса[8] там одного тюленьего жира на тысячи фунтов. И пушнина.

— Ха! — снова хохотнул лорд-дворецкий. — Можно собрать неплохой гешефт если подняться по Двине. Она достаточно судоходна?

— До Холмогор, как пишет тот же Адамс, она вполне себе судоходна. Там же и основные склады с северными богатствами, — сказал Кабат.

— Но тогда нам придётся забыть о нашей торговой компании и Московии, как торговом партнёре! — воскликнул Джон Ди.

— Успокойтесь, Джон! — скривившись, медленно растягивая слова, произнёс лорд-адмирал. — Корабли пойдут под ложным флагом. Например, как голландцы. Или, как франки.

— Однако, где взять средства на снаряжение такой флотилии?

— Предлагаю переформатировать наше торговое общество. Формально, московский царь сам предложил создать Московскую торговую компанию и гарантировал беспрепятственную торговлю на паритетных началах. Он ждёт наших условий и гарантий.

— Так давайте дадим их ему! Максимальные, но строго на определённый срок. Пусть плывут его купцы к нам! Только если кто из них не доплывёт, то мы тут не при чём, — сказал и снова рассмеялся Уильям Говард.

Заседание правления торговой компании купцов-путешественников продолжалось ещё какое-то время, но уже все главные слова были сказаны и решения, формально, приняты. Осталось только найти деньги на экспедицию, но правление не стало концентрироваться на деньгах. Аристократы и деньги — это так пошло и несовместимо! — считали лорды.

О деньгах, как только было произнесено слово «средства», сразу же задумался управляющий компании Себастьян Кобот и на всё остальное время из обсуждения выпал.

Кабот думал, в каком виде представить своим патронам идею лорд-адмирала сэра Уильяма Говарда. Чем заинтересовать? В акционерной компании состояло более двухсот человек, жаждавших получить свою долю. Пушнина и тюлений жир неплохой товар, но конечно же не сравнится с пряностями, которые были обещаны. Надо искать торговые пути в Китай и Персию через Московию. На картах пути уже проложены. Но это другая история.

С картами тоже не всё так просто. Древние карты северного побережья, как уже понимал Кабот, сильно отличаются от действительных. Берега Московии оказались значительно южнее, чем обозначенные на картах широты.

Кабот опасался того, что имеющиеся карты придётся исключить из обращения, как и предрекал его друг, математик, астроном и географ, Джон Ди. Себастьян понимал, что им не найти путь в Индию через северное море, но понимал и то, что ни акционеры, ни патроны этого понимать не должны.

По словам капитана Адамса, северные моря вполне себе судоходны и в летний период свободны от льдов.

— «Надо постараться вместе с военной экспедицией отправить один корабль для научной, чтобы пройти вдоль берега дальше на восток», — подумал Кабот.

Встреча с монахом, традиционно патронировавшим изыскания пути в Индию, проходила в одном из немногих, оставшихся у августинцев после секуляризации[9] домов в Сити. После изъятия земель и имущества ордена Кабот полагал, что финансирование экспедиций иссякнет, однако ошибся. Итальянский банк в Лондоне субсидировал и северную экспедицию в Китай. Так её называли официально.

В экспедиции они потеряли два корабля. Да и товары с третьего корабля были изъяты казной Московского государя. Если бы не дурацкий апломб Ченслера, всё могло бы пойти иначе. Ченслер не был главой экспедиции и не знал тонкостей английской игры. Он попытался назваться послом к Московскому царю, а в письмах-то обращения к конкретному правителю не имелось. Это у погибшего Хью Уиллоби имелось несколько писем. И к царю Ивану, и к хану Сибирской Тартарии, и даже к императору Китая. Чем чёрт не шутит, вдруг экспедицию занесло бы и туда? Но получилось, так, как получилось.

— Что дало совещание правления общества? — спросил Бернард Оконер. — Про посла Московитов что-то стало известно, кроме того, что он требует двадцать перемен блюд?

— Из нового, отче, стало известно, что царь фактически посватался к Елизавете Тюдор. Про посла ничего нового. Лорд-адмирал предложил напасть на северные склады Московии, используя чужой флаг.

Оконер нахмурился, подумал и сказал:

— А это правильно.

— В Московии бунт.

— Мы это знаем. Там ещё и шведы с ляхами готовят вторжение. Не до того будет московским правителям. Не до северных земель. От Двины до Москвы, говорят, очень долго ехать.

— То есть, на ваши субсидии можно рассчитывать?

— Можно. Банк даст кредит обществу.

Глава 5

Тетива тенькнула, стрела вылетела и почти через три секунды вошла в центр плотно связанного снопа, положенного на треногу. Аза отняла от лица «очки».

— Не понимаю, как это возможно?! — задумчиво сказала она.

Санька и так «видел», что попал в центр мишени, но тоже приложил к глазам вырезанную из липы и скруглённую по лицу дощечку с узкими прорезями. Когда-то он подсмотрел такое приспособление у чукотских охотников. Как-то знакомые взяли его на медвежью охоту на Камчатку, а оказались они в итоге в Анадыре. Вот там Санька и увидел деревянные «солнечные» очки, сберегающие глаза от отражающихся от снега солнечных лучей. Оказалось, что через узкие щели и видится чётче.

«Очки» Санька сделал для Азы, которая не видела стрелу в мишени на дистанции двести метров. На такое расстояние стрелы не пускал никто, кроме Александра, а он ещё и попадал в цель. Аза не верила и бегала проверять после каждого его выстрела, вот Санька и вспомнил про чукотские очки.

Несмотря на его сверхвозможности, Саньке приходилось свои сверхспособности тренировать. Одно дело видеть цель на любом расстоянии, а другое дело суметь натянуть тетиву и рассчитать полёт стрелы или какого иного заряда: пушки, пищали. Возможности, как компьютер, учитывать все влияющие на полёт заряда факторы и высчитать параметры выстрела у Александра не было.

Он мог просто подкрасться в «виртуале» к врагу и шарахнуть его кулаком прямо оттуда, проявившись частично, мог переместить предметы на большие расстояния, поместив их тоже сначала в свою «ноосферу», а вот так просто двигать предметы или управлять ими в полёте, он не мог.

На людей влиять мог, вплоть до управления телом, а на неодушевлённые предметы не получалось.

— Как ты это делаешь? — спросила Аза.

Александр пожал плечами.

— Меня ранили в голову и я потерял зрение. Совсем. Постепенно зрение возвратилось, а с ним проявилась дальнозоркость. Мне видно даже цвет оперения стрелы.

Аза подошла к нему и взяла его лук. Вложив тетиву в сгибы четырёх пальцев, она попыталась натянуть лук, но безуспешно.

— Осторожно, — сказал Санька, — обрежешь пальцы.

— У нас есть воины, способные натянуть твой лук, но долго стрелять из него невозможно. Ты же выпускаешь в цель все стрелы из колчана, утыкивая сноп ими и ни разу не попав в другую стрелу. Вот и сейчас я уверена, что вторую стрелу ты вонзишь рядом с первой, как и остальные пять. Ты уже не раз так делал.

— Хорошо, когда жена уверена в муже, — сказал, улыбнувшись Александр.

— Ты смеёшься, а мне хочется плакать, — всхлипнула Аза.

— Почему? — удивился Санька.

— У нашего народа есть традиция устраивать праздники, на которых воины показывают свои умения. Но даже наш лучший воин иногда ошибается. И это даёт хоть какую-то надежду другим воинам. Надежду когда-нибудь победить. Соревнуясь с тобой, надежды победить нет ни у кого. ТЫ же видишь, что мои братья стали отказываться ездить с тобой пострелять из лука.

— Ну, что же мне делать? Специально мазать?! — спросил и усмехнулся Санька. — Думаю, так будет не честно, по отношению к твоим братьям и другим воинам.

— Ты хотя бы не издевался над ними. Ведь ты попадаешь стрелами так плотно друг к другу, словно вколачиваешь гвозди шляпка к шляпке. Хорошо хоть на снопе это не так видно, а колода утыканная твоими стрелами, выглядит совсем неприлично.

— Милая, я хотел удивить и порадовать тебя, мою жену. Гордись и восхищайся мной, а не переживай за своих братьев. А то я могу подумать, что они тебе дороже меня.

Аза посмотрела на мужа и по её взгляду Санька понял, что последние, сказанные им слова, были лишние.

— «Но с другой стороны, какого чёрта?», — подумал Александр.

Откровенно говоря, с Азой у них отношения не заладились с первых дней. Вернее с самых первых дней после свадьбы всё было хорошо и даже отлично, но сразу после того, как в жене поселилась новая жизнь, Аза стала относиться к мужу, как к постороннему человеку. Она не только пресекла интимные контакты, но и стала просто хамить. Для первичного токсикоза по времени было ещё слишком рано и Санька понял, что дело в её личном к нему отношении.

Сначала он подумал, что может быть Аза не смирилась с гибелью мужа, но вскоре понял, что не прав. Он как-то задал вопрос о недавних внутриклановых стычках. Аза ответила не однословно, а развёрнуто, но пренебрежительно. Перечислив всех участников. В том числе и своего бывшего мужа.

Санька попытался быть ласковым и предупредительным. Пытался разговорить её на темы для неё интересные, на обсуждение которых они раньше отводили много времени. Но никакие разговоры сейчас Азу не интересовали и Санька отстал от неё. Его захватили насущные проблемы и он на некоторое время отвлёкся.

К тому времени они уже достигли устья Дона и, пока строилась крепость, жили в юртах. Сначала в одной, потом Аза распорядилась поставить ей отдельную, куда доступ ему категорически запретила.

Санька доселе глубоко в душу к жене не заглядывал. Ключевое слово «глубоко». Прощупывал по чуть-чуть, конечно, но мысли её он читать остерегался. Мало ли, что в голове может быть у жены в данный момент. Например, если бы она имела возможность заглянуть к нему в голову, то Саньке бы не поздоровилось, точно. Поэтому, от чтения её мыслей, он до поры до времени воздерживался. До той поры, пока вдруг не увидел по ауре, что Аза ему точно не друг.

Как-то вечером он всё же решился заглянуть к ней в мысли, и соединился с тонким телом Азы. Оказалось, что Санька стал свидетелем разговора Азы с братом Салтанкулом. К сожалению, видимо, его окончания.

— … а я сейчас никто! — сказала Аза брату как-то истерично и с вызовом в тот момент, когда Санька «включился» в их разговор. — А вот когда рожу сына, стану царицей. И тогда, и ваш царь, и вы у меня попляшете!

— Если ты себя будешь вести так, как ведёшь сейчас, то, как только ты родишь сына, тебя отправят в монастырь. Навсегда. А сына отберут.

— Я сама знаю, что мне делать и как себя вести! Я выведу весь ваш поганый род! Пошёл вон!

Глазами Азы Александр увидел, как Салтанкул шагнул к ней и ударил её по лицу. Ударил не сильно, но Аза отлетела на свою постель. Александр настоял, чтобы она спала не на полу юрты, а на полуметровом постаменте.

— Ты ещё об этом пожалеешь, — сказала она, вставая. — Мои войска…

Она не договорила. Салтанкул снова подскочил и пнул сестру ногой в живот.

— Вот тебе, твой сын, дура! — крикнул он.

— «Хрена себе, я попал на разговорчик», — подумал Александр и метнулся из своей юрты, однако понял, что совсем бос и это отвлекло его мысли на сапоги.

Однако, вспомнив, что ему «похеру мороз», сбросил их и, выскочив на улицу, запрыгал по сугробам. Пока Санька суетился, Салтанкул от Азы вышел и пропал в пурге. Санька хотел крикнуть его или послать за ним стражу, а потом подумал, что никуда тот не денется, а надо спасать жену и будущего ребёнка. Когда он вошёл в юрту к жене, Аза лежала на постели, держась за живот. Санька стоял передней и тяжело дышал.

— Что с тобой? — спросила она.

— А с тобой? — спросил Александр.

— Просто лежу.

— Всё хорошо? — удивился он.

— Хорошо.

— Живот болит?

— Нет! Я же сказала, что всё хорошо!

Аза сказала это резко и отвернулась. Александр почувствовал такую к себе ненависть, что сделал шаг назад. Он понял, что частично находится ещё в сознании Азы, и это не его ненависть к себе, а её ненависть к нему. Но Александр не понимал причину её ненависти и поэтому постарался расширить своё мысленное присутствие в ней.

Чтобы не стоять истуканом, он присел на кровать и положил ладонь на крутое бедро Азы. Она дёрнулась, но руку не сбросила. Машинально Санька распространил свой свет на её чрево и то, что он там увидел, испугало его. Санька, боясь, что «это» почувствует его свет, руку убрал.

— Уходи, — сказала Аза. — Я никого не хочу видеть.

— У тебя точно всё хорошо? — спросил Санька.

— У меня всё очень хорошо. Ты даже не представляешь, как.

От этих слов Санька вздрогнул. Совсем немного посидев, скорее ради приличия, он встал с постели жены и вернулся в свою юрту. Он вспомнил, что в этом мире у него не было нормальных человеческих половых партнёров. То Гарпия, то кикиморки… То, что у них не могло быть от него детей, Саньку устраивало. Да он поначалу об этом и не задумывался. Потом оказалось, что во время соития, он делится с партнёршами своей энергией, которую они называли светом и от которого они и сами «светлели» и меняли свою тёмную сущность на светлую.

Женившись, Александр не подумал, как повлияет его свет на Азу, и сейчас понял, что зря. Аза ему понравилась и Санька не пытался «предохраняться». Не от «залёта», естественно, Александру нужен был наследник, а в тонком плане.

Теперь Александр понял, почему Аза перестала подпускать его к себе. Да она просто не знала, что делать с энергией, переполнившей её. С новыми ощущениями и видениями.

— Вот я болван, — сказал Санька, войдя в свою юрту и сев на такую же, как у Азы, постель.

Перед его внутренним взором стояла увиденная им картинка чрева жены. В чреве жены зарождался не человек. Вернее, не совсем человек.

— Ты вот, что, Аза, — сказал Санька, отгоняя воспоминания. — Ты моя жена и мы с тобой не должны скрывать друг от друга… Э-э-э… Короче, у нас не должно быть друг от друга тайн.

Аза напряглась и нахмурилась. Её пятимесячный живот уже выпирал. Александр посмотрел на него, улыбнулся. Аза запахнула на нём края бараньей куртки.

После того случая Александр проделал большую работу с женой. Вернее, с внутренней силой, переполнившей её организм. Он перераспределил её по центрам-аккумуляторам, но всё равно силы было так много, что Саньке пришлось её отобрать. Вернуть, как говорится, «в зад». Это оказалось не так просто, ведь её сила пропорционально наполняла плод и при откачке уходила и из него.

Однако уже как месяц Аза ходила бодрая и весёлая, плод тоже чувствовал себя хорошо и отношения между Санькой и Азой наладились. Они стали вместе проводить больше времени, перебрались во вновь отстроенные хоромы, стоящие на самом высоком кургане и тали выезжать на конные прогулки. Беременным горянкам, как оказалось, это было не противопоказано, а совсем наоборот.

Да Санька и не беспокоился за будущего наследника. Там сидел такой малыш, что уже в утробе матери начал тренироваться. Санька вспомнил себя в «молодости» и усмехнулся. Он тренироваться стал с первых дней своей жизни, но ведь он был взрослый «попаданец» из другого мира в тело новорождённого младенца, а его сын… Кем был его сын, Санька не знал. Между ними образовалась мысленно-энергетическая связь и Санька, общаясь со своим будущим сыном, понял, что ещё не рождённый младенец развивается гораздо быстрее обычного.

— Не знаю, как ты воспримешь то, что я тебе сейчас скажу, но я вынужден это сделать, — сказал Александр.

Аза так и стояла держа в руках его лук.

— Понимаешь, — скривился он. — я не совсем человек.

Аза отшатнулась.

Санька, увидев реакцию, ещё больше скривился.

— Я тебе это говорю, потому, что у тебя скоро появится не совсем обычный ребёнок. — Он заторопился, видя, что жена хочет броситься от него со всех ног и взял её за руку. — У вас же есть легенды про богатырей? Вот наш сын и есть богатырь. Он уже сейчас готов родится, Аза.

Аза задрожала и, выдернув руку и выпустив лук, опустилась на землю и закрыла ладонями лицо.

— Я сказал неправильно, — сказал Санька. — Я — человек, но с необычными способностями. У меня есть своя внутренняя сила. Она и в тебя проникла. Поэтому тебе было плохо со мной. Но я уже всё поправил.

Санька не знал, что говорить. Слова, которые он находил, были какими-то глупыми. Они не объясняли сути. И он не знал правильных слов.

— Ты шайтан? — наконец спросила Аза, отняв ладони от лица и осторожно выглянув из-за них.

Санька снова поморщился, как от зубной боли.

— Вроде бы нет, — сказал он. — Жизни ещё никого не лишил своей силой. Наоборот нечисть и нежить в моей силе становится… э-э-э… как бы добрее.

— Какая нечисть и нежить? — испуганно спросила Аза, распахнув свои голубые глаза по максимуму. — Где ты её встречал?

— Да так… Встречал… — Санька спрятал взгляд. — Я тебе потом расскажу. Сейчас давай про нашего сына…

— Богатыри, когда рождаются, убивают своих матерей, — печально сказала Аза.

— Вот и я говорю, — заторопился Санька. — Если ждать положенные девять месяцев, он не сможет выйти. Тебе надо рожать его сейчас.

— Как сейчас? Ведь прошло всего пять лун! — Аза быстро-быстро заморгала глазами. — Ой он шевелится! Я не хочу сейчас!

— Конечно, не прямо сейчас! — рассмеялся Санька. — Приедем в город. Подготовимся. Воду согреем, Марту позовём. Она умница. Не одного младенца на свет приняла. Любит она это дело и очень ловка.

Аза посмотрела на мужа и, подав ему руку, поднялась с земли.

— Поехали рожать. Уболтал красноречивый, — сказала она с таким кавказским акцентом, что Санька удивлённо посмотрел на неё.

— Поехали-поехали! Чего стоишь? — спросила Аза уже из седла.

В город они въехали на рысях, причём Аза неслась, словно хотела вытрясти из себя младенца.

— Ты куда несёшься?! — несколько раз спрашивал Санька на скаку, но Аза не отвечала.

Она сама выкрикнула Марту, уже встречавшую их за воротами царского двора, и всё вдруг закружилось, завертелось. Забегали и заголосили девки с вёдрами, тазами и полотенцами.

— Воды отошли, — тихо сказала Марта. — Вовремя приехали.

Санька удивлённо выпучил глаза.

— Это не ты, что ли поторопил младенца? — спросила тоже удивлённо Марта.

Санька покачал головой и произнёс.

— Это он сам так решил. Услышал нас.

— Богатырь, — сказала кикиморка и покачала головой. — как бы беды не наделал. Они, богатыри, такие…

Видно было, что Марта не может подобрать правильных слов.

— Ты многих встречала? — с интересом спросил Санька.

— Встречала, — уклончиво ответила она. — Давно это было.

Санька встрепенулся, поняв, что не знает, сколько его «возлюбленной» лет.

— Ты давно в кикиморах? — аккуратно, опасаясь обидеть, спросил он.

Марта хмыкнула.

— Лет пятьсот уже.

— Фига себе! — воскликнул он.

Марта грустно улыбнулась потупя глаза.

— Разлюбишь?

— Да ну тебя, Марта! Ты чего удумала?! Шутишь, что ли?! Какая любовь?! С дуба рухнула?!

Марта рассмеялась, моментально преобразившись.

— Не повёлся! Крепка в тебе сила! Аж богатыря выродил.

Санька замахал на Марту руками.

— Не дури мне голову! Иди роды принимай! Заболтала совсем!

— Всё под контролем. Я держу его. Но…

Она пристально посмотрела на Александра.

— Недюжинную уже силу имеет твой сын. Что-то дальше будет?

Марта улыбнулась, и они вошли в ещё неостывшую со вчерашнего вечера баню. Как самое чистое помещение, особенно если топилась по-чёрному, баня на Руси была местом, где принимали роды. Да и омыть ребёночка и роженицу было проще именно там.

На самом деле баня на Руси была больше, чем просто помывочное место. Это было место сакральное. Шаманы в бане камлали, обращаясь к духам, ведуны входили в транс, распаляя себя жаром, и лечили хвори, с помощью веников, собранных из связанных веток разных деревьев. Здесь младенца крестили огнём, землёй, водой и воздухом, прося богов дать новому человеку силы.

Санька знал это из рассказов стариков, шаманов, с которыми встречался постоянно, интересуясь их опытом, ну и от тех же кикимор. Они знали много, ибо жили долго и касались обоих миров: тонкого и материального. Александр относился к древним традициям серьёзно, так как точно знал, что сие не выдумки.

Саньку, так не крестили, потому что испугались его необычности, выраженной в излишней волосатости, сразу отнесли в лес и подложили в берлогу медведице. А не крестив, не «привязали» к четырём стихиям, и Саньке самому пришлось соединять свою чистую душу с внешними силами.

Пока Санька размышлял о житье-бытье, мысленно успокаивая жену и снимая ей родовые боли, Аза разрешилась сыном. Марта приняла его и передала Александру. Санька первым делом осмотрел ребёнка, беря его то за руки, то за ноги, и никаких внешних изъянов не заметил. Младенец терпел, тихо покряхтывая и моргая подслеповатыми глазами.

Александр поднял сына на вытянутые руки и сказал:

— Крещу тебя воздухом.

Потом опустил вниз и коснулся ногами малыша золы, собранной в кадке у очага.

— Крещу тебя землёй, — сказал он.

Пронеся сына над огнём, произнёс:

— Крещу тебя огнём.

Потом Санька взял ковш с водой и вылил её ему на голову.

— Крещу тебя водой, — сказал Князь Света.

Крест четырёх стихий сошёлся на младенце.

— Слава Богу, — сказал Санька и перекрестился сам.

Глава 6

— Что ты говорил про… э-э-э… свои… э-э-э… способности? — спросила Аза сразу, после того, как выслушала Санькины поздравления и приняла обёрнутого в пелёнку ребёнка. — Хотя я уже что-то начинаю понимать.

Она, хоть и лежала на постеленных прямо на низкий банный полок матрасе и перине, но чувствовала себя неплохо.

Зато Санька чувствовал себя очень неловко. Он не знал, что говорить. Ему не хотелось обнажать душу перед, в общем-то, чужим человеком. У него не было к Азе того чувства, когда теряешь голову и впускаешь любимого в себя и отдаёшься ему без остатка. Санька прожил долгую жизнь, в которой имел жену, детей и много посторонних женщин. Это если говорить про любовь. А ещё он имел богатый опыт общения с разными людьми, достигшими разные культурные и умственные уровни развития.

Из полученного опыта он давно для себя сделал вывод, что раскрываться ни перед кем нельзя. От слова «совсем». Даже перед матерью и отцом, которые тоже люди и тоже бывают разные. Как сказал один его знакомый: «Жаловаться никому нельзя. Друзья расстроятся, а враги обрадуются. Какой смысл?».

— Я с раннего детства был склонен к ведовству и обладал лекарскими способностями. Вижу человека насквозь со всеми его хворями. Могу боль снять и силу дать, чтобы рану залечить или хворь победить. Видеть могу далеко. Ну, это ты знаешь… Что ещё?

— Ты про нечисть с нежитью расскажи. Где и кого видел? — расширив глаза от удивления попросила Аза.

— С лешими встречался несколько раз, водяным, кикиморами болотными. Даже с гарпией был знаком… Она помогала мне. Но её Аид забрал в нижний мир.

Аза растеряно захлопала ресницами.

— Вот это да! А иныжей и испов не встречал?

— Кто это? — спросил, улыбаясь, Санька.

— Это одноглазые люди и карлики. Они у нас в горах живут. Одноглазые злые, а карлики добрые. Карлики иногда берут в жёны наших девушек, которых не берут в жёны наши парни.

— Не встречал. Наверное, потому что у нас нет таких высоких гор, как у вас.

— Фу, — фыркнула Аза. — У вас вообще нет гор.

Она помолчала.

— Хорошо, что ты посвятил нашего сына и огню, и воде. У нас есть те, кто поклоняется огню и те, кто поклоняется воде. Наш сын будет под двойной защитой.

Она задумалась, к чему-то прислушиваясь, потом сказала.

— Спасибо тебе, Алекс. У меня нигде не болит, а ведь должно. Вон он какой!

Она поправила ткань пелёнки у личика новорожденного. Малыш весил килограмм семь. Санька определил вес примерно, но даже по внешнему виду малыш выглядел огромным.

— И где он в тебе прятался? — серьёзно спросил Александр.

— Сама не знаю, — рассмеялась Аза и посмотрела на Александра так нежно, что у Саньки потеплело в груди. — Спасибо тебе!

Она взяла его руку и поцеловала. Санька перехватил своими руками её ладони и поцеловал каждую.

— Тебе спасибо, царица, — сказал он, пристально глядя её в душу.

Аза вздрогнула.

— Не называй меня так, прошу тебя. Ты — царь по достоинству. Я жена твоя и мать будущего царя!

Её душа от слова «царица» не колыхнулась, а вот при словах «мать царя» вскипела. И Санька не знал, хорошо это или плохо? И во что вся эта история выльется? Сын — богатырь?! Он в своих-то способностях толком не разобрался, так, на уровне «научного тыка», а тут ещё один странный субъект народился. Или два? Аза ведь тоже… э-э-э… приобрела некоторые сходные с Санькой особенности.

— А ты ничего внутри себя не ощущала? Ну, кроме ребёнка, конечно, — засмущался он двусмысленности вопроса.

Аза хитро глянула на мужа.

— Я уже давно вижу сеть мироздания и себя в этой сети и сеть в себе. Я пока ещё мало, что понимаю, но научилась читать человеческие души. Так же, как и ты. Меня ещё бабушка Мыджэмп учила, что весь мир во мне. Вот я его и почувствовала. А раз и в других людях этот же мир, то значит все люди соединены душами, подумала я. Вот и научилась их видеть в себе.

— И меня видишь? — с интересом спросил Санька.

— Конечно, вижу. Правда, прочитать тебя, пока не получилось. Но я стараюсь.

— «Ну-ну, — подумал Санька. — Я от всякой нечисти закрылся, что в душу лезла, и даже от Гарпии, а от тебя и подавно уйду!». Подумал, и сделал себе зарубку на память: «Проверить, как работает защита?». Давно не проверял. Это же, как с антивирусом. Ты думаешь, что комп защищён, залез в него года через два, после установки программы, а в нём уже поселились и размножились тысячи «чертей». В смысле — «червей».

Санька вспомнил, как поначалу, когда родился, сильно скучал без интернета. У него даже в Приморской тайге роутер ловил сеть. Друг радиотехник, такой же старый, как и Санька, реализовал свою идею с антенной, растянув провода на одной из сопок.

В этом мире Санька создал информационную сеть сам, подключившись сначала к ноосфере, откуда стал получать информацию о прошлом. В виде чьих-то отрывочных мыслей, мольб, откровений и покаяний.

Потом Санька научился удалённо контролировать людей, оставляя в них частицу своей силы, и через них видеть и слышать окружающее их пространство. Немного помудрив, Санька заставил «силу» откладывать эту информацию в ноосферу.

В оболочке своего энергетического двойника Санька видел мир в виде энергетических сгустков и силуэтов. В них и «записывались» события, видимые и слышимые объектами контроля. Даже образы растений и животных легко становились накопителями нужной для Саньки информации.

Например, деревья и растения не имели глаз и ушей, но имели колебательные контуры в виде листьев, ветвей. Потренировавшись, Александр сначала научился считывать записанные растениями колебания, а потоми расшифровывать их. Сама энергия света помогала ему, так как была одновременно и его сущностью, и внешней формой воздействия на весь мир, и сущностью всего в мире.

Санька удивился, когда узнал, что у народа, к которому относилась его Аза, существовало понятие о созданной Богом паутине мироздания, где имеется место для каждого человека. И когда он об этом узнал, то понял, что информационная сеть существует не с того момента, когда он её «создал», а с момента создания вселенной. И Саньке стало немного стыдно, что он приписал себе деяния Бога. А когда Санька это понял, то поиски информации, в воистину глобальной, а, возможно и вселенской, сети, превратились в лёгкое и приятное мысленное путешествие.

Теперь, для того, чтобы «осмотреться», Александру не нужно было перемещаться своей сущностью в нужное место энергетической сферы. Он просто выбирал в сфере объект контроля и считывал с него информацию. Либо записанную, либо смотрел и слушал, что происходит в реальном времени, проникая, при необходимости, в объект, и управляя им по своему усмотрению.

Потом он вспомнил, что в мировой компьютерной паутине имеются, так называемые, «поисковики», компьютеры со специальным программным обеспечением, предназначенным для розыска в сети информации по «ключевым словам», графическим образам и понятиям.

Санька попытался сделать и себе что-то подобное, но его система поиска только лишь сигнализировала о том, что кто-то про него думает или говорит. Но и от того польза, считал Санька, была.

Вот и сейчас его имя мелькнуло в разговоре неких особ, но на это Санька не обратил особого внимания. Его «полоскали» ежедневно и, едва ли не ежечасно, десятки человек. Санька к этому привык, но находил в себе силы хотя бы выборочно проверять информацию.

Отметив, что о нём говорили на французском языке, Санька заглянул в ноосферу, отметил место и про себя усмехнувшись, подумал:

— «Зреет нарыв, зреет. Скоро прорвётся».

— Чего задумался, — спросила Аза. — Боишься?

Она засмеялась. Малыш закрехтел и зашевелил губами. Аза притянула ребёнка к себе.

— Уходи, кормить его буду, — сказала жена и залилась краской.

— Ты не пеленай его плотно, — попросил Александр, вспоминая свои первые дни в этом мире, и тоже покраснел лицом, вспоминая, как спутал грудь матери с резиновой грушей, тыкаясь в неё маленькими ручонками. Сослепу-то… И от непонимания, куда он попал.

Санька улыбнулся воспоминаниям и вышел из бани.

Ростовская крепость стояла не на том месте, где её ставила Елизавета Петровна, младшая дочь Петра Первого и Екатерины, а чуть ниже по течению в месте ответвления правого рукава старицы. Крепость была деревянной, собранной из срубов, соединённых двойными стенами. Срубы в нижней части и межстеновое пространство засыпали землёй, взятой с курганов. Кое-где они ещё возвышались над домами, но работы по наполнению стен землёй продолжались и курганы таяли, как снег.

Строители не стали заполнять землёй срубы полностью, как это было принято в этом времени, рассчитывая впоследствии обнести деревянные стены бетоном и использовать срубы, как башни. Строители были опытные, работы велись споро и в хорошем темпе, поэтому за зиму внутренний периметр деревянной крепости возвели и принялись за «жилищное» строительство.

Во-первых, на центральном холме выстроили пятисрубный и двухэтажный царский дворец. Дворец увенчали пятью башенками. Вокруг дворца поставили хоромы ближних людей, в основном, — князей Черкасских. Ближе к стенам установили общежития для царской гвардии и комендантской роты кремля. Остальные, жилые и производственные постройки, возводили за стенами кремля, вдоль правого рукава устья Дона.

Селяне Коломенского, вместе с Мокшей и Лёксой, переехали в Александровск-на-Дону практически полностью. Мокша свои производства, естественно, не закрыл, но мастеров почти всех забрал, оставив цеха на мастеров села Латного, охотно взявших их в аренду.

Причиной отъезда Мокши и его «цеховиков» было письменное распоряжение царя переместить «огневые» производства на Дон. Вот и растянулась цепочка крепостей от Липецка до Александровска, обрастая сёлами и деревеньками. А к маю вспыхнула смута, и народ на Дон побежал шустрее.

Крепость одним лучом удобно упиралась в излучину устья, двумя длинными лучами в Дон и его рукав, короткие лучи смотрели на север.

Санька осмотрел дело рук «своих» и тяжело вздохнул.

Турецкий султан, вероятно опешивший от поражения у крепости Таганрог, ко второй попытке готовился тщательно. Санька «видел и слышал» Сулеймана много раз, «виртуально» присутствуя на его разносах подчинённых, но ничего, о чём османы говорят, не понимал, а потому, только по суете и озабоченным лицам, чувствовал, что скоро грянет гром. Орудийный и пушечный.

Таганрогская крепость, прикрытая с моря посаженными на мели турецкими кораблями, а со стороны материка стенами и много-эшелонированными заградительными укреплениями в виде рвов, рогатин и острых колышков, вбитых в землю, чувствовала себя более чем уверенно. Гражданского населения в ней не было совсем, как и ворот с северной стороны. С морской стороны высоких стен тоже не было. Высокий и обрывистый берег, укреплённый наклонно выставленными острыми кольями, надёжно оберегал защитников русла Дона.

Ещё раз вздохнув, Санька поднялся в царские хоромы, по пути встретив одного из братьев Азы, поздравившего царя с рождение наследника. Салтанкула, после того случая с Азой, Александр отдалил, отправив воевать на Кавказ. Отдалил, не объясняя причины и не устраивая разборок. Но Салтанкул принял отдаление, как справедливую ссылку, вероятно решив, что Аза пожаловалась мужу на брата и уехал, благодаря Бога за царскую сдержанность.

— Мне умыться и перекусить что-нибудь мясное, — сказал он. — Буду один.

Уже все давно привыкли, что царь, оставивший в Московском Кремле свою челядь, тёток и мамок, обходится двумя-тремя слугами и двумя-тремя горячими блюдами из согласованного на неделю меню. Иногда он просил приготовить что-нибудь из добытой им или рыбаками-охотниками дичи или рыбы. А так гарниров всегда было несколько: из круп, бобовых или корнеплодов.

Много ли, мало ли, а во дворце всё же работало и кормилось человек тридцать вместе с охраной, потому еды готовили много и разной. Поэтому Санька мог спокойно выбрать себе по желанию практически что душе угодно в это время суток.

Едой простого люда царь не брезговал и этим не опустился, как ему предрекал Адашев, а приподнялся в глазах окружающих. Повара и стряпухи вынуждены были всю еду готовить с высшим качеством. Да и отравить всю еду было весьма проблематично. Яда в таких количествах просто не существовало.

Готовили для Саньки и персонально-специальные блюда, в основном десертные, которые можно было начинить отравой, но их делала одна из, ещё Коломенских, кикиморок. Ей травить Саньку не было резона. Если только по наущению Аида или Гарпии? Но те, думается, найдут более изощрённые способы убить кого угодно, чем яд.

— «Так кто же это поминал меня всуе?», подумал Александр, жуя оторванный от запечённой бараньей ноги шмат мяса.

Он часто совмещал полезное с приятным, просматривая, одновременно с приёмом пищи, «новости». Подглядывая и подслушивая Санька не терзался стыдом, полагая, что раз ему такие способности даны, значит это естественно. Он не подглядывал за девушками в банях, или речных купальнях. Не интересовался семейными ссорами или интимными отношениями. Ему это было не интересно. Бытие определяет сознание, а бытие Санькино было таким необычным, что и сознание его усложнилось на столько, что ему даже не приходила в голову похабщина. Слишком серьёзные он ставил перед собой задачи.

Кому многое дано, с того и спрос велик, понимал Санька, пытаясь структурировать цели и задачи, способы и средства для их достижения. Особенно трудно было систематизировать поступающую для решения определённых им для себя задач информацию. Не до пошлостей Саньке было, не до них.

Частично войдя в ноосферу, Санька коснулся объекта, упомянувшего его имя, даже не осознавая, кто этот человек. Коснулся, включился в блок звуковой памяти его энергетической матрицы и услышал следующее.

— … Александр. Теперь он оставил Москву и находится в устье реки, которую русы называют Дон. Обороной столицы и всего северо-запада Руси, занимается его министр Адашев. По нашим сведениям, вся лояльная русскому царю нечистая сила ушла вместе с ним.

Санька, услышав это, прекратил не только жевать, но и дышать, а потому, когда вдруг вспомнил о дыхании, резко вздохнул, подавился и надолго закашлялся.

Запив кашель морсом из мороженых ягод дикой малины, Александр «отмотал запись разговора» немного назад.

— Как мы теперь понимаем, во время военной операции московитов против ордена Левонии были задействованы тёмные силы в виде лесных оборотней. И привлёк их к войне на совей стороне царь Александр. Теперь он оставил Москву и находится в устье реки, которую русы называют Дон. Обороной столицы и всего северо-запада Руси, занимается его министр Адашев. По нашим сведениям, вся лояльная русскому царю нечистая сила ушла вместе с ним. Хотя единичные оборотни могут находиться в примыкающих к столице лесах. Они не могут жить в населённых пунктах.

— «А вот тут ты врёшь, — подумал Санька. — Мои оборотни могут жить и в городах».

— Точнее, о том, присутствуют ли в столице, или рядом с ней отряды боевых оборотней, мы сможем узнать только на месте.

— Я правильно понимаю, брат, что наши маги не имеют возможности блокировать боевых оборотней русичей?

— Тот оборотень, которого наши братья отловили в лесу и допросили, рассказал, что Александр расплачивался с ними светлой силой, дающей оборотням особые качества, сродни иммунитету. Не все ливонские оборотни были сторонниками общения со Светлым Князем, как они называют русского царя. Некоторые вожди пытались заставить оборотней отказаться от войны с рыцарями, но наткнулись на препятствие в виде света. Сила наших магов несколько иная, нооюсь, что вы правы, мессир.

Услышав слово «мессир», Санька визуально сконцентрировался на другом объекте беседы и понял, что видит перед собой Папу Римского Юлия.

— Вот те раз, — сказал Санька и мысленно перешагнул в Папу.

— А вот тебе и два, — сказал он, увидев того, кто докладывал папе о боевых оборотнях русского царя.

Глава 7

Несколько месяцев назад.

Микаэль Агрикола, епископ финляндской лютеранской церкви, находился в состоянии, близком к шоку. Он, конечно же, слышал, что Русь вне городов продолжает оставаться языческой. Да и в тех местах, где «победило» христианство, всё ещё поклонялись древним святым, почитали языческие праздники, пугали детей домовыми и кикиморами, закрывали ставни в полдень, чтобы в окна не заглянула полуденка и не скосила косой хозяев. Потому в полдень на Руси все спали, или, по крайней мере, лежали, ибо встретить полуденку стоя, означало — смерть.

Легенды и мифы Рима и Греции, древние церковные книги, записи жрецов Вавилона на глиняных досках, сохранявшиеся в библиотеках Ватикана, сообщали о былом противостоянии людей и нелюдей. Только благодаря приобретению людьми особых способностей, которые назвали магией, нелюдей удалось победить. Кого-то уничтожили, кто-то сам ушёл на соседние земли, где их продолжали бояться и даже почитать.

На этих землях тоже проживали люди, научившиеся общаться с духами. Благодаря им отношения между людом и нелюдью выровнялись. Люд отдавал нелюди почести, а нелюдь не заходила в пределы кона, — людского порядка. Только за пределами человеческой территории люди и нелюди иногда встречались. Последствия были разные.

Агрикола до сих пор почти не верил ни в легенды с мифами, ни в правдивость Русских сказок и разумность обычаев. Конечно, как любой мистик, он прошёл долгий путь обучения и мог выявить людей с необычным даром. Колдуны, имеющие власть над силами природы и теперь встречались асто. Он и сам мог, при желании, собрать или разогнать тучи, заставить болезнь отступить или заставить человека подчиниться его, Агриколы, воли.

Но в оборотней и кикимор епископ не верил. Переход материи из формы в форму или в невидимую субстанцию не укладывался в его голове. А тут перед ним стоял «обычный» оборотень и рассказывал про то, как его братья превратились в рыцарей и коней, и, вместе с кикиморами, тоже принявшими образ людских латных воительниц, напали на отряд рыцарей ордена Тевтона. И не просто напали и убили, а, убив, забрали их души и отправили к Аиду.

— Значит, ты говоришь, что самолично видел человека, называвшегося Светлым Князем, который договаривался с вашим вождём и обещал воздать вам своей силой?

— Да, господин, — ответил оборотень. — Но я не пошёл.

— Я это уже слышал, но я тебе не верю, — спокойно прервал оборотня епископ.

— Но я остался здесь, а почти всё наше племя ушло с Князем…

— Ты остался здесь, как шпион. Признайся в этом.

— Мне нравятся эти леса…

— Ты ещё не сказал, кто скрывается под именем «Светлый Князь», — снова прервал оборотня маг. — Ты же не станешь утверждать, что вы не знаете его настоящей сущности, раз твои братья ушли вместе с ним. Кто он?

— Это царь Русов. Сейчас его зовут Александр, но у него несколько имён.

— Какие имена ты знаешь?

— При рождении его назвали Ракшай.

— «Тогда всё понятно, — подумал епископ. — Понятно, почему московский царь не поддался моему внушению. И, значит, он и про меня всё понял».

— Что ещё знаешь? Говори, может быть, скажешь такое, что оставит тебе жизнь. Заслужи наше доверие.

Агрикола переглянулся с Себастьяном, архиепископом-иезуитом, от тевтонского ордена ездившим послом в Московию и говорившим с царём Александром. Оборотень покосился на серебряные наручи, прикованные такими же цепями к кольцам, вмурованным в каменную стену, и сказал:

— Вождь говорил, что русский царь вывернул его душу.

— Как это? — спросил Адашев.

— Просто. Вошёл в него и вывернул его наизнанку, как шубу. Мехом наружу. Мы же оборотни. Вот вождя, когда он превратился в медведя, царь и вывернул обратно в человека. Залез в душу и…

Иезуиты снова переглянулись.

— Тогда становится понятным, как Александр видит и почему его пушкари не промахиваются. Всё дело в том, что он проникает в них и видит их глазами, — сказал Себастьян. — Я тоже пытался проникнуть царю в душу, но безрезультатно.

— Да, трудный нам попался, противник.

— Думаете, противник? — спросил Себастьян. — По-моему он был откровенен, когда говорил, что ему не нужна война.

— А при чём тут он и его желания? Ему, может быть и не нужна… Может быть, если он сейчас смотрит на юг. Но у нас свои интересы. Наша цель — заблудшие души схизматиков, погрязшие в языческой ереси. Ежели их «светлый князь» продаёт души наших братьев нежити, давая ей силу, то его надо останавливать.

Он обернулся к оборотню. Перед ним, прикованный серебряными цепями к стене, стоял пожилой кряжистый мужик в волчьей безрукавке, надетой на простую рубаху, перетянутую ремешком. Порты из грубой шерстяной ткани коричневого цвета были заправлены в кожаные сапоги с узкими высокими голенищами. Голову украшала всклокоченная борода с усами какого-то пегого цвета и такая же запутанная шевелюра.

— Будешь нам служить! — категорично сказал Агрикола.

Оборотень дёрнулся и, скривившись, спокойно сказал:

— Не буду. За что мне вам служить?

— Как, за что? За жизнь!

— Не ты мне её дал, не тебе и отнимать, — хмыкнул он. — Запрёшь здесь? Замуруешь? Как тех братьев, что в ваших крепостях сидят?

— В каких крепостях?! — удивился Агрикола.

— Во всех крепостях, — снова скривился оборотень. — Здесь — в каждой крепости есть замурованные волколаки. Про другие замки не знаю. Но, думаю, что и там их достаточно.

— Сожгли их давно, — неуверенно сказал Агрикола.

— Огонь нас не берёт. Мучительно — да, но не смертельно. Нас ничто не берёт. Мы — порождение тьмы и сжечь нас можно только в тёмном пламени, но здесь его нет.

— Я на твоём месте в этом не был бы так уверен, — усмехнулся Себастьян.

Он подошёл к левому дальнему от двери углу, убрал с аналоя библию и распахнул две дверки, составляющие наклонную поверхность. Под ними оказалась площадка, на которой стояла лампада. Себастьян поднял её и, приблизив к оборотню, спросил:

— Знаешь, что это такое?

Оборотень испуганно выпучил глаза и вжался в стену.

— Кто вы? — почти застонал он.

— Веришь теперь, что мы устроим тебе всесожжение? — спросил Себастьян.

— Верю, господин.

— Клянись Тёмным Пламенем…

* * *

— Представьте, Микаэль, я ни разу не видел «живого» оборотня. У нас их всех вывели очень давно. Рассказывают, что некий Римский царь был женат на настоящей гарпии. Она влюбилась в царя и, вырвавшись из Аида, пришла в земной мир в виде женщины. Поразила его своей красотой и женила на себе. Тогда существовали и оборотни и нимфы. Сейчас эти твари ещё сохранились, как мы видим, на Руси.

— Мы их не замечали, монсеньор, оттого, что они прятались в густых лесах далеко от замков, где находились маги, — сказал Микаэль Агрикола, епископ финляндской лютеранской церкви, ещё недавно возглавлявший посольство Ватикана в Москве. — Их почувствовали лишь тогда, когда они уничтожили несколько отрядов рыцарей. Вы же знаете, монсеньор, что границы, защищаемые орденом, по древней традиции обороняются не только от Русских армий, но и от нечисти и нежити, всё ещё обитающей на тех землях.

— То есть, вы считаете, что русский царь Александр обладает некой силой, способной не только управлять этими… для нас ставшими уже мифическими, существами, но и передавать им свою силу.

— И не только, монсеньор. Оборотни получили от него разрешение напасть на наши войска и забрать души наших братьев и передать их в Аид. А каждая переданная оборотнем в Аид душа дает ему силу Аида. Царь Александр может этого не знать, но «его оборотни» когда-то смогут пожрать самого «Светлого Князя». Но нам от этого, если оно произойдёт, легче не будет. Нечисть и нежить может подняться на войну с живыми.

Понтифик погладил небольшую бородку.

— Да-а-а… Так уже когда-то было. Вы не знаете, почему его так назвали, — «Светлый Князь»? И кто?

— Оборотень сказал, что так называет Александра нежить Московская. Сказал, что те оборотни, что приняли силу Московского царя, стали светлее. Потому и…

— Понятно… Светлый! А мы, значит, тёмные?! У нас есть кто-то из магов, способных заставить оборотней сражаться на нашей стороне?

— Александр не заставляет, а просит.

— Но ведь ты сам сказал, что он расплачивается с оборотнями душами убитых. Мы тоже можем…

— Всё же первично то, что нежить чувствует в нём великую силу, и тёмных даже не смущает, что это сила света. И, монсеньор, ещё…

Агрикола замолчал.

— Да, говорите уже, епископ.

— Я докладывал вам, монсеньор, что Александр попадал к нам ещё не будучи царём и я пытался его зомбировать на выполнение приказов. Так вот, маркеры не сработали совсем. На команды он не отреагировал.

— Да-да… Я помню ваш рапорт. Теперь мы понимаем, почему. То есть, он вас раскусил и всё же отпустил ко мне. Гуманный жест?

— Думаю, он очень хотел, чтобы вы, монсеньор, прочли его послание. Полагаю, он действительно не склонен воевать серьёзно.

— Тем хуже для него.

Понтифик поморщился.

— Хватит философствовать. Больше нельзя давать Московии ни дня, ни года на накопление силы. Тевтонский орден готов выступить? Поляки? Шведы?

— Все готовы, монсеньор, но все требуют деньги!

— У нас самих тут тоже всё очень сложно. Франки и Габсбурги борются за доминирование. На Апеннинском полуострове война. Султан Сулейман тревожит южные и восточные границы империи, а надо, чтобы он напал на русов. Александр ведь откусил у него Астрахань и Азов!

— Англы готовы стать посредниками в переговорах с османами и поставить османам необходимое для войны с Русией снабжение. Для этого просят, чтобы их пустили в Средиземное море.

— Эти бывшие венецианцы готовы на всё, лишь бы их допустили к торговле с Индией. Нам, действительно, надо как-то так помочь Сулейману, чтобы никто не воспринял это, как нашу помощь. Как Англы собираются прорваться в Константинополь мимо Франкии? Не думаю, что у них достаточно кораблей, чтобы обеспечивать торговлю и на севере, и на юге.

— Я точно знаю, что они готовят флот и намереваются торговать с русами стратегическим сырьём, оружием и боеприпасами через недавно открытом ими северному пути в Московию.

— Я о том и говорю. Но ведь ты говоришь, что московиты обеспечены своим оружием и порохом. Особым оружием и особым порохом. Зачем им чей-то порох, пушки?

— Пушек много не бывает, монсеньор.

— И то верно.

— Но, в основном, московитов интересуют металлы: медь, олово, железо, цинк.

— У вас есть быстрые каналы связи с Англией? Мне не хочется задействовать свои.

— Конечно есть, монсеньор.

— Пусть, вместо того, чтобы помогать Московскому царю, англы начнут экспансию её северных территорий. Передайте, что я не против. Заодно сдержим шведского короля Васу. Тот точно дальше Великого Новгорода не пойдёт, а завернёт на север к морю. И там он должен столкнутся с англами.

Понтифик тихонько засмеялся.

— А мы пока соберём всех наших магов. Пока Александр собрал всех своих «светлых» оборотней в устье… э-э-э… как его?

— Дона, монсеньор…

— Да-да! Дона! Забавное название… Пока он там, мы ударим магами с севера и запада. Нам надо собрать всю нежить, которую не собрал он. Он просит её участвовать в его войне, мы же призовём их своей силой. И тут нам очень помогли бы английские адепты мистических традиций.

— Вы говорите о ложах каменщиков и садовников, монсеньор?

— Я говорю об обществах Тампла. Кто бы и как бы их не называл, все они остаются мистиками Тампла. Их сила зиждется на древних традициях Вавилонских жрецов. И они, на самом деле, Вавилонские Храмовники, а не потому, что проживали в маленьком домике у стен Храма Соломона. За что они и были уничтожены, как орден.

— Мне это известно, монсеньор. Я посвящён, — потупив взгляд, произнёс Агрикола.

— Да-да! Я забыл, брат. Старею.

— С вашего позволения, монсеньор, я сам поеду в Англию. Только там мы найдём достаточно мистиков.

— Хорошо, Микаэль. Отправляйтесь. И пусть они начнут с северных территорий. Полагаю, что там нежити больше всего.

Александр выслушал «запись» разговора понтифика и епископа, и снова «включился» в Агриколу, но уже «напрямую». Епископ собирал вещи. Вероятно, готовился к отъезду.

— Симон! — крикнул он. — Ты подготовил голубей?

— Подготовил, мессир! — раздался откуда-то приглушённый голос. — Отпускать?

— Отпускай, — устало сказал епископ.

Агрикола представил, как выпущенные из темниц оборотни, связанные клятвой, скреплённой клеймом, раскалённым в тёмном пламени, устремятся через границу Московии. Епископ машинально потёр предплечье левой руки, где имелось точно такая же синяя отметина перевёрнутого креста, оставшаяся после прикосновения такого же клейма.

— «Теперь мы в одном строю. В одном строю с оборотнями… Но ведь и русский царь сделал выбор на единение с тёмными силами… Правда, он пытается их осветлить. Глупец! Чёрного кобеля не отмоешь добела! Этот мир не может быть светлым. И откуда он взялся, этот „Светлый Князь“».

Санька удивился тому, что оборотень перевернул его прозвище, назвав Александра «Светлым Князем», а не «Князем Света». Слова, вроде бы, одни и те же, а смысл, по мнению Саньки, меняется сильно. И хоть Александр сам себе придумал прозвище, но оно словно бы всплыло из его ноосферы.

Санька не считал себя Светлым. Он сильно затемнил свою ауру, но всё ещё мог управлять потоками света. Но почему оборотень поменял слова местами? Эта нежить блюдёт порядок и весьма символична. Между собой они не общаются словами, тем более по-русски, и уж если говорят, то считают произнесённые звуки магией.

Санька вдруг услышал звук падения какого-то предмета, епископ повернулся и Санька увидел человека в чёрном плаще, склонившимся за клеткой упавшей на пол. В клетке бился перепуганный голубь.

— Ты убьёшь его! — проворчал епископ. — Их и так осталось слишком мало.

— Простите, мессир. Я такой растяпа!

Монах поднял клетку, открыл дверцу, поймал испуганную птицу, сомкнул на её ноге кольцо и выкинул в открытое окно. Голубь несколько раз перевернулся в воздухе, потом поймал ветер крыльями и взвился ввысь.

— Ты с ума сошёл, Симон! Ты точно хочешь оставить меня без почтарей.

— Извините, мессир. Я такой неуклюжий!

Агрикола мрачно посмотрел на монаха.

— Бог простит, — сказал епископ, крестясь и едва сдерживая раздражение.

Уже через сутки голуби будут в Кракове, Лондоне и Стамбуле. Ещё через сутки другой голубь перенесёт сообщение в Стокгольм. Для Кракова и Стокгольма сообщения были одинаковы: «Выступайте!», для Лондона: «Скоро буду». В Стамбул улетело: «Начинаем!».

Вспомнив, что ему надо собирать вещи для морского путешествия, Агрикола вздохнул и с огорчением представил себе предстоящее путешествие.

— И что я не птица? — подумал он.

Санька же пожалел себя, что он не сокол, и не может прервать голубиный полёт.

— Чому я не сокил? Чому не летаю? — подумал он словами известной песни.

Ведь если почтари долетят, то вскоре на Русь выпустят орды волколаков. Санька прочитал мысли и образы епископа, знал, что написано в записках и каковы будут последствия, в случае попадания записок адресатам.

В животных и птиц Санька переселяться не пробовал, ибо в его голове существовало предубеждение, что у животных нет души, и оно вызвало некий блок.

Однако сейчас выбора не было и Александр, зафиксировав взглядом епископа голубя, спозиционировал его ауру в ноосфере и отметил ещё две таких же точки. И мысленно похвалил себя за расторопность, так как голубей в этот солнечный майский день на капитолийском холме было много.

Не с первого, не со второго и не с третьего раза проникнуть в «душу» голубя у Саньки не получилось. Не получилось и с десятого, и с двадцатого. Не имелось у голубя души. И тонкий мир птицы был таким крошечным, что проникнуть в него у Саньки не получалось. Голуби разлетелись по трём разным направлениям и Санькино внимание разделилось.

Бестелесно следуя за птицами, он пытался осторожно материализоваться до такой степени, чтобы суметь коснуться её рукой, но постоянно срывался в падение. Он смеялся над собой почти в голос, представляя свои небесные выкрутасы со стороны.

— Вот так и возникают нездоровые сенсации, — подумал Александр. — Кто-нибудь ведь может увидеть, как я возникаю над Римом, падаю вниз и, не долетая до земли, исчезаю.

Он не прекращал своих попыток долго, и наконец, с той птицей, которая летела в Краков у него получилось. Совокупление (от слова объединение) произошло, Санька мысленно засмеялся, голубь испугался своего карканья и упал камнем вниз. Сердце птицы едва не разорвалось от испуга.

Глава 8

С почтовыми голубями Санька разобрался, дав им установку лететь на северо-восток, минуя Стамбул. И всего то лишь надо было вспомнить слова Азы о том, что в паутине каждому есть место и одновременно весь мир находится в паутине и в каждом человеке, а, значит, каждый человек находится в ней, а она в нём.

Вот он и нашёл «внутри себя» паутину, а в ней птиц. Это было несколько сложнее, чем, то, как он это делал раньше, зато теперь ему не надо было концентрироваться на верхней чакре и «переворачиваться», чтобы выйти в тонкий мир.

— Всё своё ношу с собой, — сказал, хмыкнув, Санька.

Однако, ему было совсем не до смеха. Он понимал, что задержкой писем лишь отсрочил войну с тёмными оборотнями, и совсем не понимал, как с ними бороться?

— Марта, — позвал он, и кикиморка вошла в его комнату. Она бы могла просто проявиться рядом с ним, но он попросил её этого не делать. По возможности.

— Беда у нас, ты в курсе? — спросил он.

— В курсе, князь. И ты прав, это настоящая беда для всех нас, и для людей, и для нелюдей. Волколаки, заклеймённые тёмным пламенем, это что-то с чем-то. Видеть нам таких не приходилось, но понимаю, что они порвут любого, у кого будет иметься хоть капля света. Как тьма, борется со светом, так и они…

— Это понятно, — перебил Санька. — Делать-то что?

— Ну, во-первых, собрать всех светлых оборотней и сообщить им о беде. Теперь все, кому ты отдал свой свет, — враги волколаков. Надо отправить их навстречу врагу. Мы знаем, место, где они появятся?

— Пока нет, но я постараюсь узнать.

Санька понял, что ему придётся отпустить голубя, который летел в Краков, чтобы увидеть того, кто отдаст команду волколакам.

— Позови Крока. Поговорю с ним.

Марта молча вышла. Санька откинулся на круглый подлокотник дивана. И подлокотник, и подушка со спинкой дивана были набиты конским волосом, подпружинены и комфортно держали тело. Как не странно, мягкую мебель здесь не делал до его никто. Да и теперь, кроме Мокшиных коломенских мастеров, никто не осилил. Без плоских змейчатых пружин нужная мягкость не получалась.

Он уже проведал с утра жену и новорождённого и поэтому был спокоен. Всё у них было хорошо. Александр и так знал про их здоровье больше, чем они сами, но не проведать роженицу с ребёнком, значит испортить ей настроение и обидеть, а что такое обиженная жена Санька знал не понаслышке, а по собственному богатейшему семейному опыту. Дополнительным бонусом для увеличения его рейтинга были принесённые и подаренные им жене полевые цветы, собранные тут же под стенами дворца. Цветы из себя ничего не представляли, но Аза приняла их с восторгом и благодарностью.

Ещё раз осмотрев ребёнка, как снаружи, так и изнутри, Санька вспомнил сказку Пушкина: «Родила царица в ночь ни-то сына, ни-то дочь…». Он опасался, что сын родился особенным и будет таким же разумным, как и он сам при рождении, но младенец кряхтел, исправно сосал грудь и пялился в мир белёсыми глазами. Малыш ничем, кроме своего богатырского размера, от обычного младенца не отличался. Поданные отцом указательные пальцы сын проигнорировал, а Санька вспомнил, как он, будучи новорожденным, принял палец Мокши за огромную копчёную сосиску.

Воспоминания прервались приходом старосты эстонских оборотней Крока. Александр показал оборотню на большой дерюжный мешок, плотно набитый тем же волосом, что и диван. Оборотни, почему-то, сидеть в креслах не любили. Они, либо присаживались на корточки, либо предпочитали табурет или чурбан. Ни того, ни другого в царских покоях не имелось. А мешок, принимающий форму тела, Александру нравился тоже.

— Есть информация, — начал Санька, когда Крок уселся в «гнездо» и принял выжидательное выражение лица, — что подобные вам, оборотням, сущности, заклеймённые символом тёмного пламени, вскоре нападут на территории, на которых остались твои родичи. Будут ли они убивать только нелюдей, или и людей тоже, я не знаю. Но, похоже, что их отправят убивать всех.

— Кто отправит? — с интересом спросил Крок.

— Как тебе сказать? Братия, что всегда организовывала на вас охоту: епископы, монахи ордена.

— Странно… Откуда у них тёмный огонь? Они же молятся свету?

— А вот, — сказал Санька, разводя руки и пожимая плечами. — Вероятно, света у них не хватило.

Санька на самом деле не особо понимал отличие света и тьмы, так, как тьмы своей душой не касался. Так ему казалось. Вернее, он надеялся на то, что в него при рождении влился свет. Так воспринимали его силу темные: гарпия, леший, кикиморки. Они и назвали его Князь Света. И то, что он пошёл с ними на сделку, разрешив отправлять людские души богу Тьмы Аиду, Саньку не сильно коробило.

Санька ничего не понимал в иерархии богов. Раньше он иногда ходил в церковь, иногда молился, как христианин, иногда переставал. Снова начинал. Иногда в лесном одиночестве он представлял себя буддистом и изучал йогу. Родившись здесь и почувствовав в себе свет, а потом узрев в себе особый мир, он стал молиться свету. Потом уверовал в него ещё больше, повстречавшись с представителями тёмного мира. Он и Христу здесь молился искренне, как представителю Света.

А то, что души убитых оборотнями или кикиморами уходят к Аиду… А куда им ещё уходить? Для Саньки Аид был богом мира мёртвых, куда уходят все души, независимо от того, в кого верили их носители.

— «Все умершие уходят в мир мёртвых, — думал Санька, — а дальше каждому воздастся по делам его вере».

Очень важно, во что верит человек, полагал Санька, но важно и то, насколько его вера соответствует тому, что он делает. Когда-то Санька прочитал, что Бог одаривает человека жизнью, а человек одаривает бога тем, как он её проживает. Поэтому Санька не особо заморачивался, тем, как боги будут делить души. Пусть сами разбираются, а у него, у Саньки и своих дел хватает.

Ещё Санька знал точно, что многие души не принимаются Аидом и остаются неприкаянными или становятся тёмными сущностями и начинают вредить людям, типа кикимор, леших и домовых. А тут Санькины воины отправляли их прямиком по адресу дальнейшего обитания, без задержек.

— «И не я придумал войну», — в который уже раз оправдывался не понятно перед кем Санька. — «И я не могу её остановить!»

— С клеймом Тёмного Пламени они будут намного сильнее нас, — спокойно прервал Санькины размышления Крок. — Для людей они что с клеймом, что без… Всё равно. Ну… В смысле… Людям и так с ними простым оружием не справиться. Что с клеймом, что без клейма, им один путь — в мир мёртвых. А вот мы отправимся к нашему отцу, Князю Тьмы.

— Это разве не Пламень Аида? — спросил удивлённо Санька, сначала не поняв, того, что сказал Крок.

— У Аида пламя обычное.

— Подожди! Ты сказал, что погибнув, вы отправитесь к… Отцу и отец — Князь Тьмы?

— А, что тебя удивляет? Мы — порождения тьмы, туда и отправимся. Но свет, что теперь находится в нас, не даст нам приблизиться к нему и переродиться. Он убьёт нас. Поэтому, ты извини, но мы не встанем на пути заклеймённых тьмой тварей. Это бессмысленно. Ты просто потеряешь нас. Мы останемся здесь, если позволишь. Нам нравиться просто жить рядом с тобой, но, к сожалению, помочь тебе мы не в силах. Если мы нужны тебе в таком качестве, мы останемся, а если нет, уйдем на восход. Тебе всё равно придётся думать над тем, как зачаровать мечи твоих воинов, чтобы они могли сразить оборотней. Вот и думай, как усилить нас. Есть у тебя Пламя Света, Князь? Мы готовы стать твоим воинством.

Когда староста оборотней ушёл, Александр остался сидеть на своём диване ошарашенный. Он долго не мог опомниться от услышанного. В голове то и дело всплывала фраза из фильма: «Я рассчитывал на тебя, Саид».

Он думал, что «его» оборотни были единственной реальной силой, способной противостоять другим оборотням. И, вот, оказалось, что этой силы у него нет. Хорошо, что он не выпустил «почтаря», до разговора с Кроком, а ведь была такая мысль…

Санька встал, прошёлся по комнате и выглянул в небольшое круглое оконце. Перед ним раскинулся новый город, розовеющий в лучах восхода свежеструганными стенами изб и теремов, мирно текла река. На западе города намного старше, но и в них живут живые люди. Да и не ограничатся «европейцы» Псковом и Новгородом.

— Пламя Света, Пламя Света, Пламя Света, — почти пропел Александр. — И где его взять?

Он ещё с зимней кампании по сбору Юрьевой Дани пытался разработать методику зачарования мечей, щитов и у него ничего не получилось. Ну, то есть, совсем ничего. Как не пытался Санька вложить хоть капельку своей силы в предмет, ничего не вышло. Он видел энергетическую сущность предметов, но изменить её не мог. Причём, брать силу мог, например из деревьев, а отдать нет. Хотя, некоторые деревья и камни сами у него силу брали.

— Марта, — тихо позвал он.

Можно было и просто подумать, но Санька считал мысленный призыв проявлением неуважения.

— Что, князь? — спросила кикиморка, проявляясь рядом.

Как она чувствовала, когда нужно входить в дверь, а когда мгновенно проявиться рядом, Санька не понимал. Но всегда её появление было под стать его состоянию души.

— Тяжко, Марта, — сказал он и обнял её.

Марта уже «сбросила» свои доспехи, представ перед князем в цветастом сарафане. Она даже чувствовала в каком виде нужна была ему. Только что приходила в доспехах, и уже в сарафане.

— «Доспехи-то не настоящие», — подумал и хмыкнул, Санька.

Хотя, почему это не настоящие? Самые что ни на есть настоящие. Хрен клевцом прорубишь.

— Погоди ка, — отстранил кикиморку князь, пытаясь поймать промелькнувшую в голове мысль. — А твою броню смогут пробить заклеймённые? Ты ведь у меня почти светлая и броня у тебя из моей силы сотканная.

— Не знаю, князь. Только бой покажет. Однако наши обормоты, как ты их называешь, пробить не могут, а вот я их броню своим клевцом прокалываю. Но только своим.

— Так-так-так…

Санька кажется наконец-то поймал мысль.

— А ты можешь сделать меч, или броню для другого?

Марта усмехнулась.

— Нет, князь. Не смогу. Это же часть меня. Мы же не… Как сказать? Этот мой облик… Он не настоящий. Что в платье я, что в броне, а всё едина. Нежить я.

В интонации Марты промелькнуло сожаление. Санька поморщился.

— Жаль, — прошипел он. — Тогда нам кирдык.

— Да почему кирдык? — вдруг спросила Марта. — Сам-то ты почему не соткёшь что тебе нужно? У тебя же силы, как у дурака думок. Ты же Князь Света!

Она смотрела на него такими глазами, что Саньке стало настолько стыдно, что он отвернулся.

— Да, какой я, к бесам, князь! — с гримасой брезгливости бросил он. — За столько лет так толком и не научился управлять своей силой. Даже то, что было просрал.

Он махнул рукой и, распахнув створку наружу, почти вывалился в окно. В комнату дунул весенний ветерок, пахнущий рыбой разной «свежести». Куда не переноси рыбный промысел, а ветер дует то оттуда, то оттуда.

В голове у Александра было столько забот, что мысли порой скакали, как воробьи по куче навоза. Вот и сейчас надо, млять, думать о том, как соткать из света броню, а он думает про то, что от вони не растворить окна.

— Тьфу! — плюнул Санька из окна.

Немного полежав на подоконнике мордой вниз Санька вдруг увидел низко летающих ласточек. Он вспомнил про голубей, сидящих в соколиных клетках. Хорошо, что заготовили лишние, снова подумал не по делу Санька и снова сплюнул вниз.

Одна из ласточек поймала его слюну и стряхивая её из клюва, метнулась в сторону. Санька рассмеялся и представил птичье разочарование. Машинально он переключил свой мозг на ласточку, как было с голубями и почувствовал её полёт. Одновременно с этим он почувствовал, что птица больна. Мелькнула мысль: «Птичий грипп». А потом следующая: «Этого ещё не хватало!» А потом ещё одна: «Надо залечить!»

Не долго думая, Санька выдавил своим светом тёмную ауру заразы и отпустил ласточку восвояси. И только после этого Александр понял, что он сейчас сделал. Ведь он не только проник в бездушную тварь, но и передал ей свою силу. А как он это сделал? А просто! Как и с голубями представил их частью себя. Млять! Как всё просто!

Санька закрыл глаза и срочно представил в себе часть дворца и увидел комнату, в которой находился он и Марта. Это Санька научился делать давно просто предметы у него ещё не получалось «притягивать» и в них погружаться.

— «Это, как оборотни погружаются сами в себя и выворачивают свою сущность», — подумал Санька.

Он потянулся к дивану и его аура лопнула, слившись с аурой Александра.

— «Привет», — сказал мысленно Санька, однако диван не ответил.

— «Ну и слава Богам», — облегчённо выдохнул Санька, вникая в структуру дивана.

— «А ну-ка», — произнёс он и, «отпочковав» свою сущность, соткал из света подобие исследуемой вещи.

— Ну наконец-то, — облегчённо выдохнула Марта.

Александр вышел из творческого режима и посмотрел на творение своего разума.

— Диван, как диван, — произнёс он, дотрагиваясь до кожаной поверхности и нажимая. — С пружинами!

Он нажал сильнее, потом треснул его кулаком и прыгнул, падая на диван всем телом. Диван крякнул, но пружина выдержала.

— Хрена себе! — крикнул Санька восторженно. — Я соткал диван!

Восторг переполнял его, он подхватил Марту, закружил её по комнате, а потом упал на пахнувшую свежей кожей поверхность и повалил кикиморку на себя.

— Ах, князь, — прошептала Марта, переводя дух, — хочешь проверить изделие на прочность?

— Хочу, — глубоко дыша, ответил Санька. — И не только изделие.

Сарафан с Марты исчез. Александр представил свою одежду, мысленно сдёрнул её и остался в вязаных носках и тонком шёлковом шарфе.

— О-о-о, князь, ты делаешь успехи. А шарф ты оставил для украшения?

Санька покраснел и быстро стянул носки, действуя только пальцами ног.

— Ты, что там дёргаешься? — усмехнулась Марта, опуская руку вдоль его тела и скатываясь чуть набок, освобождая из-под своего живота его напрягшуюся плоть. Уд воспрял и шлёпнулся об её ладонь.

— Вот оно, что? — томно прошептала она. — Экий у тебя молодец проснулся. Давненько не было его у меня в руках.

Марта легко сжала и расслабила пальцы и проскользила полусжатой ладоню вниз-вверх. Её глаза смотрели Саньки прямо в душу и он побоялся, что она проникнет в неё и закрыл их.

— Какой хитрец, — промурлыкала она и скользнула телом вниз, опуская колени на пол, покрытый ковром. Её горячее дыхание обожгло низ живота и губы обхватили…

— Это конец, подумал Штирлиц, — со стоном выдохнул Санька, выгибаясь телом и чуть поворачиваясь на бок.

Они ритмично задвигались. Санька себя не сдерживал и кончил быстро.

— Какой красавчик, — хихикнула Марта вытирая губы ладонью.

Она вся светилась.

— О, бля, — подумал Санька, — а ведь я ни разу так не делал… Чтобы в неё… Да не в неё…

Санька по отношению к женской голове относился в этом мире с большим уважением, чем в прошлой жизни и такие экзерсисы себе не позволял. Да и здешние женщины не позволяли себе брать в рот непотребное. А тут… И что вдруг нашло на Марту?

— Ты сам так захотел. Не виноватая я. Я просто почувствовала твоё желание. Плохо было да? — Марта, кокетливо и хитро улыбаясь, смотрела на него и светилась. Санька тоже усмехнулся.

— Нормально.

От таких размышлений плоть снова воспряла и Санька скользнул на пол. Он уронил Марту на спину и закинул её ноги себе на плечи. Торопиться было некуда и Санька немного «поигрался» удом на входе, то слегка касаясь губ, то чуть входя вовнутрь.

Кикиморки — нелюдь чувственная и любвеобильная и заводятся с «пол-оборота», а Санька любил постепенное проникновение, поэтому уже через пару минут Марта мучительно стонала, ловя лоном «охальника».

Наконец и Санька не вытерпел. Он проник в неё сразу глубоко и они стукнулись лобками раз, второй, третий. Он держал её за талию и натягивал на себя мощно и часто. Марта стонала и изгибалась в спине, а Санька оторвал её от пола и рывками стал насаживать на себя. Они оба ускорились и вдруг одновременно застонали.

Санька ещё несколько раз продолжительно рыкнул, вышел из неё и, обмякнув, завалился на бок.

Глава 9

После успешного «испытания дивана на прочность», Санька с удовольствием подкрепился крупным куском варёной оленины. Олени в низовьях Дона не водились по причине слабости здешних лесов, а вот в среднем течении, что диких свиней, что коз и оленей было в избытке. Дубы давали изобильное питание тамошней живности.

— «Нельзя изводить бездумно дубравы на корабли», — думал Александр. — «А если пилить лес, то обязательно восстанавливать».

Так, в общем-то, и было, но Приказ Лесного Хозяйства работал сикось-накось. Московское руководство недорабатывало. Лесоразводные участки были организованы пока только в четырёх районах: Московском, Мокшанском (так Санька назвал свой родной Шипов лес), Нижне-Донском, в Иван-Городском, и держались только лишь на энтузиазме местного персонала.

В штате каждого участка, помимо лесничего, имелось ещё три-четыре оборотня, которые занимались и охраной леса, и подготовкой саженцев, и их высаживанием, и выращиванием. Государственной Казной Лесной Приказ субсидировался по остаточному принципу, а до участков доходили вообще крохи, поэтому, в основном, районные лесные хозяйства бюджетировались из личной казны государя. Тем более, после «переезда» царского дворца в низовье Дона.

Санька точно знал, что там, где растут деревья, там появляется вода. Они вытягивают её из недр земли, поднимая водоносный слой ближе к поверхности. Да и эффект от снегозадержания никто не отменял. Именно поэтому Нижне-Донское подразделение Лесного Приказа расширило штат до двадцати единиц и активно рассаживало Мокшанские дубы, огораживая лесополосами поля и степи Приазовья.

Санька подумал, что в связи с вновь открывшимися у него способностями надо сходить в хранилище семенного фонда и насытить сосновые орехи и жёлуди силой, а заодно очистить их от хворей. Он уже не только видел ауру растений, но и думал, мог её править, удаляя серый цвет заболеваний.

Санька вспомнил, какие у него прекрасные глубокие и холодные хранилища, наполненные льдом и вымораживаемые зимой. Градусов пять холода и летом держалось в хранилищах исправно. Вообще, курганы позволили не только построить подземные склады и хранилища, но и проложить канализацию, собранную из дубовых труб диаметром в два обхвата. Из дерева был сделан и водяной трубопровод, соединявший сеть городских колодцев. Из одного из таких тайных колодцев питалась водонапорная башня царского дворца.

Как всегда, мысли у Саньки в голове не то, чтобы разбегались, но цепляясь друг за друга порой уводили его в сторону от насущной проблемы. Хотя… Какая из проблем была не насущной, когда их в Санькиной голове роились тысячи? Однако он отбросил «посторонние» мысли и вернулся к размышлениям о том, как ему наполнить предмет своей силой, и не просто наполнить, а «зачаровать» его так, чтобы предмет мог противостоять физической и магической силе волколаков.

Слово «магический» Саньке не нравилось, но найти иное слово для нематериальных действий он, как не пытался, не смог.

Перекусив, Санька уселся на свой любимый диван и уставился на деревянный щит и щит из железа, принесённые дежурной кикиморкой. Энергетическую структуру щитов Санька уже понял и легко мог создать подобных хоть десяток. Но сейчас он пытался вплести в ауру деревянного щита структуру стального, и у него не получалось.

При наложении ауры железного щита на ауру деревянного, последний просто превращался в деревянный щит покрытый железом.

— Удобно на какую-нибудь мягкую основу «наложить» более крепкую, или наоборот, — произнёс задумчиво Санька и наложил на железный щит тонкую дубовую поверхность. Получилось симпатично, но Санька скривился.

— Млять! Опять меня куда-то в сторону сносит! Потом всё это!

Для такого умения разворачивалось большое поле деятельности: тут тебе и дома многослойные, и корабли, вроде бы, деревянные, и одежда бронированная, но сейчас надо сосредоточиться на более сложных вещах.

Санька подумал, что раз он может наложить свойства предмета на предмет, то должен смочь наложить свойства живого на предмет и наоборот. Ему сразу захотелось наложить металл на себя, но он вовремя передумал. Если наоборот, то желательно без утраты свойств живого. А вдруг не получится, и он окажется скованным металлическим панцирем. Даже многоопытные кикиморки и оборотни «надевают» на себя элементарную броню (в смысле, сделанную из элементов), а не превращают «кожу» в сталь.

— Опять я не о том! — скривился Санька и заходил по комнате.

— Хотя… Почему? Что-то в этом есть… Только надо сделать наоборот. Надо меня «размазать» по броне! Ха! Интересно, что будет, если по мне лупанут волколакским клевцом? Если я буду без брони…

В тренировочных схватках он иногда пропускал удары и научился принимать их на силовое поле. Санька давно выучил его структуру. Сейчас он, для наглядности, сформировал силовой щит вокруг своей левой ладони и перенёс его плетение на структуру меча.

Подняв с пола зачарованное оружие, Санька огляделся, в поиске «по чему бы вдарить»? Однако кроме укреплённых щитов под рукой ничего не было.

— Марта! — позвал он.

— Да, князь!

Кикиморка появилась в тяжёлой панцирной сбруе и с железным островерхим шлемом, лежащим на сгибе левой руки и мечом в правой руке.

— О! — воскликнул Санька, увидев шлем. — Дай-ка вдарю!

Ни латы, ни кикиморкины мечи от простого оружия не страдали, а Саньке и не нужно было этого. Ведь не насмерть бились, а тренировались же! А сейчас дело другое!

Марта насадила шлем на острие меча и чуть приподняла его.

Александр вознёс меч и спросил:

— Тебе не будет больно? Это же всё-таки твоя плоть?

— Ну, разрубишь ты её, и что? Какая разница, целая она, или из двух частей? Ты даже если меня разрубишь пополам, не убьёшь меня. Ты же помнишь, что мы можем погибнуть, если у нас силу забрать.

— Ну да, ну да, — сказал Санька.

— Если разрубишь, просто докажешь, что обычный кусок железа стал необычным. И это главное. Бей!

— Ну да, ну да, — повторил Санька, примериваясь.

Он ударил наискось сверху справа налево, и две половинки шлема с металлическим звоном упали и покатились по полу. Не сказать, что Санька не почувствовал сопротивление «металла», но и удар его не был сильным. Значит, зачаровать меч у него получилось, но, как зачаровать броню оборотней, которая есть суть их сути? Вопрос…

— Марта, позови Крока, — попросил князь.

Кикиморка посмотрела на князя и спросила:

— А может быть, попробуешь очаровать мои доспехи? Ведь они — суть такая же.

Санька хлопнул себя по лбу ладонью.

— Семён Семёныч! — проговорил он. — Раздевайся!

— Что, опять? — с шутливым ужасом воскликнула Марта. — Может, на одном шлеме попробуешь?

Она подняла с пола две половинки шлема и совместила их. Подняла отрубленный кончик меча и приложила его к месту. Санька увидел ауру шлема и наложил на неё ауру своей защиты. Это получалось всё легче и легче. Александр понимал, что на повторные операции, действуя по шаблону, он вообще не будет затрачивать и минуты.

— Ну и чем вдарить? — спросил он. — Меч то зачарованный…

— Так ты разочаруй его, — хмыкнула Марта.

— Разочаруй, — задумчиво произнёс князь. — Слово то какое… Очаруй… Разочаруй…

Санька увидел структуру очарованного меча и не смог разглядеть в ней границу между своей сутью и сутью оружия. Поковырявшись в ней, он мысленно плюнул, и просто потянул на себя «своё». «Своё» вернулось «домой», и Санька увидел, что структура меча изменилась.

— Ну, кажется всё, — сказал он и покрутил меч, удерживая рукоять лишь большим и указательным пальцами. — Давай! Щас спою!

Марта снова выставила на кончике меча шлем, и Александр ударил по нему со всей силы. Он отошел и на втором шаге на встречу с Мартой немного подпрыгнул, опустил меч и даже чуть присел, когда «приземлился».

Сабля при этом сделала полный оборот вокруг кисти и ударила сверху слева на право, но не с проворачиванием вытянутой руки за спину, как бьют всадники, а с проворотом перед собой. Александр всё-таки надеялся на то, что разрубит двухмиллиметровый металл. С его-то прокачанной и напитанной светом мускулатурой…

Однако его меч лишь вскрыл стальную поверхность на ширину клинка и застрял в шлеме. Шлем крутнулся на конце кикиморкиного меча, и Санька, если бы не успел вовремя напрячь кисть, наверняка бы вывернул себе руку.

Эффект от зачарования был очевиден.

Санька уронил впившийся в шлем меч на пол, сел на диван, откинулся на подушку и уставился на Марту.

— Вроде получилось, — проговорил он.

— Получилось, — согласилась Марта.

— Но это не чистый эксперимент. Ведь и с силой моей сравнится отнюдь не каждый воин, да и шлем твой не из простого железа сделан. Но, главное, что мы видим разницу. И… Это… Зови Крока.

Марта улыбнулась, подошла и открыла дверь, пошепталась с охраной и, вернувшись, подняла меч с шлемом и, покачав головой, хмыкнула.

— Боюсь, что мечи надо зачаровывать по-другому. Оружие должно не просто разрубать волколаков, но и отбирать у них силу. И не думаю, что они нападут на нас в образе рыцарей, закованных в панцири.

Санька с интересом посмотрел на Марту.

— «А ведь и вправду, — подумал он. — Зачем им наражаться в рыцарей и давать нам повод для войны. Они-то и в наши времена наряжались в чужую форму и имитировали нападения на своих пограничников. Англичане в чьей форме только не воевали. А пираты?»

— Точно! — сказал Санька, согласившись. — Молодец Марта! Но как же мы тогда проверим силу и очарование оружия?

— Надо будет убить клеймённого волколака, — просто сказала Марта.

Санька опешил.

— И, где же его мы возьмём? Тем более клеймёного…

— Там, где они сейчас сидят: в орденских замках, в подвалах. Ты же можешь. Ты же всё видишь. Вот и найди.

— А ведь это — мысль, — задумчиво «воздев очи», сказал Санька. — Можно будет на них ведь потренироваться! Умница! Иди я тебя поцелую.

Марта шагнула к дивану.

— Меч-то брось!

Меч, уже без зажавшего его шлема, упал на ковёр.

Марту никогда не нужно было звать два раза. Она приходила сразу, тем более за поцелуем. Кикиморка страсть как любила целоваться. И Саньке тоже нравилось с ней это делать.

Она села с ним рядом и Александр вынужден был лечь и, потянув её на себя, положить Марту сверху.

— Очень неудобный инструмент, — скривился князь и возжелал притянуть к себе второй диван, мысленно потянул, представив его, стоящий зеркально, к первому. Потянул и почувствовал, что его левый локоть уже не висит в воздухе, а упирается в кожаную поверхность.

— О, как! — сказал Санька, повернув голову налево и увидев под локтем второй диван. — Ну, это-то совсем другое дело!

Марта тоже удивлённо смотрела то на кожаную поверхность, то на Саньку.

— Эт-то, — сказала она с запинкой. — Редкий дар. У нас так никто не может. Взять, положить, это — да… А передвинуть… Тут большая сила нужна.

Санька отодвинулся от спинки дивана и лёг по диагонали, а Марта села на него верхом.

— Так-то лучше, — разулыбался он.

— Но ведь сейчас Крок придёт, — сказала она.

— Отсылай его назад, — засмеялся князь.

Марта прильнула к его губам.

* * *

Александр погрузился в глобальную сеть в поисках воолколаков. Так он стал называть «внешнюю» ноосферу в отличие от её образа в нём самом, которую он прозвал «локальной». Всё-таки Санька был порождением цивилизации создавшей сетевые технологии и компьютеры и весьма продвинутым порождением. Как известно, любовь к выпивке не мешает быть любопытным, а Санька любил познавать новое и перенимать передовой опыт. Он даже прошёл курсы переподготовки по освоению компьютеров.

Именно поэтому ему было понятны сетевые коммуникации ноосферы. Вернее, так ему казалось, потому, что ноосфера — есть система многофункциональная и адаптационная, приспосабливающаяся под любого пользователя. То есть в ней есть любые коммуникаторы и фильтры, и прописаны любые протоколы. Только выбирай те, которые тебе понятнее.

Санька прописал в поисковиках нужные образы и принялся прописывать скрипты для фильтрования объектов.

Ноосфера, если рассматривать её всю, представляет собой огненный шар и только вблизи распадается на множество точек. Понять, чьи это точки, без концентрации на них не возможно. Но где найти столько времени?

Санька пошёл другим путём. Он снял параметры с аур «своих» оборотней, заложил их в сеть, сотканную из его, Санькиных, энергетических нитей и раскинул её по территории от Дерпта до Мариенбурга. Получилось что-то похожее на рыбацкий бредень. Да и не мудрено. По образу и подобию создаёт не только Бог, но и человек, подражая в своих поделках увиденному ранее.

Санька протянул свой «бредень» до Риги, но он оказался пуст. В него не попали не только клеймёные тёмным пламенем волколаки, но и простые, оставшиеся после ухода с Александром светлые. И это означало лишь то, что и оставшихся дома братьев Крока «рекрутировали» в армию противников Руси.

На «протяжку бредня» Александру потребовалось довольно много времени. Его сеть постоянно растягивалась и связи между узлами, куда он вложил усреднённые параметры аур оборотней, прерывались. Саньке приходилось подтягивать их ближе друг к другу и снова скреплять.

Вроде бы простая работа требовала от Александра большой концентрации внимания за своим размноженным «сознанием». Как не называй эти энергетические сгустки «поисковиками» или ещё как-то, но это был его энергия, размноженная многократно и разбросанная по ноосфере на большом расстоянии от него самого. По сути, это был он сам, растворённый во глобальной сети.

— «Как бы не получить размножение личности», — часто думал Санька.

А вы говорите насущные, или ненасущные проблемы и скачущие, как воробьи по куче, мысли… Как им не скакать, когда Санькин разум одновременно и уже давно был там-сям, тут-сют…

Первого волколака Санька поймал в свои сети только на третьи сутки кропотливой работы. И это был обычный оборотень. Его аура не отличалась от ауры светлых оборотней и прятался он в глубокой норе, вырытой копателями янтаря на берегу Балтийского моря недалеко от замка Лохштед.

Крок, когда ему сказали, что его братья-оборотни исчезли, не особо удивился.

— Их там и так было совсем мало. В каждом лесу не больше одной семьи, но чтобы оборотень-одиночка прятался на берегу моря? Это что-то невероятное.

— Жить захочешь… — Санька не закончил банальную фразу.

— А в замках хорошо искал? — перебил Крок.

— Да вроде, — пожал плечами князь и тут же продолжил. — Поговорить бы с ним. Испугается он меня. Поговори ты?

— Да как же я… Ты же говоришь, далеко это?

— Перекину я тебя. Там ещё темно. Это у нас светает, а там только через час солнце встанет.

Крок задумался.

— Что сказать то?

— Сказать то? Хочешь, я вместо тебя поспрашиваю?

— Не-е-е… Лучше я сам. Очень противно знать, что внутри кто-то сидит и твоим ртом шевелит. Бр-р-р…

— Ну, смотри… Спроси, как он там очутился и где его родичи. Если что, я тоже появлюсь… Вместе и поспрашиваем. Ты, главное, сразу его успокоишь и скажешь ему, что я ничего худого ему не сделаю.

— Заберём его? — с надеждой в голосе спросил Крок.

— Если захочет, — снова пожал плечами князь.

* * *

Арвик всю ночь просидел в норе. Он выходил только лишь для сбора выброшенных морем рыб. Даже охотиться на чаек у него желания не было, хотя от рыбы его уже тошнило. Целый месяц он не ел нормального мяса. Что чайки, что морские выдры так же воняли рыбой, как и сама рыба. Даже ещё противнее.

Нора, в которой Арвик нашёл прибежище, была прикрыта плоским камнем копателем янтаря, которого Арвик сожрал дня через три после заселения. Копатель пришёл на берег ночью и оттащил камень, одним краем насаженный на крепкий кол, вбитый в песок.

С обратной стороны камня было выдолблено большое углубление, за которое можно было потянуть и закрыть отверстие, когда залезешь в нору, что и попытался сделать копатель. Вернее, не попытался, а залез, только в норе его встретил Арвик.

На целую неделю Арвику хватило нормального мяса, а потом в его меню была только рыба и лишь изредка — чайки и выдры. Песчаный берег не благоприятное место для охоты «с подхода», ни тебе кустика, ни тебе веточки, а близлежащий к берегу моря лес, живностью, кроме белок и бурундуков, не изобиловал.

Поэтому Арвик выходил только ночью и собирал на кромке прибоя выбрасываемую волнами рыбу. Приливом его следы смывались, а тропинку от моря до норы Арвик заметал веткой. Люди долго шарахались по берегу. Они искали пропавшего копателя. И приходили многократно, потому, что Арвик поначалу наследил своими огромными волчьими лапами на берегу знатно. А ору люди так и не нашли. Хорошо, что «копатель» прикрепил с одной стороны камня большой комок морских водорослей, которые, при закрытии камнем норы, скрывали след от камня на песке. А так бы Арвика вычислили бы сразу, потому, что первые следы вели именно к камню.

Он слышал, как люди топтались на «крышке» и рассуждали, куда же пошёл оборотень, утащивший их Томаса. Поисковики склонялись к тому, что оборотень специально подходил к камню, чтобы, спрыгнув с него подальше, запутать следы.

Только после того, как Арвик перестал вылезать из норы, а про нору друзья «пропавшего» Томаса не знали, знали только, что он ходит на берег песчаной косы собирать «солнечный камень», спасательная команда от поисков отказалась. Однако люди не отказались от того, чтобы поймать оборотня и приходили сюда время от времени. Арвик видел их следы и слышал голоса, а потому, сидел тихо, как мышь под веником.

Глава 10

— Это я, брат, — сказал Крок, подойдя к камню. — Вылазь, поговорить надо.

Крок чувствовал собрата и знал, что и собрат чувствует его так же.

— Что вам от меня надо? — раздался из-под камня приглушённый и плаксивый голос. — Неужели нельзя оставить меня в покое?

— Вылазь! — приказал Крок.

За камнем совсем по-щенячьи заскулили.

— Я не от тёмной силы, — брезгливо скривившись, произнёс Крок. — Вылазь, расскажешь, что здесь произошло. Куда все подевались?

Скуление затихло. Камень чуть сдвинулся и из образовавшейся щели спросили:

— Ты кто?

— Конь в пальто, — ответил Крок.

Ответ выскочил сам по себе. Крок сказал, и сам себе удивился. Когда-то давно так ответил ему Санька. Фраза оказалась заразной. Плита отодвинулась дальше и из норы выглянула голова Арвика, находившегося сейчас в человеческом обличии. В волчьем состоянии он не пролез бы в нору.

— Какой же ты, к бесам, конь? — удивился Арвик. — Откуда ты, брат, что не знаешь, что у нас тут случилось?

— Из-за Эридана[10] я, — сказал Крок. — А ты откуда и почему в норе сидишь, как мышь?

— Сам ты мышь! — зло рыкнул Арвик. — Мы бежали сюда из Земгалии[11] от рыцарей-магов. На них вдруг что-то нашло, они собрались в отряды и погнали нас на запад.

— Как они могли вас погнать? Что вы, стадо, что ли? Да и они не загонщики. Лес ведь большой.

— С ними были изменённые оборотни. Они и загоняли, словно бы зачарованные. Ничего не слышали и с нами не говорили. Грызли и гнали.

Оборотня сильно трясло.

— Сразу убили нескольких наших. Тех, кто противился приказам магов. И потом, тех, кто не хотел идти, всех убивали. Кто-то, конечно, смог вырваться, но таких было немного.

— А вы, что же, не могли ответить?

— Да, говорю тебе, зачарованные они. Ни клыком, ни когтем их не взять.

— Понятно… — протянул Крок, усмехаясь.

— Да, что тебе понятно?! — зарычал Арвик и бросился на собрата, пытаясь вцепиться Кроку в горло.

Крок, однако, успел отойти в сторону и Арвик, пронёсся мимо. Руки Арвика не смогли схватить Крока. Они словно бы скользнули по невидимому щиту и оборотень, потеряв опору, зарылся в песок.

— Ах ты …! — Арвик грязно выругался и, обратившись в огромного волка, кинулся на Крока.

Тот, почувствовав свою силу, остался стоять неподвижно и принял зубы волка на свою руку. Челюсти сомкнулись, что-то хрустнуло, и волк, отпустив руку и скуля, упал на песок и завертел мордой от боли. Из его пасти полетели сломанные клыки и капли крови. Через мгновение волк снова превратился в человека.

Арвик сплюнул кровь и схватился за лицо.

— Что это?! — зашепелявил он. — Как такое…

Он с ужасом посмотрел на собрата.

— Ты тоже из этих?!

Крок отрицательно покачал головой. Из воздуха проявился князь. Арвик упал на колени и завыл, разбрызгивая кровавую слюну.

— Спокойно, Арвик, — сказал Санька. — Никто тебя никуда не гонит. Я — Князь Света.

— И что? Чем ты отличаешься от тех? — спросил Арвик. — Может быть, и те были светлыми. Они же рыцари ордена.

Санька усмехнулся.

— По делам узнаешь их, — процитировал он Завет. — Ты нам не нужен и, гнать мы тебя никуда не будем. И пытать не будем. Не захочешь говорить, молчи и лезь обратно в свою нору.

Арвик оторвал ладони от окровавленного лица и посмотрел сначала на князя, потом на Крока.

— Что вы хотите узнать? — шепелявя, спросил он.

— Куда угнали братьев? — спросил Крок.

— Этого я точно не знаю. Их хватали, заковывали в цепи и куда-то отводили. Мы бежали, и натыкались на другие отряды магов и изменённых. Нас становилось всё меньше и меньше, пока не остался один.

Арвик покосился на Крока.

— Я решил зарыться в песок и нашёл эту, укреплённую досками, землянку, полную солнечного камня… Наверное, из-за него, маги проглядели меня. Они проходили здесь. Я слышал. Маги говорили, что повезут всех наших братьев куда-то дальше. Говорили про тридцать дней пути и про специальные повозки.

— А про клеймение, или, как ты говоришь: «изменение», не говорили?

— Говорили про какое-то тёмное пламя. Что оно там, далеко…

На лице Арвика снова проявился ужас. Его глаза округлились, рот раскрылся, и из него снова потекла кровь и он прикрыл его правой ладонью.

— Так они клеймят братьев пламенем, зажжённым Князем Тьмы?! О, Аид, возьми меня обратно!

Оборотень бухнулся лбом в песок, словно страус.

— Они же, они же… — запричитал он. — Они же сгорят в нём.

— Их не станут жечь на огне, их просто заклеймят, — сказал Санька.

— Ничего себе: «просто заклеймят»! Любое касание пламени приводит к смерти. Мы, оборотни, между тёмными и светлыми. Мы — дети Аида и не можем быть ни на чьей стороне в их войне. Мы просто провожаем души в царство мёртвых.

— В чьей войне? — настороженно спросил князь.

— Князя Тьмы и … — он вдруг прервался, посмотрел внимательно на Саньку, а потом медленно продолжил, — Князя Света.

Санька молча охреневал…

Ничего себе придумали девоньки ему прозвище. И он, дурак, не пресёк своевременно. А теперь, что делать? Сам ведь назвался Князем Света. Читал он когда-то давно книжку Роджера Желязны с таким названием. Подробности Санька не помнил, но что-то про пришельцев, которых принимали за богов. Вот и ему вдруг показалось, что он, где-то рядом. Льстило. И что сейчас? Как соответствовать? Да и возможно ли?

— Ты кто? — спросил Саньку Арвик.

У Саньки чуть не вырвалась фраза, уже сказанная сегодня. Он усмехнулся. «Второй конь здесь явно лишний», — подумал князь и посмотрел на Крока. Тот смотрел на него тоже с нескрываемым интересом. Санька набрал воздух и произнёс:

— Я Князь Света. И тебе придётся выбирать, на чьей ты будешь стороне. Пришло время, и не я начал первый.

Санька сказал, а потом подумал, что ведь врёт и не краснеет. Не известно, когда начали «они», но ведь он, Санька, стал привлекать на свою сторону нейтральную нежить гораздо раньше сегодняшних событий. Может, оттого они, эти события, так и развиваются? Природа ведь, как кто-то сказал, стремится к балансу…

И тогда придётся признать наличие «главного» Бога, уравновешивающего мир. И… Санька понял, что его мысли снова утекли в сторону.

— Я-то могу тебя оставить в покое, — продолжил он, — но не думаю, что тебя оставят в покое «они». За первой мобилизацией последует и вторая, и третья. Ты, в конце концов, можешь просто перебраться к нам и там спокойно жить, не прячась в норах. Там много твоих братьев. Крок не даст соврать.

— Куда это, к вам? — спросил Арвик.

— Мы, вообще-то, сейчас живём на реке, называемой Доном.

— Не слышал про такую.

— Раньше её называли Тана.

— А-а-а! Тан! Слышал! Далеко! — покачал головой оборотень. — И что вы там делаете?

Этот вопрос он обратил к собрату.

— Живём. Там князь всему голова, — Крок кивнул в сторону Саньки, — потому на нас никто не охотится, а раньше тоже было всякое. И…

Крок несколько «замялся», но, подобрав слова, продолжил.

— Сила его, хоть и светлая, но не сжигает. Он многим нашим восстановил силы. Ты ведь правильно говоришь… Мы изначально не тёмные и не светлые, — он кашлянул и через короткую паузу добавил, — раньше были.

— Почему это «раньше были»? — зацепился за слова Арвик, испуганно отпрянув.

— Да потому, что некоторые из нас уже наполнились его силой так, что стали почти светлыми. Так нам легче. Мы стали намного сильнее.

— Это по этому я сломал об тебя зубы, — спросил Арвик.

— Не-е-т, — засмеялся Крок. — это потому, что князь облачил нас в свою невидимую броню. Ты, кстати, почему не заживляешь рану?

Арвик засунул палец в рот, прощупав дёсны, и с ненавистью спюнул кровь.

— Эти… Эти маги выпили всю мою силу. Я слишком долго от них убегал. И каждый дырявил меня своим посохом. Не держится во мне сила.

— Ты ведь ещё и человечину ел, — тихо не спросил, а сказал Санька. — Ты преступил запрет. Вот и не держится в тебе свет.

Арвик тихо взвыл.

— А что мне было делать?! Я думал…

— Значит, ты так и так уйдёшь к Князю Тьмы, — сказал Крок.

Арвик взвыл.

— Не вой, замок близко. Мы-то как пришли, так и уйдём. Тебе же оставаться.

Арвик замолк и его широко открытые глаза блеснули розовым.

— «Это солнце», — подумал Санька, оглянувшись на бордово-красный восход.

— Возьмите меня с собой, — вдруг попросил оборотень.

Санька отрицательно покачал головой.

— Не могу. Ты нарушил заповедь «не убей». Убил раз, убьёшь и второй… Но ты не просто убил, но и сожрал. Вкусная плоть человеческая?

— Не убью! Не убью! — закричал оборотень и пополз на коленях к Саньке. — Служить буду! Прости меня, князь! Не хочу во тьму! Не хочу!

Он схватил князя за сапоги и стал целовать, пачкая их своей кровью. Санька ноги не убирал, хотя сапоги были хорошие. Сшитые им лично под его нестандартные ноги с когтистыми сжатыми пальцами.

— «Перекрашу в красный цвет», — подумал Санька.

Откровенно говоря, ему было наплевать на «горе» оборотня, сожравшего ни в чём не повинного человека, но он понимал, что ему нужны воины и не то было сейчас время, чтобы отделять зёрна от плевел.

— Примешь мою силу? — спросил он спокойно, когда оборотень, обессилев, затих. Он так и остался лежать, обняв Санкины сапоги и положив голову на песок между них.

— Примешь силу мою?

Арвик полежал немного, словно не слыша вопроса, потом, будто очнувшись, дёрнулся и медленно, опираясь ладонями о песок, приподнял тело. Его лицо, всё в прилипшем к крови песке, выглядело странно. Глаза тускло светились в восходящем солнце, переливаясь золотистыми отблесками.

— Уходить надо, — сказал Крок. — Чувствую людской дух.

— Сейчас уже пойдём, — сказал Санька. — Ну?!

— Приму, — выдохнул оборотень безвольно. — Буду служить!

— Без принуждения? — уточнил князь.

— Без принуждения, — согласился Арвик.

— Да будет так!

Князь возложил на голову оборотня обе руки, хотя этого движения не требовалось, и все трое исчезли.

Нора, источавшая смердящий дух гниющей плоти и содержимого порванных человеческих кишок, покрывавших кучу «солнечного камня», так и осталась открытой.

* * *

Агрикола отдыхал после мессы. Монастырская братия Темпла упросила его прочитать пастырское наставление, и епископ выложился полностью. Его физическое состояние усугублялось тем, что вчерашний разговор с Генералом Ордена обеих лож (Вольных Садовников и Вольных Каменщиков[12]) не привёл к необходимому для него результату.

Ему было заявлено, что старшие мистики-наставники, в Англии не любили персидское слово «маг», не готовы прямо сейчас куда-либо уезжать, потому, что именно в летний период начинались практические занятия со студентами высших колледжей, которые требовали от всего преподавательского состава максимальной концентрации и внимания. И Микаэль понимал Патрона, так как сам проходил обучение и сам обучал.

Он помнил, как было трудно наставникам. Ведь важно было не научить пользоваться магическими практиками, а научить владеть своей силой: силой мысли, силой воли, и силой духа. И наставник должен был регулировать перераспределение усилий адепта, дабы не перегрузить тот или иной источник энергии её избытком или недостатком.

Адептами были дети высших слоёв общества: королевской семьи и аристократов. В колледжах обучались, конечно, и дети среднего сословия, но те были, в основном, лишь источниками силы. И хотя они этого не знали, но требовали к себе повышенного внимания и контроля, так как не имели стабильно развитой и организованной внутренней структуры гонора[13].

Санька, «виртуально» следивший за Агриколой от самого Ватикана, узнав о том, как и чему учат в колледжах Англии, прифигел.

Пофиг, что детей отдавали в колледжи с пяти-шести лет на полный пансион. Но то, на первый взгляд, мракобесие, что царило в учебных заведениях, повергло его в шок. С первой ступени колледжа, до последней, ученики состояли в «тайных» мистических клубах, которые, якобы в шутку, заставляли учеников участвовать в сатанистских мистериях.

«В шутку» проводились обряды и жертвоприношения, «в шутку» читались заклинания и вызывались тёмные силы, «в шутку» произносились клятвы, подписываемые кровью. Таким образом, ученики подписывались фактически под «преступлениями», за которые общество, узнав, отторгло бы любого гражданина, хоть католика, хоть лютеранина.

И потому выходцы из таких учебных заведений до конца жизни становились сплочённой группой, объединенной единой тайной. «Замазанные, так сказать, кровью».

Санька вспомнил, что творилось в европейских странах в его время и ему вдруг стало понятно «откуда растут ноги» пидорастии. А потому, что в колледжах существовала традиция «единения» старших с младшими. Мало того. У каждого ученика был свой старший «друг», заботившийся о «младшем» весьма своеобразно.

Александр не стал глубоко вникать в структуру английского ученического общежития и сконцентрировался на Агриколе, генерале и их окружении.

Услышав отказ генерала ордена, Санька ему не поверил. Ещё в своём времени он много раз читал, что операции под ложным флагом[14] у англичан возведены в жизненный принцип. То есть принципом жизни англичан был банальный обман. Поэтому Александр полагал, что англичане не упустят возможность осуществить некие мероприятия, в пользу английской короны, особенно, когда инициатором основных, самых рискованных действий выступают не они.

Хоть Санька и разделил своё сознание на несколько частей, но полагал, что «вести» надо генерала и не ошибся. Генерал вызвал своего помощника, вручил ему запечатанный воском конверт. Помощник уехал. Санька «сопроводил» его до здания адмиралтейства на Вайтхоле. Письмо было вручено лично в руки лорд-адмиралу Уильяму Говарду.

Тот, прочитав послание в присутствии посыльного, нахмурился, приказал подать плащ, шляпу и меч, надел всё принесённое слугой и вышел во двор адмиралтейства, где уселся в генеральскую коляску, причём, генеральский помощник в коляску не сел, а пошёл пешком.

В Темпле генерал занимал маленькую часовеньку с одной единственной маленькой комнаткой, где и разместиться-то двум «джентльменам» было негде, однако они разместились. Генерал сидел на узкой и, вероятно, жёсткой постели, застеленной простым шерстяным одеялом серого цвета с вышитой надписью «Legs»[15], Уильям Говард сел на стоящий напротив жёсткий табурет. Недовольства или удивления увиденной обстановкой лорд-адмирал не выказал. Он лишь вынул ножны длинного меча из серебряных колец овальной формы и поставил его между колен, облокотившись подбородком на сложенные на рукояти ладони и застыл в ожидании. То, что прибыл посланник Ватикана Говард, естественно, знал.

— Ватикан готовит нападение на русские крепости со стороны юга, — сказал генерал и с интересом посмотрел на главу королевской разведки.

Тот молчал и устало смотрел на хозяина кельи.

— Они собрали своих магов и просят дать им наших.

Тут Говард приподнял левую бровь и опустил правую.

— Ты не спросишь: «зачем им маги»?

— Не тяни кота за хвост, Пит. Я планировал закинуть что-нибудь в себя и завалиться спать.

— Не отошёл от вчерашнего королевского театра? — усмехнулся генерал.

Говард снова промолчал.

— Они выпустили своих оборотней, заклеймив их пламенем Тёмного Лорда.

Лорд-адмирал выпрямился и от удивления чуть привстал. Меч со звоном упал на каменные плиты пола.

Говард нырнул вниз, взял меч и поднялся.

— Это серьёзная заявка на победу, — пробормотал Говард. — Нам нельзя упускать такой случай. Предлагаю дать им наши корабли с нашими командами и специальными войсками. Флаг, естественно, поднимем зелёный. Но основные корабли отправить на Архангельск.

Говард в явном волнении сделал два шага к двери и два обратно.

— Наших мистиков мы не даём? — сообщил, как бы спрашивая, генерал.

— Перебьются. Мы их на север отправим, только чуть позже.

Генерал одобрительно кивнул.

Глава 11

Санька лежал на своём любимом кожаном диване и думал. После того нервного срыва, когда он обозлился на Аида, и по этой причине почти потерял свои силы, Санька своё поведение пересмотрел.

Он, испытав, как настоящий учёный на себе, негативное влияние бранных слов на ауру, злиться и переживать себе не позволял. Он вообще старался сдерживать себя в эмоциях. Его предыдущий йогический опыт и попытки достигнуть буддийского дзена, помогали ему абстрагироваться от проблем и не пропускать их в душу.

Ещё он обратил внимание, что если он не думает о свете, его силы постепенно иссякают. Сначала он этого не замечал, но когда стал активно раздавать силу воинам в сражениях или строителям, возводящим укрепления, Александр понял, что восстановление сил, если он забывал о свете, проходило медленнее. Поэтому он отвёл часть себя для постоянной, как он это назвал, молитвы. То есть, часть его сознания постоянно обращалась к Богу, перебирая все известные ему имена.

Сейчас Санька лежал и думал, чем он отличается от монахов, постоянно взывающих к Богу и считающих себя препятствием к Нему. Многие монахи, и христианские исихасты, и исламские суфии, считали, что даже любая инициатива, попытка действовать от самого себя только отдаляет человека от Создателя. Она сразу превращается в свою противоположность, в препятствие для спасающегося, даже если это борьба с грехом или истовая молитва.

В стремлении к идеалу, суфии, например, стремились полностью перестать быть кем-то или чем-то. Даже в повседневной жизни суфий, абсолютно покорный и «прозрачный» для Аллаха, не принимал никаких решений и не делал выбора — он только следовал воле Божьей. Если дервиш тонул, то не желал ни утонуть, ни быть спасенным. За него это должен был решать Бог.

Санька не заходил так далеко. Получив при перемещении младенческое тело, заполненное светом, он поначалу не отнёсся к этому серьёзно, и только когда этот свет затмила наполнившая его тьма злости, он «почувствовал разницу».

Санька тогда долго «медитировал», освобождая свою ауру от серого тумана. Его спасло то, что он к этому моменту неплохо разобрался с ноосферой, где наоставлял своих «следов». Ведь он, поначалу, плохо контролировал расход силы и оставлял в ноосфере такие следы, что собрав эти частички себя, вполне себя «вылечил». Но до того, как Санька осознал и сделал это, он успел вспомнить свои прежние «духовные наработки». Ни буддизм, ни йога не принесли видимого результата в очистке ауры, но помогли Саньке самоорганизоваться.

Вспомнив про монахов, он подумал, что их ведь в России теперь «дохрена». Монастыри переполнены. И некоторые из православных монахов были очень «крутые». Особенно старцы-отшельники. Санька встречался с ними. Он понимал, что православные христианские монахи — суть мистики католические, которые сейчас участвуют в укрощении и управлении волколаками. Часть которых «превратились» в иезуитов.

Однако отличались католические монахи от православных принципиально. Православные мистики и дервиши-суфии шли к Богу через пустоту в себе, католические — через познание мира и собственное развитие. Оттого иезуиты становились хорошими учёными, архитекторами, поэтами и художниками. Это был первый раскол, раскол в мистическом понимании мира, который шёл от времён Адама и Евы, от Змия, давшего им знания и понимания самих себя.

Сейчас Санька думал, что с предыдущей оценкой Заволжских Старцев он поторопился. Зря он сравнил их с российскими «леберастами» конца двадцатого века. Их концепция нестяжательства, конечно, подрывала государственность и осложняла «налогособираемость», но, как оказалось, духовная защита Руси опиралась, в том числе, и на них. Вдруг осознав это, Санька понял, что пришло время призвать старцев защитить Русь от нашествия тёмных сил.

— Без них я не справлюсь, — сам себе признался Санька. — Не разорваться же мне, действительно, на сотню маленьких «княжат света».

Однако старцы-пустынники были загнаны на задворки «политической жизни», ибо все они придерживались принципов нестяжательства. Даже после того, как Максим Грек стал патриархом, они не пошли на контакт с «властью», потому, что считали, что церковь должна быть отделена от государства, а патриарх, по их мнению, поддерживал царя.

— «Но как призвать старцев, когда они сидят по своим норам, пещерам и скитам, считая себя гонимыми, почти, как Арвик? — думал Санька. — Где их искать? Снова сеть разбрасывать и тралить?»

Не было у него на это времени.

— И что делать? — спросил князь сам себя.

— «Церковный раскол произошёл не после восшествия на престол Романовых, а гораздо раньше», — подумал Санька. — «И из-за церковного раскола возникнет смута, пойдут крестьянские бунты, ибо уже сейчас „ущемлённые“ бояре и боярские дети опираются на тех же старцев, а через них на согласных с ними крестьян».

И ведь на обвинениях в стяжательстве «бунтари» не останавливаются. Некоторые идут дальше, критикуя не только официальную церковь, представленную «иосифлянами», а государственное устройство, рабство, поборы, феодализм, который в России и феодализмом не назовёшь. По сравнению с западными, по отношению к России, странами, угнетение крестьян было минимальным, а вот…

Но, как не крутил Санька мысли в голове, совместить несовместимое у него не получилось. Пришлось ему выбрать, как и царю Ивану Васильевичу, сторону «иосифлян», почитающих его, как помазанника Божьего и главу государства.

А ещё были «ариане», которые не считали Христа Богом…

Как это всё совместить? Европа прошла через инквизицию и реформацию, унёсшие миллионы человек. России это ещё нужно было пережить. Смута и польско-английская интервенция семнадцатого века его времени, понимал Санька, — это, как раз оно.

А тут ещё оборотни.

Александр понимал, что именно из-за его «реформ» события пошли чуть быстрее. Сначала царь Иван, с его подачи, потом и он сам, своими нововведениями обострили конфликты и подтолкнули внешнюю и внутреннюю оппозицию к решительным действиям.

Россия еще не привыкла быть единым государством. Бывшие княжества ещё не забыли, что вели самостоятельную политику и могли напрямую «сношаться» с иными государями, принимая посольства и направляя к ним свои.

Иван Васильевич и Санька зажали бояр и бывших князей так, что некоторые побежали в Литву, а другие взбунтовались. Почти все бывшие княжеские вотчины должны были восстать. Санька знал это, так как «мониторил» своим размноженным сознанием многих князей и бояр-вотчинников.

Права бояр были ограниченны ещё Иваном Васильевичем в 1551 году, а Санька в «Уложением по службе» в 1556 году фактически приравнял вотчину к поместью. Возможно, он поторопился, как и Иван Грозный в его времени, потому, что и Ивану пришлось вводить опричнину, чтобы утихомирить бояр.

Сейчас Александр опричнину вводить не собирался. Он спровоцировал бояр на открытое выступление и уже был готов пройтись мечом по их шеям, но пришла такая беда, которую не ждали.

Османов он ждал и был готов с ними сразиться, но османов, подкреплённых тёмными оборотнями, предвидеть Санька не мог. И ведь это говорило о его уме. Почему ты, использующий нечистую силу в своих целях, не думаешь о том, что и противники могут точно также использовать её в своих?

И вот сейчас Санька получал такой крутой замес из противостоящих ему сил, при котором не только мог вылететь из царского кресла, аки птенец, унесённый ураганом, но и сами княжества могли разлететься, как пушинки, в разные стороны.

Англичане сейчас могли захватить северную часть, турки — Дон до Воронежа и Рязань, ляхи — западные территории, шведы — Новгород. Как-то так…

Санька застонал и сел на диване, опустив ноги на ковёр и схватив голову ладонями. Он упёрся локтями в колени и уставился в рисунок ковра.

Вошла Аза с сыном на руках. Она уже оправилась от родов, проведя положенные трое суток в бане под присмотром Марты. Можно было б выйти раньше, но Санька чтил местные традиции. Они с сыном перебрались во дворец, но жили на женской половине. Опять же, традиции.

— Что-то случилось, — спросила жена. — Ты хмурый в последнее время.

Князь, не поднимая головы, снова тихо застонал.

— Болит что?

— Турки нападут, — сказал он, не отрывая взгляд от пола.

— И что? — сильно удивилась Аза. — Ты же их ждал. Братья мои вот-вот должны вернуться… И казаки твои… Гонцы же были от них?

— Были… Да не в том дело.

Санька вдруг поймал нужную мысль.

— Слушай, Аза, — спросил Санька, поднимая голову. — А ты точно веришь в джинов и разных духов?

Аза ещё больше округлила глаза.

— Конечно!

— То есть, ты веришь, что они существуют, и если перед тобой кто-то из них появится, ты не удивишься и не испугаешься?

— Испугаюсь, — сказала Аза, начиная дрожать. — Почему ты спрашиваешь? Ты, что, видел джина? И он вселился в тебя? Брат тебя предупреждал…

Аза что-то запричитала на своём языке. Наверное, молилась. Санька скривился и махнул рукой.

— Да ты успоко-ойся! — сказал он. — Никого я не видел. Просто узнал, что на нас вместе с турками нападут заколдованные оборотни.

— Оборотни? Кто это? Ваши джины?

— Нет. Это люди, превращающиеся в волков или медведей. В зверей, короче.

— А-а-а… — махнула Аза рукой. — Я-то думала. И у нас такие были, но наши батыры их всех истребили. Давно…

— Не так всё просто, — сказал, дёрнув щекой Санька. — Они очень сильные.

— Наши воины сильнее, — уверенно сказала Аза.

— Не знаю, не знаю. Простые мечи их не возьмут.

— Правильно. Простые не возьмут, а не простые возьмут.

— Какие это — непростые? — с интересом посмотрел на жену князь.

— Надо мечи магам отдать, а ещё лучше — позвать магов сюда. Чтобы рядом были.

— Откуда позвать? Где живут ваши маги?

— Наши маги? — протянула задумчиво Аза. — В горах где-то.

Санька вздохнул и тяжко выдохнул.

— Вот-вот…

— Да ты не кручинься. Все амулеты, что есть у наших батыров, зачарованы магами. Если прислушаться к ним, можно узнать, где сам маг. У каждого батыра есть незримая связь с ним. Если батыр захочет, он найдёт мага. Братья скоро вернутся. Отправь их в горы, пусть найдут магов.

Братья Азы вместе с казаками Вишневецкого воевали Тамань, и по докладам гонцов, вполне успешно. Была взята крепость Темрюк, названная так в честь предка Азы, построившего её в начале века.

В 1556 году, когда войска Александра взяли Азов, черкесские князья Тазь-Орут и Досибон напали и захватили все крепости на Тамани, но потом, под давлением османов были вынуждены их оставить. У Александра тогда не было сил и средств закрепиться на берегах полуострова. Тогда же была взята крепость Тамань. Крепости разрушили и бросили. Люди и пушки были вывезены в устье Дона.

Сейчас крепости сдались почти без боя. В Темрюке насчитывалось около пятисот янычар и десять пушек, в Тамани — двадцать янычар и три пушки. Темрюк после взятия сразу начали восстанавливать. Тамань, находившуюся в пределах выстрела пушек турецкого флота, даже не стали брать, сама сдалась.

Сейчас возле Темрюка со стороны Азовского моря курсировали пятнадцать Санькиных шхун, и турецкие корабли, опасавшиеся дальнобойной артиллерии русских, близко не подходили. С другой стороны городок защищала дельта реки Кубань, впадавшая и в Азовское, и в Чёрное море, плавни и грязевые вулканы.

Сама крепость представляла собой четырёхугольник, стоящий на песчаном грунте. Общая длина её стен составляла не более четырёхсот метров. Крепостной ров отсутствовал. Все жилые постройки рынок и мечеть находились за пределами крепости.

Санька не стал мудрствовать лукаво и начал укреплять стены, скрепляя кирпич цементным раствором. Грабить жителей городка Санька запретил, поэтому его пёстрое население, состоящее из: черкесов, турок, армян и греков, не разбежалось. Продолжал функционировать даже небольшой порт.

— Я отправлюсь к ним на корабле, — сказал Александр.

— Я поплыву с тобой! — решительно сказала Аза.

Александр молча усмехнулся и покачал головой.

— Я быстро вернусь. Береги сына.

Он подошёл, обнял их обоих и мысленно позвал Марту.

— Ты звал меня, — не спрашивая, а утверждая, сказала Марта, входя.

— Да, Марта. Прикажи готовить шхуну к отплытию. Идём в Темрюк.

— Дежурные корабли и дежурный ял всегда готовы, господин. Можно отправляться прямо сейчас.

— Хорошо. Время не терпит. Захвати мои вещи.

— Слушаюсь, господин.

Уже к обеду Санька на шхуне с тремя кораблями сопровождения, вышли в море, а к вечеру вторых суток чалились к Темрюкской пристани, торжественно встречаемые братьями Азы. Булгайрук и Салтанкул горделиво приветствовали царя и Санька, не смотря на то, что физически чувствовал, как утекает драгоценное время, был вынужден поучаствовать в церемонии передачи крепости под его руку. Рядом со государственным стягом, принятым Иваном Васильевичем и уже красовавшимся над крепостью, установили шест с гербовым флагом царя Александра.

На первом были изображены Святой Михаил на коне и Христос, а на втором, бело-сине-красном, в центре красовался двуглавый орёл с державой и скипетром. Флагшток Санькиного знамени был значительно длиннее и само знамя оказалось значительно выше первого. Санька сказал короткую, но пламенную речь, в которой поблагодарил воинов за ратные подвиги, не забыв сказать про премиальные, привезённые им лично, и позвав за собой братьев Черкасских, пошел назад к своему кораблю.

— А как же… Мы, государь, в твою честь стол накрыли.

— После-после, — отмахнулся царь. — Там не поговоришь. Вести худые я принёс. Обсудить надо.

Санька рассказал всё, что знал, про нашествие волколаков, подкреплённое войсками турок и англов, и напрямую попросил призвать на помощь тех, кто заговаривает черкесским воинам амулеты.

Как и ожидал Санька, удивление его сообщение и просьба не вызвали. Братья лишь задумались. Потом Салтанкул сказал:

— Два суфия у нас в отряде есть, но их, конечно, мало. Они одни не справятся. Оружие заговаривать надо ежедневно. Сейчас же пошлём собирать. Это наши земли, сложностей в поисках не будет, — заверил он на Санькины сетования, де: «Трудно искать, но надо срочно найти». — Пошли, государь, к столу. Там и объявим о призыве на войну суфиев. Быстро о том молва разойдётся.

— Думаешь, так будет правильно? — спросил Санька. — Враги узнают. Может по-тихому позовём…

— По-тихому не получится. Кинжала в мешке не утаишь. Узнают всё равно, а нам надо как можно быстрее и как можно больше монахов призвать. Глядишь, и из Константинополя, и из Тавриды прибудут. Если османские суфии и дервиши узнают, кто придёт к ним на землю, не думаю, что они обрадуются. Может, кто из них к нам придёт. Там много дервишей, а на Тавриде христианских монахов много.

И Санька подумал, что Салтанкул, скорее всего, прав. Он снова повернулся в сторону крепости и пошёл, всё больше ускоряя шаг.

* * *

Столы, установленные вдоль главной стены крепости, прямо напротив въездных ворот, ломились от восточных сладостей, фруктов, овощей, риса, мяса и кувшинов с вином. Увидев такое изобилие, Санька понял, что или он сейчас поднимет тему войны с тёмными силами, или может просто опоздать.

Не садясь в царское кресло, стоящее у одиноко стоящего на высоком постаменте центрального стола, он оглядел присутствующих и рычащим голосом крикнул:

— Не время сейчас пировать и веселиться, други мои! Страшный враг идёт на нашу землю. Враг, который страшен не силой своей ратной, а силой тёмной. Ополчились на нас воины Князя Тьмы — люди, оборачивающиеся в зверей, тёмные маги, шайтаны и джины…

Санька говорил не долго, но понятно, и, по существу. После его слов установилась такая тишина, что стали слышны жужжание роящихся над мясом мух и ос, крики, смех и другие шумы базара, раскинувшегося за стеной с той стороны крепости.

— Мы взяли крепости Темрюка и будем праздновать, и пусть наши враги устрашатся нашей силы. Нас рать!

Санька понял двусмысленность последних слов, когда по столам прошёлся едва заметный смешок. Он сам улыбнулся, и за столами, кое-где, заржали в полный голос.

— Нас рать! — проревел князь.

— Нас рать! — заорали казаки.

Черкесы, не все хорошо понимающие по-русски, сначала переглядывались и переговаривались, а потом, тоже засмеялись и стали орать. Разобрать, что орёт многоголосая орда, понять было невозможно.

Глава 12

Застолье шло весело, но веселье то и дело прерывалось, и веселящиеся вои, не донеся куска до рта, погружались в задумчивость, и то там, то тут, пирующие склонялись головами друг к другу и начинали что-то обсуждать, где-то активно жестикулируя, а где-то настороженно переглядываясь.

Санька внешне был спокоен. Он с аппетитом ел хорошо приготовленную баранину, запивая красным местным вином, и обтирая жирные губы тонкими хлебными «салфетками». Попробовал жирный слипающийся рис, но много есть его не стал. Он очень любил плов, но так, как готовят его здесь, ему не нравилось. Для него он был слишком жирный и слишком липкий. Плов Санька готовил себе сам, не доверяя даже кикиморкам. Да и есть его руками, он не привык. Ложкой же тут рис не ели. Надо было лепить из него шарики, и класть в рот.

— Думаю, надо отправить к янычарам посла, — сказал Салтанкул, обтирая губы и руки лавашом и бросая его крутившимся рядом со столами собакам.

— Зачем? — спросил князь.

— Они все бекташи[16], а значит — суфии.

Санька задумался. С турками надо было договариваться, но как? Санька не хотел тратить время на войну за Крым. Он ему был не нужен. Пока. Для освоения территорий по Волге, Дону и Днепру не хватало людей, а тут — целый полуостров с хорошо и давно организованной инфраструктурой.

В Крыму были свои конфликты «севера и юга», которые Санька планировал использовать в дальнейшем, а сейчас давать повод для единения врагов перед противником в его, Санькином, лице, он не хотел. Почему и не проявлял активности и противился нападению казаков на Перекоп.

После взятия Казани и Астрахани вся Волга стала Русской, а Россия и Персия соседями. Русские княжества до объединения не имели дипломатических отношений, но торговые связи были всегда. В пятнадцатом веке из Москвы послами ездили в основном греки и итальянцы, называемые фрязинами. Очень много их бежало в Россию из захваченного турками Константинополя и укоренившимися в Москве — хранительнице денежного «общака», отправляемого ханам Золотой Орды.

Собранную со всех княжеств дань, московский князь использовал для развития и укрепления будущей столицы Русского государства, привлекая деньгами иностранных специалистов. И не только Москвы, между прочим. Рассылались в разные стороны необъятной «Родины» рудознатцы, нашедшие, в конце концов, серебряную и медную руду недалеко от реки Печоры.

Много чего доброго на Руси сделали иностранцы. Санька и до сих пор приветствовал эмиграцию иностранных мастеров, правда, не допуская их до своих секретов, а вот как от дипломатов, от них отказался, заметив, что греки, — послы османские, науськивали Ивана Васильевича на войну с Турками.

Шах Тахмасиб сам прислал своих послов в Астрахань, откуда их переправили в Александровск на Дону. Послы прибыли зимой с тайным устным предложением шаха создать военную коалицию против османов. От имени шаха послы обещали царю Александру Васильевичу, в случае участия русских войск в войне на Северном Кавказе, отдать России Баку и Дербент, даже если они будут заняты не русскими, а персидскими войсками.

Александр ответил шаху согласием и провёл силами черкесов и казаков Вишневецкого несколько успешных операций по освобождению торговых путей Ширвана[17], освободив от турок города Шемаха и Кабала. Во взятии крепостей хорошо показали себя Мокшины дальнобойные капсульные винторезы.

— «Иран — тоже суфийское государство», — подумал Санька. — «Надо срочно заслать туда гонцов. Но ведь это… Так долго… Нет, лучше я передам просьбу через посла».

Григорий Борисович Васильчиков, Санькин посол в Персии, был им приближен и обласкан, так же, как и Пётр Алтуфьев и привык к тому, что царь, находясь от него за много вёрст, обращается к нему, время от времени, на прямую.

При наборе штата посольского приказа Санька лично «проводил тестирование» кандидатов на правильное понимание поручения, психологическую устойчивость.

В своё время, когда Санька пробовал заниматься йогой и медитациями, он научился терпеть боль и даже разработал, как ему казалось, соответствующие методики. Полагая, что послов могут пытать, дабы узнать секреты, Санька попытался ввести эти методики в учебный курс по подготовке послов. Однако даже после двух месяцев обучения, болевой порог у «будущих» послов не повысился.

Тогда Санька установил каждому послу «сторожок», который в случае грозящей ему опасности, сигнализировал бы об опасности Саньке. Александр, после получения сигнала, просто «включался» в мозг терпящего бедствие и начинал действовать за него.

Санька изменил методики и при экзаменационных испытаниях курсанты просто, как им казалось, теряли сознание. На самом деле в простых случаях сознание им отключал Александр, а в сложных случаях брал тело под свой контроль.

При подготовке будущих послов Александр активно участвовал в тренировках духа в качестве контролёра состояния практикующих. Он по своему опыту знал, что психологическое самопогружение может привести к негативным последствиям, вплоть до сумасшествия. Бесы, Санька знал, не дремали. Когда-то давно однажды он с трудом вышел из медитативного пике в тёмную бездну, когда уже услышал визг и смех сатаны. Мозг и воля отключились. Он даже не мог вспомнить «Отче наш…» С большим трудом ему удалось вырваться из лап Тёмного.

Самое интересное, что такие практики были хорошо известны в монашеских кругах. И сам Максим Грек благословил их. Тот же патриарх убедил послов, что установившаяся после «тренировок» ментальная связь послов с Александром — «се благость и идёт от Духа Святого».

Санька передачей мыслей на расстоянии не злоупотреблял, но заверил послов, что то, что у них появляется в голове, ему становится известно сразу. Сие было проверено неоднократно и врать послам стало не резон. Для «обратной связи» была установлена контрольная фраза, после которой мысль, поступившая в голову послу, считалась «посланием». Фраза была простой и дурацкой: «Липа, липа, я сосна! Приём!». После этой фразы, посол должен был начинать записывать «сообщение».

Не откладывая в долгий ящик, Санька прямо из-за стола «связался» с послом в Персии и отправил ему пространное сообщение о надвигающейся беде, стараясь нагнать на шаха жути, дескать, что после Азова оборотни и шайтаны двинутся на Астрахань, а оттуда на Ширван. Посол, как разнаходился у себя в покоях и смог записать сообщение, не торопясь, с трепетным чувством, с толком и расстановкой. После принятия царского послания Григорий Борисович Васильчиков поцеловал пергамент, встал к образам и стал истово молиться, благодаря Бога за то, что дал особый дар слышать царя.

Ни в Константинополе, ни у крымского хана послов у Александра не было, ибо он отозвал их сразу по восшествию на престол, а новых слать не стал. Не хотел, чтобы издевались над ними.

Санька думал так: «Надо будет турецкому султану, пусть сам послов шлёт, а он, Санька, и так, узнает то, что ему надо». Он сначала приноровился пользоваться толмачами, пересказывая слово в слово то, что слышал в «записи событий». А через некоторое время и сам стал понимать, что говорят на чужих языках. Толмаческий перевод в его голове ложился на оригинал, и Санькина ментальная[18] сущность не только выдавала ему смысл сказанного, но и откладывалась. Так он набрал минимальный «словарный запас» и от переводчиков отказался.

— Есть тут купцы? — спросил Александр Салтанкула.

— Есть, как не быть. Мы торговлю не останавливали. Только пошлину берём. Как ты говорил, государь. Корабля четыре, пять в порту. Да на подходе остановили двух. Тебя ждали.

— Это хорошо. Пошли кого-нибудь, пусть позовут самых важных. Всё равно, за столом ещё долго сидеть, а с послами к султану надо срочно решать. Вдруг уплывут?

— Выход из порта ещё закрыт. Не уплывут, — усмехнулся Салтанкул. — Мы с братом думали, что ты захочешь с ними поговорить и предупредили их. Они ждут.

— Вот и зови.

Салтанкул подозвал стоявшего рядом охранника и отдал распоряжение, привести гостей, а потом обратился к царю.

— Как здоровье жены и сына, государь? Мы хорошо погуляли, когда узнали о рождении наследника, а отец, и до сих пор, наверное, принимает гостей.

— Ты же знаешь, здоровье твоей сестры и наследника в руках Богов. Обряды при рождении были все соблюдены. Ты же знаешь, наши правила идут испокон веку. Обойти никак нельзя. Сына допекали в бане пять дней. Уже оба во дворце.

— Странные вы, урусы. И Христу молитесь, и другим богам.

Санька посмотрел на Салтанкула.

— А вы? — сказал и усмехнулся он. — Не уж-то перестали молиться своим богам и молитесь только Христу?

Салтанкул тоже усмехнулся, но промолчал. Санька вздохнул.

— Как их забыть, когда такое вокруг?

Князь Вишневецкий, сидевший по левую руку от Александра, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Пся крев! — выругался он. — Не правильно всё это! Христос — свет наш! Если только ему молиться, любая тьма рассеется! Не нужны никакие другие…

Он не договорил, но Санька его понял. И был, в принципе, с ним согласен.

— Из-за того, что вы молитесь другим богам, и приходится терпеть всякую нечисть.

— Я другим богам не молюсь, — сурово возразил царь. — И не лайся мне!

Вишневецкий после рейда по Кавказу прискакал к Саньке и в категорической форме потребовал снабдить его новейшими винтарями с боезапасом, доукомплектовать донскими казаками и отправить брать Перекоп. Санька, заглянул ему в душу, винтарей не дал, сделал князю выговор и отправил брать Темрюк, выделив для казачьего войска, лошадей и фуража пять кораблей. Встретив сегодня Вишневецкого, царь отметил промелькнувшую по его лицу гримасу недовольства.

Вообще, отношения с подчинёнными у Саньки не складывались. Ни на кого, кроме Петра Алтуфьева, Санька положиться не мог. Этот верил ему искренне и свято. Даже молился Саньке Христа ради.

А все остальные только и думали, как обхитрить. Очень многие лишь сделали вид, что рады видеть его на престоле. Даже Адашев, спасённый Санькой от смерти трижды, часто кривил душой. Лишь страх перед неведомыми силами, с которыми якшался царь, останавливали Адашева от прямого неповиновения. Не все новые способы ведения государственных дел Адашеву были понятны и не все нововведения приветствовались им, хотя многие реформы придумал сам Адашев. Придумал, да передумал, когда увидел, что не очень-то они приветствуются «обществом»: родственниками, друзьями, влиятельными князьями, да боярами.

Санька и оставил Москву на Адашева, потому, что, по восшествию на престол, фактически исполнял программу реформ, разработанную Алексеем Фёдоровичем и начатую царём Иваном. Александр не был уверен, что реформы принесут пользу «Родине», но альтернативной программы не имел, вот и поплыл «по течению», оставив Адашева «крайним», зная, что реформы приведут к бунту.

Ещё во время возвращения Саньки из Усть-Луги в Москву они с Адашевым договорились, что царь подписывает все разработанные Адашевым указы и законы, но занимается «своими» делами. Дел у царя было по горло. Он и казну посчитал, наладив учёт по принципу «дебет-кредит», стену Московскую построил, снарядив орудиями и запасами, построил конные заводы, сельское хозяйство. Да много чего.

Хоть это всё было организованно Санькой только вокруг Москвы, но и оно сильно изменило жизнь крестьянского и работного люда.

Александр забрал с собой к устью Дона большую часть обученных им и его кикиморками воинов, однако не пожадничал, оставив около трёх сотен пушкарей и около шести сотен опытных ратников.

Не складывались у царя отношения и с родственниками. Своеволие, присущее русскому человеку, оказывается, было основной чертой черкесов, ногаев и остальных кочевых племён.

— «Может быть, её и не было у „чистокровных“ русских, а было чертой приобретённой в результате кровосмешения?» — подумал Санька, когда узнал, что черкесы вместо того, чтобы вернуться после рейда к Каспию, прошли по долинам и взгорьям Кавказа и захватили Темрюк, который Санька хотел брать с моря, одновременно напав силами Вишневецкого на побережье Крыма.

Из-за своеволия «родственников» и их ненужной инициативы, эффект неожиданности был утрачен и Александр, когда ему сообщили о взятии Темрюка, не знал, радоваться ему или сожалеть. Взять Темрюк не велика победа, но не отдавать же его назад?

Перекоп был Саньке не нужен, а вот побережье Крыма, это совсем иное дело. Но как и чем теперь угомонить казацкого атамана? Не объяснишь же ему, что его, царя, не слушаются его подданные. И Санька сделал вид, что так и было надо.

— Наша нечисть, если ты заметил, мирная и не зловредная. Сидит себе тихонько по лесам и болотам, пищит да квакает. А вот ваши ксёндцы…

— Причём тут ксёндзы? — удивился Вишневецкий.

— При том, что это они призвали волколаков, клейменных Князем тьмы.

Атаман едва не уронил кубок с вином, благо, что держал его, едва приподняв над столом. Бордовое вино выплеснулось и потекло по тыльной стороне правой кисти Вишневецкого.

— Ты, ты… Ты не говорил…

— Говорю, — сказал Санька, хмурясь и ставя свой кубок на стол. — В том-то и состоит наша задача, чтобы призвать с помощью старцев не только силу, но и всю нашу, как ты говоришь, нечисть.

Санька посмотрел налево и направо, переведя взгляд с Вишневецкого и Андрея Курбского на братьев Черкасских. «Соратники» испуганно смотрели на него, вывернув шеи и почти лёжа на столе.

— Это всё ксёндзы. Тем всё одно, кому кланяться, лишь бы нашу веру растоптать, — наконец выдавил из себя Вишневецкий, посмотрев на Курбского. Тот, встретив взгляд атамана, понурил голову.

Курбского Санькины войска перехватили на Дону, по которому князь с небольшим отрядом двигался в сторону Воронежа, намереваясь ограбить его и там захватить винторезные пищали и запасы порохового зелья. Уже после «пополнения припасов» в Воронеже Курбский намеревался отправиться с отрядом в Киев, а потом Польшу.

Он не стал соблазнять князя Щенятьева уйти в Литву вместе, благоразумно подумав, что обласканный новым царём, Пётр Михайлович может устроить ему «козу». Согласится ложно, а потом возьмёт в плен, да и сдаст царю.

Вот Андрейка Курбский и ушёл с малым отрядом, напросившись в боковой дозор.

Откуда ему было знать, что царь пойдёт к устью Дона воевать крымчан.

Санька тоже удивился, встретив Курбского с отрядом в сотню сабель. Вида тогда он не подал, однако спросил, что князь делает на Дону? Курбский не растерялся и посетовал на то, что его командир Пётр Михайлович Щенятьев ведёт себя с ним, родовитым боярином, неподобающим образом и поэтому Курбский вынужден был уйти, дабы не терпеть позора.

Ту задачу, которую ставил перед ними обоими государь они, де, выполнили, и он, князь Курбский, волен возвращаться в Москву любой дорогой.

— «Даже той, которая идёт через Киев и Краков», — подумал тогда Александр, прочитав мысли Рюриковича, но вслух князю ничего не сказал, а лишь неодобрительно покачал головой.

Здесь, встретившись с князем Вишневецким, Андрей Курбский воспрянул духом, поняв, что атаман недоволен царём и почувствовав в нём потенциального единомышленника. Сейчас, судя по взгляду, брошенному Вишневецким на Курбского, Санька понял, что воровской разговор между ними уже состоялся.

Глава 13

Разговор за царским столом прервался сам по себе, когда к нему подвели четверых богато одетых купцов. Все они были в тюрбанах, украшенных дорогими брошами и жемчугом, и разноцветных кафтанах, надетых на длиннополую рубаху.

Особо выделялся богатством тюрбана купец, одетый в зелёный кафтан. Золотые броши опоясывали его белый тюрбан по всему объёму, создавая своим солнечно жёлтым блеском иллюзию нимба.

Пока купцы кланялись и представлялись, Санька успел тихо спросить Салтанкула:

— Стол для гостей приготовили?

— Ты хочешь их всех за стол посадить? — удивился шурин.

— Не знаю. На всякий случай, — ещё тише, почти слышно, произнёс царь.

Когда он так «говорил», то использовал свой дар передачи мыслей, а собеседники, видя, что Санькина артикуляция совпадает со словами, возникающими в голове, думали, что слышат его.

Салтанкул говорил тоже таким шепотом, что никто другой, кроме царя, его услышать не мог, даже подойдя вплотную. Просто он знал про «особенности» царского уха, слышать малейший шорох. В чем не раз убеждался при охоте на степных сурков, которой они тешили себя в долгом походе к Азову.

— Тут только перс достоин твоего стола, государь, — прошептал Салтанкул.

Персом оказался купец в зелёном кафтане и богатом тюрбане.

— Ой вы, гости-господа, долго ль ездили, куда? — спросил, тихо хмыкая, Александр. — Чем торгуете, что покупаете?

Тюрбаны — тюрбанами, но трое из них лицами сильно отличались от перса.

— Типичные такие… венецианцы, — подумал Санька. — На Буншу похожие.

Перс стоял чуть в стороне от «венецианцев» и немного сзади и говорить они начали первыми. Оказалось, что они и не скрывали свою принадлежность к Венецианской Республике.

— Мы торгуем тканями и изделиями из железа, а покупаем железный камень.

— Железный камень? Это из которого плавят железо? — удивлённо спросил Санька. — Тут есть железная руда?

— Есть. На южной стороне мыса, называемого «Железный Рог», не далеко от крепости Тамань.

— Ты знал? — спросил царь Салтанкула.

— Нет.

— И я не знал, — задумчиво почесал затылок Санька. — Надо брать Тамань. Говори ещё!

— Там же покупаем соль и рухляк, здесь — золотое руно.

Санька удивлённо дёрнул бровью.

— Рухляк? Что это?

— Это такие особые каменные глины. Из них делают смесь для строительства стен.

— Что за смесь? Как делают?

Купец «забегал глазами».

— Пережигают как-то…

Санька хмыкнул и, вроде, как, не понимая, пожал плечами.

— Чудят… Чего глину пережигать-то? — сказал он и перевёл разговор на другое.

— Как пошлины платите?

— Десятину, государь.

— В Кафу зайдёте?

— Да, государь, за водой и рабами.

— Передашь от меня шейху Кафы послание?

Купец явно удивился, но вида не подал, только дёрнул бровями. Это рефлекторное движение при неожиданном удивлении человек контролировать и сдерживать не может.

— Письмо, — добавил царь.

— Передам, чего не передать? Я буду встречаться с ханом, да продлятся его дни вечно.

— Ханом? А он разве не в Бахчесарае?

— Нет, государь, — усмехнулся купец, — Мехмед Герей находится в Кефе.

— Готовит против нас войско? — очень серьёзно спросил царь.

— Не без этого.

— И много у него войск?

— Много, государь. Я не считал, но много.

Александр помолчал, сурово глядя на купца.

— Ты не многословен. Ну да ладно. Как часто ты приплываешь за железным камнем? Рудокопы успевают нарубить его?

— Рудокопы разбежались. Мы с трудом наполнили трюм теми мешками, что они приготовили и не знаем, когда придём в другой раз.

— Мы сегодня же возьмём Тамань и заставим рубить камень.

— Тогда мы придём на следующую такую же луну.

— «Отлично, — подумал Александр, — если не придёте, значит нападёт хан».

— Ваши корабли сейчас же выпустят. Я уже распорядился. Можете идти.

— Благодарим, государь.

Венецианские купцы поклонились и попятились на пять шагов, потом развернулись и засеменили в сторону ворот крепости. Персидский купец стоял, опустив взгляд себе под ноги и сведя кисти рук под животом.

Санька посмотрел на него и, поняв, что перс ждёт разрешения говорить, спросил:

— Как ты оказался здесь, перс?

— Я пришёл с ними, — перс показал рукой на братьев Черкасских.

— Ты купец? — нахмурился Александр. — Что покупаешь и продаёшь?

— Немного купец, немого воин.

— У тебя караван? Ты же не мог прийти морем?

— Нет, каравана нет. И ты прав, я не мог прийти морем, и у меня нет товара.

— Так зачем же ты пришёл? Покупать?

Санькин интерес к «купцу» разгорался всё больше.

— Ты позвал, и я пришёл, — сказал он.

Царь заглянул в лицо Салтанкула.

— Кто это?

— Купец, — сказал Старший Черкасский, пожимая плечами. — Он так сказал. Шёл с нами от Шемаха. Наверное, хочет что-то купить?

— Что ты покупаешь? — спросил Санька перса.

— Я покупаю души, — сказал «перс» и Санька почувствовал, как перед ним раскрылась бездна и он начинает в неё проваливаться.

У Саньки перехватило дыхание, словно под ним подломилась доска, и он упал в яму. В глазах мигнуло и князь увидел, что перед ним раскинулось пшеничное поле. Он удивился, поняв, что колосья пшеницы золотые. Потрогать их он не мог, но колосья раздвигались перед ним, словно тело было материальным. Движение было настолько реальным, что Санька чувствовал лицом дуновение встречного ветра.

— Куда же меня забросило? — подумал он, чувствуя, как его несуществующую грудь распирает от переполнявшего восторга.

Потом он испугался. Санька не контролировал своё движение. Его несло всё быстрее и быстрее. «Пшеничное поле» постепенно наклонялось, и вскоре Санька уже летел под откос со скоростью локомотива без тормозов. Наклон становился всё круче и Санька вдруг почувствовал, что уже не летит, а падает.

Вроде бы ничего не изменилось. Так же росла и золотилась пшеница, но Александр точно понимал, что растёт она на вертикальной стене горизонтально, а он, Санька, падает в бездну.

Только после этого, Александр понял, куда он падает, потому, что падать можно только вниз. — А внизу у нас что? — спросил сам себя Князь Света, и сам же ответил. — Правильно — Ад.

Он попытался выйти из пикирования, но у него ничего не получилось. Он не ощущал у себя хоть чего-то, могущего повлиять на падение. Он падал, как обычный камень.

— Господи! — закричал Санька. — Помоги!

Падение ускорялось и сопровождалось всё больше усиливающимся и гудящим вокруг него ветром.

— Ветром? Каким ветром? — удивился Санька.

— Какой, нахрен, тут может быть ветер?! — заорал он.

Князь снова попытался изменить падение на хотя бы наклонное скольжение. Он так сильно напрягся, что свет, из которого состояло его тонкое тело, стал деформироваться. Санька уже был не шаром, а каплей, летящей против ветра.

Осознав это, Александр понял, что, наверное, сможет и дальше изменить свою астральную форму.

— Волосы назад! — «крикнул» князь и напрягся, стараясь изменить не направление падения, а свою форму, представляя себя падающим парашютистом.

Как лесник он проходил парашютную подготовку и имел несколько десятков тренировочных прыжков. Санька помнил свои ощущения от свободного падения и планирования, и попытался переложить их на теперешнюю ситуацию.

Он тужился долго, однако его астральная форма мысленным приказам не поддавалась.

— Господи! — снова заорал Санька. — Иже еси… Как его? Господи!

Санька вдруг понял, что не помнит «Отче наш» и его пробил озноб.

Как-то давно, ещё в той жизни, ему приснился ужасный сон, что он дерётся с Сатаной. Рогатый и огненно-дымный Князь Тьмы источал жар и мощь и был так реален, что Санька попытался во сне взмолиться, однако вспомнить молитву «Отче наш», которую знал отлично, не смог. Тогда во сне ему «удалось выжить» только благодаря всё-таки вспомненной молитве.

Сейчас, поняв, что он снова не помнит молитвы, Санька зарыдал и «забился» в истерике. Золотистый свет вокруг него стал меркнуть, а пшеница превратилась в метёлки ковыля, пух которого, не смотря на «ветер», заполнил всё пространство вокруг его тела. «Дышать» и «смотреть» стало тяжело. Санька прищурился.

Потом до него вдруг дошло, что эти понятия: «прищурился» и «дышать», в его состоянии неуместны.

— Какие, млять, метёлки?! — заорал Санька, но неожиданно понял, что если ему трудно дышать, то значит у тела есть «лёгкие». Какие там у его «астрального тела» лёгкие, он не представлял, но, а вдруг?

А если есть лёгкие, значит, могут быть и руки. То есть… Э-э-э… Почему руки? Крылья! У него должны быть крылья!

Санька представил свои виртуальные лёгкие и грудь, обдуваемую ветром, потом представил крылья. И маленькие-маленькие, малюсенькие крылышкиу него появились. Однако его скорость уже была такой, что даже от едва заметного сопротивления едва заметных отростков «ветру», его тело закрутило, и он полетел «кубарем».

— А-а-а!

Санькино «тело» закрутило в штопор, и он понял, что теперь-то ему сто процентный крындец. Лётчик из него уж точно никакой.

— А может быть, ну его на хрен, бороться? — подумал он. — Люди везде живут. Подумаешь, Ад… Вон, волколаки стали тёмными, и что для них изменилось? Гарпия, опять же. Там жила, потом на Земле, сейчас снова там… Может и меня на Землю в увольнительную отпускать будут? А, глядишь, и разрешат поселиться на грешной территории. Зато ни за что отвечать не надо, воевать ни с кем не надо, отношения, будь они прокляты, ни с кем налаживать не надо. Выполняй себе план по душам, направленным в Ад и в хрен не дуй.

Так думал Санька, падая всё глубже и глубже.

Тьма вокруг него сгущалась. Изредка стали проблескивать, пока ещё осторожные розово— красные зарницы.

— Вот и киздец! — вздохнув, произнёс Князь.

Мысли его, после того, как он первый раз подумал о ней, вновь вернулись к Гарпии.

— Как она там? Как встретит меня?

Саньку, не смотря на ужас, вызванный падением в бездну Ада, передёрнуло от страха встречи с бывшей женой. Женщины, в каком бы обличии не были, или любят, или ненавидят. Александру после похищения Гарпии Аидом, казалось, что она должна его ненавидеть. Ведь не уберёг же ж! Не защитил!

Кроме наступившего сумрака, Санька вдруг почувствовал неприятный дискомфорт. Вроде, как его тело стало распирать от возрастающего изнутри давления, а оболочка не поддавалась.

— Ни хрена себе пучит! Так ведь и лопнуть можно! — подумал Санька. — Да что ж за напасть-то такая! Куда ни кинь…

Он задёргался всем своим энергетическим телом, в том числе и своими маленькими крылышками, и подумал, что раз ему удалось сделать себе крылья, значит можно представить, что он ракета и с помощью реактивной тяги попытаться стабилизировать полёт.

Санька представил себя ракетой, и когда у него из «сопла» вырвалась реактивная струя, он мысленно покраснел. Однако, после такой «модернизации» он не только перевёл падение в едва заметную параболу, ещё ему сильно полегчало изнутри.

Окрылённый успехом, Санька рядом с «соплом» вырастил себе кормовые «рули» и с их помощью ещё больше отклонил падение, переведя его едва ли не в горизонтальный полёт. Он стал накапливать силы для необходимого для набора «высоты» форсажа. Внутреннее давление, возникающее от сжатия тьмой его эфирного тела, он теперь стравливал более равномерно.

Горизонтальный полёт над тёмной бездной Александра впечатлил. Когда его полёт стабилизировался и перешёл в горизонтальный, он смог увидеть, что бездна уже не была бездной. Он ясно видел под собой твердь: долины, горы и овраги. Зарницы всех цветов красного спектра висели над ней и чередовались со вспышками молний, стремящихся из тверди в «небо».

Твердь переливалась чёрно-синим перламутром и Александру захотелось приблизится и рассмотреть её. Саньке нравился перламутр. Он вспомнил, как на больших Приморских реках не раз доставал жемчужниц с жемчугом и ему больше нравился на серые бусины, а раскрытые створки ракушек.

Мысли его успокоились, и Санька вдруг заметил, как снова стал снижаться.

— Э-э-э! — крикнул он сам себе, сбрасывая морок, и надавил на свою оболочку, форсируя выброс силы через «сопло» и одновременно разворачивая рули глубины, начиная подъём.

Бездна выбросила сразу пучок молний, едва не доставший Саньку, и тот, резко добавив от испуга форсажу, неожиданно для себя, перевёл свой полёт в почти вертикальный подъём.

— Кхе-кхе, — мысленно откашлялся он удовлетворённо, понимая, что жизнь налаживается. Санька вдруг почувствовал себя космонавтом. Ну или, по крайней мере, пилотом реактивного самолёта.

Ещё несколько молний попытались безуспешно достать его, но Санька крикнул: «Хрен вам, а не барабан!», и выжав из себя мощную реактивную струю, устремился вверх уже совсем уверенно.

Так он «летел» достаточно долго и вокруг него уже начало рассветать, а где-то вверху сквозь сумрак уже стали пробиваться лучики настоящего света. Но постепенно сила тьмы слабела, давление на тело таяло, и Санька подумал, что ему может не хватить так нужной ему для подъёма реактивной тяги.

Он ведь не мог полностью опустошить себя, израсходовав на подъём всю свою силу!

Хуже было то, что сила притяжения бездны не исчезала, а вот его сила таяла.

* * *

— Великий государь! Купцы пришли! — услышал царь и проснулся.

Александр открыл глаза и увидел перед собой четверых богато одетых купцов. Все они были в тюрбанах, украшенных дорогими брошами и жемчугом, и в разноцветных кафтанах, надетых на длиннополые рубахи.

— А где перс? — тихо спросил Санька.

— Какой перс? — так же тихо переспросил Салтанкул.

— Тот, который прибыл с вами.

— С нами не было перса, государь. В дороге к нам присоединился дервиш, но он ушёл к пещерам, что дальше на северном мысу.

— «Чёрт! Ни хрена себе, привиделось!» — подумал Санька. — «Это не мог быть просто сон!».

Однако, прислушавшись к себе, он понял, что его и впрямь слегка пучит от молодого вина. Санька усмехнулся. Он так и не привык «испускать дух», как это делают на пиршествах ногаи и другие ордынцы.

— «Я тут прилично себя вёл?» — мысленно спросил он у Марты.

— «Прилично, — усмехнулась, так же мысленно, она. — Но сон твой, был не совсем сном. Позволь отправить войско к пещерам? Надо найти этого дервиша. Думается мне, что это не совсем дервиш».

— «Конечно, высылай. Сама же будь наготове».

— «Я всегда наготове».

* * *

Купцы оказались не «венецианцами», а греками. Всё остальное в беседе повторилось едва ли не дословно. Купцы сказали, что закупают железную руду, глину, соль и шёлк, а продают тонкие шерстяные и хлопковые ткани, украшения и лекарственные порошки.

Письмо султану с послами Санька решил не передавать. Он лишь убедился, переспросив, что и информация о нахождении султана в Каффе подтвердилась. Почти полное совпадение событий из сна яви, озаботило Александра. Он всеми фибрами души почувствовал, что вокруг него концентрируется нечто.

— «Пусть твои кикиморки, будут осторожнее и не лезут на рожон», — сказал он Марте. — «Пусть просто пригласят дервиша. Если найдут, конечно».

— «А сам не хочешь его найти через свою, как ты говоришь, ноосферу?»

Санька подумал и даже покачал головой, отвечая.

— «Не-е-е… Боюсь, затянет меня. Больно уж сон похож на явь».

Салтанкул, увидев покачивание головой и озабоченность на лице государя, сам нахмурился и спросил:

— Что не так, государь? Тебе не понравились купцы?

Санька дёрнул правым уголком рта.

— Мне не нравится тот дервиш, что шёл с тобой от Шемаха.

Салтанкул слегка отшатнулся и нахмурился.

— Откуда ты знаешь, что мы его взяли в Шемахе?

Санька дёрнул другим уголком губ.

— Знаю.

— Разреши доставить его сюда, государь?

Санька подумал и кивнул.

— «Хуже не будет», — подумал он. — «Всё равно застолье пора заканчивать».

Салтанкул что-то крикнул на своём наречии и несколько джигитов выскочили из-за стола. Раздались гортанные команды и из-за столов вышли ещё несколько десятков воинов.

Санька молча встал из-за стола и так же молча пошёл в сторону своего шатра, уже установленного у северной стены крепости. Он уже давно не объяснял всем и каждому свои поступки. Должность обязывала. Царь хмуро посмотрел на ближних и махнул рукой приглашая их за собой.

Глава 14

До северного мыса, Санька посмотрел по своей виртуальной «карте», было довольно далеко, около восьмидесяти километров. На двух сменных лошадях, на обратном пути охранницы повстречали конвойную команду Салтанкула и отобрали у них вторых лошадей, кикиморки с дервишем вернулись уже к вечеру. Монах, оказалось, неплохо сидел в седле, и вообще, показался Саньке больше воином, чем истощённым самоистязаниями пустынником.

Дервиш был смугл и весел. Его черные длинные волосы прикрывала чалма скрученная из шарфа, связанного из шерстяной нити. Именно связанного. Честно говоря, вязанных вещей Санька в этом мире до сего дня не видел, кроме тех, что вязал он сам и его мастерицы.

Он самолично учил вязать свою мать Лёксу, еще когда они жили в Шиповом лесу. Но Санька обладал тогда только вязанием вещей, типа шарфов. Ещё в детстве бабушка научила его прямой и обратной вязке. А вот носки и рукавички с помощью пяти спиц он научился вязать здесь, методом проб и ошибок.

Зато его мастерицы, коих Санька забрал из Коломенского с собой в приазовье, теперь вязали не только сапоги, к которым пришивались кожаные подмётки и подошвы, но и ажурные пуховые платки, для которых пух Строгановские купцы везли аж с самого Урала. Уральские козы, которых Строгановы доставили в Москву два года назад, нежный пух давать отказались.

Оказалось, что температура воздуха в Оренбургских степях летом доходит до 42–45 градусов по Цельсию, а земля прогревается до 60 град. В это время у козы вылезает шерсть и активно растет пух. Именно сочетание непомерно жаркого для этих широт лета с холодными зимами придает козьему пуху в этих условиях уникальное сочетание удивительной легкости, нежности и способности сохранять тепло. Сходные условия нашлись в низовьях Волги, в месте бывшей столицы Золотой Орды, и Санька переселил уральских коз туда.

И вот он увидел чалму, связанную из верблюжьей шерсти и удивился.

Дервиш улыбался. Под его закрученными вверх усами сверкали белые зубы. Борода его не была слишком велика. Длинные волосы спускались ниже плеч. Он был укутан в выцветшую ткань, когда-то, вероятно, имевшую коричневый цвет.

— Ты танцующий дервиш? — спросил царь, частью сознания удерживая вокруг себя защитный кокон. Это у Саньки получалось легко.

— Танцующий? — вскинул густые брови дервиш. — Почему танцующий?

Санька показал указательным пальцем вращение.

— А-а-а… Вот ты о чём! Да, я шуттар. Мы достигаем любви к Аллаху, уходя на небо быстро вращаясь по спирали. Но я не дервиш, а челеби, глава обители, что находится на северном мысу.

— Ты бекташ?

Собеседник саркастически усмехнулся.

— Нет, мы не входим в их орден и не поддерживаем нынешнего султана. Это он бекташ. Бекташи сейчас разделились и враждуют друг с другом. К этому привела их терпимость ко всему, что чуждо исламу.

Дервиш помолчал и добавил:

— И они мало молятся.

Санька задумался. Он бы мог проникнуть в собеседника и увидеть, что тот такое, но недавний сон пугал его. Ему совсем не хотелось снова упасть в бездну, если «дервиш» — не настоящий дервиш. Воспоминания о том, как он выбирался из бездны, снова наполнили лицо Саньки краской стыда.

Александр возлежал на постаменте, укрытым шкурами и многими подушками. Дервиш, по указанию стражи, присел на корточки, чтобы не возвышаться над царём. Оба молчали. Санька не знал, как одновременно допросить собеседника на предмет его соучастия в Санькином «сне», и узнать, сможет ли тот помочь в войне с оборотнями.

— Мне надо встретиться с янычарами. На нас всех вскоре нападут тёмные силы, — наконец-то выдавил из себя русский царь.

— Нападут тёмные силы? — сильно удивился дервиш. — А когда они не нападали? Они и сейчас вокруг нас. Разве ты не замечаешь?

Дервиш ещё больше раскрыл рот в улыбке, обнажая все свои тридцать два великолепных зуба.

— Мы потому и не прекращаем молитву, что шайтаны всё время охотятся за душами людей, а гули за их телами.

— Кто такие «гули»? — удивился Санька.

— Это люди-оборотни, превращающиеся то в гиен, то в красивых женщин. Они порождения Иблиса[19]. Оборотни живут в пустынях вдоль дорог и охотятся на путников, которых убивают, а души отправляют в джаханнам. Это — ад, по-вашему.

Санька ещё больше удивился.

— У вас есть оборотни?

— А, где их нет? — рассмеялся «дервиш». — А ты говоришь: «нападут тёмные силы». Да они везде!

— Значит, ты против тёмных сил, раз постоянно молишься? — зацепился Санька за сказанное «дервишем».

— Конечно против. Я же не шайтан, а…

«Дервиш» на мгновенье замолчал и Санька спросил:

— Зачем же ты тогда столкнул меня в бездну?

Он ждал от собеседника любой реакции, но не такой. «Дервиш» громко рассмеялся, а отсмеявшись, серьёзно посмотрел на князя и покачал головой.

— Значит, ты понял, что это был я?

Он хмыкнул и, снова улыбнувшись, спросил:

— Но как бы я понял, что ты именно тот, за кого себя выдаёшь? Ты созываешь к себе светлые силы, а вдруг ты хитрый джин, или тот же Иблис. У Тёмного много личин и обличий. Многих наших он обманом увлёк за собой. Очень много. А теперь я знаю кто ты.

Санька возмутился.

— Но я ведь мог там и остаться?!

Его ближники ничего не понимали и лишь переводили округлённые от удивления глаза с Саньки на дервиша.

— Мог и остаться, — согласился «дервиш», — но тогда ты бы всё равно не соответствовал взятым на себя… Э-э-э… Как сказать? Гёреви… Э-э-э… Миссия… Да! Ты бы не соответствовал миссии. А тогда зачем ты тут нужен такой?

Дервиш снова рассмеялся.

Санька только сейчас понял, что всё это время «дервиш» довольно свободно изъяснялся с ним по-русски. Он вспыхнул от гнева.

— Да, кто ты такой, чтобы принимать такие решения? — Александр выделил слово «ТЫ».

— Ты хоть знаешь, каково там?! Я от страха чуть не обос…

Санька вовремя оборвал себя на полуслове, но, судя по ещё больше вытянувшимся лицам и раскрывшимся ртам «ближников», те догадались, какое слово не до конца сорвалось с его губ. «Дервиш» посерьёзнел.

— Я бывал там и, так же, как и ты, в первый раз выбрался с трудом. Мне потребовалось на подъём из бездны гораздо больше времени. Наши дервиши, чтобы подняться к Аллаху, вынуждены погружаться в глубокий транс. Иблис ловит их и иногда ему удаётся увлечь нас в свою иллюзию. Особенно тогда, когда наши дервиши во время обращения к Аллаху почувствуют, что у них всё получается и возгордятся собой.

— А-а-а… Почувствуют «прелесть», — вспомнил Санька когда-то услышанное от православных священников слово.

— Да-да… Именно. Правильное слово. Но мы, наставники, не даём дервишам упасть в Джаханнам.

Санька нахмурился, понимая, но не решаясь спросить. Потом мысленно махнул рукой на ближников.

— Так это ты меня выдернул оттуда?

Дервиш только улыбнулся.

— Я понял, что ты всё равно выберешься. А зачем время терять, когда его и так нет? Правда?

Александр, не убирая совсем защитный кокон, приоткрылся и выпустил своё сознание наружу в сторону дервиша. Монах тоже был закрыт многослойной защитой, однако она была более мягкой, словно плотный кисель.

— Хочешь войти? — спросил дервиш. — Так просто не получится. Если не убить меня, в меня не войти. И я не могу убрать её. Постоянная молитва даёт мне защиту, а перестать молиться я не могу. У тебя гораздо больше силы, чем есть у меня, и ты можешь сломать мои щиты, но тогда я погибну. Моя душа улетит. Надеюсь, что с последней молитвой к Аллаху.

Санька «потыкался» в кокон монаха и отступил. Защита суфия сильно отличалась от тех, что окружали темную и серую нежить. Даже «аура» Гарпии, а её слепок навсегда остался в душе Саньки, была намного темнее. И это после нескольких лет насыщения её Санькиной силой. А энергетическое поле монаха имело в своей основе светлую структуру, кое-где пронизанную разноцветными нитями. Этакий перламутр. Санька даже залюбовался её переливами.

— Красивая у тебя… Э-э-э… Защита, — улыбнулся князь и продолжил, обращаясь к ближникам:

— Вы можете идти отдыхать. Я остаюсь здесь. Никто никуда уже не плывёт. Приказ «собирать магов» выполняйте.

Воеводы поднялись с подушек и с явным облегчением вышли из шатра. Каждый на выходе кланялся и все с недоверием смотрели не на царя, а на дервиша.

В шатре видимыми остались лишь шестеро воительниц из подразделения Марты. Сама Марта и ещё четверо вооружённых кикиморок, окружавшие Саньку, оставались невидимыми.

— У тебя не было учителя? — даже не спросил, а сказал монах. — У тебя очень много силы, но пользоваться ею ты правильно не умеешь. Сила не должна накапливаться в тебе. Она должна течь через тебя. Ты должен стоять в потоке. Тебе не надо её копить.

Санька усмехнулся.

— Но благодаря запасам силы я вырвался из бездны.

— Это, да, — согласился монах, улыбаясь. — Но ты бы смог из неё выбраться, имея даже каплю света. Даже капля света в пустоте заполнит всю пустоту.

— Это если нет тьмы. В темноте свет лучины не виден.

— У тебя, как не странно, совсем нет тьмы.

Князь недовольно скривился.

— Хватит обо мне. Давай о делах наших скорбных.

Монах что-то хотел сказать, но Александр остановил его ладонью.

— Про окружающих нас всех «тёмных» мы все знаем. Это не то… На нас нападёт нежить, заклеймённая огнём Князя Тьмы. Эти новообращённые «тёмные» гораздо сильнее обычных.

— Сильнее тех, что служат тебе? — улыбнувшись, спросил монах.

Санька дрогнул бровями и ответил через паузу.

— Сильнее. Но сейчас не о них, а о вас. Поможете нам?

Монах, продолжая улыбаться, пожал плечами.

— А зачем это нам, если они пройдут мимо? — спросил он. — Тёмные не кончатся никогда и их не победить. Если они нападут на нас, что вряд ли, мы отобьёмся. Но мы не можем защитить весь народ, проживающий вокруг. Ты, хоть и светлый, но кафир[20]. Тебе и твоим людям прямая дорога в джаханнам. Почему мы должны помогать вам?

Монах продолжал улыбаться. Санька криво усмехнулся.

— А ты уверен, что ОНИ пройдут мимо вас и что у вас хватит сил, защитить себя и правоверных? А вдруг и вас они поглотят. Кого вы призовёте на помошь?

— Никого. Значит на то воля Аллаха, — ответил монах, пожимая плечами. — Каждый должен сам спасать своё тело и душу. Те, кто надеется, что их спасут другие, будут разочарованы.

Санька хмыкнул.

— Наши старцы говорят: «Спаси себя сам, и вокруг тебя спасутся тысячи».

— Тоже верно!

— Ну-ну! — произнёс князь задумчиво. — Ты сам себе противоречишь, но я не стану с тобой спорить. В этом и есть меж нами отличие. Я наполняюсь светом, чтобы отдать его ближним, а ты пропускаешь свет через себя, чтобы самому подняться к Богу. А потому, когда-нибудь поглотит вас Князь Тьмы, и вы не поймёте этого, пока не окажетесь в чреве его.

Санька сам не заметил, как заговорил пафосно. Он смутился, помолчал и потом сказал простыми словами.

— Зачем же ты пришёл на мой зов?

— Бережёного Аллах бережёт. Я в ответе за своих братьев, потому и пришёл к ним, оставив дела в Персии.

— А-а-а… Ну-ну… Ладно, ступай. Тебя покормят, и можешь уходить, куда хочешь.

Монах поднялся и, ни говоря не слова, вышел из шатра.

Санька скривился в недовольной гримасе и, глубоко вздохнув, произнёс:

— Да и хрен с вами! Справимся без вас!

Призывая монаха, Александр, где-то подспудно, надеялся на него и его монахов. Это если оказалось бы, что тот не причастен к Санькиному провалу в «преисподнюю».

Оказалось, что причастен, но, вроде как, в благих целях.

— Вот уж действительно, «благими намерениями устлан путь в Ад».

Санька снова скривился, как от зубной боли, и покачал головой. Он понимал, что Тамань им не удержать. Да и Азов с Ростовом тоже удержать от напора Османской империи будет весьма проблематично. Уже сейчас Санька видел, как быстро расходуется порох, ядра со снарядами, пули.

Воронеж, куда Александр перевёл всю свою химическую промышленность и специалистов с запасами наработанных в Коломенском химических соединений: каустического поташа, соляной, серной и азотных кислот, выработал их все и теперь имел запасы боевых пороховых и взрывных зарядов примерно на пять месяцев активного штурма хорошо укреплённой крепости.

Для обороны Ростова этих запасов было предостаточно, но всего лишь на год, полтора.

Из истории Александр помнил, что Азов и другие крепости Причерноморья, брались русскими войсками неоднократно. И так же неоднократно отдавались. Пока по Дону, Днепру и другим рекам Новороссии не образовались казачьи заставы, посёлки, пока они не наполнились людским ресурсом, надолго эти крепости удержать не получалось. Турки откатывались, набирались сил и возвращались снова и снова.

Александр переселил много литовских и немецких пленных на Дон и его притоки, но большинство переселенцев были не военными, а простыми крестьянами и ремесленниками. Да, они разрабатывали полезные ископаемые Придонья и Приазовья. Выше Таганрога обнаружились залежи графита и киновари[21], источника ртути — очень важным компонентом производства капсюльной смеси. Открылись залежи свинца, пирита, каолина[22].

Из каолина было налажено производство фарфоровой и керамической посуды. Пирит использовали для получения серной кислоты, серы и железного купороса, а также в ружьях с ударно-кремниевыми замками вместо кремня. Капсюлей для ружей не хватало, поэтому продолжали делать и такие.

Кроме пороховых зарядов и пушкам, и ружьям нужны были ядра, бомбы и пули, кремень, оружейные замки, фитили, подмостки под мортиры, мерки под порох, шанцевый и иной инструмент.

На один месяц осады требовалось до сорока тысяч гранат и до двадцати тысяч бомб.

А люди? Армия? Коей у Саньки не было от слова «совсем».

Ногайцы, черкесы и другие народности Кавказа к организованной войне приспособлены не были и характеризовались двумя словами — дикая дивизия. Так это кавалерия. А без хорошей пехоты выиграть сражение проблематично. Это поняли и османы, создав в четырнадцатом веке регулярные войска янычар, состоящие из профессиональных воинов не менее шести лет обучавшихся воинскому искусству.

До восшествия на престол Александра, вооруженные силы Руси состояли из: поместной конницы, стрельцов, городовых казаков, ополчения «даточных людей», казаков, живших в степях.

Пехоту составляли пешие городовые казаки, посошные люди, стрельцы. Городовые казаки получили развитие как новый род войск при Иване Васильевиче. Они набирались, как и стрельцы, «из вольных охочих людей». Первые упоминания о них относятся к середине XV в. Из городовых казаков составлялись гарнизоны, главным образом, пограничных городов и укрепленных пунктов засечной черты, где они несли пограничную службу. Городовые казаки разделялись на конных и пеших. Пешие казаки, по существу, не отличались от положения стрельцов. Организационно они делились на отряды по пятьсот человек.

Всего на случай войны в лучшем случае можно было рассчитывать на двести тысяч человек. Но сейчас по Руси шла смута и Саньке, предвидевшему её, пришлось оставить в Москве около пяти тысяч стрельцов. А бунтари на государев призыв точно не явятся.

То есть, для отпора турок можно было рассчитывать тысяч на пятьдесят. Это с учётом того, что оголение западных границ чревато утратой территорий. Там войска трогать нельзя. А у турок набиралось тысяч триста.

Нужна ли ему сейчас Тамань, — думал Санька, — и как ему её, в случае чего, оставить без ущерба для репутации?

Он снова поморщился, но это уже было во сне. Санька спал, а преданная Марта гладила его по волосам невидимой рукой.

Глава 15

Агрикола возвращался в Рим не вполне удовлетворённый своей поездкой в Англию. Магов, так необходимых им в войне с Московией, англичане не дали. Зато выделили три четырёхпалубных корабля с пятьюстами морскими пехотинцами.

Епископ как раз проходил мимо испанского трактира, где отдыхали от морского перехода английские командиры. На Гибралтаре было всего два питейных заведения. В одном гуляли англичане, в другом команда корабля, на котором путешествовал Микаэль. Он тоже был не против пропустить кувшин испанского вина, но посчитал неподобающим вливание в ту, или иную компанию. Хотя ни в одну из них епископа не звали.

Не особо расстроившись, Микаэль купил вино в лавке, и здесь же опрокинул в себя пару стаканов великолепного напитка, нацеженного из вскрытой при нём сорокавёдерной бочки.

— Боту[23], именно эту, доставьте на тот корабль, — он махнул в сторону своего парусника рукой. — На «Святую Генриэтту». Вместе с краником. Не вынимайте его. Сколько он стоит?

— Для вас, монсеньор, ни сколько.

— И вашего сыра пять голов.

— О! Монсеньёр явно плывёт из Англии, — высказал, усмехаясь, предположение хозяин винной лавки.

— Ты угадал, — рассмеялся священник. — Только от воспоминания об их эле меня начинает тошнить. Слава Господу, мы на земле, где растёт виноград.

Торговец вином гордо воздел голову.

— За такие речи, монсеньор, позвольте угостить вас вяленым мясом горного козла предварительно вымоченном в винном уксусе.

— Благодарю, тебя, сын мой. Скажи мне твоё имя. Его узнает глава Римского престола.

— Аарон Родригес, монсеньор, — с почтением склонившись, произнёс торговец.

Микаэль мысленно улыбнулся. Его тонкая лесть снова сработала. Он умел расположить к себе людей и не чурался, когда нужно, лицемерия и обмана. И в данном случае не видел большого греха. Он сказал лишь то, что хотел слышать от него этот испанец. Сам Агрикола, воспитанный в монастыре, обожал и эль, и пиво, предпочитая их вину. Но эту бочку он, действительно, вёз в подарок понтифику, поэтому обман был минимальный, как и конечная цена за вино.

Епископ аккуратно нацедил немного вина в стакан из красной обожжённой глины, и аккуратно потягивая его, проследил, как трое работников снова поставили бочку вертикально, погрузили на ручную тележку и повезли в сторону корабля.

— Спасибо, сын мой, — поблагодарил Микаэль и, отдав стакан торговцу, отправился вслед за тележкой.

* * *

— Значит здесь у нас волков не будет? — недовольно спросил понтифик епископа.

— Как показали испытания, их сила пропорциональна удалению от места зарождения. Это северная нежить. С южной нежитью им не совладать даже с печатью Тёмного Князя.

— Значит надо поймать южную, — вскрикнул, стукнув кулаком по столу понтифик.

— К сожалению, монсеньор, на южных территориях нежить извели если не абсолютно, то практически полностью. Где-то далеко в горах или пустынях ещё можно найти оборотней, а джинов почти всех упрятали в бутылки или лампы и утопили в морях. Редко когда они всплывают на поверхность. Только в Индии ещё можно встретить древних богов.

— Не произносите это слово, Микаэль. Бог один.

Агрикола усмехнулся.

— Бог Один, говорят, закован в цепи и спит где-то в северных горах. Как и его жена Скади.

— Не верьте древним легендам и не ловите меня на слове, — недовольно скривившись, пробормотал понтифик и спрятал лицо в хрустальном кубке.

— Да, как тут не верить?! — воскликнул Агрикола. — Ведь ещё год назад я и представить себе не мог, что существуют оборотни. А сейчас сам собираю колдунов для их воспитания.

— Не колдунов, а магов, — почти прошептал понтифик. — Вы бы, Микаэль, не поминали в этих стенах о …

Он пошевелил пальцами правой руки, не находя правильных слов, и перекрестился.

— «Боится», — осуждающе подумал епископ и тоже перекрестил лицо. — «Сам втянул, а сам боится».

Микаэль молился едва ли не ежечасно, понимая в какую скверну вступил, благодаря понтифику и был на него немного зол.

— А что, если привлечь вашего Игнатия Лойолу?

— К чему привлечь? — удивился понтифик. — К «этим»?

Он снова пошевелил пальцами правой руки, но уже смыкая и размыкая указательный палец с большим, изображая знак глухонемых «волк».

— Именно.

— У них другие задачи, Микаэль. Сейчас, когда Московский царь в Танаисе[24], создалась очень благоприятная обстановка для возведения на трон наследника престола.

— У нас есть для Московии легитимный наследник престола? — удивился епископ.

— В Риме всё есть! Прости, Господи! — горделиво ответил понтифик и испуганно перекрестился. — Новый наследник престола должен вот-вот выступить на Москву.

— Откуда?

— Из Кракова. И рыцари Лойолы возглавят его передовые отряды. Хотя, их тайные миссионеры уже давно находятся в Москве и готовят бунт в её стенах.

— Не знал, что мы готовим «самозванца» для Московии.

Понтифик посмотрел на Агриколу снисходительно.

— Это не самозванец. Это настоящий наследник. Он даже легитимнее царя Ивана, а не то, что этого… бастарда.

— Кто такой? Если не секрет…

— Старший сын Великого Князя Василия и его первой жены Соломонии.

— Соломонии? Она же была бездетна!

— Оказалось, что нет. Профессура Лойолы добыла не только списки с монастырских книг Покровского монастыря, где прописано, что у инокини Софии родился сын Георгий, но и нашли, кому она его передала на воспитание. По книгам же считается, что младенец умер, но могилу вскрыли и, вместо погребённого, нашли тряпичную куклу[25].

— В монастыре дали списать монастырские книги? — удивился епископ.

— Нет. Царь Иван Васильевич изъял архивы монастыря, касавшиеся Соломонии. В Московском Кремле их и нашли. В библиотеке Ивана.

— А наследник? Он, где был?

— Почему, это — был? — усмехнулся понтифик. — Мы уже двадцать пять лет воспитываем претендента. И, надо прямо сказать, не одного. Есть и дублёры. Очень, кстати, похожие на него. Мало ли… Человек смертен. Но этот, вполне себе настоящий, с грамотой, написанной собственноручно настоятелем монастыря и с подписями доверенных лиц. Кои, некоторые, тоже находятся у нас. Даже бывшая кормилица… Так что… Сами понимаете, Микаэль. Медлить ни в коем случае нельзя. Четверть века — не малый срок. Любой продукт может прокиснуть.

— Но говорят, что царь Василий был не способен иметь детей, и что Иван не его сын, а князя Оболенского. Ивана, кажется?

Понтифик рассмеялся.

— А кто говорит, что Григорий сын Василия? За неверность и отправил царь свою жену в монастырь. «Добрые» люди сначала подсказали Соломонии, как угодить мужу, а потом указали Ивану на её неверность. Потом мы Глинскую Елену и женили на Великом Князе Василии. Мы считали её сторонницей нашей церкви, но ошиблись. Там много наших старалось примирить Московию с Римом. Но даже смерти их государей не приближали нас к цели. Ивана убрали с наследником, так объявился этот… Александр! Чёрт бы его побрал!

Понтифик в гневе сжал кулаки, лицо его побагровело.

— Полно те, монсеньор. Стоит ли так убиваться? Не рвите сердце. Терпенье и труд всё перетрут.

Понтифик несколько раз глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Хорошее вино, Микаэль. Благодарю за заботу. Ты знаешь, я привык к испанскому вину в годы моего представительства Святого Престола при испанском дворе.

Агрикола в почтении склонил голову. Он не понимал, как в этом, бывшем инквизиторе, может уживаться спокойное отношение к использованию в борьбе с Московией Тёмных Сил. Или это всё тот же иезуитский принцип: «Цель оправдывает средства»?

Понтифик был уже стар. В 1555 году, на момент избрания папой, ему было семьдесят девять лет. Поборник сохранения целостности и неизменности церкви будущий понтифик стал первым основателем папской инквизиции. Он создал при ордене иезуитов инквизиционный трибунал и возглавлял его до рукоположения.

Преследуя инакомыслящих, Карафа использовал не только бесчеловечные пытки, но и ещё более страшные психологические методы убийства человеческой души.

Только за один первый год своего «папства» Карафа изгнал из Рима более ста епископов, которые незаконно оставили свои епархии, сотни монахов, проституток и их сутенёров. По всем городам Италии было сожжено несколько тысяч человек.

Испанское вино не возили из Испании, так как папа выступил против испанского короля Карла Четвёртого, а после его смерти и против его приемника Филиппа.

И вот, этот поборник чистоты римской церкви для борьбы с Московским царём привлекает тёмные силы. Агриколу передёрнуло от страха, когда он вспомнил, во что превращались волколаки. Оборотни в образе волков выглядели вполне себе прилично, а вот после… Микаэль не хотел бы снова встречаться с ними.

Эти твари, едва сдерживаемые магами, готовы были сожрать любого. Похоже, им было совершенно всё равно, католик перед ними, православный или протестант. Они убивали всё живое и не живое, попадавшееся им на пути. Епископ видел, как «тёмные» оборотни загоняли обычных. От них можно было спрятаться только в крепостях. Весь остальной люд и крупная живность между Нарвой и Ригой были уничтожены.

Земли Ливонии тогда можно было брать без особого сопротивления. И епископ недоумевал, почему Московия не воспользовалась этим моментом год назад? Сейчас уже было поздно. Польша объявила земли Ливонии своим протекторатом.

Агрикола боялся представить, что станет с той территорией, на которую выпустят волколаков и, откровенно говоря, не считал такую войну продуктивной. Завоёванные таким способом обработанные земли превратятся в заброшенные пустоши. А ведь из Московии в Швецию и в другие соседние страны купцы поставляли рожь, пшеницу и другую продукцию.

Словно услышав мысли епископа, понтифик вздохнул и произнёс:

— Хорошо бы этих, — от показал пальцами закрывающуюся и открывающуюся пасть волка, — направить в Азов. Я очень рассчитывал на британцев. Очистили бы земли от московитов и забыли бы про них лет на сто или больше. Там богатые недра.

Понтифик мечтательно закатил глаза.

— Ещё древние греки и персы добывали там соль, медь, ртуть, и железо. Там и моря то не было. Сплошные железные и медно-свинцовые залежи.

Агрикола удивлённо выпучил глаза.

— Это вы про что сейчас?

— Про то место, где строит города московский царь Александр. Да, ладно, не берите в голову. Пойдём прежним путём. Сарацины[26], думаю, и сами справятся. В Константинополе много наших.

Агрикола понимал, о каких «наших» говорил понтифик. Он имел ввиду членов «своего» ордена «Клириков Божественного провидения» — первого не монашеского ордена. Они, как и в последствии иезуиты, могли оставаться мирянами и вести миссионерскую деятельность тайно.

— Предлагаю вам, Микаэль, отправиться в Константинополь. Объясните султану причину нашего желания поучаствовать во взятии Азова.

— Султану?! — воскликнул изумлённо епископ. — Примет ли он меня?!

— Примет-примет, — успокоил понтифик. — Сулейман только что прислал своего посла. Просит помочь разрешить разногласия с Франками. Те так и не расплатились с оттоманами за Корсику. Пообещаешь султану повлиять на Генриха.

— Так, Корсика, вроде как ваша, монсеньор?

Понтифик улыбнулся и продолжил:

— Ещё пообещаешь Сулейману когда-нибудь помочь разобраться с персами. Главное, чтобы султан пропустил английские корабли.

— Так что сказать Сулейману? Зачем нам Азов?

Понтифик удивлённо посмотрел на епископа, потом недовольно дёрнул головой.

— Нам Азов не нужен, — произнёс он почти по слогам. — Нам нужен московский царь, или его голова. Последнее предпочтительнее.

Епископ приоткрыл рот для ещё одного вопроса, но понтифик опередил его.

— Скажи, папа кушать не может, так хочет посмотреть на голову царя Александра.

* * *

— Нет, Салтанкул, пулемёт я тебе не дам, — сказал Александр прямо глядя в глаза брата жены.

— Э-э… Какой пулемёт? Зачем пулемёт? Я у тебя твои пушки прошу! — Салтанкул нервно дёрнул правой ладонью вверх.

Его густые брови сошлись на переносице и то поднимались, то опускались относительно друг друга. Это было забавно и Санька рассмеялся, но тут же смех прервал. Разговор шёл ссерьёзный.

— И пушек не дам, и пороха. Нет у меня для этих крепостей ни пушек ни пороха. Не планировал я их бюрать. Нам бы крепости в устье Дона удержать, а тут вы со своими темрюкскими крепостями!

— Так ты же радовался! — возмутился шурин.

— А что ж мне, плакать, что-ли? Хотя было бы правильнее. Ведь около ста человек убитыми потеряли и столько же раненными. Зарядов ружейных сколько попалили?! Лошадей… Ну ладно, тех всё равно бы съели.

— Зачем тогда восстанавливаем крепость?

— Уже не восстанавливаем. Достаточно. Купцы и все, кому надо увидели. Остатки материалов и боезапаса грузите на корабли и везём в Ростов. Флаги не забудьте.

— Ты же сам говорил, что где поднимется российский флаг…

— Вы бы его ещё на сортире подняли. Видишь, я свой штандарт уже снял. Собирайтесь, короче. Уходим огородами.

Салтанкул насупился.

— Я отсюда никуда не пойду. Это наша земля. Всегда была нашей и будет нашей.

Санька вздохнул.

— «С кем приходится работать»! — подумал он.

— Я сейчас тебя спеленаю и прикажу отвезти твоему отцу, — сказал тихо князь, пристально глядя шурину в глаза.

Салтанкул положил руку на кинжал.

— Даже не думай, — покачал головой Александр. — Или ты подчиняешься мне, или едешь в свой аул. Как маленькое, неразумное дитя… Сейчас выходишь и командуешь погрузку на корабли. Твоя тысяча, как раз войдёт в десять кораблей.

— Мы пойдём берегом.

— Вы пойдёте морем. Скоро здесь будут османы. И не заставляй меня разочаровываться в тебе, Салтанкул. Разбаловались вы в свободном походе. Кр-р-рая не видиш-ш-шь?!

Санька взревел, а потом так зашипел, что Салтанкул от неожиданности присел. Одновременно с вскриком из Саньки вылетела шаровая молния и ударила шурина в грудь. Батыр упал на спину, кувыркнулся через голову и остался лежать на песке лицом вниз.

Шедшие чуть в стороне сотники Салтанкула, бросились к его телу и перевернули.

— Живой, — вскрикнул один из них.

Сотники боялись смотреть на князя. Все видели, что случилось. Видели, как царь с тысяцким остановились, как о чём-то спорили и видели, как из князя вылетел сгусток света и сбил командира с ног. Среди нукеров давно ходили слухи, что царь обладает силой, которой делится не только со своими воинами, но даже с лошадьми. Они сами почувствовали разницу, когда пошли в самостоятельный поход. Переход к устью Дона по снежной целине, дался намного легче и коням, и людям, чем поход без князя.

Но такое подтверждение того, что Московский государь действительно управляет силой, выбрасывающей маленькие солнца, они видели впервые. Разгневался государь на их командира, или нет, они так и не поняли.

— Возьмите его и отнесите на корабль. Ты, пока не придёт в сознание Салтанкул, остаёшься за старшего, — сказал Санька, ткнув в одного из сотников пальцем. — Грузите имущество и лошадей сотнями. На каждый корабль по сотне. Выполнять!

Санька снова слегка усилил голос рыком и сотники рванулись выполнять команду.

К концу дня на песчаном берегу Таманского полуострова осталась только Санькина тысяча, а на волнах в разной удалённости от берега лениво раскачивались пятнадцать трёхпалубных фрегатов. Александр знал, что Мустафа, один из сыновей Султана Сулеймана, уже приближается и с минуты на минуту появится у крепости Темрюк. Он ждал его.

Наконец, освещённые закатными лучами солнца всадники Мустафы появились на взгорке. Мустафа был одет в украшенный белой и зелёной клеткой кафтан, зелёные шаровары и зелёные сапоги. На голове у него красовался белоснежный тюрбан, с невысоким навершием.

Его черный аргамак, завидев княжескую лошадку, всхрапнул и дёрнулся вперёд. Санькина лошадь тоже дёрнулась и князю пришлось её одерживать. Они так и сблизились. Ни Александр, ни Мустафа не позволили нарушить условленную заранее церемонию встречи.

Глава 16

— Здрав будь, государь, — первым поприветствовал царя Мустафа.

— И ты будь здрав, шехзаде[27].

Они сравнялись и одновременно натянули поводья.

— Хороший у тебя отряд, Мустафа. Уходил с сотней, а пришёл с тысячей?

— С тремя. Остальные завтра-послезавтра подтянутся. Фураж закупают. Ты же нас не прокормишь, Великий? — свозь смех сказал Мустафа.

— Ты плохо думаешь о своём друге, Мустафа. Или не слышишь, как кипят котлы и не чувствуешь запах жаренной баранины? Всех накормим!

— Где ты взял столько баранов?! Я думал, твои воины съели тут всю еду и выпили всю воду.

— Они не только всё съели, но и оставшееся забрали с собой, — рассмеялся князь. — Но ты ведь знаешь мои способности.

— Накормить пятью хлебами пять тысяч человек? — спросил Мустафа без намёка на шутку.

Александр покрутил головой и тоже серьёзно сказал:

— Не кощунствуй. Это не мой подвиг. Я просто могу из одного места на другое перенести тысячу овец. Что я и сделал, когда мои люди сели на корабли и уплыли.

Мустафа, сидя в седле, развёл руки, подняв ладони кверху, и воздел глаза к окрашенному закатом небу.

— Думаю, если будет надо, ты сможешь накормить и без хлеба.

— Без хлеба могу, но это совсем другое.

Санька улыбнулся.

— Хватит обо мне! Давай поговорим про нас?

— Давай сначала поедим твоего жареного мяса. Я уже начинаю ощущать его запах и моя голова отказывается думать о другом, а язык только и делает, что сглатывает слюну. Как он может говорить? Поехали быстрее.

Александр рассмеялся и они разом пришпорили коней.

* * *

— Империя угасает, — сказал Мустафа, вытирая руки и губы о длинное полотнище. Он спиной откинулся на подушки, заложил левую руку за голову, а правой взял кинжал и засунул его кончик в рот, ковыряя в зубах.

Санька за четырнадцать лет проживания в этом мире уже привык к такому проявлению культуры аборигенами и даже считал его местным колоритом. Однако сам подобному поведению не уподоблялся.

— С чего ты взял? — спросил он, чтобы начать разговор и вывести его в нужное ему русло.

— Я не был в Тюркие три года и удивлён пришедшим туда переменам. Управление государством разваливается.

— Интересно. Поясни.

— Ты ведь знаешь, у нас городами управляют бывшие христиане, принявшие ислам. Или из янычар, или прибывшие из других стран. Но обязательно принявшие ислам. Ещё началось с Османа, пусть продлится в веках его имя, что христиан, принявших ислам, одаривали имуществом и хорошим положением при султане. Три последних наших визиря не тюрки. Один был греком, а этот шайтан Рустем-паша, что оговорил меня перед отцом, — серб. Да и третий, тоже вроде бы оттуда же. И все бывшие христиане.

— Я помню, мы уже говорили с тобой про это. Что изменилось?

— Правильно, ты помнишь, что раньше янычарами становились, отобранные из христианских семей, принявшие ислам дети. А теперь османы отдают своих детей в христианские семьи, чтобы их отдали в янычары. Вроде, как христианские дети! Представляешь?!

Александр даже приоткрыл рот от удивления.

— Нихрена себе, придумали.

— А я говорю!

Санька подумал и нашёл правильные слова, чтобы направить разговор.

— Ну, и что ты будешь делать, когда станешь султаном?

Нож, двигавшийся остриём в рот Мустафы замер на полпути. Мустафа помолчал, разглядывая кончик кинжала, и вздохнул.

— Янычары, похоже, за меня. Эти хитрецы под видом детей стали и своих взрослых сыновей записывать в янычары, а потом получать на них земли и должности. Янычарам это не нравится.

— Я бы на твоём месте поставил своих надёжных людей на сбор этого «поголовного» налога. Пусть смотрят внимательнее.

— Где же их взять-то, надёжных? — буркнул Мустафа.

— Проверишь в боях. Время есть. Ты молод. Жить тебе ещё долго.

Мустафа хмыкнул и, скривившись, спросил:

— Обещаешь?

— Обещаю, если не будешь лезть на рожон и не лететь на копья сломя голову. Помнишь, где должен быть командир?

— Помню-помню.

— Как вообще, самочувствие?

Сорокадвухлетний наследник престола Османской Империи задумался, почесал кончиком кинжала подбородок, пробравшись им сквозь густую некрашеную бороду.

— Неплохо, Великий. Я себя, как ты меня три года назад вылечил, чувствую пятнадцатилетним, хвала Аллаху.

— Ну, и, слава богу!

Они помолчали. Санька присел на подушках и задумался, как начать основной разговор. Мустафа, в ожидании оного, вложил кинжал в ножны и тоже сел, скрестив ноги по-турецки.

— Наша с тобой задача, — начал князь, — ввести твои войска в Имеретию[28] и убедить царя Баграта в том, что хуже ему и его народу не будет. Тем более, что царство его раскалывается, а с востока беспокоят кызылбаши[29]. В доказательство отмени насильственную исламизацию и дань невольниками. Пусть лучше добывают серебро и золото. Молва о воскресшем наследнике Мустафе несётся впереди тебя словно горный поток. Даже нам здесь сообщили, что ты скоро появишься на Тамани. Поэтому твой папа обязательно попытается узнать, что за самозванец объявился под именем его сына.

— Он сильно удивится, узнав, что я «воскрес».

— Да-а-а… Молва о твоём исчезновении из кабинета отца, где они тебя убили, за эти годы слегка притихла, но уже как месяцев пять вновь колобродит мысли в головах твоих друзей и врагов. Равнодушных нет. Общество разделилось на два лагеря. Как только ты обоснуешься в Поти[30], к тебе сразу потянутся сторонники.

— Ты поможешь нам с укреплением крепости? Хотя бы двумя-тремя дальнобойными капсюльными пушками. Ведь за сторонниками прибудут и корабли султана.

— Капсюлей мало. Дам тебе такие же прямозарядные[31], но фитильные. Те тоже заряжаются цельными зарядами, но без капсюлей.

— Тогда, хотя бы винторезов дай побольше. В походе они себя очень хорошо показали. Дальность боя у них.

— Смотри, мы прорвёмся через пролив всем нашим флотом, подберём твои войска у крепости Тамани и доставим вас в Поти. Когда твои тысячи соберутся?

— Наверное, дней через семь.

— Нормально. Есть время Тамань взять, пролив очистить и причалы проверить.

— Хорошо было бы, если б и ты со мной пошёл, — со скрытой надеждой произнёс Мустафа.

— Так мы и пойдём вместе. Но сначала пролив надо освободить, да флот на ту сторону перевести. Потом перевезём твои тысячи и часть груза в Поти. Выгрузим твои войска и всё, что сможем забрать из припасов. Потом вернёмся на Тамань на дозагрузку. Сейчас всё сразу забрать не сможем. А там вернутся корабли с Азова, подвезут боезапас, пушки. Заодно привезём строителей и материалы. Побережье укрепите, стены вокруг города.

— Крепость не будем строить?

— Мы же с тобой говорили. Обычных редутов, думаю, хватит. Я тебя с моря флотом прикрою, а Салман, скорее всего, по берегу от Батума двинется. Там на дороге, при переправе через Супсу основные силы и поставишь.

— Хорошо, что ты со мной пойдёшь и что отдохнуть здесь можно, — вздохнул Мустафа и едва сдержал зевок. — Тяжёлый был переход.

— Ну, так иди в свой шатёр, отдыхай.

* * *

Крепость Тамань открывать ворота Мустафе отказалась. Не поверили, так как не ждали османов со стороны Кавказа и знали, что Темрюк захвачен русами.

Тогда Санькины канониры обстреляли крепость фитильными бомбами. Тратить на неё мины, взрывающиеся от ударных взрывателей, не стали. Экономили. Короткоствольные мортиры метали трёхсотмиллиметровые снаряды на целый километр. В каждый снаряд вставлялся соответствующая дистанции трубка-замедлитель, воспламеняющаяся от взрыва порохового заряда. Разрушение от взрыва гексогена нейтрализованного воском были значительно сильнее, чем от обычных пороховых бомб и турки предпочли открыть ворота крепости после тридцать восьмого взрыва внутри крепости. Тамань сдалась, открыв ворота.

Мустафа въехал в крепость, принял присягу у оставшихся в живых защитников и тут же принялся за организацию артобстрела Керченской крепости.

На счет прорыва флотом пролива Санька погорячился. Без предварительного подавления турецких орудий это могло превратиться в его утрату. Крепость имела до сорока орудий, стоящих очень низко к уровню моря, и единым залпом по ватерлинии могли легко потопить идущий первым корабль, который застопорил бы продвижение остальных.

Оказалось, что со стороны Таманского полуострова в сторону Керчи выступал мыс с длинной косой, оканчивающейся примерно за километра до крепости. Далее, метров четыреста шла мель, глубиной всего до полутора метров. Судоходный фарватер, с глубинами от трёх до пяти метров, проходил совсем близко к Керченскому берегу и едва ли одновременно пропустил бы два парусника, идущих параллельными курсами.

По косе была проложена дорога, вымощеная плоским, камнем, в котором многими тысячами колёс за многие столетия образоваись четыре колеи от двухколёсных арб, стоявших на окончании мыса на небольшой площадке. А может быть колеи были сделаны специально, чтобы повозки не сталкивались. Здесь проходил один из «шёлковых путей», и в мирное время работала паромная и лодочная переправы, перемещавшая грузы туда и обратно. Сейчас ни парома, ни лодок на переправе не было. Часть повозок стояли пустыми, некоторые были наполненны укрытым шкурами и перевязанным верёвками товаром. Рядом с товаром в палатках проживали его владельцы, с тревогой глядящие на подъехавших верхом нукеров.

— Убирайте товар, — крикнул Мустафа, смотревшим с испугом на него купцам.

— Погонщики разбежались вместе со своими верблюдами, господин, — сказал, подходя и кланяясь, один из них.

— Запрягайте своих рабов и укатывайте повозки. Мне надо поставить здесь пушки. Пустые короба снимайте с колёс, и заполняйте камнями, ставя по две, — крикнул он своим канонирам.

Купцы засуетились, раздавая команды рабам, но гружёных телег было много, а рабов на каждую телегу было мало. Не ездят купцы с большой свитой, слишком дорого обходилось каждое грузовое место.

Мустафа посмотрел на бессмысленную суету, хмыкнул, и взмахом руки привлёк внимание периодически поглядывавшего на него ближайшего купца. Это был худой, замотанный в красно-синие шелка старик.

— Слушаю тебя, господин, — подошёл он.

— Сколько вы заплатите мне, за то чтобы я помог вам? — спросил Мустафа. — Только смотри не продешеви.

— Я готов отдать двадцать акче, господин.

Мустафа скривился.

— Хорошо! Пусть каждый из вас даёт по двадцать акче. Мне нет резона на вас наживаться. Ибрагим! — крикнул он, разворачиваясь в седле. — Оттяните повозки нашими верблюдами.

— Сейчас исполним, шехзаде! — крикнул одетый в длиннополую безрукавку без рубахи, тюрбан и шаровары с сапогами чернобородый громила.

Это был его первый сотник и порученец, приставленный князем Александром. Мустафа не знал, что Ибрагим был простым русским оборотнем и ценил его за исполнительность и недюжинную силу. Ибрагим из-за своей нечеловеческой природы не боялся ни жары, ни холода и мог, как волк неделю не принимать пищу без утраты функциональности.

— Шехзаде? — удивлённо воскликнул купец. — Господин сын султана? Какой? Я знаю всех.

— Я старший.

— Шехзаде Селим? Не может быть! Я хорошо знаю его!

— А Мустафу знаешь? — усмехнулся.

— Мустафу?!

Старик в изумлении и испуге расширил глаза и раскрыл рот. Потом закрыл рот обеими ладонями и со стуком о камни упал на колени.

— О, Аллах всемогущий, спасибо тебе за такую радость. Сподобил Аллах увидеть первого наследника живым и здоровым.

Старик заплакал. Из-под его ладоней побежали грязные ручьи слёз.

— А я смотрю, и не верю своим глазам.

Он поднял лицо на Мустафу.

— Ходили слухи, что ты вознёсся на небо прямо из покоев султана Салмана, но мало кто в это верил.

— И правильно делали, — рассмеялся Мустафа. — Просто один кудесник залечил мне раны, нанесённые стражниками отца. Рустем-паша заманил меня в шатёр к отцу, а сам наговорил ему, что я иду его убивать, а я даже кинжал с собой не брал. Моя мать убеждала меня, что это ловушка, но я не поверил. Я любил отца.

— Любил? — удивился старик и покачал головой. — Я тебя понимаю. Тебя любили янычары и после твоей «смерти» многие подняли восстание. Сейчас я слышал, что появился самозванец под твоим именем, но я не верил, что это ты. Ты помнишь меня?

— Я сразу узнал тебя, старик. Ты Мехмед, отец Белим-аги, моего друга и моего генерала. Визирь и позвал меня тогда обсудить вхождение моей армии в войско султана[32] для войны с Персией.

— Мой сын убил Залом-Махмуда — агу.

— Мне сообщили, — кивнул головой Мустафа.

Он увидел, что Ибрагим погоняет плетью погонщиков верблюдов, тянущих за собой двугорбых монгольских «бактрианов»[33], которых Мустафе для похода выделил Александр, сказал:

— Приходи вечером ко мне в шатёр, поговорим. Я понимаю, что на ту сторону тебе перебираться не обязательно? Ты ведь добираешься в Стамбул?

— Да, шехзаде. Но здесь нет кораблей.

— Корабли будут. Перевози свой товар туда, где грузят глину. Знаешь?

— Знаю, да. Но я не один хочу доставить товар в Стамбул.

— Думаю, одного корабля вам хватит для вашего товара, — Мустафа махнул рукой в сторону повозок.

— Это не весь товар. Рядом с крепостью есть ещё.

— А-а-а… Я видел. Хорошо. Я дам вам большой корабль. А сейчас ступай.

Старик неспешно отошёл, и вскоре площадка, предназначенная Мустафой для размещения батареи, очистилась. Пустые повозки освободили от колёс, установили на кромке косы и стали укладывать в них камень, выковыривая его прямо из дороги. Когда он лежал в земле, казалось, что он плоский с обеих сторон, но оказалось, что стёсана только одна сторона и это Александра, тоже наблюдавшего за строительством импровизированной крепости, удивило.

— Встретил знакомого? — спросил он, хотя прекрасно слышал, о чём говорил Мустафа и старик.

— Удивительная встреча. Это отец моего друга Белима, моего генерала. Того, который убил моего «убийцу». Ты же мне сам рассказывал про это. Помнишь? Что меня убили думали многие. Вот и он… Никто и представить не мог, что кто-то может, кроме Аллаха, или джина перенести человека за много-много земель. Я никогда бы не увидел твоего холодного моря, если бы меня не убили и ты бы не перенёс меня на свой маленький остров на реке со смешным именем Усть-Луга.

— Луга, — поправил его Александр. — Это город Усть-Луга, а река Луга. Город в устье реки.

— Да? А-а-а… Устье! Ты говорил. Агиз по-нашему. Рот.

— Красивое место, но холодное. И много этих… Асагелик… Вошь? Летают.

— Комаров и мошки? — рассмеялся Санька. — Это да! Даже меня они грызли.

— Но зато я увидел, какая твоя Русь разная, большая и богатая. Мёд, пчёлы, воск, лес. Богатая страна, но очень бедный народ. У нас рабы так не живут.

— Так, хорош! Мы с тобой это уже обсуждали.

— Но ты же царь!

— Не всё от царя зависит. Ты сам видел, что твориться во дворце. Да и вы же наш народ и грабите. Всё. Закончили. А то я про вас начну.

Александр не злился, а шутил. Но в каждой шутке была только часть шутки, остальное — правда. Они с Мустафой много говорили на тему справедливости.

Когда Александр, восстанавливая свои временно утраченные способности перемещения по тонкому миру, совсем «случайно» забрался в шатёр султана Салмана и стал свидетелем нападения его стражников на Мустафу, он, не понятно зачем выдернул почти мёртвого Мустафу к себе в баню, где они с Адашевым отдыхали с кикиморками.

Потом Санькины кикиморки и сам Санька долго лечили Мустафу, которого новоиспечённый царь представил Адашеву, Шуйскому и другим жертвой нападения шведов. До Великого Новгород ехали потому так медленно, что Санька боялся «растрясти» больного, но потом Мустафа потихоньку очухался и глазел на окружающие его Русские просторы во все глаза.

Александр вспомнил всё это и вздохнул.

— Что-то притомился я сегодня. Пристань заново отстраивать пришлось. Доски не выдержали бы наши пушки. Пойду я.

— Тоже устал сегодня, а мне ещё со стариком говорить.

— Это хорошо, что он тут оказался, — сказал Санька. — Поможет тебе хорошую армию собрать. Давай! Расходимся!

Глава 17

Санька сегодня переделал кучу дел, но усталости не чувствовал. Его физические силы были, практически, безграничны. Пропуская солнечный свет через себя, он придерживал нужное ему количество и пользовался им на общее благо, подпитывая силой окружающих. Люди как-то чувствовали исходящую от Александра силу, тянулись к нему, не чурались тяжёлого физического труда, зная, что будут вознаграждены здоровьем, хорошим настроением. Вне зависимости от результатов труда, кстати.

Даже самых ленивых Санька не обделял силой и те, в конце концов, были вынуждены выкладываться, ибо переполнение силой, вскипающей «бульками», неприятно будоражило ленивца, будя в нём чувство вины и раскаяния.

Санька усталости не чувствовал, но был вынужден показывать окружающим, что он такой же человек, как и они. Но он уже точно не был обычным человеком. Он не был даже магом или волхвом. Если раньше Санька лечил человеческие недуги наложением рук, а потом и воздействуя на жизненные меридианы, то теперь за него всё делала сила света.

Санька просто наполнял ею болящего, и тот выздоравливал. Не сразу, конечно, а через какое-то время. Организм сам распределял полученную от Саньки энергию, залечивая сначала жизненные каналы, а уже потом наполняя по ним органы и проводя регенерацию. Излишки энергии аккумулировались в центрах силы.

Особо чувствительные люди начинали ощущать в себе движение силовых потоков, задумываться об их природе и, погружаясь в себя, попадать в тонкий мир ноосферы. Они становились обладателями «блуждающих» там откровений, идей, помогавших им выполнять ту работу, которую поручал им князь.

Таким образом, у Александра в течении нескольких лет появился круг ответственных и инициативных исполнителей, которых он назначал управленцами. Они все были воинами и находились у него на службе. Сапёрно-строительные войска государь сформировал давно, но, так сказать, насильственным путём. В них брали людей, мало приспособленных к стрельбе. Однако, постепенно, негодных для выполнения поставленных подразделению задач бойцов вернули в строевые части, заменив их людьми с призванием и желанием строить и разрушать.

В последнее время Александр и задачи перестал ставить. Он определял цель. Например, сегодня он выдал письменный приказ, гласивший: «Приказываю подготовить на южном берегу полуострова (предпочтительно отметки на прилагаемой к приказу карте №№ 1, 2, 3, 4) места для погрузки и выгрузки войск и их снабжения десяти кораблей единовременно (десять объектов). Первая очередь для кораблей до двухсот тонн. Срок десять дней. Вторая очередь — для десяти кораблей водоизмещением до одной тысячи тонн. Срок один год. Периодичность сдачи объектов поочерёдная. Объекты строительства обеспечить подъездными путями и складами, исходя из объемов погрузочных работ».

Полковник стройбата Емельянов Андрей Карлович при ознакомлении с приказом вопросов не задавал, а испросив разрешения: «приступать к выполнению», взяв ротных, убыл к отметке номер один.

Это было солёное озеро, находящееся на западной оконечности полуострова совсем рядом с косой. Почему его до сих пор не сделали портом, Санька не понимал. Наверное, потому, что тогда бы мелкие перевозчики, переправлявшие караваны через пролив, потеряли доход. Да и порт Кафа в лице нового порта получил бы достойного конкурента, а крымский хан утратил бы возможность отбирать лучшие товары и рабов. А по мнению Александра это было идеальное место для порта.

Длинная изогнутая коса шириной до ста метров, отделявшая озеро от моря хорошо подходила для строительства оборонительных сооружений и собственно портовой инфраструктуры: крытых складов, площадок и административных зданий.

Князь поехал за ними следом и понаблюдал за рекогносцировкой со стороны. Как он отметил, озеро строителям понравилось сразу, но, судя по всему, измерив косу в самом узком месте, пришли к выводу, что порт внутри озера за установленный приказом срок не построить.

До следующей точки — мыса «Железный Рог», расстояние было приличным, около шестнадцати километров и строители разделились. Трое поскакали «вдаль», а четверо во главе с полковником вернулись к осмотру озера и отделяющей его от моря косы. Им явно понравились глубины в южной части косы, защищённые от черноморского течения небольшим мысом.

Предложенные для реализации задания места Александр знал хорошо. Он изучил их заранее. И в первую очередь глубины, так как, что Керченский пролив, что акватория Тамани были мелководными. А вот это, практически единственное место, отличалось глубинами до пяти метров.

Короче, даже не посоветовавшись с Князем, вбивать сваи на продолжавшемся от мыса песчаном мелководье начали уже через полчаса, а к концу дня в море смотрел мостик длинной метров тридцать. Корабли типа Санькиных шхун ходили по мелководью и могли швартоваться здесь, но для более «объёмистых» судов нужны были причалы, уходящие на глубину.

Однако Александр результатом дня был доволен. Он лежал в своём шатре и, по привычке пролистав день от момента пробуждения, приступил к дальнейшему планированию.

Посланные к точке на карте номер два, а именно к мысу «Железный Рог» тоже должны приехать с идеями. Именно рядом с мысом должна находиться погрузочная площадка, на узком деревянном пирсе которой корабли грузились глинами и железной рудой. Этот пирс тоже можно было использовать, как временный или запасной пирс, а площадку, как логистический терминал. Санька предполагал, что завтра полковник стройбата пошлёт часть своего батальона на реконструкцию данного пирса.

Мыс протягивался на полтора километра и находился на высотах до восьмидесяти метров над уровнем моря. Равнинная верхняя площадка мыса когда-то была засажена виноградниками. Восточнее мыса выступали залежи бурого железняка, а западнее — возвышалась обрывистая стена голубых глин.

Александр таким образом планировал «убить двух зайцев». Запасное место военно-морской логистики необходимо, это раз, а во-вторых, железную руду «упакованную» в известняк и другую породу, можно использовать для строительства молов будущего порта Тамань, а возить камень лучше всего морем. Низкобортные шхуны были удобны для погрузки мешков с камнем, тем более, что все Санькины корабли были оснащены ручными подъёмными механизмами, облегчавшими доставку груза в трюм и выгрузку из трюма. А джутовые мешки с распахивающимся дном, позволяли высыпать камни за борт.

* * *

Назавтра, как Александр и ожидал, работы по реконструкции пирса у мыса «Железный Рог» начались. Начался и обстрел Керченской крепости. Били по крепости прицельно, с расстояния тысяча двухсот метров, что позволяли Мокшины нарезные казённо-зарядные длинноствольные орудия, коих у Саньки было аж четыре штуки. Орудия, естественно, стреляли железными снарядами двух типов: бронебойно-разрывными и фугасными.

Вращение снаряда осуществлялось путем скольжения по нарезам двух тонких медных колец, надетых на снаряд.

Сначала снаряды лили из чугуна, но вскоре Саньке пришла в голову идея производства из чугуна, не расплавляя его до жидкого состояния, низкоуглеродистого «мягкого» железа. Чугун расплавляли до состояния «теста» без доступа к углю в особой печи, долго перемешивая его специальной длинной железной «палкой». Процесс был очень трудоёмким, но благодаря ему из чугуна получалось железо, подходящее для изготовления снарядов.

Вообще, на вооружении русской армии наряду с осесимметричными, то есть вытянутыми снарядами, остались и шарообразные, то есть — ядра. И те, и те могли быть фугасными и осколочными, но только осесимметричные могли быть бронебойными или кумулятивными. Александр пробовал ломать стены бронебойными, но сильно в них разочаровался, и производить перестал. Он просто добавил в кумулятивные снаряды дополнительный заряд, взрывавшийся с замедлением в секунду после прожигания стены, и у него получился бетонобойный снаряд.

Крепость на мысе, противоположном косе, была небольшой и низкой. Её бойницы располагались так близко к воде, что во время хорошего шторма их, скорее всего, заливало волнами. Ядро, выпущенное прямо над водой, глиссировало и летело дальше на треть. Да и попадало близко к ватерлинии, где располагались пушечные порты, а то и ныряло под неё.

Бойниц в крепости было сорок и попасть в них на такой дистанции не представлялось возможным. Но канониры и не преследовали таких целей. Важно было разрушить саму крепость.

Санькины артиллеристы своё дело знали и на предельных дистанциях работали, поэтому государь в подготовку к стрельбе не вмешивался, а лишь изредка поглядывал внутренним взором наводчиков в сторону крепости. Шестьсот метров — приличное для орудийной стрельбы расстояние. А низкие бастионы больше всего походили на береговые доты второй мировой войны, чем на средневековые крепости, отметил про себя Александр.

— В этом мире что-то всегда остаётся неизменным, — хмыкнул Санька, вспомнив Владивостокские береговые доты.

Командир батареи перед залпом всё же глянул на князя, но тот принципиально его взгляд не заметил и даже напрягся, чтобы машинально не дрогнуть лицом, что могло быть истолковано, как команда.

— «Приказ уже получен, и нечего огладываться на государя», — подумал Александр.

Офицер вздохнул и скомандовал: «Пли!».

Первые залпы четырёх пушек прозвучали почти слитно, словно совсем рядом резко разорвался толстый парус великанского корабля. Александр отметил, что все четыре снаряда в крепость не попали. Естественно, укрепления были хорошо видны «невооружённым» глазом. Вполне себе неплохо были видны даже люди. Но, одно дело — видеть, а другое дело попасть.

Артиллеристы тоже видели, куда попали снаряды и Александр услышал гневный свистящий шёпот их командира. Он было дёрнулся к ближайшему орудию, но, увидев насмешливый взгляд государя, остался на месте.

— Тщательнее целиться, мать вашу! — прошипел он. — Три сотни саженей всего. Позор вашим дедам! Стрелять по команде! О готовности доложить!

— Первый расчёт готов!

— Второй расчёт готов!

— Третий расчёт готов!

— Четвёртый расчёт готов!

Санька отметил, что четвёртый расчёт приготовился к стрельбе раньше третьего, но вперёд не вылез.

— «Молодцы», — подумал он.

— Пли! — скомандовал командир.

Залповый выстрел для разрушения каменной стены был эффективнее одиночных, и Санька мысленно отметил правильность принятого решения.

Эффективность стенобитных снарядов, как их называли канониры, была проверена на испытаниях ранее. Снарядами стреляли по каменным стенам и по бетонным. На каменных результат был даже лучше. Так и тут, три заряда попали в центр крепостицы и вывалили большой кусок стены, разрушив сразу две бойницы.

Санька видел, как кумулятивная струя прожгла песчаник, из которого были сложены стены крепости, а вторым взрывом вторых зарядов разворотило стену, сделав приличное углубление. Не дыру, конечно… Однако по сравнению с ядрами урон был существенным. Но силой трёх снарядов кусок стены завалило вовнутрь.

— Второго поправь, — не удержался государь, но командир батареи и сам, видимо, разглядел, у кого снаряд ушёл в молоко и не распекая наводчика сам уже смотрел в диоптрический прицел второго орудия.

Оптики в этом мире ещё не существовало, а у Александра и его мастеров и без того дел было по «самую крышу». Его стеклодувы едва освоили колбы, мензурки, емкости для хранения кислот и другую «стеклотару» для химической промышленности, коих требовалось огромное количество.

Следующие пушечные залпы так же были едиными. Через некоторое время Крымскую крепость укутала густая пелена чёрного дыма и русская батарея стрельбу прекратила.

Пока крепость дымила, а расчеты отдыхали, в море со стороны юго-запада появились паруса пяти кораблей. Тут сразу зашевелилась обслуга и канониры средних и малых береговых орудий, размещённых вдоль по косе стволами к оной перпендикулярно. Лафеты задвигались, направляя жерла в сторону противника, наводчики прильнули к прицельным устройствам.

За время ожидания подул северный, нагнетающий Азовское течение, ветер, и двухмачтовые вёсельные турецкие суда двигались против течения и ветра медленно. К тому же на море поднялось, вызванное тем же ветром, волнение. С полутораметровых волн начало срывать брызги.

Командир батареи вынул шёлковый платок и, взяв за уголок, предоставил его ветру. Платок бойко развевался на ветру практически параллельно линии прицеливания.

— Поправка на ветер «ноль минус три», на охлаждение воздуха «один»! Применить! — крикнул он.

Командиры расчётов повторили и команда постепенно стихла вдали. Однако кораблики не спешили приближаться на расстояние своего выстрела.

В общем-то, дальность уже была достаточной, чтобы русским пушкам дострелить до цели, но вот для того, чтобы наверняка попасть, погода была негодной. Волна, ветер… Князь подошёл ближе к командиру батареи и подозвал его жестом.

— Слушаю, ваше величество, — произнёс он, подбегая.

Командиры подразделений все были молоды и вымуштрованы Санькиными кикиморками до зеркального блеска, но этот командир был ещё из первого набора «опричнины». Ему было уже около сорока пяти лет, и он уже мог уходить на пенсион, но Ефим Иванович Карпов держался своей должности обеими руками.

Его род уходил корнями в семью Рюриков, но почитал он Саньку даже горячее, чем своего достойного предка. Тот был где-то далеко, а князь рядом и уже давно проявил себя, как «слуга отчеству, отец солдатам». Ефим Иванович на своём опыте видел, как изменилась воинская служба. Да и было с чем сравнивать. У многих князей и бояр, служба правилась по старинке, а в царских войсках и одёжка стала удобней и справней, и ружьишки ладные, а пушки и снаряды… Любо — дорого приложиться из таких по крепостям. Разлетаются милые, как дощатые избы.

— Ты, Ефим Иванович, не спеши бить по кораблям, если они сами не начнут первыми. А они точно не начнут. Ведь не дурни же они со своими пятью орудиями на наши двадцать лезть.

— Снаряды жалеешь, государь? — спросил без укора Карпов.

— Жалею, майор. Как представлю, как они, родимые, бестолку булькают в море и тонут на глубину, сердце давить начинает. Каждый ведь людскими руками сделан, потом, и даже кровью, полит.

Карпов кашлянул в кулак.

— Не извольте беспокоиться, великий государь, не промажем.

— Да, я не в укор твоим наводчикам. Тут я и сам могу промазать, а как я стреляю, ты хорошо знаешь.

— Знаю, государь, — смутился Карпов. — Ну, тогда ладно. Обождём. И сам хотел предложить, да ты опередил.

— Ну, и добро! Ждём у моря погоды.

Время близилось к полудню и появился Мустафа, с утра отправлявшийся со своими черкесскими башибузуками[34] на разведку. Мустафа набрал войско из тех черкесов, что враждовали с Темрюкскими родами. Именно поэтому Александр был вынужден срочно отправить Салтанкула и его воинов с Тамани, оттого и не нужен был Саньке силовой захват Таманских крепостей. Они бы сдались Мустафе добровольно. Тамань и сопротивлялась ему, думая, что он самозванец из московитов.

Сломал Салтанкул Александру его игру, а сейчас и обидеться может зато, что силком отправил его Санька на корабле в Ростов, но, что поделаешь? Издержки общения с родственниками жены. И жена, кстати, тоже может обидеться. Как же, у её рода победу забрал!

— Плохая тут земля! — крикнул Мустафа. — Вокруг грязевые фонтаны и горячие озёра. Тут только два места, где можно обитать: там на Темрюке, и здесь, где протекает река. Здесь, кстати, у неё очень много рукавов. Некоторые превратились в болота, смешались с подземными водами. Плохое место.

— Это и плохо и хорошо. Мы не собираемся здесь жить. Это просто единственное место, где сухопутный шёлковый путь из Индии подходит к Таврии. Мы не будем ничего ломать или менять. Когда-нибудь Таврия станет нашей и будет, так же, как и сейчас, снабжаться индийскими товарами. И ещё тут много железа и глины.

— Да, уж… Глины тут много и самой разной.

— Поверь мне, Мустафа, глина, — это тоже очень полезный товар.

— Как у вас с обстрелом крепости? — вспомнил Мустафа.

— Да, кстати… Я и забыл про неё.

Мустафа слез с коня, и они вместе прошли на мыс. Солнце светило слева, ветер дул справа. Крепость всё ещё дымилась, но дымы стелились параллельно земле, а солнечные лучи оттеняли рельеф.

— Так… Вроде, как и нет крепости, — проговорил Мустафа, глядя на противоположный берег сквозь «диоптрическую трубку» — обычный деревянный «чурбачок» с трехмиллиметровым отверстием, вмещающийся в ладонь. Санька показал «прибор» и он разошёлся по командирам.

— Вроде нет, — согласился Александр. — Теперь можно и корабли проводить.

Глава 18

Проводка кораблей по узкому каналу было делом ответственным, и Александр выехал в Темрюк, оставив батарею на майора Карпова, и взяв с него обещание: «никакие корабли не топить, если те сами не предпримут попытки атаки». Дабы защитить батареи от захвата десантом с моря, князь усилил их двумя ротами охраны, вооружёнными нарезными капсюльными пищалями и гранатами.

Расстояние между крепостями Тамань и Темрюк было без малого семьдесят километров. Это день спешной езды верхом «двуконь», но Санька не торопился и растянул поездку на двое суток, исследовав, между делом, левый рукав устья реки Кубань, впадающий в Чёрное море.

Стоял июль, и Санька с удовольствием часть пути проделал прямо по реке, пустив кобылку по берегу. Разведка подтвердила, что минимальные глубины реки в полтора метра позволяют пройти по ней плоскодонным и маломерным судам.

— «А если углубить и кое-где спрямить русло», — подумал Санька.

— Всё поняла с полунамёка, — сказала Марта. — Наши девоньки уже заселили все местные болота. Даже горячие. А вот водяного здесь нет, как и русалок. Но, может быть, это и к лучшему. При впадении в море этого рукава, образовался большой, заросший осокой и тиной лиман. Мы там не будем всё убирать, а наоборот заболотим озерцо. Чтобы русалки не завелись. Сложно с ними. Но проложим сквозь заросли канал чистой воды, который углубим.

— Правильно. И реки засадите по берегам болотными растениями, пригодными в пищу. Бедная тут растительность.

— Лесом бы засадить, — предложила кикиморка. — Но это не к нам, а к лешему.

— Да-а-а… Леса тут не хватает. Как там наш Мох Мохыч? Закончил ли дела в Ростове?

— Да разве ж он может все дела переделать, когда он над каждым деревцем, как над сундуком с драгоценностями, трясётся. Холит и лелеет. Они у него, как на дрожжах прут. Болота наши в устье Дона к рукам прибирает. Заросло уже там всё, поди!

— Не злись, — рассмеялся Александр, поглаживая уставшую кобылку по шее. — Надо будет, вырубим. Троим вашим, оставшимся в Ростове, болот хватит, чтобы не усохнуть. Да и дел им там с рисовыми полями по маковку. Тоже, слышал, за каждым кустиком ухаживают, как за детьми малыми.

Марта, что-то хотела возразить, но Санька прервал.

— И правильно делают. Рис всему голова.

— Я не об этом. Нельзя не выпускать воду из болота? У девочек сразу настроение падает, и они готовы кого-нибудь убить.

— Ты шутишь, я понимаю. Пусть на время переходят на другое болото. Пока рис соберут. Без этого он не заколосится. Трава это такая. Без пересыхания не даёт семян. Сама трава им нравится?

— Нравится. И как цветёт, и как пахнет нравится. Такие цветочки маленькие нежненькие, на волосинках висят, как глазики у раковин.

— Ну, так вот… Без осушения болот никак не зацветёт рис.

— Понятно. Я передам. Они ещё хотели бы, чтобы ты им разрешил самим высаживать рассаду. Можно?

— Да, бога ради, — пожал плечами государь. — Оборотни же помогают Лешему. И даже диких кабанов и коз подкармливают. Леса охраняют. Нормально это. Не будет лишнего времени дурью маяться, детишек да людишек в болота заманивать.

— Не делаем мы такого давно, — возмутилась, было, Марта, но, увидев насмешливый взгляд и улыбку Александра, поняла, что он так шутит.

— Всё! Надо привалить. Не хочу лишний раз силу раздавать. И так меня бог знает за кого принимают.

— Давай. И место хорошее. Песочек на берегу. Можно ополоснуться не по колено в глине.

Санька, вспомнив в каком болоте раньше жила Марта, рассмеялся. Кикиморка, прочитав его мысли, покраснела.

— Да, ладно тебе. Не хотел обидеть.

— Да-а-а… Все мы из тины и глины вышли. Одно слово, «болотныя», — сказала Марта, пропев последнее слово рязанским говором.

— Да, брось ты! Я сам из берлоги вылез. Медвежью сиську сосал.

Он усмехнулся и поправился:

— Медведицы сиську. Где там моя мамаша-медведица? — сказал он, вздыхая. — Да и брательник жив-ли?

— Живы, — успокоила кикиморка. — Чего им станется?

Привал получился хороший. На песчаном берегу разместилось всё Санькино воинство. Солдаты прошлись бреднями по реке, наловили рыбы, а заодно и помылись. К тому времени и вода в котлах вскипела. Поставили вариться стерляжью уху, и печь на шампурах рыбу. Дрова возили с собой, привязав их к лошадям в виде волокуш.

— Тут тоже надо бы болотца рисом засадить, — сказал мечтательно Александр, когда они сидели после ужина у реки. Солнце зашло, стрекотали цикады, высыпали звёзды. Комары ни Саньку, ни кикиморку не кусали. А что ещё нужно для счастья летним тихим вечером?

— Засадим. Девонькам только волю дай. Они любят выращивать рис.

— Ты говорила.

Им не нужны были слова, но они ими пользовались, чтобы не выглядеть необычно, ведь при общении им приходилось смотреть друг на друга. А когда люди молча смотрят друг-другу в лицо, это выглядит по меньшей мере странным.

Они въехали в Темрюк на следующие сутки после полудня. Князь с удовлетворением заметил стоящие напротив устья реки корабли и сразу направил коня к пришвартованному у причала трёхпалубному флагману. Санькина корабельная армада заполонила море до самого горизонта.

И каждый фрегат или шхуна были загружены снабжением для будущей армии Мустафы. Князь вывез из Ростова всё запасы мин, пороха, пушечных снарядов, амуниции, мечей и сабель. В случае нападения на Ростов городу оборонятся будет нечем.

Предупреждённый вахтенным матросом, флагман-капитан встретил государя на берегу сразу у трапа.

— Здравия желаю, ваше царское величество, — приветствовал адмирал государя, вскинув ладонь к треуголке.

— Здравия желаю, господин адмирал, — ответствовал Александр, сопровождая слова подъёмом руки к чалме. — Заждались, поди?

— Трое суток корабли драим с уксусом да воду фильтруем.

— То дело нужное. Чистота — залог здоровья. Балласты свежие?

— Свежие, государь.

— Смотри, Борис Глебыч! Не будет у тебя времени на перезакладку балласта. Если какой корабль в дерьме, так лучше его оставить тут в обороне Тамани, а груз переместить на сторожевики.

— Обижаешь, Александр Васильевич! Тридцать кораблей совсем свежие. Полным балластом уже в Ростове догружали. А другие, те что на турок пойдут, живность не возили. А те, что возили лошадок, те и повезут, потом вернутся, зачистятся и останутся тут в сторожах.

— Ну, добре! Готовы выступать?

— Готовы, ваше величество!

— Ну, тогда принимаю командование на себя! Свистать всех на верх! Труби отход и общий сбор.

Адмирал в удивлении вскинул брови, но ничего больше не спросил. Отдав необходимые команды, пропустил мимо себя поднявшегося по трапу государя и сам поднялся следом.

Сорокаметровая шхуна вскоре отвалила от причала, буксируемая четырьмя вёсельными ботами. Прижимной северный ветер долго не давал наполнить паруса и только на хорошем расстоянии от берега Александр дал команду «поставить грот и фок». Матросы на реях разом отпустили паруса. Те упали, набухли от ветра и шхуна бакштагом двинулась в сторону пролива.

— Хитрые крымцы убрали створы, — сказал Александр, когда шхуна вышла из-за мыса Ахиллеон. Он показал на противоположный берег едва виднеющийся вдали.

— Как ты видишь на таком расстоянии? — тихо пробормотал адмирал.

— На том берегу стоит маяк, с бронзовыми зеркалами отражающими солнечный свет. Он специально сделан многогранным, чтобы светить от восхода до самого заката. Сейчас его не видно. Значит нас уже ждут. Они не знают сколько нас идет и попробуют напасть перед проходом мимо крепости Еникале. Это через шесть, примерно, склянок. Ход узлов пять?

— Шесть, государь.

— Хорошо. Они зайдут со стороны нашего берега… Вернее, от вон тех островов.

Слева уже виднелись первые острова длинной мелководной гряды, намытой Азовским течением и тянущейся почти до переправы.

— Ты, государь, словно хаживал здесь не раз. Всё знаешь!

— Не всё, Борис Глебыч. Но со многими, что тут хаживали, разговаривал. И с нашими купцами, и с фряжскими, и с крымскими.

Он не стал рассказывать, что когда-то давно «в будущем», сидя зимними вечерами в заимке «шипового леса», мечтал переехать в Крым, построить яхту, а для того, чтобы несколько унять зуд переезда, шарился в интернете, изучая местную акваторию. Дальше мечт дело не пошло, так как зуд переезда к морю растревожил его душу и Санька вернулся сначала во Владивосток, а потом в свою родную заброшенную деревушку. А когда увидел свой перекошенный от времени дом, затосковал, запил и занялся привычным ему пушным промыслом.

Сейчас Санька имел у себя в голове не только всю прочитанную или увиденную им когда-то информацию в виде большого атласа, но и имел возможность совмещения всех виденных им карт с его внутренней «ноосферной» картой.

В интернете информации по Крыму и ближайшим окрестностям было много. Как, впрочем, и по Кавказу, и по бывшей Византийской Империи, и по Турции. А Санька натурой был ищущей, любопытной и историей, особенно связанной с морскими путешествиями, увлекался. Вот сейчас его прошлое любопытство и приносило определённые положительные плоды. Он неплохо ориентировался в том ворохе обрушившихся на него информационных потоках, коих он сам перенаправил к себе, расставив буквально по всему миру «сторожки».

Говорить о причинах своего всезнания Александр не стал, а сам берег Крыма внутренним взором в очередной раз осмотрел. Ожидающие его флот турецкие фрегаты Санькины марсовые разглядели значительно раньше «положенных» шести склянок.

— Паруса слева по курсу! — крикнули с «грота-марса».

Вскоре послышался тихий из-за расстояния хлопок пушечного выстрела и небольшие турецкие фрегаты стали быстро приближаться, идя правым галсом по ветру и подрезая флагман московитов. Они ещё не видели сколько русских кораблей пытаются пройти через пролив и поэтому вели себя дерзко.

От крепости, на звук выстрела пушки дежурного корабля, отходили ещё пограничных корабля: три таранные галеры и две небольших караки. Они ещё находились за мысом и марсовые флагмана не могли их увидеть, но Санька знал про них.

Крепость Ени-Кале была частью древнего города Пантикапея, раскинувшегося во все стороны от горы Митридат. Стены и постройки Пантикапея многократно разрушались варварами, но всегда восстанавливались, так как место для города было идеальным. Тут имелась и закрытая от всех ветров большая бухта, и возвышенности, на которых стояли многоярусные укрепления, из скал били родники чистейшей пресной воды. И главное — здесь проходил древнейший торговый путь из Персии, Китая и Индии. Город принимал: пряности, финики, шёлк, руно, верблюдов и рабов, а продавал рыбу, вино, оружие и порох.

Последние его хозяева — венецианцы построили на месте Пантикапея большой торговый город, восстановив только часть стен и несколько береговых крепостей, оставив ритуальные сооружения на горе Митридат в разрушенном состоянии. Турки-османы тоже не горели желанием восстанавливать храмы языческих богов и стены древних крепостей, и те всё больше и больше разрушались.

Только на берегу пролива имелись несколько по-настоящему серьёзных укреплённых сооружений, оснащённых современными артбатареями, но они служили для обороны города, а не для контроля пролива, так как находились далеко от фарватера. Глубины у берегов полуострова не гарантировали безопасность судоходства для парусных судов даже среднего водоизмещения. Поэтому местные «пограничные власти» в основном использовали галеры, имевшие осадку до двух метров.

Санькины корабли были нагружены по ватерлинию и даже гафельные[35] шхуны имели осадку не менее трёх метров, а Керченский пролив, ко всем его мелям и «гуляющим» глубинами от полутора до четырёх метров, изобиловал затонувшими кораблями и вдруг появляющимися островками грязе-вулканического происхождения.

Кроме самого князя опытных мореходов в его команде не было. Да и откуда бы им взяться, если на Балтийском море Русь заимела флот только шесть лет назад, а свободно плавать по морю не смела до сих пор. Даны и шведы всячески мешали торговому судоходству, не пуская русские корабли в свои порты. Александр посылал посольство за посольством, но разрешения на свободную торговлю до сих пор получено не было. Вот и катались русские капитаны от Усть-Луги до устья Невы, выполняя пограничные функции.

Кошкин Борис Глебыч был «выписан» с Балтики около двух лет назад и был приставлен князем к Воронежской верфи в качестве руководителя службы военной приёмки от вновь образованного государем министерства обороны.

Стандартизация в размерах и весах, введённая ещё царём Иваном, изготовление на её основе оружия, кораблей и крепостей по чертежам, позволила осуществлять надзор над строительством объектов, заказанных министерством обороны. Всё, естественно, началось с коломенских мануфактур, но постепенно распространилось и на иные частные предприятия, желавшие получить казённый заказ.

Сначала в Москве при приказе «Мер и весов», а потом в Коломенском, были открыты соответствующие школы, в которых ремесленники и подмастерья обучались письму, счёту, рисованию и геометрии. Сейчас такая школа была открыта и в Ростове. Лучшие ученики этой школы проходили штурманские курсы, где изучали картографию и навигацию и судостроительные. Знаний, принесённых Санькой из будущего, вполне хватало для воспитания будущих капитанов и судостроителей, коих он начал взращивать ещё с постройки своей первой яхты в Коломенском.

Александр в своём сверхчеловеческом состоянии мог сделать многое, даже единолично выиграть небольшое сражение, но он понимал, что без подготовленных грамотных специалистов Россия без него погибнет, ибо многие годы и даже столетия находилась в изоляции, в информационном вакууме. Редко когда в Московию проникали знающие и умеющие мастера и учёные, искусные химики-лекари. А те, кто попадал в Московию, чаще всего оказывались «засланцами» тайных организаций, шпионами, заговорщиками и отравителями.

Но даже Санька, с его сверхспособностями, не «видел» глубин.

— Поднять сигнал-флаги: «Действовать самостоятельно», «Ухожу направо».

Между гротом и бизанью затрепетали два вымпела: жёлто-синий треугольный и красно-синий прямоугольный.

— Открыть порты! — скомандовал князь. — Снарядить орудия!

Заскрипели, раскручиваясь и освобождая люки орудийных портов медные барашки. Люки, выталкиваемые шестами, раскрылись, поднимаясь вверх. Ручные лебёдки вытянули орудия, жерла которых зашевелились в бортах словно глаза двустворчатого морского моллюска, называемого «гребешок».

Санька видел свой корабль со стороны. Ему нравились батальные картинки. Так он ощущал себя и актёром, и зрителем. А действо воспринималось, как качественный панорамный кинофильм. Качественный потому, что и режиссёр в этом фильме был тоже он. Его сознание сейчас находилось минимум в двадцати участниках морского рейда, но пока не вмешивалось в ход событий, позволяя объектам контроля действовать самим.

Князь глазами капитана ведомой шхуны увидел свои сигнальные вымпелы, услышал его команды: «Продолжать движение! Готовиться к бою!». И опять же со стороны, увидел и другие корабли своей армады.

Прошло около получаса, когда вражеские фрегаты на полной скорости сблизились с Санькиным флагманом на расстояние орудийного выстрела. К тому времени северо-восточный ветер дул шхуне в корму, а турецким парусникам в правый борт.

Манёвр перехвата кораблей в проливе крымчанами был отработан великолепно. Их парусники пересекали пролив практически поперёк, ловя ветер правыми бортами и прямыми парусами, имея хороший крен на левый борт. Жерла их орудий задирались градусов на тридцать к горизонту, что увеличивало дистанцию выстрела.

— Право сорок пять! — скомандовал князь.

Адмирал глянул на компас (на всех кораблях московитов имелся судовой магнитный компас, конструкция которого хранилась в строжайшем секрете) и повторил команду. Корпус компаса отливали из бронзы. Вовнутрь на шпильке устанавливали поплавок и заливали сорокапроцентный спиртовый раствор. Сверху корпус закрывали толстым отполированным стеклом.

Глава 19

— Право тридцать! — скомандовал князь.

— Есть, «право тридцать»! — повторил старший рулевой и потянул штурвал на себя. Второй рулевой крутил руль, поднимая перекладины вверх. Нагрузка перемещения румпеля снималась механическими блоками, но явно недостаточно, чтобы крутить штурвал одному матросу.

Шхуна резко рыскнула в правую сторону.

— Держать ветер, боцман, на большей скорости! — крикнул князь.

Боцман засвистел в дудку и заорал:

— Привести шкоты к ветру! Подтянуть!

Матросы потянули канаты, паруса приняли почти продольное, по отношению к корпусу, положение. Яхта дала сильный крен на левый борт. Санька вывесил угломер.

— Крен тридцать два! — крикнул он.

— Принято, «тридцать два», — откликнулся командор шкафута.

Вражеские корабли не могли идти против ветра, оттого и таранили поперёк курса. Пытались таранить, но Санька увернулся. Расчёт на таран был простой. Первый фрегат, своим мощным выдвинутым вперёд под ватерлинией форштевнем, таранит первый вражеский корабль в борт. Второй фрегат насаживает врага на свой форштевень с кормы. Галеры таранят следующие за флагманом корабли, которые станут обруливать «кучу малу», уходя к Керчи, ибо слева от них виднеются опасные глиняные и песчаные банки, а кое-где вспучивались грязевые вулканчики.

Галеры, нападая с правого борта, рассчитывали напугать «врага» и заставить его отклониться влево на отмели мыса Пантикапея. Если же «нарушитель» не пугался и продолжал лавировать по проливу, галеры должны были таранить врага. Следом за ними на противника должны были навалиться караки и многотысячный «москитный» флот, обгладывавший, корабли, как полчище голодных корабельных крыс.

Русские торговые суда, шедшие из Азова, обязаны были заходить в порт Темрюк и разгружаться там, перевозить груз в порт Тамань, перегружать товар на турецкие корабли и следовать дальше. Проход через пролив им был запрещён. Лишь некоторые венецианские и турецкие суда имели право прохода туда и обратно. Всех нарушителей «пограничника» таранили, имея свой корыстный интерес. Большая часть добычи доставалась им, и лишь пятая часть — властям города Керч.

Сегодня что-то пошло не так. Великий Князь не знал, как должны реагировать «пограничники», но, так как «видел» стоящие в засаде корабли, сам, как на шахматной доске, рассчитал свои ходы и угадал.

Канониры Санькиного флагмана ещё во время доворота вправо «шарахнули» из пушек левого борта по ближнему фрегату. Снаряды кучно легли прямо перед носом лидера и рванули так мощно, что фрегат завалило на левый борт и отклонило градусов на двадцать влево. А там, примерно в миле, начинались мели, и фрегат был вынужден, чтобы не лечь на дно, доворачивать ещё левее и двигаться по проливу.

Второй фрегат, видя, что его курс не совмещается с первой «целью» в точке, ибо враг увильнул от встречи, решил, всё же, идти следом за ней, чуть довернув вправо, чем снизил скорость, встретив ветер.

«Нарушитель», следующий вторым в ордере, разминулся со вторым сторожевым фрегатом буквально в двадцати футах, пропустив его перед собой, застопорив ход тормозным парашютом, и влупил правым бортом со всех стволов прямо в корму противнику. Залп был такой мощный, что руль вывернуло, четырёхугольную корму разворотило, транцы полопались, от чего палубы просели и пушки скатились, повиснув на канатах.

Зрелище было таким забавным, что матросы «ведомого» весело загоготали, держась за животы. Однако, продолжающему двигаться в сторону Керчи фрегату, было сильно не до смеха, ибо в его трюм стремительно набиралась вода. На плаву, после вражеского попадания, он находился не более двух минут, но успел развернуться носом против ветра, лёг на дно ровно, утонув в иле. Команда спокойно убрала паруса и приготовилась встречать пушками следующего «нарушителя». Несмотря на затопление корабля, верхняя палуба продолжала возвышаться над уровнем моря.

Санька с удивлением отметил, что они всё-таки «бахнули» по проходящему мимо противнику. Бахнули, стоит отметить, хорошо и слаженно. Фрегат окутался белым дымом, а третья шхуна получила около десяти пробоин, но все не критичные, выше ватерлинии. Да и не все пробоины прошили борт насквозь. Где-то доски лишь лопнули, но и этот результат Саньку удивил.

Князь считал, что пропущенные через валковый пресс, вымоченные в мочевине доски, турецкие заряды должны были выдержать, однако результат, как говорится, на лицо.

— «Значит, где-то сбоит качество, — подумал Александр. — Скорее всего в результате нарушения технологического процесса. Или по орудийным зарядам разведка недоработала? Или мои расчёты неверные?»

Так думал Александр, наблюдая глазами матросов, как пробитые в бортах ядрами отверстия забиваются заранее приготовленными «чопами».

Пострадавшая от турецких орудий шхуна тоже отстрелялась по притопленному фрегату шрапнельным залпом. Вылезшую из трюмов на верхнюю палубу команду фрегата уложило на палубе бесформенной алой массой.

Санькин флагман, имеющий наименьшую осадку, вошёл в бухту, лишь подняв со дна коричнево-зелёный ил. Его манёвр не остался незамеченным и галеры развернулись шхуне навстречу и пошли наперерез.

Однако шхуна на своих косых парусах влетела в гавань практически против ветра, отстрелялась по портовым коммуникациям и успела развернуться оверштаг, обрулив в плотную приблизившуюся галеру. Её бронзовый таран даже немного помог довернуться шхуне, скользнув по борту в районе круглой кормы. Такие кормы делали только Санькины мастера.

Со шхуны раздался нестройный залп пищалей и команда «гранаты». На галере послышались громкие и частые хлопки оборонительных гранат и душераздирающие крики раненных. Александр смотрел на воздействие его новейших систем поражения противника с кормы шхуны сквозь прорези фальшборта, зашитого листами марганцево-магниевого сплава.

* * *

Магниевые и калийные соли, кстати, Строгановы нашли в верховьях Камы. И даже без рекомендаций Александра. На реке Усолке издревле вываривали соль, проистекающую в виде соляных растворов из земли. Там Строгановы и «присели» на солёные источники, начав бурить скважины. Для геологоразведки ещё ранее были сделаны особо-прочные трубные буры из марганцевого железа. Вот Строгановы и забурились на семьдесят метров, достав красную калиево-натриевую и магниевую соль. С этого всё и началось.

Санька узнав про успех Строгановых, вдруг вспомнил, что где-то там поставили город Соликамск, где, он знал, добывали не простую соль, а калийную и магниевую. А магний это — ого-го! Стали не просто варить соль, а копать вглубь. Через два года дорылись до карналита и попытались из него добыть магний путём электролиза, но не сложилось.

Получалось, что два года копали зря.

Магний удалось выплавить в ретортных печах, изготовленных из высокопрочной легированной марганцем стали путём выпаривания магния при температуре тысяча двести градусов без доступа кислорода, из добытого в Липецкой области доломита. Технология тоже была очень сложной, но того стоила.

Марганец добывали в Подмосковье с незапамятных времён и давно научились добавлять его в различные металлы. Санька тоже знал о положительных свойства марганца в упрочении практически любых сплавов, потому, что увлекался изготовлением охотничьих ножей. А так как знакомых у него было много, в том числе и кузнецов, то ему привозили заготовки таких удивительных сочетаний железа с другими химическими элементами, что он, в конце концов, выучил и свойства легирующих компонентов.

Когда выделили достаточно магния, научились получать его сплав с марганцем. Вот из таких бронелистов и была сделана обшивка штурманской рубки.

Особенностью Санькиного воздействия на человека было «послевкусие». В людях, телами которых хоть однажды воспользовался Князь, оставалась частичка его навыка. Пострелял, например, Санька из пушки, управляя телом канонира, и в нём (в теле) оставалась память о том, как целится, как брать упреждение, как выставлять замедление «трубки»?

«Поруководит» процессом выплавки металла, или его ковки, и в следующий раз литейщик или кузнец работает сам, «вспоминая», предыдущий опыт.

Если Александр присутствовал сам и рассказывал, как и что делать, то «ученики» воспринимали своё умение, как результат обучения, потому, что князь выполнял «практические занятия» с учениками совместно.

А бывало так, что Александр вмешивался в какой-то процесс издали. Тогда люди воспринимали свои новые способности, как озарение, но тоже чувствовали, что не без помощи Александра.

Со временем, народ видел, что рядом с Князем число «озарённых» почему-то много больше, чем, где бы то ни было. Например, на Московском пушечном дворе лили одни пушки, а в Коломенском другие. И мастера даже не понимали коломенских мастеров, когда те пытались объяснить технологию литья, ковки, сварки или протяжки стволовых нарезов. Просто не понимали. А вот если объяснит Санька, то всем, почему-то всё сразу становилось понятным, и не просто понятным, а всё само собой ладилось.

На третий-пятый раз Княжеского воздействия человек практически полностью проникался осваиваемым умением по максимуму. Оттого практически все, окружающие Александра специалисты, не имели себе равных в мире не только по профессии, но и по образу жизни и поведению. Они всё чаще и чаще называли себя «озарённые» и поклонялись Александру не как царю, а как истинному свету.

Александр не спорил, когда некоторые стали называть его не Светлый Князь, а Светлый Царь-Государь. Он лишь посмеивался в усы. Дел у него было много, и отвлекаться на мелочи в виде способов чинопочитания, Саньке было недосуг.

* * *

Александр смотрел на воздействие его новейших систем поражения противника с кормы шхуны сквозь прорези фальшборта, зашитого листами марганцево-магниевого сплава. Он впервые видел столько смертей одновременно. Смертей, вызванных разработанными по его указаниям и предоставленными им людям технологиям.

Но князь смотрел на фрегат, оставляемый им по правому борту, и был внешне и внутренне спокоен. Излишним человеколюбием он не страдал. Санька вырос в лесу и воспитался медведицей и братом-медведем, поэтому воспринимал смерть, как часть неизбежного процесса выживания. Потому-то и торопился оставить после себя, как можно больше изменений в душах и умах людей. Потому что не верил в свою неуязвимость и бессмертие. На каждую силу есть другая сила, понимал он.

Александр не понаслышке, а на личном опыте убедился, что ни Россию, ни самих русичей, никто, почему-то не спешит одарить ни знаниями, ни культурой. Все, окружающие Россию страны, обменивались знаниями и технологиями, экспорт которых в Московию был категорически запрещён.

Если в Санькином времени при Иване Грозном англичане, взамен беспошлинной торговли, поставляли кое-что из вооружения, то Александр доступ англичанам в Архангельск запретил. Англия сейчас сильно страдала без русского леса, потому и решилась на вооружённое нападение на Архангельск. Однако их там ждал серьёзный сюрприз. Оборотней на Русском севере было, ой как много. И оборотней мощных, первородных, не испорченных людским «влиянием» на их гены.

Даже Саньке пришлось не просто, когда он их «убалтывал». Его убивали два раза. Уже на последнем издыхании света, Князь переносился в укромное место в тонком мире, где снова наполнял себя силой. В это время его тело регенерировалось и он воскресал. В конце концов его безмерное терпение утомило оборотней, и они снизошли до разговора. Санька мог их просто убить, но к чему ему мёртвые оборотни, когда ему нужны были живые. Тысячи живых лесных оборотней, способных встать на защиту своих лесов. Своей родины и, заодно, границ Российского государства.

Пришлось заключать с оборотнями обоюдовыгодное соглашение. Но Санька уже навострился «разводить» нечисть, и в итоге переговоров оборотни обязались не только стоять на защите рубежей России в составе регулярной армии, но и совершать санитарные рубки, поддерживать живность в голодные, неурожайные орехом годы.

Технологиями и знаниями делилась только Персия, шах которой рассчитывал на поддержку России в войнах с Османской Империей, чем Князь сейчас и пытался заниматься.

* * *

Результативность гранат Саньку удовлетворила. И сожалений он не испытывал. Эти люди шли убивать его народ. Русский народ, самый ценный ресурс любого государства. Блокаду здесь в керченском проливе устроили, перевал-базу для русских рабов в Керчи и невольничий рынок в Феодосии, где русские в невыносимых условиях умирают сотнями. Разве это не наказуемо? По Санькиным меркам — наказуемо.

Он ни в коем случае не карал виновных. Санька убирал проблему.

Десяток снарядов дальнобойной артиллерии, заряженные гексогеном, нанесли небольшой урон порту, но подожгли несколько кораблей, стоящих у причала, задымившихся чёрным. Сумерки уже опускались на город, скрывавшийся в тени горы Пантикапей, и вдруг отступили от возникших сразу в нескольких местах пожарищ.

Ветер снова разогнал шхуну и она приблизилась к месту схватки двух галер с четвёртой шхуной очень даже вовремя. Несмотря на гранаты, которыми были атакованы галеры при таранах и пищальные выстрелы, турецким абордажным командам удалось перебраться на шхуну. Пробить борта шхуны ниже ватерлинии галеры не смогли. Тараны лишь скользнули по её скошенным бортам и уткнулись в чугунный киль.

Шхуна сильно накренилась и навалилась правым бортом на носы галеры и турки были вынуждены перебраться на атакуемый ими корабль. Только после этого галеры подвсплыли, и «выбрались» из-под шхуны. Четвёртый Санькин корабль тоже выровнял своё положение относительно поверхности моря. На ровной палубе драться было сподручнее и команде шхуны приходилось туго.

— Прими бразды, — крикнул Санька адмиралу. — Правь на помощь нашим. Швартуемся к галерам стреляем из пищалей выборочно.

Александр ещё не научился раздваивать личность полностью даже на две составляющие, если приходилось и там, и тут выполнять какую-то сложную работу. Например, он не мог управлять несколькими телами в схватке. А сейчас он хотел помочь капитану шхуны, потому что не хотел его терять. Ведь это был Пётр Алтуфьев.

Пётр, к сожалению, так и не смог освоить сражение в ближнем бою на холодном оружии. Не было ему это дано. Рукопашный бой, бокс, — это ещё куда ни шло, а махать саблей или абордажным тесаком… Ну никак не выходило. Хуже было то, что Санька и сам не обладал такими навыками. Он и сам, как не учился, совершенства не достиг. Хотя учителя у него были, можно сказать, великие. Поэтому и «озарить» искусством фехтования никого не мог, как не старался. Из ничего не выходит что-то. Пустота рождает пустоту. Мышь не может родить тигра.

Александр мысленно переместился в Алтуфьева, но не стал вмешиваться в схватку, а раскрыл вокруг его тела защитное поле. Поле не образовало купол. Это была очень тонкая плёнка света, наполнившего кожу Петра эластичной бронёй. Такую броню можно было пробить только зачарованным мечом.

Александр вместе с Мартой проверяли свойства света долго и упорно и нашли сочетание точек, излучавших броню локально и с разной силой. По своей сути они создали чешуйчатый панцирь, но не из металла или кожи, а из энергии.

Поле было неоднородным. Где-то тоньше, где-то толще. В каких-то точках поле отходило от тела дальше и нависало над другой «чешуйкой», где-то перекрывало большие площади.

Убедившись, что броня заработала, Александр переключил тело Петра на себя полностью и ринулся в атаку.

Против него и рядом стоящего матроса дралось трое противников-мавров. Их тела были прикрыты бронзовыми накладками на руках, ногах и животе. Головы нападающих прикрывали бронзовые шапочки «а ля Дон Кихот», больше, по мнению Саньки, мешающие им, чем защищающие. Шлемы хлопали маврам то по носу, то по затылку, но те, словно и не видели в этом неудобства. Наоборот, похоже, что они этим пользовались для защиты. При резком уходе назад, край «шляпы» падал на лицо и по их мнению должен был закрывать от нападения спереди.

Санька отбил левой «голой» рукой острие короткого меча одного мавра и заступил вправо, прикрыв грудью матроса от удара копьем второго. Одновременно с этим правой рукой с палашом отбил атаку третьего.

Копьё скользнуло, порвав рубаху и обнажив тело. Копейщик опешил. Вероятно, он рассчитывал утопить острие копья в теле противника и никак не ожидал, что придётся вместе с копьём двигаться дальше. Враг сблизился настолько, что Санька ударил его основанием рукояти прямо в висок.

Глава 20

Проведя оседающее тело слева от себя, одновременно блокируя рукой очередной удар мечом слева, Александр махнул тесаком вправо, и попал третьему мавру по незащищённому плечу. Ключица лопнула, и правая рука мавра обвисла. Матрос тут же всадил мавру свой клинок под левую руку.

Нападающих было слишком много и Александр не мог защитить всех своих моряков. Не обладая сверхнавыками сабельного боя, он достиг хорошего уровня в рукопашном. В своей прошлой жизни у него было несколько учителей, дававших ему направления развития. Некоторые энтузиасты приезжали к нему в тайгу, познавать «дзэн» и, как они говорили, подышать.

Так Александр Викторович узнал про цигун и тайцзицюань, про саньда и айкидо, каратэ и джиу-джицу. То есть, в прошлой жизни знал он много, но умел мало. В этой жизни он, появившись в теле, немного отличном от человеческого, уделил его развитию намного больше времени с самого своего рождения. Многое, что научился делать Санька: бегать, прыгать, лазать по деревьям, обычному человеку было недоступно, но и применять их на людях было «стрёмно».

Знания о единоборствах, полученные в той жизни, в чистом виде не пригодились. Его движения не были прямолинейны, как в каратэ и не были округлы, как в тайцзицюань. Санькины движения были рваными, как в боксе, для изучения которого он уделил наибольшее количество времени и в той жизни и в этой, но были нацелены не только на удары, но и на захваты. Поэтому его любимые «сайдстэпы» и «циркули», хорошо легли на технику айкидо и тайцзицюань.

Александр не мог себе позволить скакать по палубе, как заяц. Подданные могли подумать, что царь спятил. Поэтому Санька двигался быстро, но в рамках приличия.

— Все ко мне! — крикнул он и двинулся к ближайшей группе защитников корабля, пробиваясь саблей, закрываясь мягкими блоками и уворачиваясь от тычков коротких копей и ударов мечей.

Несколько раз ему «прилетало» копьями в спину, или в бока и его одежда постепенно превращалась в лохмотья. Нападающих поражало то, что оружие от его тела отлетало, не причинив вреда, а под одеждой не было видно ни панциря, ни кольчуги. Даже кровь из ранее полученных ран, перестала течь и запеклась. А новых ран не образовывалось.

Постепенно, по мере продвижения капитана корабля к своим матросам, нападавшие на Петра Алтуфьева переставали тыкать его мечами и копьями, и изумлённые прекращали схватку. Пётр шёл по палубе, едва отмахиваясь от ударов по своему телу, и отбивая палашом атаки на своих воинов. И Санька понимал, что это было неправильно. Поэтому когда Пётр собрал всех своих воинов на корме, Александр снял с Петра часть защиты и с криком: «в атаку», кинулся на оторопевших от его неуязвимости противников.

Всё-таки его матросы не успели заметить, что удары не приносят урона их капитану. Не до того им было в пылу схватки. Сейчас Санька, сняв защиту, и понимая свою уязвимость, вертелся, как «волчок», ввинчиваясь в толпу абордажников и нанося зачарованным мечом смертельные раны. Какие-то свежие раны и ссадины появились и на его теле.

И абордажники, не выдержав увиденного, дрогнули. Все они дружно развернулись спинами к защитникам и бросились вон с корабля. Благо, что невысокие борта шхуны располагались практически на уровне с бортами галер и почти вплотную. Прыгать с них обратно было очень удобно, главное — перелезть через фальшборт. Они перелезали и прыгали, прыгали, прыгали.

— Гранаты! — крикнул Пётр Алтуфьев.

Экипаж четвёртой шхуны открыл гранатные ящики, и гранатомётчики стали метать на галеры смертельные подарки.

* * *

Тем временем, остальные корабли Санькиного ордера благополучно прошли пролив. Около половины армады двинулись дальше вдоль берега полуострова навстречу турецким кораблям, разворачиваясь веером. Часть Санькиной армады завернула к причалам Таманского порта, часть обошла полуостров с юга и встала на якоря напротив модернизированных причалов Железного мыса.

Оставшаяся целой турецкая галера не стала искушать судьбу и осталась возле «товарки», растерзанной Санькиными гранатами.

Российский флагман встроился в ордер и, пройдя узость, завернул налево и тоже, спустив паруса, привязался к торчащему из моря бревну будущего пирса строящегося порта Тамани. Проход Керченского пролива завершился успешно. Восемьдесят шесть больших и малых кораблей русского флота вышло на просторы Золотого моря. Около десятка кораблей встали на стражу пролива с севера, расширив район патрулирования от крепости Темрюк до маяка.

* * *

Санькино сознание уже не разрывалось между множеством объектов контроля. Он уже почти привык к потоку информации, поступающей, из сотен одновременно говорящих «радиоточек» и научился её расчленять по значимости. Выручало понимание работы компьютерной инфосети.

Санька был любопытен и раньше с удовольствием читал про новинки науки и техники. А когда появились компьютеры, он купил себе новинку и стал осваивать технику через игрушки. Сейчас бы он был бы рад, появись у него здесь его первая «машина» с двести восемьдесят шестым процессором и жёстким диском емкостью триста мегабайт. Но компьютера у Саньки не было.

Зато у него была его собственная информационная сеть, изо дня в день работавшая всё лучше и лучше. Его с Мартой «беспроводная» связь, натолкнула Александра на мысль о создании «облачных» хранилищ.

— «Ведь кто такая Марта?» — Как-то задумался он вечером, лёжа с ней в обнимку и не смущаясь тем, что она может «услышать» его мысли.

Пока шла погрузка войск и снабжения для большого похода у Александра появилось время немного отдохнуть. Хотя дел на Таманском полуострове было по самую маковку Саньке, слава богу, не надо было скакать верхом из конца в конец. Он брал своих девонек. Они садились на лошадей, выезжали за пределы лагеря и исчезали, перемещаясь в нужную Александру точку. Больше всего царя интересовал проход левым устьем Кубани в Чёрное море, углублением которого занимались кикиморки, Темрюкский порт, куда маленькими судами привозили из Ростова снабжение и переправа караванов на Керченский полуостров.

«Великий шёлковый путь» не прекращал работу. Караваны приходили и приходили, а переправа стояла. Тогда Александр, пальнув для острастки по противоположному берегу, отправил туда две галеры с десантом, а следом гружённый большой плоскодонный транспортный корабль в виде вёсельного плашкоута.

И плашкоут, и галеры были обстреляны из верхней крепости, но не результативно. Не позволило расстояние. Ядра не долетали, а просто скатывались по откосам.

Следом за первым плашкоутом причалил второй, а за ним третий. Плашкоуты крепились друг к другу жесткой сцепкой, якорились и, в конце концов, образовали понтонную переправу шириной в две арбы. На постройку переправы ушло трое суток.

Караваны, уходившие по дороге, проходившей через Керченскую крепость, назад не возвращались, но Александру на это было наплевать. Во-первых, он своим внутренним взором, видел, что после тщательного досмотра в крепости, турки караваны стали пропускать дальше, а во-вторых, для него был важен сам факт восстановления грузопотока и поступление от него таможенных сборов.

На третий день работы переправы к причалам Таманского порта пристал небольшой парусник, привёзший трёх представителей гильдии паромщиков. Александр, услышав, кто просит его аудиенции, понимающе улыбнулся. В этом времени владельцы малых и больших водных транспортных средств жёстко конкурировали с мостами, часто сжигая их.

Александр не стал приглашать «гостей» в шатёр, а вышел сам.

Он одевался, согласно статусу, в дорогие одежды, обильно украшенные жемчугом, драгоценными каменьями и золотыми нитями. Сегодня на нём были надеты льняные шаровары, рубаха и кафтан красных тонов, вышитые золотом, такого же цвета и качества сапоги (ибо лето, жара) и небольшая чалма, сложенная из жёлтого атласа, украшенная рубинами.

Представители гильдии, увидев русского царя, пали ниц.

Александр смотрел на склонённые перед ним спины и думал, как быть? Ему не нужны были слова, но он их ждал.

— Великий государь, — начал один из гостей, не поднимая головы от ковра, коим был устлан «порог» шатра. — Позволь слово молвить?

Александр успел разглядеть лица гостей, прежде чем они спрятались в поклоне. Перед ним стояли на коленях типичные семиты.

Из шатра вынесли царское кресло, установили его на специальный плоский каменный постамент и Александр сел в него. Царь некоторое время молча разглядывал пришельцев, одетых ярко, но без излишеств.

— Поднимитесь с колен. Пусть говорит один, — сказал князь.

— «Скорее — арабы», — подумал Александр, вглядываясь в лица гостей, поднимающихся с колен.

— Мы, великий государь, представляем общину владельцев кораблей, что перевозят грузы через пролив. Перевозили… Да! — Начал старший из них, одетый в одежду красно-сине-зелёных тонов. — Сейчас пролив перегорожен мостом и наши корабли остались без работы. У каждого судовладельца есть семья: две-три жены, дети. Им нужны деньги.

Говорящий умолк. Молчал и князь. Он наслаждался хорошим днём, тенью и лёгким ветерком, блуждающим под шёлковым навесом. Он не торопился услышать о проблемах грузоперевозчиков. Санька постоянно находился в работе, перемещая своё сознание из объекта в объект и контролируя множество производственных процессов. В том числе, сейчас в Кремле проходило заседание государственной думы. На котором обсуждалось: «Сдавать город повстанцам или нет.» Надо было присутствовать. Поэтому он никуда не спешил, пока думая о другом.

Не дождавшись реакции монарха, перевозчики погрустнели, а представитель продолжил:

— Мы, великий государь, готовы заняться любой другой работой. Мы видим, у тебя большой флот, но не пригодятся ли тебе и наши корабли?

— Сколько у вас судов? — спросил царь, перебивая говорящего.

— Больших — две руки и маленьких столько же.

— У больших осадка какая?

— Не больше косой сажени, если «под жвак»[36].

— Многовато. А у маленьких?

— Не больше сажени.

— Хорошо. Маленьким найдётся работа — возить грузы из Ростова до Темрюка. А большие пусть грузятся здесь. Повезут груз султану Мустафе.

— Какому султану Мустафе? — вскинул голову второй представитель «профсоюза» перевозчиков, менее всего похожий на араба.

Александр не ответил.

— Извини, великий государь, моего товарища. Он удивлён. Мы знаем только султана Сулеймана, но не Мустафу. Кто это и куда везти для него груз?

— Это сын султана Сулеймана, который объявил себя новым султаном Османской Империи. А везти ему груз надо будет в город Поти, что в Имеретии.

— Поти — это далеко. Не думаю, что наши корабли выдержат путь в Колхиду[37]. Там крутые скалистые берега и часты шторма. Но я передам своим товарищам твоё предложение, великий государь. Хорошая у тебя получилась переправа, — осмелился похвалить торговец. — А сюда можно товар везти?

— Переправа работает в обе стороны, — пожал плечами царь. — По всем вопросам обращайтесь к моему наместнику в Тамани Шереметьеву Ивану. Есть ещё вопросы?

— Нет, великий государь.

— Ну, тогда я спрошу, — ухмыльнулся Александр. — Кто сейчас хан в Крыму?

— Так, это… Мехмед Герей.

— Что он, войско собирает?

— Собирает, великий государь. Как не собирать, если ты Тамань забрал, крепость керченскую разорил да переправу взял под свою руку.

— То не я забрал, а султан Мустафа. Я ему только помогаю. Мне ни Крым не нужен, ни Тамань ваша. У меня своих земель от Архангельска до Астрахани, и от Астрахани до Балтийского моря…

— Где Астрахань — я знаю, а где Архангельск и Балтийское море — нет.

— Это не важно, — махнул рукой царь. — Ты скажи Герею, что мне его земли не нужны. А хочет воевать с султаном Османской Империи, пусть воюет. Скоро вся Турция перейдёт на сторону Мустафы. И Султан Сулейман сядет в клетку. Но и это не моё дело. Пусть сами разбираются. Хочешь всё понять, отправляйся в Поти.

— Султан Мустафа уже там?

— Нет, султан Мустафа ещё тут, но здесь он никого не принимает. Слишком занят подготовкой к походу. Всё, купец, можете быть свободны.

Представители профсоюза морских перевозчиков снова упали коленями на ковёр, потом поднялись и, пятясь назад, прошли сквозь строй охранников.

* * *

Так вот, этим же вечером, отдыхая от дневных хлопот и отключившись от приёма стекающей к нему информации, Санька придумал себе компьютер.

— Марта, а где твоя подружка кикиморка, что помогала тебе считать казну государственную?

— Так то — кикиморка домашняя. Она в Кремле Московском обитает. А зачем тебе? Что сосчитать надо?

— Тут даже не в сосчитать дело… Не знаю, как объяснить.

— Так и я не понимаю мыслей твоих. Ты уж хоть для себя определись, что хочешь?

Санька подумал.

— Ну, вот смотри. Ты же знаешь, что я подслушиваю и подсматриваю за многими?

— Знаю, — просто и без эмоций сказала Марфа.

— А вот вопрос… Ты можешь слышать и видеть то же, что и я?

Марфа покраснела.

— Мы с тобой так слились, что я уже не знаю, где я, а где ты, мой князь.

— И всё-таки… Можешь?

— Могу, государь, если захочу.

— О-о-о! — Санька поднял палец вверх — Это хорошо. Значит, ты можешь получать информацию и разделять по разным критериям, перекладывая её в разные хранилища там.

Он снова ткнул пальцем в небо.

— В твоей ноосфере? — спросила Марта. — Так, это я только и буду заниматься раскладкой. Я не могу, как ты разделять своё сознание.

— Да? — удивился Санька. — Жаль-жаль-жаль…

Он какое-то время поглядел в потолок шатра.

— А наши кикиморки? Они же с тобой на постоянной связи? В онлайн режиме, так сказать… Хе-хе-хе… Если их включить в схему обработки информации?

— Это как?

— Ну, смотри! Ты информацию пересылаешь девонькам. Они её фильтруют по темам и раскладывают по ящичкам в ноосфере. Я, когда надо, ныряю в ящички. Что-то очень важное они выделяют и отправляют тебе. Ты оцениваешь степень важности и докладываешь мне.

— И, что ты считаешь очень важным?

— Я список составлю. Например, вдруг захотят меня убить…

— Ну, да… Это важно, — Марта рассмеялась. — Только это и не вдруг совсем. Что мы не знаем тех, кто хочет тебя убить?

— Это, — как пример.

— Тогда есть дополнительное предложение…

— Говори.

— Помнишь, вы с лешим говорили про то, что ты можешь знать, сколько в твоём лесу деревьев, сколько людей… Ну и так далее… Ты тогда его спрашивал, может ли он сосчитать царскую казну.

— Помню. И что? Я так и не научился этому.

— Да потому, что не захотел. А если бы раскрылся и охватил своим светом всё…

— Других дел было по горло, — буркнул Санька, перебивая.

— Да, я не о том, — махнула рукой Марта. — Ты тогда не особо силён был. Заново силы собирал, способности развивал. А сейчас ты — о-г-ого! Сейчас тебе не только светлые и серые подчиняются, но и многие тёмные…

— Да ладно тебе, — засмущался князь. — Не гоже хвалить.

— Я не хвалю, а, как ты говоришь, констатирую факт. Почему бы тебе не включить в свой компьютер другие сущности?

Санька задумался.

— Интересно. Тогда не в компьютер, а в информационную сеть. Мы все тут компьютеры. И у каждого своя ноосфера. Интересно… А у тебя сейчас есть со всеми связь?

— Моей силы сейчас хватает на связь со всеми, до кого дотягиваешься ты. Твоей силы, князь. Частичка тебя образует некий круг, в котором я могу найти э-э-э… Ну ты понимаешь… С кем пообщаться. Многие сущности общаются со мной охотно. Рассказывают о себе. Они чувствуют меня, когда я вхожу в тот же объект, где есть частичка тебя. Когда считываю информацию. И если мы, как ты говоришь, комуницируемся, то сфера моего охвата увеличивается.

— Фига себе, какими ты терминами оперируешь! — изумился Александр.

— Так… это… С кем поведёшься! — рассмеялась Марта.

Глава 21

После того, как Александр расписал «номенклатуру дел[38]», распределил среди кикиморок обязанности по сбору информации, согласно направлениям деятельности его предприятия под названием «Россия», вникать в смысл ежесекундно поступающей информации ему стало легче. И Александр вдруг перестал себя чувствовать, как растревоженный пчелиный улей. А до этого порой не знал куда, перво-наперво, бежать или лететь.

Санька, когда взошёл на престол, сразу попытался переорганизовать государственную структуру Московского царства, но наткнулся на непонимание «подчинённых» в виде постоянно задаваемого вопроса: «Зачем?».

По большому счёту, у него-то и «подчинённых» не оказалось, кроме «избранной тысячи». Но те, получив земли и крестьян во владение, занялись по указанию царя, организовывать сельское хозяйство и тренировать холопов.

Царь был самодержцем, помазанником и представителем бога на земле, но не правителем. На местах всем должна была управлять земщина, то есть выборная власть, или, несогласные, как оказалось, с нововведениями, бояре. В Москве правила избранная Рада, созданная Иваном Васильевичем, с которой у Александра сразу возник конфликт, выразившийся, в итоге, в нападении на него с целью попытки убийства.

Бояре и дьяки не понимали, зачем менять устои, созданные отцами и дедами. И категорически отказывались исполнять обязанности по-новому, и следовать царским распоряжениям и указам.

Оттого-то и сбежал Александр из стольного града, что, несмотря на введённые им изменения в структуре государственного аппарата и системе документооборота (а может быть именно из-за них) московское делопроизводство вконец запуталось, потому, что действовали и старая, и новые. Особенно за пределами «московской кольцевой», как Санька дразнил дорогу, образовавшуюся за вновь построенной крепостной стеной, шедшей вокруг Москвы.

Правильно говорят, что лучше сделать заново, чем переделывать за кем-то. Вот князь и сбежал на Азов, построил себе новую столицу и начал организовывать государство по-новому. Сейчас можно было смело сказать, что Санька в Ростове постепенно создал свою государственную структуру, основанную на новых принципах взаимодействия служб.

Вот на основе новой системы документооборота, уже отработанной в Ростове за два года его существования, «девоньки-кикиморки» и разбирали информацию, «раскладывая» её по «папкам» у Саньки в голове. Вернее, не в голове, а в «ноосфере» старшей кикиморы, а та дублировала папки в ноосферу князя.

Царской канцелярией давно заведовала сама Марта, строчившая указы и письма, как швейная машинка фирмы «Зингер». Она же обрабатывала и входящую корреспонденцию. Все документы Марфа «сканировала». «Сканы» она и раньше, по просьбе князя, размещала у себя в памяти, куда у князя был прямой доступ, а сейчас перенесла их и в новую систему хранения.

Санька, проинспектировав новый «облачный накопитель», уже задумался о том, как научить кикиморок обработке данных с помощью структуры метаданных[39] и переводить данные в графики и таблицы, как Мустафа решил, что готов к отплытию в Поти.

Купца Мехмеда с товарищами Мустафа отправил с большим трёхпалубным кораблём, загрузив своими товарами: широкотканными шерстяными, шелковыми, льняными и хлопковыми тканями, оконным стеклом, хоть и не большого размера, но абсолютно прозрачным, и фарфором, покрытым глазурью.

С купцом Мехмедом отправились две белокурые прелестницы-кикиморки, предназначенные в подарок султану Сулейману. Задачей кикиморок была вербовка дворцовой нежити в армию Князя и расширения, таким образом, количества сетевых источников информации. Теперь, когда оперативные данные обрабатывались и систематизировались «нейросетью», Санька мог себе это позволить.

Санька не зря сравнил ту сеть, которую он организовал, с нейросетью. Кикиморки и другая нежить, по своей сути были сущностями энергетическими и, как нейроны, «заточенными» на выполнение узкоспециальных задач, как то: заманить человека в болото, если ты кикимора болотная, или в озеро, да утопить, если ты русалка. У домовых другие задачи: напакостить, если не сошёлся с хозяином дома, или, наоборот, помочь. Лешие обороняли лес и его живность от людей. И так далее.

Кто нежити расписал «функциональные обязанности» Санька не знал, и знать не хотел, ибо начнёшь думать о чёрте, а он тут, как тут. Да, это ему, Саньке, и не надо было знать. Главное, то, что та нежить, что общалась со Светлым Князем и получала частичку его сущности, постепенно заполнялась его светом полностью и «переформатировалась» по его образу и подобию. Нежить «училась» у него поведению и проникалась его знаниями. То есть самообучалась, согласно новым задачам, поставленным Александром, как и нейросеть.

Уже через два дня, Санька «увидел» первую обзорную справку по поставкам оружия и боеприпасов на Тамань. Справка, конечно же, была составлена Мартой. Но Александра удивило приложение, выполненное в табличной форме с разбивкой по номенклатуре и цифрами «Итого». Санька, «увидев» таблицы, едва не запрыгал от радости.

А на третьи сутки работы «нейросети», когда корабли Мустафы шли в сторону Поти и Александр сам стоял на руле одной из шхун, появился леший Мох Мохыч.

— Здрав будь, государь, — поприветствовал Мох Мохыч Саньку степенно.

Александр, весь ушедший в управление кораблём, не сразу понял, что к нему обращается не член команды, а нежить. Что обычных людей, что нежить в нематериальной форме, Санька своим необычным зрением видел одинаково. Александр долго работал над восстановлением обычного зрения. Ему нравилось его «панорамный обзор» через тонкий мир, но вернуть нормальное зрение было делом принципа. Александр восстановил правый зрительный нерв и участок мозга, отвечающий за обработку импульсов, и зрение после этого вернулось. Однако, Санька так привык к «необычному зрению», что к обычному прибегал редко.

— О! Здорово, Мох Мохыч! Ты чего это пожаловал к нам на моря?! Не страшно?

Море вело себя беспокойно. Ветер дул со скоростью шесть узлов, о чем сообщала стрелка анемометра[40]. Волны поднимались высокие, пенистые.

— Беспокойно, — согласился Леший — Волнуется змей морской. Кто-то досадил ему. Не вы?

— Змей морской? Какой змей?! Нептун, что ли?

— Ты про бога?

Санька кивнул.

— Нужно ему море волновать?! Бог далеко, а местный змей рядом. Он волнует море, ветер призывает.

— Да, вроде, не беспокоили и не гневили бога. Перед отплытием обряд совершили, барашков зарезали, трапезу торжественную устроили. Всё чин по чину!

— Они, бывает, полетать хотят, змеи морские, — захехекал, давясь смехом, Леший. — А сил, в воздух подняться, не хватает. Вот они и разгоняют ветер волнами и с высокой волны взлетают по ветру. Может так…

— Интересно…

— А если так, то корабликам вашим, может прийти амба. Бо змей, ежели взлетит, учнёт резвиться и кораблики ваши топить.

— Пусть только попробует! — рассмеялся Санька.

Мох Мохыч внимательно посмотрел на князя.

— Слышал, что ты силу метать научился? То — великий дар и обычному человеку не даётся.

— Да, какой же я обычный?! — удивился Санька и вздохнул. — Я уж и не знаю, человек ли я? Мнп порой кажется, что я могу раствориться и жить без тела.

— Ты это брось! — неожиданно резко сказал Леший. — Сила твоя в единстве тела и духа. Раствориться в свете — дело не хитрое. Вон сколько таких! Хоть дервишей твоих возьми. Всё ты с ними… Дервиши то, дервиши сё. А дошло до дело и где твои суфии? В монастырях сидят…

Санька расстроился ипередал штурвал старшему матросу.

— Пошли, на баке постоим. Там хорошо! — сказал князь.

Его идея собрать суфиев и магов, заговаривающих амулеты, и сделать из них армию сражающуюся с волколаками, считай, провалилась. Даже те два суфия, что были приставлены к отряду Салтанкула, с ним оставаться не захотели, а те из них, кто жил не далеко от Тамани, на его призыв не откликнулись. Гонцы отправились дальше, но прав был Леший, все они концентрируют свои силы на развитие своих способностей, на приближение себя к богу и растворение в нём, а не наоборот.

— «Неужели я такой один? — подумал Санька, идя вдоль высоко поднятого над волнами правого борта шхуны, и вдруг одёрнул себя. — У, братец, куда ты сползаешь… В гордыню и прелесть…»

— Ты просто не там ищешь, — сказал Леший. — Я почему и пришёл к тебе, что дошли и до меня слухи про нежить, что на нас вскоре пойдёт войной. Почему ты решил, что тебе помогут маги, не живущие на наших землях? Они не смогут помочь. Мы все питаемся силой места, где родились и живём. Они тоже. И они это хорошо знают. Их этому учили. Это ты одарённый самородок. А все другие просто маги, питающиеся не от солнца, а от земли, воды или ветра. От солнца мало кто питает себя силой. Либо сгорают, либо растворяются в свете.

— Так, я, что, один такой? — осторожно спросил Лешего Санька.

— Почему один? На Руси много таких, что питается от солнца, но они в последнее время прячут свою силу. Очень много. Все, кто сеет зерно, или выращивает другие растения, обращаются к солнцу и просят его дать силу росткам. Почему они и крестьяне, потому, что чтут крёстный ход солнца. Да поменялось многое. Но не будем сейчас о грустном. Ты понял меня, князь?

— Что не там ищу? Понял. А, где мне искать защитников?

Леший хмыкнул.

— Впервой, что ли, раз русскому люду вставать на защиту земли своей от нечести Кащеевой?

— Почему — нечисти? Нежити?

— Нежить, нежити — рознь. Я вот — тоже нежить, но не нечисть. Нечисть — это не чистый, а значит не светлый, то есть какой?

— Тёмный? Логично! — восхитился Санька.

— Логи-и-ично, — передразнил Леший. — Дурья твоя башка.

— Почему дурья? — обиделся князь.

— Да, потому, дурья, что вроде бы делаешь всё правильно, но через… Словно не сам, не своим умом. Не благодаря своему уму, а вопреки.

— Чёй-то?

— Той-то! Ты сколько своим светом людей одарил? Своим светом, разумом и силой, в конце концов. В Ростове и нет никого не одарённого тобой. Ты про оборотней своих и кикиморок подумал, что смогут противостоять нечисти иноземной если укрепить их светом твоим, а про народ русский почему-то нет. А ведь в нём сила не мерянная, токма разбудить ту силу надо. И ведь ты уже её разбудил, а сам того не знаешь! Вот от того и дурья у тебя башка. Дурню дадена.

Саньку словно озарило. Вот ведь, действительно, — голова два уха! Свет ему некуда девать! Просвещать надо! Просвещать! Ученье, как говорится, — свет!

— Мохы-ы-ыч… Спасибо тебе!

Санька полностью перешёл в тонкий мир и обнял Лешего там. Леший не ожидал такого и перепугался.

— Ты это чтой-то? Ты это, как это?

Тонкий мир — есть субстанция эфирная и трогать эфирные сущности можно, а вот хватать, то есть ограничивать их подвижность, ну никак нельзя. В смысле, не может так делать никто из нежити. А вот Санька научился. Сначала он научился перетаскивать по тонкому миру предметы и людей, потом кикиморок. Но, вообще-то, они сами перемещались. Санька только подпитывал их своей силой. Потом уже своевольничал и перетаскивал нежить вопреки их воли. Как например, того волколака, что прятался в схроне под камнем. Не хотел он перемещаться, не хотел. Боялся.

— Да, не боись, Мох Мохыч. Моряк зверушку не обидит, — засмеялся Александр, обнимая Лешего за виртуальные плечи.

— Кто зверушка?! Я зверушка?! Сам ты… Отпусти! Сдавил, паршивец!

Александр отпустил.

— Никогда не видел, чтобы сущности в этом мире могли так… Я же говорю. Сила есть — ума не надо?! Ты просто не представляешь, как это, понимать, что тебя кто-то душит. В материальном мире, мы ещё можем схватить друг друга, бросить чем-то. Шишкой, например, или веткой. Мы часто русалкам или кикиморам пакостим. Одни реками лес губят, другие болотами. А в эфирном мире мы духи.

Леший посмотрел на Саньку пристально.

— А ты значит, не только в материальном мире силой можешь пользоваться, но и в эфирном материей. А я-то думаю, что это ты в этом мире такой плотный, как в том. Силён, брат.

Леший задумался.

— Тогда, вот, что я тебе скажу. Ты тогда и с нечистью можешь в эфиром мире сражаться. Они тебе ничего сделать не в состоянии, а ты — запросто.

Александр саркастически хмыкнул. К сожалению князь, кроме как хватать духов, ничего другого сделать с ними в виртуальном мире не мог. Но ничего он Лешему про это не сказал. И не потому, что опасался. Просто, а вдруг когда-нибудь получится, а он сказал, что не может. Доказывай тогда, что не соврал. А Леший, нежить обидчивая.

— И ещё… Напугал ты меня… Ажно забыл, про главное… Иди уж отсюда. Не тревожь ты меня!

Александр вернулся в своё тело, стоящее по-прежнему, у правого борта возле бушприта.

— Ты, князь, забыл про русских тишайших старцев. Вот в ком сила, равная твоей.

— Я не забыл. Сейчас думаю о них.

— Сейча-а-ас, — передразнил Леший. — Раньше думать надо было.

— Да, ладно тебе. Что сейчас-то делать? В ноосфере они совсем не отличаются от обычных людей. Общался я с одним монахом, которого Максим Грек называл исихастом. Так он до сих пор в лесу в норе живёт и особым светом не блещет.

— Да потому, что они пропускают свет сквозь себя, оставляя лишь чуть-чуть. Боятся они уподобиться богу, да и некому им свет раздавать, ибо отшельники они. Мало кто из них лечить людей начинает. Только когда свыше придёт указ: «Лечи!», лечат молитвой и солнцем. И то… Язвами покрываются от избытка света, болеть начинают от жара внутреннего. Редко кому из них, удаётся научиться управлять светом. Я не знаю таких. Кроме тебя, конечно… Но ты, — вообще не знамо кто. И как ты ещё жив с такой силищей, уму непостижимо.

— Так и что? Как их найти?

— Как-как…

Леший, материально не проявляясь на борту корабля, висел перед Санькой важный и горделивый.

— Всех, что от Балтики до Уральских гор нашёл. Всех леших опросил. Вымотался, сил нет.

— Так, я тебе дам…

— Не перебивай, — оборвал царя Леший.

— Поговорили они со старцами и про напасть рассказали. Думают старцы, чем и как помочь смогут.

— И долго думать будут?

— То мне не ведомо. Кто я такой? Зверушка лесная…

Леший демонстративно отвернулся. Санька снова нырнул в тонкий мир и легонько погладил лесного духа, мягко касаясь его энергетических волосков. Тот вздрогнул, но не отшатнулся и не испугался. Санька едва касался своим полем Лешего и почувствовал, как тот размяк. Его аура посветлела и слегка размазалась на границах слоёв.

— Вот, шельмец! Научился же! Вот так ты и в душу залазишь.

— Так в душу я проникаю только по согласию, Мохыч. Только по согласию.

Леший заволновался.

— Ты это о чём, шельмец? По какому согласию? Я согласия не давал.

— К мужикам я «так» в душу не лезу, — рассмеялся Санька, — токма к бабам.

— Изыди, охальник, — встрепенулся Леший.

— Ха-ха, — продолжил веселиться Санька. — Ты не так меня понял, Мохыч. Я говорю про то, что бабу, чтобы успокоить, не просто уговорить. И даже, порой, когда её погладишь по шёрстке не успокаивается. Тогда надо пробраться к ней в душу.

— Ой! Ну тебя! Баб ещё каких-то приплёл. Тут с ним о серьёзном…

— Спасибо, Мох Мохыч. Я, кстати, тебе мармеладу припас. Хочешь?

— Мармеладу? — вроде, как удивился Леший, хотя явно, когда шёл, точно рассчитывал на мармелад. — Кто же откажется от твоего мармелада?

— Из каюты заберёшь? На моей кровати коробка лежит.

— Ну, если только на кровати… Ты знаешь, я по сундукам лазить привычки не имею. Но, что дадено, то дадено. Прощевай. О том, что придумали старцы, сообщу.

Глава 22

Александр, после разговора с Лешим немного успокоился. Он знал, что британцы решили выждать и сначала «настропалить» на Усть-Лугу и Новгород шведов. Однако король Швеции Густав Ваза войну с Россией отложил. Его сейчас больше интересовала Ливония. Ливония, впрочем, интересовала и Датского короля Кристиана Третьего. А так как Александр Васильевич категорично заявил, что военным путём «исконорусские» территории возвращать не будет, а будет брать только «арендную плату», то северяне со слюнями на устах смотрели не на Ливонию на янтарные берега Польши.

Причём и в этой истории Ливонский орден «отдался» Польскому королю, вступив с ним в унию. Санька даже не думал о том, чтобы как-то повлиять на ход истории. Он, как только стал царём, решил сразу, что не его ума эти дела. Ему нужно было сохранить то, что было нажито непосильным трудом предков. На севере это Усть-Луга и Новгород, на севере — Архангельск, на востоке Казань.

Для обеспечения безопасности Казани, следовало разобраться с Крымчанами и Османской Империей, чем и занимался сейчас Александр Васильевич. Своими силами с султаном Сулейманом он тоже не смог бы справиться, поэтому решил пойти стандартным путём англосаксов — организовал Сулейману гражданскую войну, перевербовав на свою сторону его сына Мустафу и снабдив его оружием, боеприпасами и грамотными командирами.

Собранные в Ливонии и освещённые тьмой Властителя Бездны волколаки были уже собраны в замках Тевтонского ордена, но король Польши Сигизмунд Август от вторжения в Россию воздерживался. Маги, получали хорошее питание и достаточно вина, а потому не роптали из-за затянувшейся командировки. В общем, Сигизмунд придержал и их, оборотней, и свою армию. Причиной такого самоуправства стало следующее.

* * *

Князь Вишневецкий, вскоре после возвращения из Тамани в Ростов, собрал своих казаков и, «подговорив» Андрея Курбского «сотоварищи», в спешном порядке ушёл в свою крепость на Сечь. Князь знал, что на острове Хортица его уже ожидал король Сигизмунд со всей своей ратью, решивший принять предложение Вишневецкого и напасть на Перекопскую крепость. Тем более после того, как получил и из вполне надёжных источников информацию, что, во-первых, Русь, действительно не собирается нападать не то что на Ливонию, но даже на Эстляндию, а во-вторых, что в Крымском ханстве, после гибели хана Герея под Тулой, единовластия не получалось.

Сигизмунд целый год охмурял с помощью ксёндзов князей и панов Великого княжества Литовского, склоняя их к походу за новыми землями. Наконец они решились и, собрав на Хортице около полутора тысяч всадников, переправились на левый берег Днепра и напали на крымско-ханские пастбища, отбив многочисленные стада. Литовский гетьман[41] Николай Радзивилл, приказав нападение на имущество Крымского Хана, преследовал две цели: обеспечить войско провизией, и заявить колеблющимся князьям о серьёзности намерений.

Тут надо понимать, что «крайними» городами Литовского княжества на юге были Черкасы (это всего-то в ста пятидесяти километрах от Киева), на юго-востоке — Полтава. Больше не то, что крупных, но и маленьких поселений в сторону татар не учиняли. По сути, это была территория кочевых племён. Селиться хуторами на этой земле не имело смысла, ибо угонят в рабство. Гоняться за кочевниками по степям не имело смысла, а вот расправиться с ними, заставив прийти на войну самим, начав строить города на этих землях, было вполне возможно.

Вот и построил князь Вишневецкий крепость на маленьком острове Хортица, чтобы было, где спокойно собрать войско. Остров был крут, но невелик. Всего-то пятьсот метров в длину. Поэтому сам Сигизмунд разместился в новой крепости на острове, а его войско раскинуло шатры на левом берегу Днепра[42].

Князь Вишневецкий сильно удивился, увидев, что, пока он воевал на Кавказе, дорога от Ростова до Запорожья обзавелась широкой земельно-каменной, хорошо утоптанной насыпью и водосборными рвами, кое-где превратившимися в небольшие речушки и озёра. В маловодной степи любой водоём был дороже золота, а тем более, рядом с дорогой, поэтому князь оценил придумку русского царя положительно.

Вдоль дороги, на расстоянии полудня конного пути, стояли небольшие, укреплённые городки-станицы, а потому оба князя все четыре ночи переезда провели в комфорте и прибыли на Хортицу не особо уставшими, а лишь слегка припыленными и покусанными клопами. Откуда брались эти кровопийцы в только что срубленных жилищах, люди не понимали, и с кровососами, конечно, боролись. Однако, несмотря на использование душистых трав, клопы на станциях, как завелись, так и не переводились.

Князь Вишневецкий удивился ещё больше, когда увидел, что новый тракт не свернул к его крепости, а перевалив мостком через небольшую речушку, где казаки обычно поили своих коней[43], покатился вдоль неё далее.

И тут князь Вишневецкий понял, что тракт сей был возведён царём Александром не для поездок к нему в замок, а для удобства транспортировки странного чёрно-серого камня, повозки с которым они часто встречали по пути следования.

Этот камень был марганцевой рудой, запасы которой Мокшины рудознатцы раскопали на правом берегу Днепра. По наводке Саньки, конечно, который точно знал, что в этом месте в его время находился город с простым и понятным названием «Марганец».

Здесь же, напротив правого притока Днепра, сейчас имелся, пока ещё не затопленный, большой невысокий остров на котором Санькины «логисты» обустроили крепость с войском, обеспечивающим охранение промысла и транспортировки. На левом берегу Днепра расположился порт, с работающими от силы течения реки погрузочными механизмами, и рудный склад.

Корзины с рудой старались сразу из барж перегружать на повозки, но, в случае отсутствия таковых, перевозили вагонетками по деревянным рельсам, и складировали под открытым небом.

Большой остров Хортицы сейчас был, по сути, не островом, а частью левого берега Днепра, так как река в этом месте обмелела за лето до такой степени, что больше походила на множество неглубоких ручьёв. Тут-то на переправе отряды Вишневецкого и Курбского и повстречали первый сторожевой разъезд армии Сигизмунда, состоявший, не много не мало, а из сотни всадников.

Авангард Вишневецкого тоже, увидев конников, остановился и отправил двух посыльных, оповестить князей о препятствии.

Переговоры Вишневецкого с литовским дозором прошли быстро, и вскоре оба князя уже скакали дальше, а их войска рассупонивались, ставили шатры и разводили костры. Переправа на Малую Хортицу, тоже обошлась без паромщиков. Лошади едва замочили себе брюхо.

Как уже говорилось, крепость на Малой Хортице не была большой. Для себя и своих ближних Вишневецкий выстроил комплекс соединяющихся между собой двухэтажных клетей, только кое-где увенчанных третьими барскими «этажами». В них и обитал теперь король Польши и Литвы Сигизмунд Август со своими панами и князьями.

— Вот же курвы! — выругался Вишневецкий, в седьмой раз натыкаясь на выставленный на лестнице, ведущей в более-менее нормальные хоромы, пост из нескольких дворян, объявивших, что: «сии хоромы занял князь Друцкий».

— Какой, блять, Друцкий? Кто такой Друцкий? Эти смоленские князья размножились так, что и Киевских великокняжеских хором им вряд ли хватит. А прок с них какой? Четыре-шесть коней? — ругался Вишневецкий. — Пошли к Сигизмунду.

Однако и к королю их сразу не пустили. Изволил, де, ещё почивать после вчерашней пирушки.

Тут уже не сдержался князь Курбский.

— Да что ж такое?! Хоть вертайся назад!

— Не ждал Сигизмунд, — немного успокаиваясь, промолвил Вишневецкий. — А и поехали к гетьману?! Он при войске обычно стоит.

Князья уведомили королевских гвардейцев о своём прибытии и снова переправились на большой остров, где вскоре уже настойчиво будили своими криками Николая Радзивилла, тоже ещё соизволившим почивать, хотя день уже начался давно.

Князья весело гремели своими доспехами, постукивая по ним железными рукавицами. Русский царь Александр Васильевич научил их выколачивать из доспехов единый ритм. Многотысячная орда, выполняющая одновременно два удара кожаной или деревянной подошвой сапога о землю и один хлопок ладонью по железному грудному доспеху, даже не сдвигаясь с места, производила впечатление наступающей. Ритм объединял и воодушевлял друзей и пугал врагов.

Так, почти без боя, они взяли Азов.

От одновременного топота тысяч ног земля дрожала и стены рушились. От пушек, конечно, рушились, но защитники крепости, не видя чёрного пушечного дыма, думали, что стены разваливаются от землетрясения, вызванного топотом ног.

Вот и сейчас, первым топать ногами и бить себя в грудь начал Андрей Курбский, потом подхватил Вишневецкий, и, через некоторое время слаженного громыхания, гетьман из шатра вышел.

— Что вам, господа? — успел спросить Николай Радзивилл по прозвищу Рыжий, но вдруг узнал князя Вишневецкого.

— О! Дмитрий Иванович! Только вчера поминали тебя хвалебными здравницами. Ждали, ждали тебя. Хорошо, что прибыл. А кто это с тобой?

— Это, уважаемый ясновельможный пан гетьман, князь Андрей Михайлович Курбский из рода Рюриков. Князь со служилыми людьми желает присягнуть королю Польскому и великому князю Литовскому Сигизмунду Августу.

— И много у него людей? — спросил гетьман.

— Сейчас около пятидесяти.

— И где они?

— Там же, где и мои. На правом берегу, — Вишневецкий махнул рукой на восток. — Здесь-то у вас не протолкнуться!

— Это да, — рассмеялся гетьман. — Яблоку некуда упасть. И твои хоромы все заняты. Много понаехало родовитых, но мелких княжат.

— Да у нас, что в Киеве, что в Польше одни родовитые, но безземельные, остались. Князь-то земли отбирает и панам раздаёт…

— Отбирать-то отбирает, но никто из князей к Московскому царю, почему-то, не бежит, — усмехнулся Гетьман. — А кто бежит, тот возвращается.

Радзивилл смотрел на Вишневецкого с улыбкой и с вопрошающе вскинутой правой бровью. Сам гетьман стоял перед князьями в почти белом тонком шёлковом белье, чего совершенно не стыдился, слегка покачиваясь.

— Ежели вы, ясновельможный пан гетьман, намекаете на меня, то я, где бы ни был, служу Великой Литве и её господарю. О чём говорят дела мои. Но… Не о том сейчас… Нам бы, где кости кинуть. Хотя бы на время. Пока король за нами пришлёт. Да обмыться бы к тому времени.

— К себе, господа, не зову, ибо проснуться ещё не готов. Буду ещё досыпать. Еле стою. Предлагаю вам для моциона и отдыха шатёр, что стоит во-о-н там на берегу. — Он махнул рукой в сторону реки. — Мы вчера там вечеряли. Погода стоит жаркая, а там, у воды хоть ветерком продувает. Там хорошо. Правда, кто-то в том шатре мог и заночевать… Но, да, думаю, для вас это мелочь. А еды и напитков вам принесут.

Он, едва держа глаза открытыми, с трудом кинул взгляд по сторонам и увидел помощника.

— О! Асаул! Распорядись, чтобы приняли князей подобающим образом.

— А вам, ясновельможный пан гетьман, ничего для здоровья не надо?

Радзивилл махнул рукой и скрылся в шатре.

* * *

Вишневецкого и Курбского король смог принять лишь на вечерней заре, придя к «их» шатру самолично. К тому времени они тоже отлично «отдохнули», перекусив и выпив изрядное количество вина из королевского «холодильника». Рядом с шатром на берегу Днепра в воду были вкопаны корзины с винными кувшинами, прикрытыми полотняными навесами от лучей августовского солнца.

Вот под этими навесами, едва увидев корзины с вином, прямо в струящейся мимо воде, князья, сбросив сапоги и доспехи с войлочными поддоспешниками, и расположились. Слуги, приняв обмундирование, разложили мокрое от пота войлочное платье и заглянули в королевский шатёр у входа и вокруг которого стояло около полусотни королевских гвардейцев.

Помощник гетьмана асаул Войцех Очко[44] показал, какие ковры и подушки, из лежащих и сохнущих на берегу, можно взять.

В общем, вскоре князья возлежали на продуваемом ветерком песке, укрытом коврами и подушками и отдыхали. Слуги восседали в таком же виде чуть поодаль.

Однако когда солнце приблизилось к закату и король, переходящий Днепр вброд, в окружении польской шляхты и Литовских князей, появился в его лучах, князья хоть и возлежали на коврах, но были уже переодеты в цивильное платье.

Сигизмунд Август Днепр в брод, конечно же не переходил. Его переносили, сидящим в кресле. От этого он, окутанный золотом заката, только выигрывал.

— Если бы я был художником, — тихо произнёс Вишневецкий, — я бы написал эту картину.

— О! Мой друг, князь Вишневецкий! — воскликнул король. — Вас не убили черкесы Александра Грозного? Говорят, хуже османов, дичайшие люди!

— Что правда, то правда. Ох и натерпелся я от них. Чуть, что не по ним, сразу хватаются за кинжал и режут друг друга. Два раза при мне зарезали других, один раз пытались зарезать меня.

Вишневецкий шагнул навстречу польскому королю и, сняв шапку, чуть приклонил голову в поклоне.

— Рад снова видеть тебя, Дмитрий Николаевич. Судя по тому, что ты жив, зарезал его ты? — король засмеялся. Смех Сигизмунда подхватила шляхта.

— Я быстро учусь и у меня тоже был кинжал. С тех пор я его так и ношу. А тебе привёз кинжал, снятый мной с противника. Не думай, он тоже был князем и его кинжал стоит твоего внимания, великий король.

Вишневецкий развернул горский шёлковый чёрный с зеленым узором платок и протянул вытянутые руки в сторону Сигизмунда. На руках князя лежал черкесский большой боевой кинжал в серебряных ножнах, и с серебряной же рукоятью с хватом под ширину ладони.

Сигизмунд очень любил оружие. В его Вевельском замке в Кракове для хранения коллекционного оружия и доспехов был отведена специальная комната в жилой башне.

Король молча подошёл и взяв кинжал и чуть вынул его из ножен. Сталь взвизгнула характерным звуком.

— Аккуратно, ваше величество, он очень остр. У кинжала хорошая персидская ковка.

Сигизмунд полюбовался клинком и работой мастеров чеканщиков и задвинул кинжал обратно. Широкое и плоское навершие рукояти звонко стукнулось о ножны.

— Все кинжалы похожи, — как-то грустно сказал Сигизмунд, — но картинки на ножнах необычные. Спасибо, князь.

Король оглянулся, ища войскового казначея и найдя глазами, подозвал к себе жестом правой ладони.

— Достань пять золотых дукатов, — сказал король.

Казначей молча нырнул за пазуху и ловко достал небольшой мешочек. Сигизмунд взял и с торжественно-важным выражением лица передал его Вишневецкому.

— Спасибо, ваше величество, — снова чуть склонил голову князь. — Однако у меня для тебя есть подарок подороже и я не имею ввиду князя Андрея Курбского. Я привёз тебе очень интересные и ценные сведения.

— Ты русские винторезы привёз? — тревожным голосом спросил король.

— Привёз, — небрежно произнёс князь Вишневецкий.

— Сколько?

— Двадцать две штуки.

Сигизмунд взмахнул руками и рассмеялся.

— Вот, господа, как надо у короля выманивать золото. Заболтал меня, отвлёк подарком… И теперь за каждый русский ствол я буду вынужден заплатить не менее пяти золотых.

— У князя Курбского их сорок пять, — тоже рассмеялся Вишневецкий.

Король с шутливым стоном схватился за голову.

— Эти траты, по сравнению с ценой за новости — сущая ерунда, — хмыкнув, произнёс князь.

Глава 23

— Новости никуда от нас не убегут, — отмахнулся от Вишневецкого король. — Мы собрались развлекаться! Да, господа?!

Князья и паны одобрительно загомонили.

— Где ваши винторезы? Устроим пальбу! Покажешь, как они стреляют. Ты много о них писал, теперь показывай!

— Позвольте, ваше величество, пока принесут ружья, представить вам князя Андрея Курбского? Он приехал вместе со мной просить принять его на службу.

Курбский, не получив от короля внимания к собственной персоне, стоял понурый. То, что Сигизмунд не обратился к нему сразу, сильно ударило по его самолюбию.

— Да? — удивился король. — Вы, князь, хотите мне служить?

— Хочу, ваше величество!

— А почему не своему царю? Вы ведь, вроде, как, его дальний родственник… Давали ему присягу…

— Считаю себя от присяги свободным, ибо новый царь Александр Васильевич рушит устои предков и не чтит древних родов и назначает на службу разночинно.

Сигизмунд слушал Курбского невнимательно, и это сковывало князя. Король вскинул руку останавливающим жестом и обратился к шляхте.

— Господа, предлагаю, пока принесут ружья перекусить и выпить. Пройдёмте в шатёр, — сказал он и обратился к Андрею Курбскому. — Извините, князь. Продолжите за столом. Сядете рядом. По левую от меня руку…

Король первым переступил порог пиршественного шатра, в котором уже были зажжены свечи, стоявшие в подсвечниках, прикреплённых к высоким шестам. Шатёр был огромный и шестов, подпиравших шатёр, было около пятидесяти только по периметру. Язычки пламени на толстых свечах весело мерцали. Было светло, как днём.

Около двадцати накрытых холстом небольших столов располагались в шатре по кругу. В центре стоял стол для короля и его ближних. Сегодня по правую от себя руку король усадил князя Вишневецкого, а по левую — князя Курбского.

Только все расселись, как слуги внесли серебряные и медные кувшины с вином. Кубки и чаши быстро наполнились.

— Предлагаю выпить наши чаши за доблесть и здоровье нашего короля, — громогласно произнёс гетьман Радзивилл. — И за наши победы.

Все дружно и жадно выпили. Чаши снова тут же наполнились. Здравницы не давали гостям передыху и в течение часа многие, особенно перебравшие вчера, а таких было большинство, уже были пьяны.

И только после того, как здравницы в честь короля на время прекратились, Сигизмунд вполне трезво обратился к князю Курбскому.

— Ну, что, князь, расскажи, как вам живётся при новом царе. Я про старого царя знал хоть по посольским сказкам, а ваш Александр повыгонял всех моих послов и отозвал своих. Да и купцов наших не особо привечает.

— Западные границы царь от торговли и от политики закрыл. Он не торгует ни со Швецией, ни с Данией, ни с Ганзой. Сейчас весь товар отправляет в Персию. Причём, казенный приказ скупает всё и через своих, особо доверенных, «гостей» торгует с Персией и даже Индией. По Итилю идут и идут караваны судов. И в одну, и в другую сторону.

— Вот оно что? — удивился Сигизмунд. — Но против течения тяжело выгребать?

— Коломенские царёвы умельцы построили лодьи с особыми парусами, что легко идут и по ветру, и супротив. Супротив, даже ещё и лучше. Лодей так много, что они шныряют по реке словно ветер, перевозя малые и большие грузы. По воде, по льду и по снегу.

— Это как это? Лодьи по снегу?

— На лыжах. По снегу широкие лыжи, по льду узкие, железные.

— Удивительно! — воскликнул Сигизмунд. — Сказывай далее. Что, Александру совсем не нужна торговля с нами, или он во вред себе закрыл пути?

— Говорит, не нужна. Да и что возили от вас? Украшения и румяна боярским жёнам и дочерям. Зеркала… Зеркала теперича в Коломенском льют, как и стекло ровное и прозрачное. Бутыли стеклянные для зелий разных… Да и много чего, что у вас нет. Зелья лекарные от хворей любых там же в Коломенском варят. Зачем купцам к вам ехать? Руду железную с восточных гор Строгановы везут, соль с севера. Царь указал там железоплавильные заводы ставить.

Курбский пригасил голос до шёпота.

— Бают, серебро нашли.

Сигизмунд вздрогнул.

— С персидским ханом полное товарищество. Сейчас вместе на османского султана пойдут.

Польский король остановил Курбского жестом.

— Но ведь Персия — это месяц пути только туда. До Индии… Я вообще не представляю, где эта Индия, да и есть ли она?

— Есть Индия. Наши некоторые купеческие гости самолично уже по три раза сходили до Индии. А один, ажно до самого Китая добрался и назад пришёл. Махину привез, что время считает.

— Так и у нас такая есть. Хронометр называется.

— У нас тоже на вратной башне в Кремле висят часы. А эти — водяные. В кувшин воду наливаешь, а вокруг лягухи сидят и у них изо-рта шарик выпадает, когда час настанет, и «квак» изрыгается.

— Забавно, — мотнул головой король. — Из Персии, небось, бронь и оружье добрые завозят?

— Да, не особливо. Уже не токма Коломенские кузнецы доброе оружье куют, но и Рязанские. В болотное железо добавляют разные каменья и плавят вместе. Крепость полцчается изрядная. Правда, слишком много того железа надо было нажечь, для переплаву. Но сейчас Строгановы везут и везут с Урал-камня железо лучше болотного. Да и в местечке Тула нашли много каменного железа. А Мокша таких литейщиков и ковалей вырастил ипо миру выпустил, что персидские им не чета.

— Что за Мокша? Странное, какое имя… Кто это?

— О-о-о, господарь, это железный волхв, — шептал Курбский. — Говорят, что он, и его жинка Лёкса воспитали будущего царя, когда тот в младенчестве скрывался от Глинских. Они из лесных жителей, идолопоклонцев и волхвов. От них и от колдуна деревенского будущий царь и приобрёл колдовские чары.

Сигизмунд отстранился от Курбского и с недоверием посмотрел на него.

— Ты пьян, князь? — осторожно спросил король. — Может, закончим пока разговор?

Курбский усмехнулся, а Вишневецкий с серьёзным лицом покачал правым указательным пальцем из стороны в сторону и сказал:

— Ты слушай, слушай, ваше величество. Эта информация очень дорого стоит. Я тоже о том прознал, но Андрей Михайлович дольше русского царя знает.

Сигизмунд внимательно посмотрел в глаза Вишневецкого и попросил Курбского продолжать.

— Уже все говорят, что Московский царь не только Богом помазан на царство русское, не только Богом храним, но и силу имеет над людьми и всем миром русским волшебную.

— То, что он сказочник, и сказки царю Ивану Васильевичу про волхвов рассказывал, мне говорили. Я даже одну запомнил. Скажи мне кудесник… Э-э-э… Избранник богов… Э-э-э… — Сигизмунд удивлённо заморгал. — Гляди ка, забыл.

— Не в сказках дело, — отмахнулся Курбский. Всё-таки, он был сильно выпившим и это сказывалось и на его движениях, и на том, что он рассказывал то, что, в трезвом уме, вряд ли бы кому рассказал. Особенно польскому королю.

Сигизмунд не зря учился в иезуитском университете и мог получить нужную ему информацию разными способами, в том числе и вполне приемлемыми для допрашиваемого. То есть, не только пытками.

— Не в сказках дело, — повторил Курбский. — Он — волхв и я его боюсь даже здесь. Думаю, что если бы он захотел, он отобрал бы у меня жизнь прямо тут. Но он не захочет, и поэтому я сбежал. Сбежал, потому, что я его боюсь.

— Дело в том, государь, что царь Александр может давать силу, — перебил бормотание Курбского Вишневецкий. — Людям, животным, расстениям.

— В смысле, животным? — спросил с ужасом в глазах Сигизмунд.

— То есть, то, что он может давать силу людям, тебя, мой король, не удивляет? — усмехнулся князь и продолжил. — Он давал силу нашим лошадям, например. Мы делали конные переходы в день пути без привалов. И сами не уставали, и лошади могли бы ещё бежать дальше, если бы не ночь. А было дело, что и ночью скакали по горным тропам. А потом вступали в бой и побеждали свежих черкесских воинов.

— Такого просто не может быть, — покрутил головой Сигизмунд.

— Почему? — даже как-то удивлённо спросил Вишневецкий. — А волколаки?

Он смотрел на Сигизмунда спокойными и трезвыми глазами. Король снова вздрогнул и испугано оглядел шатёр.

— Что ты знаешь про волколаков? — шёпотом спросил он.

— Про волколаков, — тоже шёпотом начал Вишневецкий, — я знаю всё. И в Руси уже, наверное, все знают всё. Царь Александр официально и во всеуслышание объявил, что на русские земли надвигаются тёмные силы: оборотни, помазанные светом Сатаны и маги ими управляющие, отправленные Папой Карафой. Как-то так…

Сигизмунд снова затравленно огляделся. Шляхта отдыхала под столами и на подушках, разложенных у стен шатра.

— Кто-то прознал про силу царя Александра и решил расправиться с ним с помощью другой силы, — сказал князь Вишневецкий. — Ибо все внешние вражеские силы, ранее присутствовавшие внутри государства Российского, он извёл. А с внутренними врагами он, думается, справится самостоятельно. Слышал, что восстание недовольных нововведениями бояр постепенно нисходит.

— Москва выстояла? — удивился Сигизмунд и посмотрел на Курбского.

— Выстояла-выстояла, — покивал тот головой. — И даже горожан с пришлыми крестьянами за стены не изгоняла. Стены, построенные из чудо-камня, вылитого Ракшаем, не дрогнули.

— Ракшай, это который его молочный брат? — спросил король.

— Брат, да, — ухмыльнулся Андрей Курбский.

— Говорят, что это его вторая ипостась, — сказал Вишневецкий.

— Кого?

— Царя.

— Да, ну вас, — отмахнулся сразу обеими руками Сигизмунд. — Вы уж вообще из него полубога сделали. Это у тех было две ипостаси: земная и божественная.

— Не знаю, бог он, или полубог, но некоторые на него уже молятся. Максим Грек, так тот вообще ушёл в монастырь… Отказался от «митрополитства» и создал вокруг себя церковь поклонения Александру. Молится именем его. Снова ушёл в Белозерский монастырь и …

— К-к-к-ак, это, — именем его? — заикаясь, спросил Сигизмунд.

— А так: «Господи, Иисусе Христе Александр…»

— Эт-т-о же богохульство! — воскликнул Сигизмунд.

— Возможно, — пожав плечами, произнёс Курбский, — но на кого им молиться о спасении от Сатанинских тварей. Богу конечно… Вот через него монахи и старцы Белозерские и обращаются к всевышнему, а староверы, те — к своим богам, но тоже через него, ибо их волхвы силу его чуют.

— Так, что ж ты сбежал от него, коли он такой весь из себя… полубог? — раздражённо спросил Сигизмунд. — Я вот собираюсь на него войной пойти… Пойдёшь?

— Пойду, — просто сказал Курбский.

— Почему, — удивился король.

— Боюсь… Не понимаю и боюсь…

Князь Андрей сидел за столом, понуро повесив голову.

— Не надо с ним воевать, мой король. С ним надо напасть на Крымского хана, — тихо сказал Вишневецкий.

— Так ты же сам сказал, что он собирается воевать султана Салмана…

— Так, то султана, а Крым ему не нужен. Совсем.

— Как это, не нужен, — в который уже раз за весь разговор удивился Сигизмунд. Это же шёлковый торговый путь!

— Он захватил Таманские крепости.

— Ну-у-у, — разочарованно протянул польский король. — И зачем мне Крым без торгового пути.

Вишневецкий рассмеялся и сквозь смех проговорил:

— Дело в том, государь, что, захватив Тамань, он наладил переправу через пролив в Крым и торговый путь сейчас активен, как никогда. Сами мы не видели, но все только о том в городе Ростове только и говорили. Мы уехали сразу, но своих людей оставили. Вот они и догнали нас… Голубиной почтой.

— Очень интересно… — прошептал Сигизмунд Август, задумчиво барабаня пальцами по столу. — Тамань, говоришь?

— Причём наступать на Крым надо не через Перекоп, а прямо по Муравскому шляху и по перешейку. Там крымчане хорошую дорогу отсыпали. МЫ сами видели, правда Андрей Михайлович?

— Правда. Мы свой корабль, когда уплывали с Тамани, отправили на запад и видели ту дорогу. Едва на мель не сели.

— Было дело, — рассмеялся Вишневецкий.

Сигизмунду было не до смеха. Он пытался осмыслить услышанное. Оно было невероятным, но Сигизмунд прошёл пять стадий университетского обучения и был генералом ордена Иисуса. Он повидал многое, а знал ещё больше. Кое, что и мог. Поэтому, сказанному про царя Александра он поверил легко. Своими, якобы, сомнениями он проверял уверенность собеседников в том, что они говорили.

На самом деле, Сигизмунд и сам склонялся к тому, что московский царь Александр не совсем человек. А если и человек, то человек с нечеловеческими способностями. Последние несколько лет Сигизмунд иногда стал ощущать присутствие Александра в себе. И ведь он совсем его не знал и даже никогда не думал о нём. Зачем думать о том, что тебя не касается, и на что ты повлиять не можешь? У Сигизмунда хватало объектов для размышлений.

Просто однажды, когда польский король предавался экзерсисам, которые несведущие называли молитвой, он почувствовал внутри себя нечто, наблюдающее за ним. Сначала Сигизмунд обрадовался, подумав, что это Бог. Но потом, «встретившись» с неизвестным в очередной раз, он испугался.

Это был точно не Бог. Бог бы не стал искать в голове Сигизмунда ответы на простые вопросы, касающиеся России. А потом эти вопросы прописались у Сигизмунда в голове, и он на них должен был отвечать ежедневно. Как только Сигизмунд погружался в транс, вопросы всплывали перед ним и он был вынужден на них ответить.

Сначала Сигизмунд подумал, что сошёл с ума. В университете предупреждали его о том, что без наставника злоупотреблять практиками переключения сознания чревато отключением сознания, но потом понял, что вопросы ему внедрили извне. Он сам знал такие методики и применял их неоднократно, поэтому попытался сопротивляться, но у него ничего не получилось. Сигизмунд пытался найти в своём окружении человека, способного поставить такие ловушки, но не нашёл.

В конце концов, он сдался, но орденскому куратору о своём изъяне не сказал. Побоялся. Его бы просто ликвидировали, несмотря на то, что он король… А может быть, ликвидировали именно потому, что он король, на которого Орден Иисуса поставил многое. Ведь Польша должна была стать тараном, который проломит стены, возведённые вокруг Руси православными схизматиками. А потом Польша станет воротами, через которые в Русь войдут воины-захватчики, воины-истребители вредных идей и самого русского народа.

К тому же Сигизмунд, благодаря проискам русского царя, знал про замыслы данов и шведов. То, что в его голову проник именно Александр, польский король уже не сомневался. И знал, так же то, что Александр вложил в голову Датского наследника престола Фредерика Кристианыча мысли о необходимости восстановления главенства Дании над Швецией. Датский король Кристиан должен был вскоре умереть, поэтому Александр мысленно «обрабатывал» наследника престола.

И всё это теперь знал Сигизмунд, как и то, что эти знания пришли к нему от русского царя. То есть они уже сейчас были партнёрами. Предложение «напасть на Крым» Сигизмунд воспринял, как приказ, поэтому размышлять даже и не пытался.

Мозг, отягощённый крепким венгерским вином, с трудом перерабатывал обрушившуюсяна него информацию. А если честно, то совсем он её не перерабатывал. Мозг отказывался думать. В голове билась только одна мысль: «Взять Крым! Взять Крым! Взять Крым!»

Оба князя, заметив, что Сигизмунд задумался, замолчали, снова прильнув к кубкам. Курбского колотила крупная дрожь. Вишневецкий держался лучше, ибо был ухищрён в плетении интриг по защите православия в Великом княжестве Литовском. Да и князь Вишневецкий всё-таки был игроком, а не фигурой, как Андрей Курбский. Хоть и маленьким, но игроком, которым играл другой большой игрок, — его царь и бог Александр Васильевич, у врагов получивший прозвище Грозный.

Глава 24

Сигизмунд очнулся от «размышлений» и посмотрел сначала на Курбского, потом на Вишневецкого. Взор его был суров, лицо мрачным. Он попытался что-то сказать, но не смог. Только откашлявшись, у короля получилось выдавить из себя членораздельные звуки.

— У меня только около двух тысяч всадников. Этого очень мало для войны с Гиреем.

— Мало, — согласился Вишневецкий. — Мало для захвата всего Крыма, но достаточно для нападения на Керчь и контроля за Шёлковым торговым путём. Дети Давлет Гирея ссорятся. Нужно этим воспользоваться. Ислям Гирей очень долго прожил при дворе султана Салмана и не имеет поддержки в крымских войсках. Он османскими галерами осадил Кафу с моря, но с их пушками это может продолжаться долго. Похоже, что султану не важно, кто из детей Давлет Гирея продолжит поставлять ему рабов и пасти его стада.

— Ты сказал, что караваны идут через море, аки посуху? По мосту? — спросил он Андрея Курбского.

— Так, государь, — кивнув головой, согласился князь. — Мы сами не видели. Это написал мой человек и прислал с голубем.

— Я видел море и оно редко бывает спокойным… Ну, да ладно. Это не моё дело. Главное, чтобы из Тамани по Шёлковому пути шли караваны в Киев. Как думаешь, — спросил он Вишневецкого, — царь Александр может поддержать нас в войне с Гиреями? Ведь и в Московию идут караваны по Муравскому шляху.

Сигизмунд, таким образом, пытался понять, на сколько Вишневецкий зависит от московского царя.

— Не могу знать, ваше величество, но могу предположить, что раз ваши с ним интересы не пересекаются, то вполне возможно. Если есть мост, значит нужно контролировать побережье. Вполне возможно, что он не отдаст его тебе. Если тебя это устроит, то с московским царём можно будет договориться.

Сигизмунд посмотрел Вишневецкому в глаза и улыбнулся. О понял, что Вишневецкий тоже работает под контролем этого удивительного человека — царя Александра. Да и человека ли?

Под контролем, но по указке ли?

Сигизмунд не замечал, чтобы принимаемые им решения противоречили его желаниям. Александр, вероятно, читал его мысли. Нет, даже не все мысли, а определённые, а то, что касается самого Александра и России. Сигизмунд чувствовал, что, как только он начинал обдумывать свою политику в отношении Москвы, тут же его голова начинала пульсировать. Не болеть, нет. Просто мозг отсылал информацию куда-то вовне.

Лишь получение информации о территориальных соседях можно было посчитать попыткой повлиять на принятие им, Сигизмундом, решений. Но он проверял, как учили в университете, информацию по другим каналам, и только после проверки делал какие-то выводы. Но пока ничего не предпринимал. Обдумав своё положение, Польский король пришёл к заключении, что воля его свободна и принадлежит только ему.

Сигизмунд не знал, да и не мог знать, что Александр не мог разрушать волю другого человека, навязав ему свою. Вернее, мог, но сразу бы перешёл из «света» в «тень». Причём не постепенно, а сразу. У него уже был подобный опыт, и он не хотел бы оказаться в тени снова, ибо там надо было всё начинать сначала. Учиться управлять тенью и накачивать себя её силой.

Свет и тень — две разные субстанции. В тени, Санькины навыки управления светом, не действовали. Надо было продолжать вредить людям, чтобы упрочится в тени и соединиться с ней. Тогда можно было бы черпать из тени силу. А Санька не хотел. Претило ему делать людям пакости.

Так, например, кикиморки… Ведь они долго выходили из «тени». Боялись этого, потому, что их силы таяли. Но Санька был по глупости щедр, и раздавал свою силу даже не горстями, а лопатами. Сейчас он удивлялся, как его свет не поубивал девонек? Наверное, потому, думал он, что изначально был не огнём, а именно светом, чистой силой.

* * *

Пострелять из винторезов польскому королю удалось только через день. В ту первую ночь они, почему-то втроём, нарезались так, что проснулись в том же шатре к обеду, и нарезались вина снова.

Курбского, как только он видел польского короля, начинало поколачивать сразу и он, глуша адреналин, напивался быстро. Сигизмунд с Вишневецким говорили много и за разговорами не замечали, как напивались. Только опьянение у них было разное. Сигизмунда Августа, алкоголь, по причине многодневного пьянства, уже не брал, а Вишневецкий пил мало, но искусно притворялся.

То есть, по-настоящему пил только Андрей Курбский, ибо сильно переживал за свою судьбу. Откровенно говоря, он уже жалел, что приехал вместе с Вишневецким. Сейчас ему казалось, что это не он давно вынашивал планы перехода к Польскому королю, а на измену его подтолкнул князь Вишневецкий.

* * *

— Значит, говоришь, крепость Ростов мы не возьмём? — спросил Сигизмунд Вишневецкого.

— Не возьмём, мой король, — согласился князь. — Мало того, мы увязнем в осаде даже не на год. В Ростове царь Александр сделал много хранилищ. В некоторых почти зимний холод сохраняется и летом. На них стоят высокие башни, вытягивающие тепло[45].

— Я-то думал, что ты поведёшь наше войско на Ростов. Мы же, вроде, об этом договаривались… А на Крым я войска не поведу.

— Но как же, государь?! — обиженно воспрянул Вишневецкий. — А торговый путь?

— Никуда от нас не денется торговый путь. Он был, есть и будет. Мы не станем рушить мирный договор с султаном Сулейманом.

Сигизмунд лежал на подушках и старался не думать ни об Александре, ни о России вообще. Он научился обходить «сторожки», расставленные Александром. Не зря Сигизмунд учился в иезуитских монастырях, школах и университете почти пятнадцать лет. Он умело подставлял любые другие образы вместо видений войны с Русью. Например, образом Швеции или Дании.

— Мы вернёмся в Краков, а ты оставайся здесь и займись укреплением городка и сбором козацкого войска. Ты говорил, сыновья Темрюка готовы уйти от царя Александра?

— Да, государь.

— Вот и склони их к службе и, коли получится, отправь в Краков. Мы лучше Эстляндию заберём, пока шведы не захватили.

— А, оборотни?

— Что, оборотни?

— На Русь пойдут?

Сигизмунд пожал плечами.

— Пойдут, не пойдут, не знаю. То не наше дело. За нас решают. Но свою армию первой на Псков и Новгород не поведу.

— А как ты Эстляндию захватишь? Там же рыцари!

— Русы вывели из Литовских земель весь народ. На рыцарей некому работать. Они голодают. Многие начали покидать замки. Они попытались взять Нарву, но получили такой огневой отпор, что разбежались по болотам и почти все потонули. Тевтонцы сами отдают мне восточные замки. Их даже уговаривать не пришлось. А я разрешил им перебазироваться в Польшу. Ну, в смысле, ближе к Данцигу. К нашему Гданьску…

— А где же твои, государь, рыцари крестьян найдут? — несколько обиженно спросил короля Вишневецкий.

Он не понимал, что вдруг нашло на Сигизмунда? Князь был совершенно уверен, что его миссия по совращению польского короля удалась и он ввяжется в войну с Османским султаном, захватив Керчь.

— Мы у германцев захватили в плен много селян. Да, здесь по степям около двух сотен… Да, ещё и со стадами овец и лошадей. Их уже погнали в Киев.

Вишневецкий закрутил правый ус, свисающий ниже бритого подбородка, и едва не оторвал его в раздражении.

— Что, расстроен? — серьёзно спросил Сигизмунд. — Могу оставить тебе тех, кто пожелает остаться. Кое-кто из шляхты не захочет возвращаться без бакшиша[46]. Если всё так, как ты говоришь, собирай отряд и забирай Керчь. Тебе легче сговориться с царём Александром. А меня ни шляхта не поймёт, ни Ватикан, который Александру каверзу готовит.

Вишневецкий задумался и вдруг понял, что Сигизмунд предложил разумный вариант развития событий. Ну, да ему не удалось отвлечь войска Сигизмунда от северных территорий, но ведь и Русский Государь говорил, что задача это сложная и все мысли не только короля, но и магнатов направлены на прибалтийские земли. Они спят, и видят себя во главе империи, простирающейся «от моря до моря».

Князь расслабился, но вида не подал.

— Но тогда я винторезы тебе не дам, мой государь.

Сигизмунд равнодушно посмотрел на Вишневецкого и пожал плечами.

— Они мне погоду не сделают, — сказал он, отхлёбывая из кружки сыворотку, оставшуюся от только что «отбитого», на сите творога, лежащего перед ним на блюде. — И Курбского своего забирай. Он, похоже, уже пять раз пожалел, что переметнулся ко мне.

— Да и ты, государь, я вижу, не особо горишь желанием приветить князя. Думаю, если бы ты одарил его землями…

— У нас не так много земель, — оборвал Вишневецкого Сигизмунд. — Скажи ему, что он нужен здесь. Пусть докажет свою верность нашей короне. Ведь, вы же для меня Керчь воевать будете?

Сигизмунд, усмехнувшись, посмотрел на сидевшего перед ним по-турецки князя Вишневецкого, и прищурил левый глаз.

— Для тебя, мой король, — кивнул головой князь.

— Ну, так вот… Возьмёте Керчь и обороните её… Сами или с помощью царя Александра… То — ваше д ело. Будут тогда вам, и земли в Ливонии, и моя благодарность. Не возьмёте и не сохраните, пока я сам сюда не приду, — пеняйте на себя.

Король Польши вдруг из добряка превратился в сурового и жёсткого правителя.

— После взятия Керчи шли мне ежемесячно доклады о всём, что будет с тобой или рядом происходить. Всём, слышишь? Утаишь, что, — шкуру спущу. Особенно обо всех сношениях и переговорах с царём русским. И смотри… У меня и кроме тебя соглядатаи при Александре есть.

Вишневецкий тоже прищурил глаз, но не левый, а правый, словно «зеркаля» короля, нахмурился и упрямо сжал губы.

— Ты, государь, — Великий князь Литовского Княжества, и можешь с меня и шкуру содрать, и на кол посадить, но, извини на дерзком слове, будет ли тебе с того выгода. Силы мои, даже ежели поднять казачество Черкас и Канева, не так уж и велико. Взять Керчь, возможно и хватит, а вот удержать, ежели крымчане захотят отбить, может и не хватить. Нас тут будут бить, а ты будешь в это время шведов воевать.

— Ты же сам хотел Крым воевать?! — скривился в пренебрежительной улыбке Сигизмунд.

— Так, я с тобой хотел! — воскликнул в тревоге Вишневецкий. — С твоей ордой, тысяч в пятьдесят всадников, и пушками, Крым можно удержать. А мне с моими сотнями, — никак.

Сигизмунд видел правоту в словах Вишневецкого, и понимал, что погорячился с поставленной ему задачей.

— Что предлагаешь?

Вишневецкий глубоко вздохнул.

— Я могу повести на Керчь тех магнатов и шляхту, что рассчитывали взять бакшиш. Мы дойдём до кафского базара, захватим рабов, товары и вернёмся на Хортицу. Бакшиш возьмём большой. Довольная шляхта вернётся по своим городам и весям. Все будут довольны. И царь московский Александр не подумает, что мы его победу крадём.

Сигизмунд хмыкнул. Срывалась его попытка рассорить Вишневецкого с Александром.

— Александр, хоть и говорит, что не будет воевать Крым, но я ему не верю. Он присматривается. Зачем бы он тогда брал Тамань? Ради торгового пути? Вряд ли. Ради прохода через пролив? Он много кораблей и войск через него отправил. Для чего?

— Это ты мне должен был сказать, «для чего?», а не меня спрашивать! — взбеленился король.

У Сигизмунда жутко болела голова, и его утомил никчёмный разговор. Он не собирался воевать Крым. Король рассчитывал напасть на новые крепости Александра Васильевича: Ростов и Таганрог, разграбить их и уйти на север, оставив Вишневецкого на Хортице отдуваться за разбой. Но не задалось…

Сигизмунд не знал, что провидение спасло и его, и его армию от позорного разгрома, приготовленного ему Санькой. Не знал король Польский и того, что Александр имел в «осведомителях» не только его, Сигизмунда, а, даже не некоторых, а многих литовских и польских магнатов, в том числе и гетьмана Радзивилла.

— Вот и я говорю, — паузой выдержал королевский гнев Вишневецкий. — Флот и армия нужна для боя, а в золотом море, кроме войск османов, воевать не с кем.

Он помолчал и продолжил.

— Нам ведь тоже вернуться к Александру надо суметь. Вот и скажем ему, что раз он оставил нас со своей волей, а не с его, то мы решили провести «разведку боем», как он любит говорить и учит.

Сигизмунд поморщился, но про себя решил, что так будет правильнее всего. Накануне у него с Курбским состоялся разговор. Андрей Михайлович с радостью согласился вернуться в стан русского царя и писать ежемесячные доносы о всех событиях и происшествиях, а так же описывать строение крепостей и других оборонительных сооружений.

Польский король приказал Курбскому постараться получить от царя назначение в западные земли. Например, воеводой, или наместником в Псков, или Смоленск. За донесения Сигизмунд обещал платить Курбскому годовое жалование в двести гривен.

Андрей Михайлович, словно ждал этого предложения, и просительно глядя Сигизмунду в глаза, надорвал полу кафтана, и вынул несколько листов льняной бумаги, исписанных мелким убористым почерком.

— Это описание крепостей Ростов и Таганрог. Отмечены тайные лазы, колодцы и канализационные трубы, выходящие в море. Если их раскопать и сломать, можно проникнуть в города. Они крепкие, зараза, толстостенные, сделаны из обожженной глины. Но, ежели рвануть порохом…

Сейчас, говоря с Вишневецким, явно продавшемуся царю Александру, Сигизмунд не стал говорить о том, что и Ростов, и Таганрог он захватил бы, если правдивы описания Курбского, почти без боя. Проник бы ночью по трубам в город, перерезал бы гвардейцев, а гарнизон бы пленил. Такие бойцы, как у московского царя, пригодились бы ему в войне со шведами.

Но пускай шведы сначала подчистят его литовско-польских смутьянов. Это будет его личный резерв для войны с внутренними врагами, которые обязательно появятся после неудачных боёв со шведами и данами. Сигизмунд улыбнулся своим мыслям, а Вишневецкий подумал, что король согласился с его предложением, облегчённо выдохнул и незаметно промокнул платком вспотевший лоб.

Они несколько дней в два голоса рассказывали Сигизмунду «сказки» про Царя Александра. Что, дескать, — волхв, каких ещё не знала земля русская. Что пушки у него стреляют далеко и метко, а вои сильны, не только своей, но и его силой, ловки, не только своей, но и его ловкостью. И всё это: и сила, и ловкость возрастают в присутствии Александра неимоверно. Лошади и вои могут идти сутками, не уставая. И, что царь русский собирается выстроить границу Руси от Крыма по левому берегу Днепра, для чего поставить множество городков-крепостиц.

Сигизмунд, слушая перебежчиков, только чесал свою двухвостую бороду и размышлял, верить им, или нет. Решил, всё же, поверить, ибо и сам мог про ворожбу Александра рассказать многое. Русские винторезы и гранаты с миномётами Сигизмунда «уничтожили» морально. Особенно поразили ручные гранаты. И даже не они сами, а их количество в складах Ростова и Таганрога. Взорвав одну в выгородке, где содержались овцы для убоя, и увидев результат, польский король осенил себя крестом и от штурма русских крепостей мысленно отказался.

Сигизмунд, благодаря Санькиным «проискам», знал про помыслы данов и шведов захватить Балтийское побережье, но не знал, что Александр приложил некоторые усилия для того, чтобы вложить в голову Датского наследника престола Фредерика Кристианыча мысли о необходимости восстановления главенства Дании над Швецией. Шведский король Ваза был первым независимым от Дании королём Швеции, правда, взошедшим на престол революционным путём.

А ждать наследнику Шведского престола кончины своего отца оставалось недолго.

Глава 25

Флот Александра, состоящий из пяти трёхпалубных линейных кораблей, с сорока пушками по бортам и четырьмя на корме и баке, напал на двенадцать галер Исляма Гирея, вяло обстреливающих Кафу, взял их в круговую линию и потопил с двух залпов.

Русский вспомогательный флот подобрал спасшихся моряков, но адмирала среди них не оказалось. Ислям Гирей канул в пучине Золотого моря. Зато капитаны восьми галер спаслись и вскоре после боя были доставлены на флагманский корабль, который тут же расправил крылья парусов и, взяв ветер, повёл свою эскадру, выстроившуюся в линию, за собой.

Санька обошёл, выстроенных вдоль борта, моряков, и подивился их внешности. Их лица были суровы и испещрены, как крупными, так и мелкими шрамами от порезов и оспы, взгляды испуганы и злы. Их одежда была богатой, оружие отсутствовало.

— Мне нужны моряки. Если вы пожелаете, можете остаться, но в качестве простых матросов. Не думаю, что вы знаете наш рангоут и такелаж. Да и наше штурманское дело сильно отличается от вашего. Вам предстоит сначала многому научиться и после того станут платить по общим ставкам. Есть вопросы?

После некоторой паузы вопрос задал толстяк, стоящий в центре группы.

— Мы будем рабами?

— Нет, — коротко ответил Александр.

— Тогда мы можем уйти?

— Можете, — пожал плечами князь.

— Ну, тогда мы уйдём.

— Уходите.

Турки зашевелились, развернулись к борту и посмотрели на проносящиеся мимо морские волны. Шхуна двигалась быстро. Инициатор вопроса снова развернулся к царю.

— Сейчас мы не сможем, капитан, но в ближайшем порту мы сойдём.

— Мы не собираемся заходить в чужие порты, а домой мы вернёмся не скоро. Не думаю, что вы сможете выжить без пищи так долго. Поэтому я и предлагаю вам работу. Даром кормить мне вас не выгодно. Ведь вы бы никого не кормили даром, правильно? Вы бы посадили спасённых за вёсла. Да и приковали бы их к ним цепями, скорее всего.

Бывшие капитаны галер переглянулись и некоторые из них закивали головами.

— Я понимаю тебя. Но не понимаю, зачем ты так делаешь?

Александр прошёл вдоль строя, заглянув каждому капитану в душу. Светлой не было ни одной.

— Нам нужны добровольцы. У меня очень большой флот и специалистов, знающих хоть немного навигацию, не хватает. Те из вас, кто захочет, может потом стать капитаном такого вот корабля.

Александр обвёл шхуну руками.

— С соответствующим, капитанским жалованием, конечно.

Капитаны на некоторое время сгрудились головами друг к другу, тихо пошептались и вскоре тот же «лидер» обратился к Александру:

— Мы, в общем-то, согласны, но скажи нам, вы кто? Чей это флот? Ты говоришь, что тебе нужны капитаны, а ты кто?

Александр не был удивлён, или возмущён таким вопросом, лицо его даже не дрогнуло. Он просто и скромно ответил:

— Я — Великий Государь Царь и Великий князь Всея Руси и многих Великих княжеств, а так же Царь Казанский и Царь Астраханский, и прочая, прочая, прочая.

Уже на первых словах Александра, капитаны склонили тела в глубоком наклоне, и с каждым, произнесённым Санькой словом, их головы склонялись ниже и ниже, пока колени не выдержали, тоже согнулись и стукнулись о палубу.

Бывших турецких капитанов «расписали» по кораблям с гафельными парусами. Корабли с прямыми парусами у Александра тоже имелись, но, оказалось, что турки их хорошо знают, ибо ходили не только на галерах, но и на кораблях многомачтовых с прямыми парусами. Все, кроме «лидера». С «лидером» возник казус.

«Лидер» группы оказался совсем не моряком, а третьим визирем султана Сулеймана, пашой Соколлу Мехмедом, по происхождению — сербом из Боснии. Александр, узнав об этом понял, что козыри сами идут ему в руки.

Они с Мустафой выбрали для реализации операции «Наследник» правильное время. В Османской империи фактически шла гражданская война. Младший сын султана Сулеймана Баязид два года назад решил напасть на главного наследника на престол Селима и потерпев поражение ушёл с остатками армии в Персию. Персидский Шах Тахмасиб дал Баязиду и его четырём сыновьям убежище. В настоящее время Баязид должен был двигаться горными дорогами в Поти на соединение с армией Мустафы. Жена, дочери и младший сын Баязида оставались в Амасье.

Соколлу Мехмед, оказалось, сносно говорил по-русски.

— Султан Сулейман, да будет долгим его земной путь, послал меня убедить Шаха Тахмасиба, выдать бунтовщика.

— И как, убедили? — спросил Александр без тени насмешки.

— Нет, не убедил, — сказал визирь, вздыхая. — Шах Тахмасиб категорически отказался выдать Баязида.

— «Ещё бы», — подумал Александр. — Ведь посол в Персии Григорий Борисович Васильчиков сильно настаивал на этом. Да и сам Мустафа, узнав о том, что его кровный брат находится в Казвине, не поленился дойти с русской армией до самой столицы Сефевидского государства.

* * *

Баязид был сильно удивлен, увидев во дворце шаха давно погибшего семь лет назад брата, и сначала не поверил, что перед ним не самозванец. Это и понятно, ведь после «гибели» Мустафы восстанавливать справедливость пытались восемь самозванцев. Причём первого нашёл сам Баязид. Нашёл человека похожего не только внешне, но и по характеру, дал денег, убедил его, что «тому ничего за это не будет», помог собрать армию. И сам же пошёл усмирять поднявшийся бунт.

Однако, султан, вероятно о чём-то догадывавшийся, послал для усмирения провинции и другую армию, кстати, под командованием Соколлу Мехмеда, которая легко справилась с восставшими. Соколлу Мехмед был тогда наместником провинции Румелия и хорошим полководцем. Самозванца пытали и он Баязида выдал, как говорится, с потрохами. Только его матери, любимой жене Сулеймана Хюрем-султан, удалось убедить мужа, что их сына оговорили.

Потом было ещё несколько самозванцев, очень похожих на Мустафу, и которые тоже находили поддержку в армейских кругах. Но все мятежи, возглавляемые Лже-Мустафами, заканчивались трагически.

Увидев перед собой очередного «Мустафу», Баязид сначала рассмеялся, но вглядевшись в постаревшее лицо брата, начал узнавать его. Мустафе шел сорок шестой год, а семь лет жизни вдали от матери, жены Михринисы и любимых дочек, кого хочешь состарят.

Только увидев рядом с Мустафой его сына Мехмеда, тоже повзрослевшего на семь лет и превратившегося в четырнадцатилетнего юношу, Баязид окончательно понял, что перед ним стоит его старший брат, живой и невредимый.

Сначала Баязид не верил в спасение брата путём чудесного перемещения его в далёкую Московию. Он скорее поверил бы в банальную подмену. Весной 1554 года всё прибрежье Дуная, Никополис, земли Молдавии и Валахии были сильно взволнованы вестью о том, что шехзаде Мустафа жив. Люди передавали друг другу историю о том, что Мустафа перехитрил отца и вместо себя в шатёр отправил своего слугу, как две капли похожего на него. И эту историю придумал сам Баязид. Так почему бы тому, что придумано кем-то, не быть правдой? Зачем верить в какого-то доброго джина. Кто их видел, этих джинов?

Тогда братья и сговорились, что Мустафа пройдёт старым караванным путём до Тавриды, попутно собирая османские отряды, разоряющие прилегающие к Шёлковому пути городки, а Баязид соберёт отряд из бежавших от турок армян, грузин к Сефевидам[47].

Сефевиды, как продолжатели традиций мусульманского мистицизма и религиозной терпимости, охотно принимали у себя и мусульманских мистиков, и христиан. И те, и те в эти годы были особенно преследуемы Османами. Главы христианских и иных еретических, по мнению сунитских лидеров Османской Империи, родов находили прибежище для своих семей, а сами вступали в ряды защитников Сефевидского государства, ставшего им новой родиной.

Баязид не очень благосклонно принял весть о том, что Московский и Казанский царь Александр изъявил желание поддержать Мустафу в его желании восстановить справедливость. Он не считал, что Русского царя можно допускать на земли Империи. От князей-перебежчиков он не раз слышал, что русичи чтут закон предков, гласивший: «Раз вступивши на чужую землю с войском, считать её своей».

Он сказал об этом Мустафе, но тот отмахнулся.

— Мы тоже так делаем! А как иначе? Да и у Александра нет желания нашими землями владеть. Он с нами торговать хочет. Вот, посмотри…

Мустафа вынул из-за пояса кошель и достав из него монету, отдал брату.

Монета была копейкой, но странной. С той стороны, где у обычной копейки имелось изображение конника с копьём, сейчас красовалась надпись на арабском رمحواحد (одно копьё).

— Они отказались от изображений?

— Да. Александр обещал перечеканить все копейки. Он уважает…

— Это ничего не значит! — возразил Баязид.

— На Руси правят бояре. У их царя власти нет, потому, что нет войска.

— Сейчас уже и войско есть и власть. Он объединил четыре орды: Золотую орду, Казанскую, Ногайскую и Сибирскую. Он — настоящий царь, Баязид.

— Сказывают, у него большие проблемы в его столице?

— Сейчас у него столица в устье Танаис. По сути, он строит в междуречье Танаис и Итиля новую Русь. Ты бы видел его плавильные и кузнечные заводы! Я за эти годы несколько раз плавал по Танаис (они называют его Дон) до Воронежа и по Итилю до Рязани. Это сейчас земли опричнины, то есть земли, находящиеся под непосредственным управлением царя и его приказов.

Я тебе скажу, что такого порядка я не видел нигде. А ты знаешь, что я и у германцев, и у венгров, и у чехов бывал, и их литейные и стекольные заводы видел.

Баязид скривился.

— Ну и зачем нам такой сосед? — спросил он. — Сильный сосед — сильный враг. Деды учили нападать на врага, пока он слаб. А когда он силён, объединяться с другим слабым врагом и напасть, чтобы ослабить.

— Русь дальше Крыма не пойдёт, — отмахнулся Мустафа.

— Отдать им Крым?! А, где мы будем пасти наши стада?! — гневно спросил Баязид.

— Пастбищ нам хватит в Анатолии, что гораздо ближе и безопасней для наших овец и коней. Когда ты в последний раз видел тех овец, что пасутся в степях Херсонеса? Ханы пасут наших овец и сами же их и поедают, — рассмеялся шехзаде Мустафа.

* * *

— Нет, не убедил, — сказал визирь, вздыхая. — Шах Тахмасиб категорически отказался выдать Баязида. Правитель разгневался на меня и отправил наместником в Кирим, помогать новому киримскому хану. Пусть воды Золотого моря будут Исляму Гирею вечной колыбелью…

— Так и что же мне с вами, Мехмед-паша, делать? Может, подскажете? Не думаю, что султан Сулейман сейчас даст за вас хороший выкуп. А без выкупа мне вас отпускать нет никакого резона. И содержать вас, как визиря, тоже накладно. Мне проще вас скормить рыбам.

Александр рассмеялся, увидев скривившееся в обиде лицо визиря.

— Не обижайтесь. Но, что поделать? Если бы вы были, хотя бы, капитаном, мы нашли бы для вас работу и место в офицерском кубрике. А так… Не отнимать же мне место у одного из моих помощников. Они все мне полезны и потребны. Челядь на корабле живёт группами по шесть, двадцать человек и кроме заботы обо мне, выполняют и корабельные хлопоты. Нешто поставить вам маленькую палатку на палубе? Так, гаком, или блоком, каким, зашибить могут… Не с собой, же мне вас укладывать?

Визирь поморщился некоторое время и выдавил:

— Я, государь, готов дать тебе присягу.

Александр удивился. Он никак не мог ожидать такой реакции на свои полушутливые слова. Понятно, что в его «шутке» было только часть шутки, но всё же он ждал от третьего визиря султана Сулеймана других предложений.

— Ты хочешь перейти ко мне на службу? — вопросил царь, не скрывая удивления. — В качестве кого?

— В качестве визиря, — скромно потупив очи, произнёс Мехмед-паша.

— Но стоит ли? — воскликнул Александр несколько смущаясь. — Я, в общем-то, говоря о том, что «тебя лучше бы скормить рыбам» не имел это ввиду всерьёз. Думаю мы найдём, чем тебя занять, чтобы ты не ел хлеб даром.

— У меня достаточно с собой денег, чтобы прокормиться, — горько усмехнулся визирь. — Да и, если бы ты позволил, государь, я бы нашёл себе место на твоём корабле.

— Каким образом? — удивился Санька.

— Выкупил бы его… Я же говорю, у меня достаточно с собой монет. Их хоть и мало, но они золотые.

Александр рассмеялся. Он хохотал открыто, но не долго. Потом, продолжая улыбаться переспросил:

— Стоит ли тебе приносить мне клятву? Ведь у тебя есть правитель и ты уже однажды клялся ему!

— Скажи лишь одно, государь, нужен ли я тебе в качестве визиря?

Александр продолжал улыбаться.

— А ты хороший визирь?

— Был хорошим для султана. И буду хорошим для тебя, государь. Мне пятьдесят пять лет, но я хорошо себя чувствую в седле и собираюсь взять в жёны молодую жену. Я выиграл много сражений для султана, но вышел у него из доверия один раз. А теперь и в плен попал. Капитанов ты обещал отпустить, меня просто так не отпустишь. Но всё равно. Наместником Кирима мне уже не стать, а значит нет и дороги в Истамбул.

Мехмед-паша глубоко вздохнул и продолжил:

— Но я даже не из-за этого, государь всея Руси, предлагаю тебе свою службу. Доверие, хоть и сложно, но восстановить можно. Однако… Слышал я, что у Сефевидов объявился Шехзаде Мустафа. И не самозванец, а настоящий шехзаде. И, говорили, что он пришёл от тебя, государь, с твоей ордой. Они объединились с Шехзаде Баязидом и двинулисьна султанат. Думаю, что и проход твоих кораблей через пролив Керчи, тоже связан с походом шехзаде на Истамбул. Не думаю, что Шехзаде Баязид захочет видеть меня рядом с новым султаном Мустафой, государь, а тебе я мог бы во многом пригодиться.

— В чём, например? — с интересом спросил Александр.

— Во-первых, в том, например, что тебе предстоит вести переговоры с самим новым султаном, а твоим дьякам с его визирями. Только я знаю, как с ними правильно вести дела. Ни твои послы, ни твои дьяки не знают, как правильно вести переговоры.

— Может быть, ты прав. А во-вторых?

— У меня много в империи личных осведомителей. Очень много… Визирю без этого нельзя. У тебя, мой государь, будут самые свежие вести. Почти со всего мира. Даже из Индии. И не только старой, но и новой.

— Из Вест-Индии, что ли? — удивился Александр.

— Так, государь. Некоторые португальские и испанские купцы поддерживают отношения с нашими купцами, моими людьми, и продают им сведения и даже карты, государь.

— Карты — это хорошо, — проговорил Александр и подумал о том, что вполне возможно, когда-нибудь его корабли выйдут не только в Средиземное море, но и в Атлантический океан.

— Твоим кораблям, государь, надо плавать в открытых морях. У тебя отличные корабли! В Османской империи таких кораблей ещё нет, и, думаю, не скоро ещё будут. Даже в Испании и Португалии таких кораблей и таких пушек нет.

— У меня и моряки особые, — похвастался Александр и тут же погрустнел. — Только их мало. Навигацкие школы не успевают.

— Вот видишь, государь, навигацкие школы… В Истамбуле нет таких школ. И вообще с образованием детей в последние годы совсем плохо.

— Ничего, Мустафа наладит. Он многое видел за семь лет, что прожил у меня, и, думаю, переймёт у нас.

— Так, значит, всё-таки, Шехзаде Мустафа всё это время был у тебя, государь?

— Ты не забываешься, будущий мой визирь, если задаёшь вопросы не спрашивая на то дозволения? — хмыкнув, спросил Александр.

— Прошу простить меня, государь, — Соколлу Дамат Мехмед-паша упал на колени, как подрубленный. — У султана я не спрашивал разрешения на вопросы по теме разговора. Ещё раз прошу простить меня, великий государь.

— У меня немного по-другому. Привыкай. Я требую только доклад и ответы на мои вопросы. У тебя вопросы могут быть только уточняющие задания. Все остальные вопросы только с моего разрешения. Понятно?

— Понятно, государь. Можно спросить, государь?

— Спрашивай.

— Ты разрешишь мне служить тебе?

— Служи. Но давши мне присягу, ты присягаешь не мне, а ему, — Александр показал пальцем в небо, — ибо я помазанник божий.

— Мне нужно будет менять веру?

— Нет. Бог един, — сказал Александр. — Молись, как можешь.

Глава 26

— И что вас удивило в наших кораблях, Мехмед… То есть, Байо Дмитриевич. Вас же под таким именем крестили в Соколовичах, где вы родились?

Бывший визирь вздрогнул и, покачав из стороны в сторону головой, сказал:

— Недаром говорят, что тебе, великий государь, видно скрытое. Я уж и сам давно забыл, то своё первое имя и имя своего отца.

— Негоже, забывать имена отцов, — покачал головой Александр.

— Нас слишком упорно и долго учили бекташи, что единственный наш отец — султан, мать — орден дервишей, а семья — орда янычар.

— Понимаю…

Александр внимательно посмотрел в глаза пленнику и тот потупил взор.

— Расскажи про себя, пока я не принял у тебя клятву верности. И смотри, чтобы не осталось от меня тайного, ибо невозможно доверие к подданному, если он скрытен.

— Мне нет смысла, что-то скрывать, великий государь.

— Тогда рассказывай.

Бывший третий визирь султана начал свой рассказ.

— Я родился в одна тысяча пятьсот пятом году от рождества Христова в Сербской деревне Соколовичи. Это недалеко от Герцеговины. В связи с этим у янычар получил прозвище «Соколлу». Мой отец — Димитрий — был православным христианином. И я был крещён в православии, получив имя Байо. Получил образование в монастыре городка Милешев, и был отдан отцом в личные невольники султана по девширме. Это налог на мальчиков, которым облагались не мусульманские семьи. Кроме меня у отца было ещё восемь детей: пять сыновей и три дочери.

Визирь посмотрел на Александра.

— Продолжай, — разрешил царь.

— Я попал в город Эдирн, где провёл около года в обучении воинскому искусству. Там меня и обратили в ислам. Около двадцати лет я прослужил в янычарах, но мне хорошо давались науки, которым нас продолжали обучать, и меня перевели в имперскую канцелярию. Потом султан Сулейман назначил меня начальником своей стражи.

Рассказчик тяжело вздохнул и сделал небольшую паузу, якобы набирая воздух. На самом деле, Мехмед-паша всё ещё не решался сказать главное.

— Когда в одна тысяча пятьсот сорок шестом году от рождества Христова от болезни скончался предводитель пиратов Алжира, адмирал Капудан-паша Хайр-ад-Дин Барбаросса, султан назначил меня его преемником, хотя рассматривались и другие кандидатуры, но я напросился сам. К тому времени я изучил искусство войны на море и решил себя испытать, как адмирала.

— И как, испытал?

— Нет, великий государь. К сожалению, я увяз в административно-хозяйственной работе. За пять лет, что я провёл на этой должности, мы организовали ряд военных морских экспедиций, в том числе к морским крепостям современного Триполи, но возглавлял их капитан и адмирал Тургут-рейс, потому, что капитаны корсаров его лучше знали и уважали. Я же продолжил занимался обновлением флота и подготовкой корабельного вооружения.

— Очень жаль, что ты не получил опыт морских сражений…

— Почему? Я получил опыт морских сражений. Мне пришлось командовать небольшой эскадрой галер при захвате Мальты, и Махдии… Это в Тунисе…

— Это — хорошо. У меня почти нет галер, но они будут играть важную роль в наших сражениях.

Бывший визирь откашлялся.

— И всё же, я не нашёл себя в морских сражениях, и не думаю, что буду полезен тебе, великий государь, в качестве адмирала. В одна тысяча пятьсот пятьдесят первом году от рождества Христова султан назначил меня наместником Румелии и я успешно воевал с императором Римской империей Фердинандом, возглавляя две орды по сто тысяч воинов.

Александр, с уважением глядя на собеседника, покачал головой, но промолчал.

— Потом, ты знаешь, государь. Шехзаде Баязид напал на наследника Шехзаде Сулима, я разгромил его армию… Ну и вот, я здесь, стою перед тобой.

Рассказчик понурил голову.

Александр поднялся из кресла, где сидел во время разговора и подошёл к собеседнику. Тут же, стоявшие рядом с троном, рынды шагнули вслед за ним. Далеко выдвинутая назад и нависающая над рулём палуба юта, позволяла располагаться на ней небольшой группе людей, в том числе и стрелкам при боевых столкновениях. Сейчас на ней находилось восемь человек.

— Готов ли ты поклясться мне в верности и добросовестно служить? — спросил русский царь.

— Да, великий государь, — ответил Мехмед и поднял на царя глаза.

— Смотри, ежели есть в душе твоей каверза супротив меня, а я наложу на тебя руку, сейчас же умрёшь.

— Нет каверзы, великий государь, ни в душе, ни в уме.

Александр положил левую ладонь на плечо Мехмед-паше и тот преклонил колени.

— Клянёшься мне в верности?

— Клянусь.

Александр провёл указательным пальцем правой руки по голове Мехмеда: от макушки до переносицы. Так ему было удобнее считывать мысли Мехмеда. А потом провёл кончиком пальца по лбу, от правого виска до левого. Неожиданно для самого Александра, кожа в том месте, где прикасался его палец, набухла тонкой полоской шрама и покраснела.

Однако, бывший третий визирь султана Сулеймана стоял на коленях спокойно, вероятно, не чувствуя боли. Все, стоявшие со стороны Александра, а таких, кроме рынд, было ещё четверо: капитан корабля адмирал Кошкин, строитель и архитектор Барма, старец Акакий (бывший епископ Тверской), с некоторого времени считавшийся царёвым духовником, и охранница Марта, всегда сопровождавшая Александра, изменения на челе Мехмеда заметили и напряглись. Все, кроме Марты, конечно.

Напрягся и сам Александр, ибо от себя такого воздкйствия на чужое тело не ожидал, но вида не подал. Он накрыл голову своего нового министра иностранных дел правой ладонью и мысленно приказал шраму рассосаться.

— Ты дал присягу, Мехмед Дмитриевич, я, — Царь и Великий Князь всея Руси Александр Васильевич, присягу твою принял. О том приказываю внести запись в Крестоцеловальную книгу.

— Да, как же, великий государь?! Ведь не целовал он крест! — вдруг раздался голос священника Акакия.

— Ты сам видел, что бог поцеловал его. Или не видел?

— Крест, что вспух на голове, видел, а как бог целовал, не видел! — упрямился Акакий.

— А, как крест вошёл в него видел?

Акакий подошёл к Мехмеду ближе и всмотрелся в него.

— Нету креста, — подивился Акакий.

— Значит, что? — спросил его Санька.

— Что? — Акакий хитро прищурился.

— Значит, вошёл в него крест, и значит, что люб он господу нашему Иисусу Христу, — едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить Акакию, сказал Санька.

Он с почтением относился ко всем служителям христианского культа, но некоторые из них, на его взгляд, были излишне нетерпимы к представителям иных конфессий. В том числе и к всевозможным «народным» верованиям, с которыми христианские церковники активно боролись, но побороть не могли.

Вот и к Саньке неутомимый Максим Грек приставил бывшего епископа Твери Акакия. Тот, в бытность настоятелем Тверского Отороч монастыря двадцать лет надзирал за, сосланным в монастырь, Максимом Греком. Грек пользовался вниманием и уважением со стороны Акакия, на том и сошлись, ибо и «ели с одного блюда».

И хотя Грек молился на Александра, аки на нового мессию, соглядатая своего к нему всё же направил, ибо сказано в писании про Антихриста, что «… родится человек от блудодеяния и примет на себя все действования сатаны[48]…», «которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою, и знамениями, и чудесами ложными».

А Александр, по легенде, придуманной Адашевым и царём Иваном Васильевичем, родился от блуда царя Василия… И чудесами иногда «баловался», и силой владел немалою, что многие чувствовали на себе.

Вот и оглядывался Александр по сторонам, опасаясь, как бы его не записали в Антихристы. Однако бога, Санька не хулил, а, наоборот, почитал. Однако, время от времени, провоцируемый Акакием, иногда позволял себе слишком уж толерантные высказывания в защиту различных от христианства ересей, или иных религий. Вот и сейчас… Не удержался, по сути, от святотатства.

— Я так думаю, — сказал Санька, поднимая правый мизинец вверх.

— Негоже басурманам дозволять государственными делами заниматься Российскими.

Царь с интересом и укоризненно посмотрел на священника.

— Акакий, а ты все мои задумки знаешь? Лучше меня знаешь, как с османской империей и другими ворогами сладить? Так, ты и править вместо меня возьмись… Давай, тебя посадим на царство? Корабли строй, и заводы ставь, ворога воюй и …

Санька говорил спокойно и с лёгкой улыбкой, не давая своему гневу даже затлеть искрой. Однако, радужки глаз его, до того светло голубые, наполнились золотыми искрами. Это не скрылось от взора Акакия и тот, думая, что набежала туча и замелькали молнии, оглянулся по ходу движения корабля.

Стоял полдень, корабль двигался на юг, солнце и синее небо повисли над синим морем, а глаза у государя, обычно от этого синевшие, сейчас напоминали два солнечных луча, затягивавших служителя культа в себя. Акакий отшатнулся назад и в сторону, несколько раз шагнул, мелко перебрав ногами, и спрятался за охранника.

— Смотри, надоешь мне, Акакий, и отправлю я тебя встречным кораблём в Ростов, а потом и в монастырь к Греку. Чтобы не мешал в делах государственных. Как не поймёшь ты, что не весь люд Российский обращён в веру православную. Много и у нас магометан, и в присоединяемых землях. Да и Будде многие молятся. Всех под тебя перекраивать прикажешь?

— Ничего не приказываю, великий государь. И в мыслях не было, — пробормотал старец, покашливая.

— Ну, — пожал плечами царь, — на нет и суда нет. Пора полдничать. Зову всех вас к своему столу.

* * *

Прототипом при строительстве Санькиного флагмана — шестидесятиметровой шхуны-барка, послужил парусный корабль «Седов», виденный Александром только на картинках и в чертежах. Почему прообразом? Да потому, что строить девяностометровый корабль было пока ещё негде, да и незачем. До океанских скоростных переходов Александру было ещё далеко. Да и осваивать корабли надо постепенно.

Но зато, все остальные конструкционные решения «Седова» при строительстве адмиральского корабля были соблюдены, не смотря на то, что корпус «Седова» был стальной, и корабль имел дизельный двигатель. Ну и отношение длинны к ширине взяли не восемь, а четыре.

Флагман построили с таким же почти прямоугольным поперечным сечением корпуса и плоскодонным. Его, практически прямые и вертикальные борта, не имели навесных «излишеств», коими изобиловали «современные» парусники и внешних поперечных связей, сильно тормозивших корабль и дающих много брызг при высоких волнах. Борта этого корабля были собраны из абсолютно гладких полированных снаружи дубовых «досок» сорокасантиметровой толщины.

На верхней палубе и палубе юта имелось две надстройки. Первая надстройка, стоящая за грот-мачтой была резиденцией Александра и вмещала несколько помещений: спальню, санузел и большой кабинет с «Т-образным» совещательным столом, легко превращавшийся в трапезную.

Надстройка между фоком и бизанью была, одновременно и штурманской рубкой, и каютой капитана. В штурманской рубке стоял большой стол и штурвал, синхронизированный со штурвалом, находящимся на капитанском мостике[49].

Хотя первая надстройка находилась на нижней палубе, по отношению к палубе юта, их «мостики» были на одной высоте. Поэтому царские «корабельные палаты», как их называли, были двух уровневые и имели свой, «царский мостик» с переговорными средствами. Второй уровень царских палат представлял собой банкетный зал со столами, поставленными в виде буквы «П».

— Отобедаем у меня в кабинете, — сказал Александр.

Сразу под «царскими палатами», палубой ниже, находился камбуз, спуск в который имелся прямо из надстройки, поэтому команда не была смущаема царскими деликатесами, ибо кухни комсостава и экипажа всё же отличались сильно даже по запаху. Чего греха таить. А царская, и подавно.

На «царском мостике» тоже можно было устроиться удобно. И так, по приглашению царя, и делали, но с более лёгкими перекусами и напитками. Чаще вечерами. Сейчас было время обеденное, «заправляться» полагалось плотно, но быстро, ведь после обеда наступали два часа пересыпа, называемых «адмиральскими».

Однако часа небольшой компании вполне хватило, чтобы и наесться, и напиться, и поговорить, в очередной раз обсудив дальнейшие действия их флотилии.

Флотилия направлялась вокруг Крымского полуострова для поиска и уничтожения военных кораблей. Нельзя было оставлять у себя за кормой недобитого противника, который мог бы ударить им в спину. Особо такого нападения Александр не боялся, «но зачем ему эти нервы?», как иногда говорил Максим Грек.

Александр не боялся нападения чужой флотилии не потому, что был такой самоуверенный, а потому, что знал, что сейчас тактикой сражения на море, был абордаж. Орудия служили не для пробития бортов, а для поражения экипажа противника выстрелом «в упор».

Пушки стояли на прямой наводке, так как отверстия, в которые «выглядывали» их жерла, вырезались в бортах строго по их диаметрам. То есть, стрелять из них можно было только тогда, когда корабли стояли «борт в борт».

К тому же, перезарядка пушек была затруднительна, так как производилась из-за борта, и поэтому пушки стреляли всего лишь один раз за сражение. Пушки были безоткатные, так как внутри кораблей царила жутчайшая теснота. А орудия максимального калибра (до ста семидесяти миллиметров) имели совершенно «неподъёмный» вес и стояли «намертво вмурованные» в борта.

А дальнобойные казённо-зарядные орудия Александра стояли в прямоугольных портах достаточной для прицеливания, путём поворота на тридцать градусов по курсу, ширины, закрывавшиеся толстостенными прямоугольными герметичными крышками.

В своём первом бою портив турецкого флота, скопившегося напротив крепости Кафы, Александр использовал тактику линейного боя, и она себя оправдала. Его корабли были однотипны и легко держали «линию». Так воевать современные иностранные флоты, по старинке использующие тактику галерных флотилий, ещё не могли.

Тут ещё надо понимать, что русские корабли были построены «изнутри», то есть, начиная с киля и шпангоутов, на которые в стык «навешивались» доски бортов. Не все иностранные корабли строились так же. Чаще всего сначала сбивались борта, скреплявшиеся поперечными распорками. Поэтому корабли получались разных форм, размеров и не очень крепкими.

Царь Пётр Первый потому и ездил в Голландию учиться кораблестроению, потому, что на Руси испокон веку корабли строили по второму варианту. Изучив опыт голландцев, царь сам стал проектировать корабли. Это легко, когда знаешь, как, и умеешь чертить. Санька знал и умел не только чертить, но и рассчитывать корабли по заданным параметрам, и уже научил этому многих своих мастеров.

Кстати, в качестве балласта на Санькиных кораблях использовалась метровой толщины стяжка из чугуно-бетонна, замешанного в пропорциях: десять процентов цемента, восемьдесят пять процентов чугунной дроби и пять процентов воды. Им заливали и узкости форпика, и ахтерпика. А простым цементным раствором обмазывали дубовые водяные резервуары, установленные прямо на стяжку балласта и выполняющие функции закрытых балластно-питьевых цистерн. Было замечено, что такие цистерны легче мыть, и они не рассыхаются.

— Расскажите, уважаемый Мехмед, про флот султана, — попросил Александр, когда они закончили трапезу. — Вы сказали, что участвовали в разгроме Мальты?

— Ну… Разгрома Мальтийского ордена, как такового, не было, великий государь. Мы смогли захватить несколько небольших городов: Бирга, Сенглеа и Мдина, а также остров Гоцо, население которого (около 5000 человек) было взято в плен. Основные крепости взять не представилось возможным, но султан Сулейман до сих пор не оставляет надежд полностью завладеть островом.

— Понятно. Чем сейчас занимается флот султана?

— Флот обороняет берега Северной Африки, великий государь. Император Священной Римской империи был обеспокоен потерей своих территорий и ростом границ Османской империи. Их флот тем летом попытался сразиться с флотом Тургута Рейса и вернуть захваченные земли. Но попытка оказалась безуспешной. Насколько мне известно, в начале этого года объединённый флот Генуи, Испании и Священной Римской империи, под командованием Джанеттино Дориа, отправился в морскую кампанию в сторону Триполи,[50] но вскоре по причине болезни большая часть моряков и солдат умерли, а кампания оказалась обречена на провал. Не желая сдаваться, флот отправиться на Джер-бу[51] и построить там укрепления, пока османский флот не появится. Флот под командованием Пияле Мехмеда-паши прибыл на остров значительно быстрее, чем этого ожидали представители объединённого флота, а ещё через несколько дней на помощь прибыл Тургут Рейс со своим флотом. За первый день морского сражения наш флот… Простите великий государь, флот султана Сулеймана утопил почти весь объединённый флот.

Сейчас Тургут Рейс готовится к нападению на Мальту.

Глава 27

Саньку послеобеденный сон не брал. Морить его начинало где-то через час, поэтому он, когда все сотрапезники начали расходиться, Мехмеда-пашу взглядом придержал.

— Вы, Мехмед Дмитриевич… Позвольте называть вас так?

Мехмед кивнул.

— Благодарю… Вы, Мехмед Дмитриевич, задержитесь. Понимаю, что пришло время послеполуденной молитвы, но я вас надолго не задержу.

— Намаз длится в зависимости от выбранных сур. В походе можно обойтись самыми короткими. Молитва не займёт более пяти минут, а время до того, когда предметы будут отбрасывать тень, равную их высоте, наступит ещё не скоро. Я успею провести намаз, великий государь. И благодарю тебя за заботу о моей душе.

Александр показал Мехмеду на ближний к себе стул, накрепко принайтованный[52] к палубе специальными крючками от качки. После обеда вахтенный штурман позволил паруснику идти галсами, и корабль валяло с борта на борт весьма прилично.

— Вот, о чём я хотел спросить, вас, Мехмед… Флот Сулеймана, вы говорите, почти весь находится в Срединном море, но ведь султан, узнав о «воскресении» его сына Мустафы должен послать флот с войсками в Поти?

— Да, это самый короткий путь, но не думаю, что Тургут Рейс оставит завоёванные им порты в Срединном море. Стычки с флотом императора Фердинанда не прекращаются, а другого флота у султана Сулеймана нет. Он не готовился воевать в Херсонском море. Подготовить флот — дело канительное и долгое. Я потратил десять лет на это.

— То есть, султан пошлёт армию по перевалам Анатолии?

— Думаю, да. Да и зачем посылать? Там и так собрано более двухсот тысяч янычар.

Александр улыбнулся, а у Мехмеда от понимания перехватило горло. Янычары, встретившись с их любимчиком Шехзаде Мустафой и его братом Баязидом, наверняка вольются в ряды их армии, и с радостью вернутся в Истамбул, внеся на своих плечах нового султана. Да и сефивиды… Наверняка двинутся за Мустафой.

— Это всё ты придумал, великий государь?

— А, что тут придумывать? — хмыкнул Александр. — Мы торгуем с Ираном и поэтому поддерживаем севифидов. Шах прислушался к моей просьбе не выдавать Баязида. Мустафа гарантировал ему возврат завоёванных Сулейманом территорий. И всех делов.

— О-о-о! Ты великий стратег, государь, но в чём твоя конечная выгода? Твой флот велик, а это очень дорого стоит! Я знаю…

— Моя выгода — торговля и выход моего флота в Среднее море. Когда Мустафа станет султаном, мы вместе разнесём флот Императора Римской Империи.

Мехмед скривился.

— И зачем тебе это надо? Те земли, и те государства так далеки от России. Награбленные в сражениях богатства с трудом покроют твои затраты. Мустафа, после того, как захватит берега Срединного моря, перестанет быть тебе другом и развернёт войска в сторону Кирима.

— Мустафа мне не друг, а временный союзник. Мне важно, чтобы сефивиды чувствовали себя уверенно.

— Извини за вопрос, но чем тебе нравятся сефивиды? Ведь они же почитают…

Александр остановил своего визиря ладонью, усмехнулся и, вспомнив «Кавказскую пленницу», сказал по-турецки:

— В моём доме попрошу не выражаться.

Мехмед от неожиданности поперхнулся и закашлялся. Откашлявшись, он спросил:

— А что я сказал?

— Ты хотел опорочить моих союзников. А это могло ухудшить моё отношение к тебе. Запомни, Мехмед, спорить о том, чьи боги или пророки лучше — последнее дело. Особенно с друзьями. Бог — один, пути к нему разные. Так вот… На твой вопрос отвечу… Нравятся мне сефивиды потому, что они обещали мне помочь управиться с оборотнями. У вас они, кажется, называются кюртадамы, а у иранцев — канавары. Слышал о таких?

Мехмед-паша недоверчиво посмотрел на царя и пожал плечами.

— Сказки про оборотней слышал. В рассказах стариков упоминались. Но сам не видел. И никто не видел. Ты веришь, что они есть?

— Не только верю, но и видел. Я тебе больше скажу… Только ты никому не говори… Моя Марта тоже оборотень, но добрый. Правда, Марта?

Марта стояла чуть справа за спиной Александра, держа в руке меч. Под доспехами были спрятаны все ей «женские прелести» и на женщину она была похожа только своим миловидным личиком.

— Это девица-воительница?! — воскликнул удивлённо визирь.

— Она не совсем девица. Она — оборотень. Раньше она жила в болоте и охотилась за человеческими душами, заманивая жертвы в топи. Сейчас она служит мне. Уже давно служит. Да, Марта.

— Да, мой господин, — бархатным голосом произнесла воительница.

Мехмед-паша встал из-за стула, опустил взгляд и глухо произнёс:

— Ты смеёшься надо мной, великий государь? Зачем?

— О! Ты не веришь своему властителю? — в свою очередь удивился Александр и усмехнулся. — Давай, это будет в первый и последний раз? Хорошо? И то, только из-за того, что скажи кто мне такое раньше, я бы и сам не поверил. Обернись, Марта в…

Александр задумался. Для того, чтобы не потерять звериную сноровку, Санька иногда просил Марту обернуться дикой болотной кошкой и погонять его. По лесу ли, по полю ли, по болоту… По лесу бегать от кошки, взбираясь на деревья и перепрыгивая с одного на другое, ему нравилось больше всего.

— В кошку? — уточнила мысленный приказ Марта и, увидев утвердительный кивок, оборотилась.

Камышовые и лесные коты водились на Руси испокон веку, но считались животными мистическими и не приручались. Говорят, что только с Петром первым, который обязал в каждом амбаре иметь кота, коты и кошки на Руси стали домашними животными.

Но сейчас Марта оборотилась не в болотного и не лесного кота, а в гепарда.

— Пардус! — воскликнул Мехмед-паша, отступая на два шага и кладя правую ладонь на рукоять кинжала.

Да, пардусами на Руси называли степных гепардов, водившихся от Карпат до Персии. Основным объектом охоты гепарда был сайгак, тоже повсеместно обитавший в степях от Европы до Китая. Санька сначала удивился этому, но потом понял, что вертолётов и автоматов нет, а поймать быстроногих хищников и коз затруднительно. Вот и жили они «припеваючи», ибо плодовитость сайгаков была высокая.

Гепард же приручался легко по причине своей незлобивости. По повадкам он больше напоминал не кошку, а собаку. Кстати и когти у него были не по-кошачьи тупые и плохо прятались в «подушечки» лап.

Гепарды жили в Причерноморье и Крыму, и в степях Казахстана, и в Прикаспии — и с ними охотились русские князья в южнорусских степях. Для охоты кошек ловили детёнышами и воспитывали.

Александр охоту не любил и потому наличием пардусов при дворце не озадачивался, понимая, что долго в клетках, или даже в вольерах, хищникам не усидеть. Погибнут. А зверьё Санька и в свою бытность лесником любил, и тем паче возлюбил после своего (фактически) рождения в берлоге и проживания первых двух лет в лесу с медведицей. Не то, чтобы он над ними «сюсюкал». Нет, просто он ещё лучше узнал лес и его обитателей, а узнав, по-человечески полюбил. Как природу, мать нашу.

— Пардус, — повторил Мехмед-паша. — А где воительница?

— Марта, обернись обратно, — попросил, вздыхая Александр.

Марта вернулась в своё человеческое обличие.

— Я зачем тебе это всё показываю… Чтобы ты по-настоящему поверил, какая напасть на нас идёт. И на вас, и на нас…

— Значит… Значит они существуют?!

Мехмед-паша стоял, выпучив глаза и широко раскрыв рот.

— Существуют, существуют… И не только они. Не знаю, может быть я их пробудил, а может быть и нет…

Александр почесал в затылке, лицо его скривилось в гримасе сожаления.

— Понимаешь, Мехмед Дмитриевич… Своим я во всём признаться не могу. Не только с трона сбросят, а признают чёртом и сожгут на костре. Ты же — человек почти посторонний и взращённый на сказках про джинов и другой нечистой силе. Вон, с амулетами ходишь… — Александр показал на висевшие на груди у визиря бусы.

Мехмед-паша зарделся лицом.

— Бекташи всем вешали.

— Вот… И я говорю… Они знают, что надо делать, и как от тёмных сил сберечься. Но сейчас идёт сила не тёмная, а чёрная. Эти амулеты не спасут.

— Откуда знаешь? — спросил Мехмед, позабыв о пиетете перед царём-вседержителем.

— Знаю, ибо открыто мне многое. Ты же сам говорил только что… Паписты римские придумали напасть на Русь нашу, привлеча оборотней Чёрнобога.

— Бог один, — тут же вскинулся Мехмед-паша.

— Ну да, ну да, — скривился Александр. — Сказал не так… Не бог… Да… Как по-вашему? Шайтан.

— Это падший ангел…

— Да и хрен на него, — тихо пробормотал Санька.

Честно говоря, он сильно сомневался в наличие только одного бога. Слишком уж мир разнообразен и жесток. Он, конечно, предполагал, что есть какой-то высший разум, но вот есть ли ему дело до простого человека, Александр сомневался.

— Сейчас не об этом, — сказал он, чуть скривив рот. — Слушайте меня сюда…

* * *

Сказать, что Мехмед-паша был ошарашен рассказом русского царя, значит не сказать ничего. Во время полуденной молитвы он раз от разу начинал читать суры[53] заново, потому, что его мысли возвращались к сказанному царём Александром снова и снова.

В конце концов, он окончил чтение дуа[54] «Раббана» и проговорил приветствие, повернув голову к правому плечу, а потом в левую сторону к левому плечу и произнеся: «Аллахумма антас-саляму ва минка-с-салям! Табаракта йа за-ль-джаляли ва-ль-икрам», закончил молитву.

После этого Мехмед-паша сел на колени перед дверью своей каюты и уперевшись в неё тюрбаном[55], заплакал. Ему было обидно. Он плакал вспоминая свои усилия, затраченные на восшествие на третью ступень к высшей должности в империи.

Он вспомнил, как жестоко казнил восставших янычар, поддержавших первого лже-Мустафу. Около трёх тысяч великолепных воинов легли тогда в овраг с отрубленными головами. Сам лже-наследник был казнён им лично.

Потом он, как начальник дворцовой стражи, провёл расследование и, найдя свидетелей, обвинил великого визиря Кара Ахмеда-пашу во взяточничестве. Великого визиря ка вскоре казнили, на его место поставили Рустем-пашу, а на должность третьего визиря назначили Мехмеда.

Он великолепно справился с подавлением восстания сына султана Баязида. Он, правда, бежал в Персию, но Мехмед, почему-то был абсолютно уверен, что персы выдадут Баязида. Он тоже обещал им сбавить напор войны. Врал, конечно же, но они, похоже, верили. И вот, появился русский царь, который перевернул не только его судьбу, но и его мировоззрение.

Мехмед никогда не верил сказкам, которые рассказывали дервиши малолетним «янычарам». Про живущих в потустороннем мире существ, ворующих людские души. И, конечно же, про оборотней. Все сказки были про полосатых гиен-оборотней, превращавшихся в красивых девушек, соблазняющих путников, или ворующих из хижин бедняков детей и пожирающих их в своём логове.

Воительница, обернувшаяся на время пардусом, соответствовала создавшемуся у Мустафы образу женщины-оборотня. Она была невероятно красива, как впрочем и все охранницы царя Александра. Хоть он, Мехмед, и подумал, что Марта — очень красивый юноша, и даже заподозрил русского царя в запрещённых на Руси плотских утехах, сейчас он точно знал, что Марта — девица, ибо царь, поняв, что в горле у визиря пересохло, попросил Марту поухаживать за ними за столом.

Воительница из латника превратилась в хорошо сложенную девицу, одетую в сарафан, фартук и какой-то хитрый головной убор, налила Мехмеду из кувшина медового квасу, отошла чуть в сторону и так и стояла до окончания их с царём беседы.

Говорил, в основном, царь Александр. Он рассказал Мехмеду о тайне своего рождения и о дальнейших событиях, приведших Александра к трону. Из рассказа получалось, что и рождён будущий царь был не совсем человеком: слишком волосат и с удлиненными, как пальцами ног и рук, так и самими ногами, и руками.

Огромные ладони и пальцы рук царя Мехмед отметил сразу, про пальцы на ногах просто поверил. А лицом царь был бел и приятен. Имел небольшую бороду, густые брови и густую, но не длинную шевелюру. Санька всё же заставил волосы на своём лице и голове расти, но слегка, как это часто бывает от усердия, перестарался. Волосы на Санькиной голове выросли так часто, что ему завидовали даже черкесы. Зато люди перестали сравнивать его с лешим, как известно, не имевшим ни бровей, ни бороды. Все же не расскажешь, что обгорел в пожаре и от того волосы на его теле не растут.

Рассказал царь Александр и про дар божий, сошедший на него во время венчания на царство Русское. Дар заключался в возможности видеть и знать отстранённое на многие дали. И не только видеть, но и перемещать туда своё тело, как и предметы разные, и даже людей. После этих слов царь Александр рассказал, как случайно был свидетелем попытки убийства шехзаде Мустафы и как спас его, перенеся к себе во дворец на острове далёкой реки Луги.

Мехмед конечно же этим словам не поверил, но вида не подал. Царь лишь улыбнулся, и, сказав: «Вижу невиданное, слышу неслышимое», перенёс Мехмеда на ту же самую, как оказалось, реку. В тот же самый дворец, стоявший, по причине отъезда Бармы, закрытым. Наместник Балтики жил в другом доме, построенном в самом устье реки. Туда, кстати, сместился и порт, превратившись в морской.

Глава 28

Только после того, как Мехмед-паша отошёл от перелёта, отпившись квасом, царь перешёл к главным событиям, а именно грядущем нападении чёрных оборотней.

— Оборотни, ты видишь, и у меня имеются, но те оборотни — оборотни особые, укреплённые силой Шайтана и Папскими магами. С силой Шайтана может сравнится только сила самого Бога, и даже не сравниться, а превысить её.

Александр поправил себя, увидев негодование на лице визиря.

— Но мы не боги, потому приходится на одного чёрного оборотня готовить десятерых наших, светлых, наделяя их соответствующей силой.

— Ты отдаёшь оборотням свою силу?! — удивился тогда Мехмед. — Ты уверен, что они не обернут её против тебя?

Александр развёл руки и спросил:

— А, что делать? Другого пути я не вижу. Да и есть ли он?

Мехмед тогда понял, для чего царь Александр так сильно помогает Мустафе стать императором, когда тот ему сказал главное. А именно, сказал о том, что Великий Визирь Высокой Порты (так сейчас европейцы называли Османскую империю, по названию ворот, ведущих во двор резиденции Великого Визиря, которая находится напротив резиденции султана, подкуплен Венецианцами.

Именно Великий Визирь пообещал венецианцам пропустить один, или два торговых корабля по проливу в Херсонское море. Корабли, кроме обычного товара должны перевезти несколько десятков оборотней, принявших обличие рабов и закованных в заговоренные цепи. Когда это случится, Александр не знал. Головы венецианцев и папистов для него были с некоторого времени закрыты, и разговоры на эту тему прекратились.

Однако Александр знал, что оборотни до поры до времени сидят в Римских казематах замка Святого Ангела.

Причём, оборотни не «орденские», недавно привезённые из Ливонии, а оборотни местные, заточённые в замурованных темницах сразу после захоронения в замке праха императора Паблия Элия Трояна Адриана в сто тридцать восьмом году от рождества Христова.

Рим, тогда ещё поклонявшийся множеству разных богов, не чурался магических знаний. Жрецы общались с духами и нежитью уверенно и выполнили завещание императора Адриана буквально, замуровав под усыпальницей десяток оборотней.

В последствии, по мере пленения нечести, её не убивали, а замуровывали в подвале замка. Хотя, подвалом те казематы можно было назвать условно, так, как и усыпальницы находились на втором и третьем ярусе подземелий замка. А капсулы для нечисти находились под землёй ещё ниже.

Первоначально усыпальница была возведена из вулканического туфа и покрыта белым мрамором. Мавзолей императора Адриана представлял собой круглую, диаметром более 60 метров, башню, опиравшуюся на квадратный цоколь, каждая сторона которого равнялась 80 метрам, а высота их была не менее 15 метров. Под цоколем и находились казематы, углубившиеся к шестнадцатому столетию на пять уровней.

На первых двух уровнях продолжали хоронить императоров, а ниже заточать колдунов и различную нежить.

Башня заканчивалась конической крышей, покрытой слоем земли и засаженной кипарисами по образцу этрусских могил-курганов. По свидетельству Иоанна Антиохийского, в центре крыши возвышалась огромная мраморная статуя императора Адриана, стоящего в колеснице Гелиоса, запряженной четырьмя конями. Эти кони были столь огромны, что сквозь отверстие их глаз мог свободно пролезть взрослый человек.

Мавзолей Адриана сохранял свой первоначальный вид и украшения до 400 года, когда император Гонорий составил новый план укрепления стен Рима, по которому усыпальница императоров включалась в фортификационную систему. В 410 году Рим подвергся нападению армии вестготского короля Алариха I, и в превращенном в укрепление мавзолее римляне разрушали украшения, разбивали статуи и их обломки бросали в осаждающего врага.

Захватив город, король вестготов отдал его своим воинам на три дня. Столица Римской империи была разграблена, и из мавзолея императора Адриана унесли все, что в нем было ценного. Тогда впервые были вскрыты несколько капсул с оборотнями. Вестготы, увидев на стенах серебряные цепи вырвали их из стен. Оборотни же заранее приняли прозрачный облик. Это не совсем невидимость, и на свету, их разглядеть было бы можно, но её хватило, чтобы «расхитители гробниц» в свете факелов, на свою беду нежить не заметили.

Цепи удерживали нежить прикованной к стенам, и освобождение цепей от стен восприняли, как освобождение вообще. Грабители были перебиты этими же цепями и сожраны с потрохами.

Вырвавшиеся на свободу двое оборотней посеяли среди готов панику и на третий день армия Аллариха из Рима бежала. Оборотни чуть поднабравшись сил из святого города ушли, а оставшиеся в живых священники, увидев вскрытые казематы, о которых уже некоторые стали забывать, возблагодарили предков за предусмотрительность. Ибо, не вскрой готы капсулы с двумя оборотнями, и не выпусти их на свободу, жертв среди населения было бы больше. Жителей Рима оборотни не тронули, так как те скрывались в святилище Апостола Петра. Все остальные храмы готами были разграблены горожане убиты или захвачены в рабство.

Нежить и колдунов продолжали «заточать» в подземные каменные капсулы и в то время, в которое попал Санька, но он этого не знал. Колдуны, естественно, умирали, оборотни ждали своего часа. Любое заточение когда-нибудь заканчивается, если ты бессмертен.

Санька не знал и того, сколько там сейчас было оборотней. Из ноосферы Замок Святого Ангела виделся словно огромное энергетическое пятно с многотональной аурой. В нём усматривались ауры и оборотней, и святых, и праведников, и злодеев. И все ауры переплетались так, что разобрать, где чьи, не было возможности.

Об этом царь Александр тоже рассказал своему визирю, уже верящему своему «патрону» на слово, и Мехмед сидел и плакал ещё и потому, что представлял ответственность вдруг свалившуюся на его плечи. Ответственность перед его народом и государством, которому он отдал большие годы своей жизни. Плакал он и от страха, ведь ему предстояло, как можно ближе приблизиться к проклятому кораблю. А для этого вернуться к султану Сулейману с покаянной головой.

Да-да… Царь Александр отсылал его, Мехмеда, обратно в Истамбул. То есть, ему предстояло служить новой Родине, как сказал его новый государь, за пределами оной. Мехмед не совсем понял, что такое Родина, но это слово было сказано Александром так торжественно, что визиря пробрала дрожь.

И хотя Александр заверил его, Мехмеда, что с него не упадёт даже волос, Мехмеда от страха поколачивало. Ведь вернись он в Истамбул, его тут же бросят в застенки. А значит бросят туда же и его трёх жён, и его пятерых детей. Александр, возможно, перенесёт его обратно, но станет ли он беспокоиться о жёнах и детях? Мехмед не осмелился просить его об этом и сейчас жалел.

Если бы он просто не вернулся домой, могли бы посчитать, что он погиб в сражении. Капитаны, захваченные вместе с ним не скоро вернутся в Порту. Да и вернутся ли? Мехмед бы постарался сделать так, чтобы не вернулись долго, или совсем. Он бы сумел привлечь их на службу к себе. Н у, или в крайнем случае, убить.

А сейчас ему придётся плыть на первом же захваченном турецком корабле в Истамбул и сдаваться на волю султана, неся ему не очень радостные вести. Он должен будет предупредить о войсках шехзаде Мустафы и шехзаде Баязида надвигающихся на Истамбул. Войсках, обкрадывающих войска султана. И обкрадывающих начисто. Кто устоит из янычар от харизмы и обаяния двух братьев, окрылённых поддержкой этого непонятного русского царя.

Мехмед-паша сидел на коленях упершись тюрбанов в дверь каюты и раздумывал, не является ли и сам русский царь оборотнем? Или шайтаном? Человеку чудеса, увиденные Мехмедом и исполненные русским царём не под силу.

Дервиши, которых знал Мехмед, только и могли, что из воды делать вино.

— Пьяницы, проклятые, — мысленно выругался Мехмед.

А Александр, когда он его спросил об этом, лишь рассмеялся и сказал:

— Ты знаешь, я не пробовал. Но надо поэкспериментировать. Вдруг получится. Но вода в корабельных цистернах не портится. Может быть и вино получится?

И Александр снова рассмеялся. Что такое «поэкспериментировать», Мехмед не знал, но понял правильно. Вообще, Александр был слишком весел, рассказывая ему, Мехмеду, такие страшные вещи, что у того под тюрбаном шевелились волосы. А блох и вшей у него не водилось, благодаря чистоплотности. Волосы шевелились лишь только Мехмед представлял себя подходящим к чёрному оборотню.

А ведь ему, Мехмеду, предстояло угнать корабль с оборотнями, прикованными серебряной цепью к палубе. Угнать корабль и заставить оборотней грести. Ничего себе задачка, да? А Александр говорил о ней, словно о прогулке по набережной Босфора.

Он, правда, обещал предоставить ему охрану в виде других оборотней. Оказывается, у русского царя есть ещё оборотни мужского пола. Час от часу не легче! Его сердце едва вынесло присутствие этой похотливой девки, которая… которую он бы…

— Тфу на неё! — сплюнул Мехмед, но очаровательница, как стояла перед глазами, так и осталась стоять, словно живая.

— Да, не живая она! Не живая! — взвыл Мехмед и попытался стукнуться о дверь лбом, но тюрбан отпружинил и смягчил удар.

Почувствовав между ног шевеление, Мехмед взвыл и вскочил с колен. В этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — спросил визирь.

— Великий государь спрашивает о твоём здоровье, великий визирь, — произнёс из-за двери мелодичный женский голос, — и прислал меня к тебе.

Мехмед открыл дрожащими руками дверь, и увидел перед собой девицу персиянку в шёлковых шальварах и тонкой прозрачной рубашке, плохо скрывающей молодые груди с торчащими почти вертикально сосками, набухшими от возбуждения.

— Ты кто? — хрипло спросил Мехмед.

— Я, Гюльчатай. Меня царю Александру прислал шах и повелитель Тахмасп, но Александр милостиво передал меня тебе. Теперь я твоя.

Мехмед хотел сказать, что никто ему сейчас не нужен, кроме Марты, но посмотрел на девушку внимательнее. Персиянка в этот момент, как раз переступила с ноги на ногу, так качнув бёдрами, что визирь снова возбудился.

— Заходи! — приказал он и, выглянув зачем-то в коридор второй палубы, закрыл за девицей дверь.

* * *

Всю ночь эскадра из десяти кораблей дрейфовала по круговому черноморскому течению, для чего вышла подальше в море, дабы не напороться на прибрежные скалы.

— Очень интересное у вас море, великий государь, — задумчиво произнёс Мехмед, глядя на раскинутую на рабочем столе государя, карту. — Кто писал сие?

— Всё сам, всё сам. Тружусь, аки пчела… — задумчиво поглядывая на хорошо прорисованные очертания Крыма, ответил Александр. — Не по нутру?

— Наоборот… Я видел старые, ещё ромейские чарты[56] этого моря, которое здесь обозначено Чёрным. Берега совсем другие. И, как бы сказать… Смазанные… А у тебя, государь, с речками и даже ручейками. Подробно. Чудно! Вроде, русских мореходов по иным, кроме Пантикапея портам не пускали… Или тоже со старых чарт писал? Ранее, сказывают, ваши витязи и Византий брали, а значит и по морям плавали.

— Что видел, то и писал, — буркнул Александр. — Как спалось?

— Благодарю, государь. За подарок… Э-э-э… Так заездила меня, твоя персиянка, что ночь спал, как убитый.

— Да, какой же ты старик? В полном рассвете сил…

— Не скажи, государь… Рассвет сил давно прошёл. Закат уже, — визирь покряхтел.

— Пятьдесят пять — это не возраст. Сам-то, как себя чувствуешь?

Мехмед-паша, вроде как, прислушался к себе и произнёс:

— На удивление, хорошо. Лишь опустошён малость. Словно с перепою.

— Ну и хорошо, что хорошо… — Александр был озабочен. — Слушай меня. Найдём тебе корабль, хватит денег выкупить у меня гребцов?

— Не понял, — удивился Мехмед-паша.

— Корабль, который, скорее всего, будет галерой, постарается от нас ускользнуть. Мы его атакуем и гребцов шрапнелью побьём.

Тут Александр вздохнул. Ему жаль было чужих гребцов, но что было делать? Как по-другому отправить с визирем своих оборотней, Санька придумать не мог.

— Зачем убивать гребцов? В чём они повинны? — спросил Мехмед. — Лучше купца, капитана и часть команды забери себе. Дашь мне этих… своих… гребцов. А галеру я и сам в Босфор заведу.

Александр с уважением посмотрел на Мехмеда и у него вдруг закралась мысль, почему бы ему не ввести у себя в «аппарате», так сказать, должность визиря? Ведь визирь, в переводе с арабского, это — помощник. Но слово «визирь» звучит получше и близко к русскому «взирать». Тут и «взгляд» слышится, и «рать».

— «Надо над этим подумать», — подумал Александр, а вслух сказал:

— Спасибо за хороший совет. Так и сделаем.

* * *

Первый корабль, оказавшийся торговой венецианской галерой, был замечен километрах в восьми на напротив бухты, известной Александру, как Балаклава, в этот же день утром ближе к полудню. Эскадра «прокатывалась» на полных парусах напротив мыса Айя, что на юго-востоке от Балаклавы.

Корабли отрабатывали линейный разворот и разворот «все вдруг» со сменой ведущего. Близко к берегу эскадра не подходила и потому, когда галера, увидев незнакомые паруса, она была слишком далеко от берега. Галеас развернулся и попыталась удрать под прикрытие крепостных пушек, но десять кораблей, как раз шедшие к берегу, срезали угол, пересекли курс и развернулись в дугу на пути его отступления. И поплатились…

Из носовой надстройки загнанного в «сети» галеаса громыхнуло пушками так, что он остановился, окутавшись облаком белого дыма.

Под орудийный бой попала двадцатиметровая парусно-вёсельная шхуна «Камбала», которая получила несколько существенных пробоин в левом, подставленном галеасу борту, по инерции от удара, качнулась назад и, набрав воды, стала тонуть.

Галеас, пользуясь собственным дымом, чуть довернул вправо и на вёслах проскочил прямо перед носом у следовавшим за «Камбалой» «Осётром».

В это время флагман уже снова развернулся и пошёл догонять беглеца. Следом за флагманом развернулись ещё два парусника и поспешили вдогонку.

Александр понял, что его тактика перехвата была абсолютно неверной. Капитан галеаса не испугался и решил принять бой. И не удивительно. Ведь его носовая пушечная надстройка представляла собой невысокую башню, из которой торчали пушки весьма себе внушительных размеров и приличного калибра. Миллиметров двести — точно.

Чуть ниже башни над водой торчал таран. Увидев его, Александр подумал, что галеас мог протаранить подставленный борт шхуны, но не захотел этого делать. Он стремился скрыться в бухте.

Идя сбоку и чуть сзади галеаса Александр наконец смог оценить и его размеры, и форму.

«Галлера» в длину была никак не меньше семидесяти метров, имела три мачты не с косыми, а с двумя прямыми и гафельным парусами, высокий фальшборт и сплошную верхнюю палубу, ибо нельзя управляться парусами, бегая по головам гребцов. Над вёсельными клюзами Александр заметил жерла бортовых фальконетов — пушек небольшого калибра, жадно ищущих свою цель.

— Держитесь от него подальше, — тихо сказал капитану Александр и продолжил почти в рифму. — Зело зубаст оказался галеас.

Бортовые орудия Санькиного флагмана были заряжены и разрывными, и осколочно-фугасными снарядами через одно. Александр, ранее не желавший сильно повреждать галеас, сейчас в затруднении «чесал себе голову». Он не думал, что галера имеет такие же толстые борта, как и его флагман.

Санька помнил, что строители такого типа галер добивались прочности конструкций путём установки каркаса, хорошей подгонки деталей и установки дополнительных рам, но старались облегчить «изделие», так как галеры таких размеров получались неповоротливыми. Только то, что команда галеры заметила чужую эскадру значительно раньше и нужный ветер, позволило галере относительно быстро развернуться на гафеле бизани.

К сожалению, у него не было снарядов, взрывающихся внутри судна. Чугунные болванки наверняка прошьют оба борта без особых повреждений внутри. Разрывные — разворотят борт так, что его замучаешься латать.

— Попробуем фугасами его борт на прочность, — сказал Александр. — Борис Глебыч, дай команду: два пристрелочных по линии вёсельных клюзов. Только не посередине. Не дай бог, разломится пополам. Хотя, нет! Лучше, стреляйте по артбашне.

— Слушаю, государь, — ответил капитан и прокричал в раструб отрывисто выкрикивая команды, — Двумя носовыми орудиями! Фугасами! По носовой надстройке! По готовности! Пли!

Глава 29

Две пушки выстрелили по очереди, и шхуну значительно довернуло влево. В надстройку не попали. Один снаряд улетел чуть выше, другой чуть ниже и оба разорвались перед галеасом, ударившись о воду. Однако венецианцы восприняли водяные столбы, поднявшиеся прямо перед носом корабля значительно выше артиллерийской надстройки и хорошо обдавшие корабль брызгами и чёрным дымом, как предупреждение. Паруса опали, затрепетали, как флаги, вёсла упали в воду и замерли.

— Нормально получилось, — хмыкнув, сказал Александр. — Всегда бы так мазать… Борис Глебыч, прикажи «Камбале» провести осмотр.

Адмирал снова взял медный рупор и отдал соответствующие команды. Это приспособление ему явно нравилось, и говорил он в него спокойным и уравновешенным голосом, лишь слегка порыкивая.

Средняя шхуна «Камбала» шустро подрулила к дрейфующему галеасу со стороны носа и прижалась бортом к тарану, выполняющему одновременно две функции: гарпуна, насаживающего на себя корабль противника, чтобы тот не сдвинулся с места и переходного мостика для абордажной команды. Вот по этому мостику досмотровая группа в количестве сорока человек сначала взошла на борт галеаса, а потом вывела семь человек, богато разодетых в шелка и бархат, украшенные жемчугом и самоцветами.

— Фу ты, ну ты, — фыркнул Александр, увидев венецианцев на своём корабле, когда они поднялись на царский «мостик», и спросил. — Кто вы?

— Мы мирные купцы Нидерландской республики, — сказал, чуть выступив вперёд, один из пленников. — Я главный на этом корабле. Меня зовут Герхард Меркатор.

— Мирные?! — воскликнул запальчиво адмирал. — Вы едва не потопили мой корабль! Простите, великий государь…

— Мы думали, нас атакуют. Ваш корабль пересёк наш курс. Если это был манёвр, то ваш капитан поступил непрофессионально. Он подверг опасности и свой корабль, и наш. А так… Выстрелами орудий прямо по курсу мы притормозили движение своего корабля, и это предотвратило столкновение.

— «Ни хрена себе! — подумал Санька. — Ловко! Так даже я не изворачивался».

Борис Глебыч стоял и возмущённо хватал воздух ртом. Капитан галеаса был спокоен.

— Вы, капитан, — сказал визирь, получив сигнал от Александра, — едва не потопили корабль русской флотилии, который совершал манёвр, как вы выразились, с целью остановить ваш корабль для дальнейших мирных переговоров. У флотилии не было умысла ни захватить его, ни, тем более, потопить. А так… Получается, что вы, представитель Нидерландов, объявили войну Московии.

— Мы подумали, нас атакуют. Канониры целились в воду… Ядра отрекошетили от волн и случайно попали в ваш корабль. Виновные будут наказаны, а мы приносим вам глубочайшие извинения.

Меркатор был совершенно спокоен внешне и внутренне. Он был наполнен высокомерием и наглостью. В ауре преобладали оранжевые тона и совершенно отсутствовали беловато-серые оттенки страха.

— Извинениями, думается мне, вы не отделаетесь, — произнёс Александр. — Мы конфискуем ваш корабль, как средство агрессии.

— Вы не можете! — выкрикнул стоящий рядом с Меркатором вельможа, выглядевший несколько моложе возрастом, но такой же дерзкий и вызывающий. — Мы посланы самим императором Рима Карлом и у нас есть тамга от султана Сулеймана.

Меркатор дрогнул лицом и закрыл говорившего спиной.

— Вам стоит нас отпустить, — сказал он, задирая свой огромный нос параллельно горизонту.

Меркатор был стар, рыж и сед. Его красная шляпа-панама, блином растёкшаяся на голове, свисала на торчащие из вьющихся волос уши. Борода, достаточно длинная, разделявшаяся на два пучка, лежала на тонком каркасном жабо. На его камзоле, украшенном, как уже говорилось, жемчугом, висел золотой восьмиконечный мальтийский крест с рубинами.

Визирь склонился к уху Александра и зашептал:

— Я знаю и одного, и второго. Они оба — известные чертёжники. Они уже не первый раз посещают Кирим и море, которое ты называешь «чёрным». Они пишут чарты для обоих императоров. И у них, действительно, есть на это разрешение султана Сулеймана.

Александр и сам вспомнил, где встречал это имя — Меркатор. Этим именем назывался способ размещения изображения с шарообразной поверхности земли на плоскость.

— А второй, это кто? — так же шёпотом спросил Александр.

— Второй, — это его помощник, Абрам Ортелий, раскрасчик чарт.

— Как мне везёт, — пробормотал Александр и сказал: — Я вынужден задержать вас, господа. Ваш корабль изымается в пользу казны великого государства Российского, а сами вы, до прояснения обстоятельств, побудете у меня в… в гостях.

— Попрошу всех сдать оружие, — объявил визирь.

* * *

Оставить в «гостях» пришлось не только обоих картографов, но и весь «комсостав» галеаса. Это оказались: капитан, два лоцмана, четыре офицера, боцман с помощником и священник. Переместили на флагман всех матросов и рулевых, их оказалось шестьдесят, и двести пятьдесят два солдата и бомбардира. Прикованных к скамьям гребцов, их было двести шестьдесят восемь рабов, оставили на галеасе.

Офицеров и матросов на галеас посадили своих. Нехватки Александр в штурманах не испытывал. Навигационные школы за несколько лет подготовило столько специалистов, что на всех не хватало офицерских должностей и большинство из них, либо ходило матросами, нарабатывая «ценз», либо включались в учебный процесс, который сейчас проходил на кораблях. В солдаты «записали» десятерых оборотней.

Двое суток, пока ремонтировалась повреждённая выстрелами шхуна, новая команда осваивала неповоротливый галеас. Санька отметил, что этот корабль, скорее всего, являлся переходной моделью от каравелл с каракками к шхунам и клиперам. Он осмотрел судно и нашёл в нём хранилище деталей корпуса и обшивки. Детали имели на себе нумерацию и были унифицированы. И Александра это удивило.

Ему казалось, что это он в этом времени стал первым, кто применил стандарты и унификацию, а оказалось, что нет. Поговорив на эту тему с гостями, коих он тоже провёл экскурсией по флагману, он узнал, что венецианцы уже давно строят галеры по шаблону из заранее изготовленных деталей. Однако то, что таким же образом построен его корабль, «гости» сильно удивились. Особенно узнав, что построен он на российских верфях.

Отправив Мехмед-пашу на задание, Александр развернул корабли по направлению к Поти.

* * *

В Поти, тем временем, произошла встреча двух братьев: Мустафы и Баязида.

Баязид не очень верил, что русский царь Александр способен так поддержать Мустафу войсками и флотом, что это может сказаться на взятии прибрежных крепостей, или на быструю переброску войск морем, а в дальнейшем на быстром взятии Истамбула. Однако, увидев, что к причалам порта Поти начали швартоваться корабли, из которых стали выводить лошадей, выходить воины с плоскими и раскосыми лицами и выгружаться тюки и корзины с походным имуществом, сомнения Баязида отступили.

Войск было не так много, но все воины были хорошо экипированы. На них были надеты войлочно-кожаные длиннополые доспехи, с которыми Баязид уже встречался у персов и успел сложить о них хорошее мнение. В отличии от кольчуги, пробиваемой боевой стрелой, этот доспех, покрытый нашитыми на войлок кусками воловьей кожи, был крепок и для стрелы, и для меча.

Он заметил, что некоторые корабли, похожие на большие сараи, бросали якоря в устье реки, или даже заходили в примыкающее к реке озеро, не разгружаясь.

Эти земли не были захвачены Османами, но постоянно подвергались турецким атакам в связи с войной с Персами. Мегрелия входила в Имеретинское царство. По ирано-турецкому миру 1555 года Имеретинское царство было номинально подчинено османской Турции и платило дань невольниками или деньгами.

Юридически Поти находился под протекторатом Османской Империи, но фактически землями со времен Хазарского Каганата, правили хазарские купцы, превратившиеся с годами в христианских мегрельских князей. Несколько веков назад Хазарский Каганат под давлением Русичей распался на княжества. Сейчас Мегрелией, так называлась эта территория, правил князь Георгий Дадиани, но в Поти его представителей не было. В Поти правили торговцы.

К сожалению (или к счастью) из-за рек, разливавшихся по ровной, как стол, а кое-где «просевшей», долине, издавна образовались болота, приютившие малярийного комара, скорее всего завезённого из Рима. Из-за малярии селиться в этих местах люди перестали. Только самые алчные и терпеливые торговцы выживали в Поти, спасаясь сильно перчёной и пряной едой. Благо, перца разной степени остроты было «завались».

Баязид пришёл в Поти с небольшим войском, собранным у христианских князей, но войска всё приходили и приходили.

Ещё сто лет назад в Закавказье создавалась антитурецкая коалиция, куда входили: христианские князья Абхазии, Мегрелии, Грузии. В союзе участвовали и трое татарских князей. Князья поклялись друг другу в верности, однако их союз распался. Слабым звеном оказался Рим, предавший братьев христиан, сговорившись с Турками о перемирии.

Сейчас же инициатором антиосманской коалиции выступил Русский царь, поддержанный шахом Ирана, пообещавшим кавказским князьям автономию и свободу вероисповедания. А Александр гарантировал вступившим в союз князьям военную поддержку их суверенитета.

Коалиция собралась быстро и потому, что сам будущий султан Османской Империи подписал с каждым князем, выступившим в его поддержку, гарантию о невмешательстве во внутренние дела княжеств сроком на сто лет.

Баязид имел грамоту от шехзаде Мустафы с полномочиями главнокомандующего сухопутных сил и занимался размещением вновь прибывших и организацией их постоя и питания. Однако Баязида удивило, что продукты не были выгружены с кораблей, а выдавались с них по мере надобности. Это настолько поразило Баязида, что он решил проинспектировать все, стоящие на якорях, корабли.

Корабли-скотовозы оказались ещё и фабриками по переработке мяса, рыбы и молока. С них ежедневно выгружали освежёванные туши баранов, свиней и быков, копчёные колбасы и окорока, солонина и сыр, как свежепрессованный, так и выдержанный.

На других кораблях-фабриках из зерна готовили (варили и сушили) крупы и каши быстрого приготовления. Всем этим и кормили вновь прибывшие войска.

Кстати, с крупами у Саньки вышла интересная «канитель».

Когда он в Коломенском вздумал готовить крупы для каш быстрого приготовления, оказалось, что такие крупы уже давно готовят для высокородных бояр и царя. Оказалось, что каши не варили из цельного зерна, а сначала его мололи и даже парили и сушили. У Мокши с Лёксой, его «приёмных» родителей, зерна отродясь не бывало, и каши Санька попробовал только при дворе Ивана Васильевича.

Но даже когда попробовал, то мыслью, из чего они были приготовлены, не озадачился. Только значительно позже, когда Санька задумался о том, что неплохо было бы снабдить моряков и воинов крупой, оказалось, что технологии приготовления оной существовали едва ли не от «царя Гороха». Кстати одной из любимейших в народе каш, была каша из молотого почти в муку гороха и чечевицы.

Каши варили из обрушенных[57] целых и дробленых зерен ржи, пшеницы, ячменя, овса, пшена (просо). Просо вообще было некогда основной пищей древних славян. В шестнадцатом веке стал появляться рис.

Для варки каш использовали не только крупы из целых и дробленых злаков, но и муку из них. Так, например, из овса делали толокно. Для получения которого, овес парили, высушивали и толкли. После такой обработки крупу можно есть без дополнительной тепловой обработки, разводя водой или молоком.

Крупы использовались для приготовления каш, супов, начинок для пирогов и пирожков, колбас с кашей, караваев, блинов и других кулинарных изделий (крупеников, запеканок). Наряду с крупами из зерновых культур, готовили каши из бобовых, и в целом виде и из муки. Четкого разграничения между крупами и мукой не было.

Вот такой переработкой зерна в крупы и занимались корабельные фабрики, вставшие в руслах реки и использующие её течение для мельниц и дробилок.

Посещение плавучих фабрик не только сильно удивило Баязида, но и ещё больше убедило его в серьёзности намерений русского царя по-настоящему помочь его брату.

Вскоре в Поти прибыл Мустафа, а с ним с десяток кикиморок, обеспечивающих ему охрану. С кикиморками в Поти вдруг развелось немыслимое количество жаб, орущих по ночам, и куда-то вдруг исчезли малярийные комары. Болота, не смотря на влажную и душную в этих местах и в это время погоду, периодически выпадающие дожди, вдруг уменьшились до вполне разумных размеров, а река поднялась в берегах.

Баязид и Мустафа этого не заметили, а вот жители посёлка удивлённо блуждали по недавним болотам, почёсывали бороды и покачивали головами. Почёсывали бороды они и потому, что болота вдруг оказались выкупленными русским купцом Петром Алтуфьевым, о чём у последнего оказалась грамота, подписанная верховным князем Мегрелии Георгием Дадиани. А болот, как уже говорилось, в округе Поти было много. Очень много.

Пётр Алтуфьев, прибыв в Поти, сразу принялся за разметку земли под строительство крытых сборочных цехов и верфи. Для верфи подошло одно из бывших болот, начинавшихся от самых гор, превращённое кикиморками в симпатичное глубокое озеро, куда, кстати, и стекалась вся вода из окрестных болот. Озеро собирало в себя водные горные потоки и соединялось с рекой небольшим каналом.

Там же на озере мастера, прибывшие с Петром Алтуфьевым, собрали из заранее сбитых деревянных щитов временную царскую резиденцию. Резиденция выглядела убого, ибо щиты не имели украшательств, и Баязид с Мустафой удивленно и брезгливо морщились. Однако, когда после возведения трёхэтажного терема, мастера приступили к креплению на стены керамических изразцов, и Мустафа с Баязидом, и местные жители ахнули.

На сияющих глазурью стенах стал проявляться великолепный сине-голубой узор, могущий посоперничать с узорами керамики дворцов визиря и султана. Синий цвет первого этажа переходил в сине-голубой второго, второй этаж переходил в светло-голубой цвет третьего и переходил снова в тёмно-синий с золотом. Четырёхскатную крышу дворца покрыли черепицей золотой глазури.

На сборку царского временного дворца потребовалось две недели.

Как сказал царю Пётр Алтуфьев: «Больше времени потратили на установку и разборку строительных лесов».

— А я тебе что говорил?! — усмехнулся государь. — Во всём нужна сноровка и тренировка. Сколько вы его собирали и разбирали в Ростове? Раз пять?

— Ну, да…

— Вот… Зато, про дворец построенный Петром Алтуфьевым за один день станут рассказывать по всему шёлковому пути. И особенно будут рассказывать про то, как он вдруг исчезнет.

Алтуфьев сначала рассмеялся, а потом помрачнел.

— Изразцы охранять надо. Не садили мы их на цемент.

— Изгородь установите.

— Да, это понятно… Надолго мы здесь? Хоть внутри дворец успеем достроить? А то ведь ни лестниц, ни пола на этажах не уложено. Ну, кроме твоей светёлки на втором, конечно.

Они уже давно разговаривали «на ты». Пётр царя Александра называл, либо «государь, ты», либо «Александр Васильевич, ты».

— Да, стройте потихоньку. Я пока на шхуне поживу. Да и пленники наши там же поболтаются. Нечего им на берегу делать. Захаживать буду, конечно.

— Ну и ладно. Мы-то занесли, все конструкции вовнутрь и положили. Хорошо, что без гвоздей и клиньев хоромы сии строятся. Стучать не будем.

— Да, стучите! Кому какое дело, что в дворце царском происходит?

Глава 30

Светёлкой Петр Алтуфьев «обозвал» царскую приёмную, расположенную, на втором этаже, площадью сто квадратных метров. Выше «светёлки» помещений не было, и поэтому приёмная венчалась арочным потолком, собранным, кстати, из корабельных шпангоутов.

Сразу по прибытии в Поти Александр собрал совещание. Так как земли принадлежали христианскому князю, от которого у русского царя имелась дарственная на размещение посольства и строительство под него здания, и здание уже было построено, собрались не в шатре Баязида, а в Русском Дворце.

Второй наследник Османской Империи был неприятно удивлён, когда Мустафа сообщил ему, что прибывший в Поти русский царь, едва вступив на землю, распорядился собраться у него во дворце. Баязид уже привык, что именно он является главнокомандующим сборной армии, уже теперь насчитывающей около шестидесяти тысяч воинов. Войска прибывали практически ежедневно, и сосчитать точное число войск не представлялось возможным.

И вот прибыл тот, перед кем даже его мужественный и бесстрашный брат Мустафа, имевший лицо и осанку орла, вел себя как ручной ягнёнок. И это, на минуточку, при значительной разнице в возрасте. По словам брата Баязид знал, что русскому царю было около тридцати лет, а выглядел он, от силы, лет на двадцать.

Баязида тешила гордыня, что он управляет войском неверных и, что по мановению его руки, упрямые иноверцы вскоре, бросятся на крепость Трапезунд. Бросятся и, наверняка, все умрут, потому, что эту крепость разрушить и захватить нельзя. Это Баязид знал наверняка, потому что был в этой крепости и видел её изнутри.

Откровенно говоря, Баязид не верил в то, что Мустафе удастся захватить власть в Османской Империи. Это не удалось ему, Баязиду, с первым Лже-Мустафой, а тогда поднялось огромное количество янычар. Все войска, наступающие на Венгрию, развернулись и направились на Истамбул.

Баязид согласился поддержать Мустафу только лишь потому, что оказался вовлечённым в заговор против персидского шаха Тахмаспа. Все персидские инициаторы заговора были схвачены и брошены в темницы. Баязид, его сыновья и сторонники, прибывшие с шехзаде в Персию, были ограничены в перемещении и практически заточены в здании дворца второго визиря.

Только прибытие в столицу Персии Казвин Мустафы с послом от русского царя Александра, спасло Баязида от выдачи его представителям султана Сулеймана, которые уже давно вели переговоры с шахом о выдаче Баязида отцу.

Именно поэтому «узнавание» Баязидом брата «произошло» очень быстро, хотя Баязид до сих пор блуждал в сомнениях: Мустафа — это, или самозванец. Всё говорило о том, что это Мустафа. Человек ходил и двигался, как брат, говорил, как брат, знал дворцовые байки султанта, но рассказ шехзаде о перемещении из шатра султана во дворец русского принца по воздуху противоречил логике и здравому смыслу. Однако Баязид отбросил мысли о самозванце и сделал вид, что поверил «брату» искренне. В этом он убедил и своих сторонников. Некоторые из них тоже знали Мустафу и согласились с Баязидом, что «самозванец» на шехзаде Мустафу похож очень сильно.

Но Баязид никак не думал, что ему придётся кому-то подчиняться, кроме своего брата — будущего султана, Аллах вершин[58]. А тем более, какому-то Русскому Царю, захватившему города в устьях двух важнейших рек: Астрахань и Танаис.

Русские князья стали называться царями, а это плохой знак, говорящий о том, что они стремятся к владению землями тюркских каганатов, входивших в империю чингизидов, правители которой тоже называли себя царями. А Осман завещал эти народы и земли своим наследникам, то есть, ему, Баязиду…

Он, Баязид, в отличие от Мустафы, поддерживал заявленную Османом идеологию «гази»[59] для оправдания набегов и войн. И это он, в отличие от первого наследника престола империи, готов поднять меч Османа — символ борьбы за веру.

Об этом думал Баязид, когда сидел в ожидании русского царя в душной комнате, овеваемой влажными болотными сквозняками. Все четыре ряда остеклённых окон, открытые нараспашку давали только иллюзию прохлады.

Баязид и другие князья сидели на широких деревянных лавках, установленных вдоль стен по трём сторонам помещения. У четвёртой стены на невысоком постаменте в одну ступень стоял деревянный резной трон. С обеих сторон от трона тоже имелись скамьи, тянущиеся вдоль четвёртой стены, а сразу за троном имелась небольшая, скрытая балдахином дверь.

Однако Александр вошёл через центральные двери с парадного крыльца.

Двойные двери распахнулись наружу, и в них сначала появилась стража, состоящая из восьми воительниц: двое остались стоять возле дверей, двое разошлись по дальним углам, четверо сопроводили Александра к трону и встали с ним рядом.

Среди четырёх ближних стражников стояла и Марта, державшая в руках большого размера книгу в кожаном переплёте. В книге, заметил Баязид, не было страниц. Из неё торчали разных размеров грамоты.

— Божиею милостию, Великий Государь, — громко начала перечисление Санькиного титула Марта, — Царь и Великий Князь Александр Васильевич, всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский. Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирския земли и Северныя страны Повелитель, и Государь земли Вифлянской и иных.

Уже после слов «царь Астраханский» присутствующие начали подниматься со скамей.

Александр выдержал, чтобы поднялись все гости, (задержался Баязид) и встал сам. Взяв из рук Марты одну из грамот, произнёс:

— Князь Георгий Гуриели сын князя Ростома правителя Гурии привёл с собой пять тысяч воинов.

Князь Георгий Гуриели гордо обвёл всех сидящих и чуть склонил голову в сторону Александра.

Александр взял другую грамоту.

— Георгий Дадиани сын Левана, владетельного князя Мегрелии, привел с собой четыре тысячи пятьсот воинов.

Георгий Дадиани так же гордо, как и предшественник оглядел остальных и кивнул головой.

Александр не забыл никого из присутствующих, в том числе и Мустафу с Баязидом.

— Так случилось, — сказал Александр, вернувшись на трон, — что интересы владетельных князей Кавказа, шаха Персии и интересы наследника престола шехзаде Мустафы — сына султана Османской империи Сулеймана, совпали. Так иногда бывает. Очень редко, но бывает.

Александр усмехнулся.

— Шехзаде Мустафа не поддерживает политику отца, направленную на захват земель, принадлежащих Персии и владетельным князьям Кавказа. Он считает, что с соседями, живущими по восточную сторону от Боспора и Дарданелл, стоит жить мирно. Султан Сулейман пытался лишить наследника жизни, вероломно подослав к шехзаде убийц. Однако Богу было угодно спасти наследника, волшебным образом вырвав Мустафу из руку убийц. Я был этому свидетелем и даю вам о том своё слово.

Кавказские князья тихо заговорили, обсуждая услышанное. Александр, немного подождав, но не дождавшись абсолютной тишины, поднял руку в успокаивающем жесте.

— Бог избрал шехзаде Мустафу, вразумив его на благоразумные поступки, и я решил помочь ему. Вы знаете о взятых на себя уважаемым наследником обязательствах в отношении ваших земель. Все они получают полную автономию в составе Османской Империи и всестороннюю помощь, в случае необходимости. Все ваши земли освобождаются от какой-либо дани.

Представители западных земель Кавказа снова загомонили, обсуждая слова русского царя, словно слыша их впервые.

— И я, царь и государь всея Руси, взял на себя тяжкую ношу гаранта обеспечения выполнения сиих обязательств. А в доказательство поддержки вашего союза я выставляю флот в количестве ста боевых и грузовых кораблей с пушечной нагрузкой в пятьсот орудий среднего и крупного калибров.

Князья загалдели громче.

— А так же, — чуть усилив громкость голоса, продолжил Александр, — двадцать тысяч хорошо вооружённых воинов, обеспеченных собственным продовольственным снабжением и боевым припасом. Командовать русским воинством я назначил князя Петра Алтуфьева.

Пётр Алтуфьев выступил чуть вперёд.

— Однако наибольшее войско собирает шехзаде Мустафа. Уже сейчас прямиком на Трапезунд движется войско янычар в пятьдесят тысяч сабель. Кстати, обе крепости Трапезунда не станут препятствовать проходу войск наследника имперского престола. Санджак-бей[60] Трапезунда перешёл на его сторону.

Возбуждение присутствующих возросло. Молодые князья горячились открыто, двигая руками, словно раздвигая тучи и перебирая ногами, словно начиная «зажигательный танец». Их степенные «коллеги» так активно двигали плечами, бровями и губами, что казалось, воспламенятся от самовозгорания.

Лишь Баязид был мрачен и не участвовал в процессе разогрева атмосферы. Он сначала стоял, как и все, а потом сел на скамью и уставился в укрытый коврами пол.

— Что с тобой, брат? — спросил его Мустафа. — Ты не заболел? Говорят, тут в это время года свирепствует «болотная лихорадка».

Баязид поднял на брата злые глаза, скривил лицо в брезгливой гримасе и прошипел.

— Ты смотри, как эти неверные радуются! И точно так же у себя во дворце радуется шах Тахмасп. Он на наших плечах войдёт в Анатолию и останется там. Мы сами призвали его войска! Это же неверные свиньи! И сефивиды, и христиане… Как ты можешь им доверять?!

Мустафа посерьёзнел.

— Я им не доверяю, — сказал он. — Я доверяю Александру. Раз он сказал, значит, так и будет. Ты не представляешь, какая у него сила! Он мог бы прямо сейчас перенести меня, или тебя, или нас обоих во дворец к нашему отцу. Прямо в его опочивальню. С мечами или кинжалами. И мы могли бы легко убить его.

Баязид недоверчиво ухмыльнулся.

— И почему ты тогда до сих пор не убил его?

— Для чего? Для того, чтобы пьяница Селим[61] стал султаном?

— Почему Селим должен стать султаном? — удивился Баязид. — Ты же будешь во дворце!

— А как я объясню своё в нём появление?! Да ещё в покоях отца! С окровавленным мечом…

Баязид снова скривился словно от зубной боли.

— Ты так уверенно об этом говоришь, словно и вправду, был во дворце.

Мустафа помолчал и сказал:

— Я и вправду был в нашемо дворце. Ночью, когда отец спал. И я хотел его задушить вот этими руками.

Мустафа поднёс свои ладони к лицу Баязида.

— Он, — Мустафа ткнул пальцем в сторону трона, — остановил меня и потом, когда мы вернулись, объяснил, почему этого нельзя делать сейчас.

Баязид удивлённо вскинул брови.

— Сейчас?! Нельзя убивать его сейчас?! А когда можно?

— Александр сказал, что если у меня получится собрать янычар и подойти к стенам Истамбула, тогда он перенесёт меня и моих воинов прямо во дворец. Или туда, где будет находиться Сулейман. Чтобы избежать большого кровопролития. И ещё он попросил не убивать отца, а заточить его в крепости.

— Вот ещё! — возмутился Баязид. — Он бы не задумываясь отрубил бы нам головы! Оставлять его в живых не целесообразно. Его могут освободить! У Сулеймана тоже много сторонников. Или, кажем так… У тебя не слишком много сторонников среди вельмож и знатных османов.

— Не думаю, что у них получится его освободить, — засмеялся Мустафа. — Александр сказал, что в крепость можно посадить похожего на Сулеймана старика, а отца Александр заберёт к себе в Москву.

— Зачем? — удивился Баязид.

— Ему нужны хорошие архитекторы, а наш отец, ты же знаешь, великий мастак рисовать и строить. Может в этом он проявит себя лучше, чем в управлении страной.

— А чем тебе не нравится, как он правит?! — вдруг вырвалось у Баязида.

Мустафа сделал вид, что не заметил эмоциональной окраски реплики, но себе «на ус намотал».

— Он погряз в войнах на все четыре стороны. Нельзя выиграть войну со всем миром. С кем-то надо вступать в коалиции, а у империи нет друзей. Не было друзей. Сейчас есть.

Братья говорили тихо, почти шёпотом. Но оказалось, что все вокруг уже давно перестали бурно проявлять свою радость, а прислушивались к их разговору. И последние слова Мустафа сказал почти слышно, но прозвучали они на весь зал.

«Услышав» настороженную тишину, Мустафа обвёл зал взглядом и увидел на лицах мужественных воинов улыбки. Встретившись глазами с улыбающимся Александром, Мустафа тоже улыбнулся. Александр резко хлопнул в ладоши, привлекая внимание и воскликнул:

— Вот и отлично! Приглашаю всех на небольшое застолье. Столы накрыты во внутреннем дворе. Прошу на выход, господа!

* * *

Александру Поти не понравился. Это был маленький городок даже по меркам средних веков. Его одно и двухэтажный домики цеплялись за берега реки и солёного озера, в которое стекались нечистоты. Малярийных комаров кикиморки разогнали, болота осушили, а тленный болотный дух остался. Да и не все болота были осушены. Слишком их тут было много. Почитай вся долина и была единым болотом. Резко осушить все заболоченные места у Саньки не поднялась, как говорится, рука.

Поэтому, проведя ещё пару совещаний, на которых уже больше говорил Мустафа, представивший к обсуждению соратникам стратегию и тактику будущей войны с Истамбулом, Александр с десятью своими кораблями покинул гавани древнего города. Он считал, что свою миссию на юге он выполнил и его присутствие здесь не только не будет полезным, но и может навредить.

Санька видел зарождающийся конфликт братьев и понимал, что когда-то ему придётся встать между ними, чтобы развести по разные стороны. Когда-то, но не сейчас. Сейчас Баязид, тоже пользующийся уважением определённой части Исламского общества, был нужен Мустафе. Да и в дальнейшем, Санька предполагал, что отношения могут улучшиться, но он ошибался.

Он ошибался потому, что не был всевидящим, и не обладал хотя бы средними управленческими навыками. Все его успехи основывались на его власти над нежитью, а не над людьми. Управлять людьми ему было трудно и с каждым днём, месяцем и годом трудности не исчезали, а возрастали. Санька был добрым и с добротой относился ко всем людям, встречавшимся на его пути. А доброта, почти всегда, воспринимается как слабость.

Баязида, как и его отца — султана Сулеймана, сжигала всё пожирающая страсть всевластия. Если бы этой же страстью был охвачен Мустафа, Баязид мог бы подчиниться его воле и стать будущему султану до какого-то времени, хорошим помощником. Он, конечно же, сразу бы стал готовить заговор против своего брата, с целью захватить власть, но, хотя бы поначалу, поддавался его воле.

Но Мустафа, впечатлённый способностями Александра, не горел страстью властвовать над людьми. Он активно участвовал в подготовке Санькиной армии, инспектировал конные заводы и строительство монастырями каменных стен и крепостей. А больше всего он стремился находиться рядом с Александром. Свет князя притягивал Мустафу, как мотылька на огонь свечи. Единственно, что не обжигал.

И таких людей, готовых слушаться Саньку и выполнять его просьбы, тоже было достаточно много, но почему-то не среди князей, бояр или дьяков, а среди людей простого сословия, мастеровитых и творческих: художников, архитекторов, учёных.

Иногда Санька, боясь этой кощунственной мысли, думал о том, что и Христа называли «Богом бедняков». Он ни в коем случае не сравнивал себя с мессией, но по факту своей доброй силы, был слаб в физическом плане. Те же самые постулаты: не убий, не укради, не гневись и возлюби, одновременно наполняли его и силой и слабостью.

Но Санька уже перестал думать об этом. Он просто плыл по течению, исполняя предначертанное кем-то. Как и Христос, кстати…

Сделав всё, что в его силах, на южных рубежах державы, Санька стремился на север. Сейчас его ждала осаждённая уже целый год Москва и нашествие на западных и северных границах.

КОНЕЦ ТРЕТЕЙ КНИГИ.

Примечания

1

Сигизмуунд II Август — великий князь литовский с 18 октября 1529 года, король польский с 20 февраля 1530.

2

Корень «amo» — «любовь», amasso, соответственно, «любить», amasius — «возлюбленный», т. е. amason — это «возлюбленные».

3

Ксёндз — польский, а также белорусский и украинский католический священнослужитель.

4

Само понятие «Засечная черта» появилось гораздо позже. В исторических документах того времени для обозначения этих пограничных укреплений использовали другое название — «Заповедь» (т. е. «запрет», «запрещение») или «Государева заповедь».

5

Сапёр от слова «сапать», то есть «грести» землю.

6

Дочь короля Англии Генриха Восьмого от Анна Болейн.

7

Английское Адмиралтейство выполняло разведывательные и контрразведывательные функции, так как вся корреспонденция в Англию приходила морем. Морем же приезжали и уезжали купцы. Все капитаны и торговые представители писали для адмиралтейства отчёты, о том, что видели и с кем встречались за рубежом, сообщали о глубинах и фарватерах, сдавали карты.

8

Климент Адамс — второй капитан экспедиции Ченслера.

9

Секуляризация — в исторической науке изъятие чего-либо из церковного, духовного ведения и передача светскому, гражданскому ведению. Обычно употребляется для описания изъятия государством у церкви её земельной и иной собственности.

10

Эридан — Западна Двина или Даугава.

11

Земгале (также Земгалия, в исторической литературе — Семигалия, — одна из пяти исторических областей Латвии, названная по древнему балтийскому племени земгалов.

Орден Вольных садовников (англ. Order of Free Gardeners) — это парамасонское общество, которое было основано в Шотландии в середине XVII века, а затем распространилось на Англию и Ирландию.

12

Понятие «вольный каменщик» — это прямой перевод французского «Franc-Maçon». Употребляется также словосочетание «франкмасон».

13

Слово «гонор» (по мнению автора) произошло от греческого слова «γονος», означающее — «по рождению», «кровный», «семя», «родословная», а не «гордыню» и «достоинство», которые — суть последствия. Произошло от протоиндоевропейского «ǵónhos» («раса»).

14

Операция под ложным флагом-это действие, совершенное с целью скрыть фактический источник ответственности и возложить вину на другую сторону. Термин «ложный флаг» возник в 16 веке как чисто образное выражение, означающее «преднамеренное искажение чьей-либо принадлежности или мотивов». Позже он был использован для описания уловки в морской войне, когда судно плавало под флагом нейтральной или вражеской страны, чтобы скрыть свою истинную личность.

15

Legs — ноги.

16

Бекташи — суфийский орден, основанный Хаджи-Бекташем в XIII веке. содержит элементы христианства (крещение). Распространён был в Турции, Албании и Боснии — в основном среди перешедших в ислам бывших православных и униатов.

17

Ширва́н — историческая область в Закавказье, на западном побережье Каспийского моря, в конце X — начале XI века простиралась от Дербента на севере до дельты реки Кура на юге. До XV–XVI вв. была известна как Шарван. Через Ширван проходил оживлённый торговый путь.

18

Ментальный — мысленный.

19

Иблис — дьявол.

20

Кафи́р, другое произношение кяфи́р («неверующий; иноверец»), или гяу́р («неверный») — понятие в исламе для обозначения человека, совершающего куфр; согласно исламской догматике, к нему относят[2]: неверие в существование Единого Бога, отрицание посланнической миссии пророка Мухаммеда, отказ от признания воскрешения после смерти, отрицание Страшного суда, отрицание существования ада и рая. Кафирами являются и атеисты, и приверженцы неавраамических религий.

21

Самый распространённый ртутный минерал, имеющий алую окраску и на свежем сколе напоминающий пятна крови.

22

Пирит (буквально «камень, высекающий огонь»), серный колчедан, железный колчедан — минерал, дисульфид железа химического состава FeS2 (46,6 % Fe, 53,4 % S).

Каолин — глина белого цвета, она же белая глина.

23

Ботта — (бочка) средневековая мера объёма, использовавшаяся в странах Средиземноморья, прежде всего в Италии и Морских республиках (Венеция, Флоренция, Генуя) — ботте (ботта), а также в Испании — бота.

24

Город Азов ранее назывался Танаис, как и ещё несколько поселений устья Дона.

25

При реконструкции монастыря в 1934 году было обнаружено «тайное» захоронение, в котором оказалась тряпичная кукла, одетая в расшитые жемчугом распашонки. Отреставрированная, эта рубашечка находится в исторической экспозиции суздальского музея, рядом с ней — крышка от той гробницы.

26

Сарацины — устаревшее название арабов-мусульман. Происходит от древнегреческого этнонима, которым древнегреческие, а затем и древнерримские ученые называли кочевников-бедуинов. Означает «восточные люди».

27

Шехзаде или Шахзаде — титул сыновей султанов в Османской империи в XV–XVIII веках и сыновей шахов в Сефевидском государстве.

28

Имеретия — западная часть Грузии, отколовшаяся от единого Грузинского Царства в середине 15 в.

29

Кызылбаши (от тюркск. «красноголовые») — первоначально объединение туркоманских кочевых племён, говоривших на азербайджанском языке. Позднее кызылбашами стали обозначать всех подданных Сефевидского (Иранского)государства, независимо от их этнической принадлежности.

30

Поти — город порт на побережье Чёрного моря. Во второй половине 16 века принадлежал Имеретии.

31

Прямозарядные пушки — заряжаемые со стороны казённой части.

32

У наследников султана имелись свои армии, и они могли вести войны самостоятельно.

33

Бактриан — верблюд из монгольских степей. В отличие от одногорбого арабского «драмедара» — имеет два горба.

34

Баши-бузуки — название иррегулярных военных отрядов в Османской империи, вербовавшиеся во всех частях империи. Баши — голова. Бузук — бешенный.

35

На Гафельных шхунах основные паруса растягивались между мачтой, нижним, почти горизонтальным брусом — гиком и верхним, наклонным — гафелем.

36

Жвак — произошло от «жвака-галса» — участка якорной цепи, конец которой закреплён в якорном ящике к корпусу судна. «Вытравить якорь под жвак» — это значит на всю длину якорного троса или цепи.

37

Колхида — западное побережье Грузии.

38

Номенклатура дел — систематизированный перечень наименований дел, которые образуются в делопроизводстве предприятия, и является основой для составления описей дел постоянного и временного (свыше 10 лет) хранения и основным учетным документом в делопроизводстве.

39

Метаданные — информация о другой информации.

40

Анемометр — прибор, измеряющий силу ветра.

41

Гетьман великий литовский — руководитель вооружённых сил Великого княжества Литовского.

42

До строительства плотины «Днепрогэс» Днепровские пороги заканчивались буквально перед островом Хортица, а большого острова не было до строительства «Каховской» ГЭС.

43

Речка Конка.

44

Есаул — в середине 16 века была должность помощника гетьмана, а не звание и произносилось, как «асаул», что в переводе означало «младший воин, мужчина».

Войцех Очко — польский врач и учёный. Лейб-медик короля Сигизмунда Августа.

45

Вишневецкий имеет ввиду так называемый «бадгир» — архитектурный элемент в виде башни, служащий для вентиляции зданий и поддержания нормального температурного баланса в них. Бадгир в среднем понижает температуру на 12 °C по сравнению с уличной температурой.

Бадгиры также сооружаются над холодильными помещениями и подземными водохранилищами. Благодаря технологиям испарения и охлаждения, комбинациям давления внутри каналов башни, они способны даже в летние месяцы поддерживать низкие температуры, близкие к точке замерзания воды.

46

Бакшиш — откупные, взятка.

47

Сефеви́ды — иранская шахская династия, правители Сефевидского государства, располагавшегося на территориях современного Ирана, Азербайджана, Западного Афганистана, а также Пакистана. Правили с начала XIV века районом Ардебиль на севере Ирана, а в 1501–1722 и 1729–1736 годах — всей территорией Ирана.

Первым властителем из этой династии был Исмаил I (1501–1524 годы), родившийся в городе Ардебиль в Иранском Азербайджане. Заручившись поддержкой местных кызылбашей, Исмаил после победы над Алванд-ханом, правителем туркоманского государства Ак-Коюнлу, под Шаруром (в Нахичевани), победоносно вступил в Тебриз, где в июле 1501 года провозгласил себя шахом.

48

Джанеттино Дориа — племянник, приемный сын и наследник Андреа Дориа, генуэзского адмирала.

49

Джерба — остров в Средиземном море, расположен в южной части залива Габес. Крупнейший остров у средиземноморского побережья Африки, площадь — 514 км². Принадлежит государству Тунис.

50

На самом деле это слова св. Иоанна Дамаскина.

51

Капитанский мостик — площадка на «крыше» штурманской рубки.

52

Принайтовать — прикрепить, закрепить с помощью найто́ва (верёвка, трос).

53

Сура — глава Корана.

54

Дуа — молитва.

55

В исламе совершение намаза без головного убора порицается.

56

Чарты — карты (латинский — лист папируса).

57

Обрушенное зерно — зерно с удалённой наружной оболочкой, содержащей в себе вещество, трудно усваиваемое человеком.

58

Дай Аллах.

59

Гази (араб. غازي‎) — название вольных воинов, почётный титул мусульман, воевавших против неверных. Понятие встречается в мусульманских источниках c X–XI веков.

60

Санджак-бек — правитель санджака, военно-административной единицы в Османской империи.

61

Селим — сын Роксоланы и Сулеймана, назначенный султаном наследником престола после убийства Мустафы.

Content

Михаил Шелест
Царь Александр Грозный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания