Александр Грозный. Исчадия Ада.

Глава 1

Царь Александр возвращался в город-порт Ростов немного расстроенным. Обстановка в Керчи его не порадовала. Керчь жила, но была обложена войсками сыновей хана Давлет Гирея: Мехмедом и Адилем. Русские войска не смогли возвести хоть какие-то укрепления вокруг всего города и не смогли закрепиться на перешейке полуострова. По сути, войска, пока Александр отсутствовал, занимались грабежами ближайших окрестностей и так разозлили крымчан, что сначала против русских возмутились простые крестьяне, а потом подошли и регулярные войска Гиреев.

Античная крепость Митридат, которую царь приказал разобрать на камни, продолжала стоять в «первозданно разрушенном виде». Русские только и смогли, что установить баррикады между домов, но то, ради чего была взята Керчь, а именно — обеспечение действия торгового пути, не «работало». Дорога на косу, соединявшую Керченский полуостров с материком, была перекрыта крымчаками.

По сути, можно было оставлять Керчь и, скорее всего, так и случится, так как крымчаки уже устанавливали на возвышенностях орудийные батареи и изредка постреливали по городу, до понтонной переправы не доставая.

С другой стороны, Александр и не предполагал, что ему удастся удержать Керчь без полномасштабной войны с Давлет Гиреем, который, кстати сказать, выжил, чему сильно поспособствовал сам Александр, воспользовавшись своим даром ментального путешествия в пространстве и возможностью наполнять людей своей живительной силой.

Если кто-то спросил бы, зачем он это сделал, Александр с уверенностью бы ответил, что лучше иметь врага, которого ты уже знаешь, чем двух, которых ты не знаешь. А Давлет Гирея Санька выучил, как себя самого, и понял, отчего у него к России такая ненависть. Ведь Давлет «кушать не мог», как ненавидел русских царей.

Давлет считал, что он, как приемник Великой Орды, по праву должен владеть всей землёй от восточного моря до западного. И то, что сам он сейчас подчиняется османскому султану Сулейману — своему двоюродному, кстати сказать, брату — и является его ставленником, его не смущало. Наоборот! Давлет считал, что и у него есть право стать султаном Восточной Византийской Империи, когда-то покорённой его предком Чингизом.

Давлет был не просто возмущён, тем, что русский князь захватил Казань и Астрахань, посадив в них своих наместников, но и тем, что тот не выполняет установку орды — не ставить стен. Сначала русские объясняли установку стен в городах набегами ногаев и других «диких» степных племён, формально подчинявшихся Крымскому хану. Потом совсем перестали давать объяснения и стали, как доносили ему, строить каменные стены. В Москве, например, каменная стена, возведённая из «жидкого камня», позволила выстоять городу в осаде войск мятежных бояр, да ещё и под ударами пушек, — больше года.

Давлета бесило и то, что его попытка взять только что построенную крепость в городе Тула, закончилась полным разгромом. Он сам был ранен разрывом снаряда, прилетевшим со стены крепости и взорвавшимся над его шатром. На такое расстояние «нормальные» пушки стрелять были не способны, однако русские пушки стреляли.

Как Давлет Гирей выжил, сказать ему никто не мог. У него самого было ощущение, что он всё же умер, но потом как-то возродился. Самое противное, что он помнил, как лежал без памяти, а у него в голове поселился некто, наполнявший его тело живительной силой. И самое неприятное, для Давлета, что этим «некто», по всем ощущениям, был царь Александр. Это, конечно же, был бред и Давлет понимал, что этого не может быть, но помнил и то, что про нового русского царя рассказывали всякие сказочные небылицы.

Особенно Давлета поразили истории, рассказанные теми, кто присутствовал в Тамани, когда царь Александр, говорил о наступающих на мир тёмных силах. И ещё бекташи, которых Александр пытался уговорить встать на его сторону, рассказали много чего интересного. И о том, что говорил царь, и то, что видели, или почувствовали сами.

По словам дервишей, Александр был настолько просвещённым, что светлее его ауры, было только солнце. И это тоже злило Давлета.

Он, хоть и не умер от ран, но болел тяжко. Раны в груди были глубокими, но, к удивлению лекарей, не загноились и зажили довольно быстро. Однако дышалось Давлету тяжело, он постоянно кашлял и не мог долго находиться в седле. Когда хан смог вникать в дела, оказалось, что пролив, закрывавший русским выход в открытое море, а значит и путь к Босфору, был открыт, а он ничего сделать не может. Все его корабли были потоплены или захвачены (что ещё хуже), торговые суда, идущие из Истамбула, перенаправляются на Тамань или в новую русскую крепость Ростов. Полуостров оказался в фактической осаде. Самое страшное, что и военные корабли султана Сулеймана даже не пытались блокаду прорвать.

Крымскому хану оставалось идти через пустынные безводные солончаковые степи на русский Ростов пешими отрядами. Но там ведь был не только Ростов. Русские поставили крепость Таганрог, Танаис и восстановили Азов. Разведчики докладывали, что и выше по течению реки Дон установлены городки, где проживают служилые люди, полностью вооружённые и готовые прийти на помощь своим городам. Давлет Гирей не знал, что делать и решил остановился на попытках выдавить русских из Керчи, отдав руководство военными действиями сыновьям.

Единственное, что, как казалось Давлету, он сделал правильно, это сразу, как очнулся, отправил гонцов к Польскому королю и к Литовскому князю. Он просил их помочь справиться с русским царём. Однако прошло уже шесть месяцев, а ни его посланников, ни каких иных посольств в Бахчисарай не пришло.

Глава 2

Зато жизнь города Ростова царя Александра порадовала. Город-порт разросся, особенно его береговая инфраструктура. Помимо причалов были возведены крытые склады для зерна, изделий из пеньки, пиломатериалов, площадки для леса-кругляка. Все эти, и не только, товары отправлялись на экспорт.Завозили морем в основном товары из Испании: оливковое масло, вина, фрукты, кожу и, прежде всего, шерсть-сырец, а также металлы. Картофель, не смотря на запрос Ростовских купцов, испанцы пока не привозили, хотя в Испании он уже был. Это Александр знал точно.

Парусник царя поднялся по правому судоходному рукаву Днепра и Александр увидел свой дворец, собранный из пяти деревянных срубов. Центральный сруб поднимался выше четырёх угловых на один уровень.

Он не был дома больше трёх месяцев и, к собственному удивлению, чувствовал, что соскучился по жене, которую он, в принципе взял в жёны не по любви, а по расчёту. Александру были нужны войска Темрюка Илдаровича для войны с крымским ханом и османами. Сын, с которым у него была налажена постоянная ментальная связь, Александра немного «пугал». В свои шесть месяцев он уже с удовольствием ползал на четвереньках и был вполне разумен. Санька боялся, что и в новорожденного сына могла вселиться какая-нибудь заблудшая душа взрослого «попаданца», с уже сформировавшимся характером и привычками, с которыми придётся просто смириться.

Пугало то, что ментальная связь с сыном не позволяла Александру погружаться в него, как в других людей. По каким-то причинам внутренний мир сына был для отца закрыт. Как с некоторых пор стали закрыты ментальные матрицы его европейских «партнёров».

Аза услышала радостные крики за окнами и, выглянув в окно, увидела на реке знакомый корабельный силуэт и необычные паруса шхуны, корабля, собираемого в это время только на русских верфях. Громыхнул залп корабельного салюта. Ему повторил пушечный залп крепости. Затрубили горны, забили барабаны, зазвонил колокольный перезвон.

— Ну вот, твой папка приехал! — сказала Аза с тревогой в голосе.

Сын посмотрел на мать, и подполз к её ногам.

— Не смогу я тебя поднять, малыш, — сказала с виноватой улыбкой Аза.

За три месяца «малыш» потяжелел на пять килограмм и покрупнел на двадцать сантиметров. Поднять-то мать его, не смотря на хрупкость конституции тела, наверное бы смогла, но удержать на руках почти метрового «младенца» было бы весьма проблематично. А на ноги ставить сына Аза не решалась. Вроде, как рано ещё. На улицу «малыша» относила одна из воительниц, по двое охранявших её и сына круглосуточно. Кикиморка была нежитью сильной даже на вид и справлялась с переноской сына-богатыря относительно легко.

Аза поначалу ревновала мужа к воительницам, но, когда тот объяснил жене, что это не женщины, а «обычная» русская болотная нежить, о которой он ей рассказывал и, что уж с нежитью он «никогда и ни за что», Аза успокоилась. А когда узнала, что кикиморки у её мужа служат по «контракту», согласно которому навредить ему, или его семье не могут физически, стала доверять им в полной мере. Особенно, когда увидела, как они владеют оружием.

— Здесь подождём, — сказала Аза. — Не годится нам бежать сломя голову.

Она перешла к другим окнам, выходившим на центральный вход во дворец и главные ворота городской крепости, от которых прямиком ко дворцу вела прямая, как стрела, улица. Царь со свитой появился не скоро. Аза уже устала жать и прилегла на диван. Её, коротким словом: «едут», к окну позвала охранница.

Царь ехал на гнедом жеребце в игравших на закатном солнце доспехах. Барабаны били: «Тра-та-та, тра-та-та. Вышла кошка за кота. За Кота Котовича. За Сидора Петровича». Так учил своих барабанщиков барабанить царь. Так они и барабанили.

Аза не удержалась и помахала мужу платком. Александр ответил ей поднятием руки. Он хорошо видел её и своими обычными глазами, и своим внутренним зрением через ноосферу, дававшим любое приближение и любой ракурс.

— Подними сына, — попросила Аза охранницу, — но держи крепко.

Кикиморка подняла царского первенца, и тот тоже увидел отца. Санька абсолютно точно понял, что сын разглядел его, не смотря на далёкое расстояние и довольно плотную толпу людей, сквозь которую пришлось двигаться царской кавалькаде. Александр попробовал посмотреть на себя зрением сына, и у него снова ничего не получилось.

При встрече Аза не кинулась Александру на шею, а Александр лишь поклонился, поприветствовав жену подобающими словами. Почему-то и он, и она чувствовали странную неловкость. Словно встретились в первый раз. На выручку пришёл Даниил Фёдорович Адашев, исполняющий функцию царского дворецкого, младший брат которого Алексей, остался управлять вместе с Владимиром Старицким Москвой. Сейчас они уже больше года находились в осаде мятежных бояр, противников земского уклада.

— Да обнимитесь вы уже! Что вы стоите, как не родные! — он подошёл ближе и придвинул своими огромными ручищами Александра и Азу друг к другу почти нос к носу, так, что тоненькая Аза упёрлась в Александра своими грудями третьего размера, а он, пытаясь отодвинуть свою грудь, уткнулся в жену вдруг воспрянувшим «телом».

Аза вспыхнула. Царь побледнел.

— Ты чего, Фёдорыч? Мы сами разберёмся, — дёрнулся он от жены, как от раскалённой печи.

— Вижу я, как вы сами разберётесь, — хохотнул младший Адашев, которому шёл всего тридцатый год и который мог себе позволить коснуться царя по причине их дружеской близости.

— Смотри, государь, какого богатыря нажили! — воскликнул Адашев, поняв, что его попытка сблизить отвыкших друг от друга супругов провалилась.

Царь осмотрелся и, увидев кикиморку, держащую на руках сына Ивана, шагнул к ней и протянул к сыну руки. Сын потянулся к отцу, наклоняя тело вперёд, и кикиморка по инерции была вынуждена несколько раз шагнуть вперёд. Александру даже показалось, что сын это сделал намеренно, как бы управляя воительницей.

Царь шагнул им навстречу, выхватил сына из рук няньки и подняв перед собой с удивлением и восхищением всмотрелся в голое тело сына.

— А почему голый? — спросил царь, обращаясь к жене.

— Так… Не терпит никакую одёжу, — сварливо пожаловалась она. — Срывает с себя рубаху. Сначала задирал её, чтобы ползалось лучше, а потом совсем перестал позволять его одевать. Так руками размашется, что и боязно становится. Ручки у Иванушки тяжёлые. Так кулачком прикладывается, что головушка потом весь день гудит.

— Мамку бьёт? — возмутился царь.

— Да нет, Данила Фёдорович под руку нашему сыну попался.

Аза улыбнувшись посмотрела на Даниила Адашева, тот покраснел и, «кхмыкнув», сказал:

— Меня твой сын приложил однажды, государь, когда я попытался на него рубаху надеть. Прямо в глаз попал…

Адашев, видимо, хотел завершить фразу цветастым эпитетом, характеризующим младо-наследника, но сдержался. Александр снова попытался пробиться сквозь ауру сына, но и эта попытка не увенчалась успехом. Санька вздохнул.

— Ну, как ты, сын?

Сын улыбнулся. Глаза его смотрели по-младенчески, то есть без особого выражения ума или самостоятельности. Себя в таком возрасте Санька помнил с уже вполне себе сформировавшимся разумом. Он вспомнил, как сопротивлялся притязаниям молочного брата-медведя за мамкино молоко, и вспомнил чёткие картинки из той жизни, сохранившиеся в его памяти. Он уже в шесть месяцев не только ползал на четвереньках, но и лупил своего соседа по «общежитию» и вполне разумно тренировал свои мышцы, используя им самим выдуманные комплексы упражнений.

— Папа, — сказал Иван Александрович и челюсть у Адашева самопроизвольно отвалилась.

— Матерь Божья, — выдохнул он. — Кому сказать — никто не поверит.

Царь посмотрел на дворецкого.

— А ты кому-то рассказываешь, что твориться в моей семье, Данила Фёдорович? Смотри, прознаю, заточу в каземат. Ты же знаешь, я редко кого жизни лишаю, а вот свободы — это запросто.

— Что ты, государь! Нем, как могила! Мы и загородочку для дитяти во дворе сладили, чтобы он на травке играл, и никто на него глаз бы недобрый не положил. Такое дитя в диковинку, челядь бы работы оставила и сбежалась бы смотреть, как твой сын упражняется.

— «Значит, всё-таки упражняется», — подумал Александр.

— Как упражняется? — спросил государь.

— Да, как и ты нас, государь учил… Кувыркается, на руках ходит, по-пластунски ползает на животе и на спине, на руках отжимается.

— «Хорошо хоть не на кулаках», — подумал Санька.

— И даже на кулаках, — вздохнул дворецкий.

— «Вот, блять!», — мысленно выругался царь. — «Надо, действительно, глухим забором территорию огородить».

— Я ему и перекладинки сколотил, как у нас в Коломенском были. Чтобы на руках висеть, подтягиваться и руками ходить.

— И как, ходит, подтягивается?

— Очень любит, государь, подтягиваться и на руках по земле ходит… Любо-дорого посмотреть. Как скоморох на ярмарке.

Александр посмотрел на жёнушку. Та стояла, грустно потупив глаза в пол и обречённо опустив руки вдоль тела.

— Ладно, Данила Фёдорович, оставь нас. И вы, охранницы за дверь уйдите.

Все чужие вышли.

— Что, Азушка, тяжкую ношу приняла, за меня замуж выйдя? Не ожидала такого подарка?

Александр показал сына, сидящего у него на руках.

— Не ожидала, муженёк. Не ожидала.

Аза вскинула глаза на мужа. Губы на её лице превратились в узкую линию, как, впрочем, и глаза.

— Ты понимаешь, что он, — она ткнула в сына пальцем, — не человек. Салтан-Кул хотел его убить, когда сын его «приголубил» кулаком в глаз. Да не один раз, а, как ты меня учил: «троечкой». Левой, правой, левой.

— Да⁈ — Санька удивлённо и растеряно улыбнулся, а потом нахмурился. — Да как он смел⁈ Он, что, совсем берега попутал⁈

— Он приплыл на корабле и заявился во дворец злой, как чёрт. А мы «гуляли» с… с ним, — Аза снова ткнула пальцем в сына. — Он увидел, как… он занимается на земле, сидя и отрабатывая удары ногами и руками. Салтан-Кул и подскочил к нему, замахнувшись и пытаясь пнуть его ногой.

Она на время замолкла.

— Знаешь, что он сделал? — снова палец в сына.

— Что? — улыбнулся Санька.

— Он подбил его ногу и пока Салтан-Кул падал зарядил ему кулаками, хорошенько подбив оба глаза.

— И? — улыбка на лице царя расширилась.

— Брат вскочил и схватился за кинжал. Твоя воительница появилась рядом мгновенно и одним ударом ладони в грудь, отбросила Салтан-Кула к забору.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Санька. — Вот это молодец, сынок! Весь в папу! Богатырь!

— Папа, — сказал малыш, прижавшись лицом к бороде отца.

Глава 3

— Я его не чувствую, — сказала Аза. — Других людей чувствую и даже могу их глазами смотреть, а его нет. Даже тебя чувствую…

— Не бойся! Не думаю, что это опасно для нас, — покрутил головой Санька. — Что тебе? Растёт и растёт сын. Я тоже быстро рос. В три года я уже отцу помогал корабли строить.

— Вот-вот… С тебя всё и началось. И меня испортил, и сына мне дал нечеловеческого. Как это «не бойся»? Он ведь не нормальный!

— Вот те раз! — хмыкнул царь. — Не «ненормальный», а необычный. Необычный человек, это разве плохо? Ты ведь тоже необычная. Я тоже необычный.

— Так из-за тебя я и стала необычной! А мне это надо⁈ Я не хочу знать, что думает обо мне мой отец или братья. Или другие люди. Наша челядь, например.

— Так ты не заглядывай им в душу, — усмехнулся муж.

— Не могу, — вздохнув, сказала Аза. — Любопытно.

— Вот… Значит — сама виновата. Любопытство не порок, но большое свинство… Привыкни к своему дару, используй его по назначению. А назначение твоё, знаешь какое?

— Какое? — нахмурилась Аза.

— Простое. Вырастить нашего сына и не мешать править мне. Я ведь правитель Руси, Аза. А твоё хмурое настроение может расстроить меня, а я могу расстроить других людей, незаслуженно их обидев. А они потом, могут незаслуженно обидеть тебя, меня и нашего сына. Даже не сразу, а через много-много лет. Некоторые обиды не забываются и не прощаются. Особенно царские обиды. Ты не обычная женщина. Ты — жена царя и мать будущего, дай Бог, наследника престола. Если ты этого ещё не поняла, понимай это скорее, Аза.

Александр был спокоен и благодушен, он мысленно поглаживал Азу по голове, и она чувствовала его прикосновения и тянулась к ним. В ней постепенно разгорался огонёк любви к мужу. Санька тоже почувствовал её и дал команду Марте забрать у него сына. В дверях появилась кикиморка, молча подошла и взяв малыша из отцовских рук, вышла.

— Иди ко мне, моя жена, — позвал Александр и протянул к ней руки.

Аза нырнула в его медвежьи объятия и всё вокруг для них закружилось-завертелось и «помчалось кувырком».

Через полчаса они снова стали единым целым организмом, называемым муж и жена.

— Ты научилась получать нужную тебе информацию по запросу к Марте?

— Не получается, пока, Сашуля. Марта сообщает, что плохо меня понимает, а мне стыдно, что я неправильно спрашиваю.

— Зря стесняешься. Ты же знаешь, кто такая Марта? Марта — это нежить. Марта раньше была сгустком тени, сейчас — это сгусток света, сформированный в нужный мне образ и выполняющий поставленные мной задачи. Это нежить, Аза. Как и многие другие, окружающие нас нечеловеческие сущности. Просто раньше они были тёмные и ими управлял кто-то другой, скорее всего Аид, а сейчас они светлые и управляю ими я. И это я ставлю им задачи. Так получилось, что я это умею делать, Аза. Может быть, и раньше кому-нибудь удавалось призывать нежить и давать ей задания, но, видимо, задания были совсем другие. Простейшие, я бы сказал, задания: сожрать кого-нибудь, защекотать до смерти, в болото увести-заманить, утопить в реке.

— Да, ты мне это уже рассказывал…

— Вот… Теперь и ты можешь это делать. Только тебе надо научится. А мне удалось их объединить, передавая им свой свет. Не всех ещё… Объединение продолжается. Нежить связывается с нежитью и передаёт по цепочке свет. Оказалось, что осветить легче, чем потушить свет. Получается такая, э-э-э, «электрическая сеть», связанных друг с другом цепочек. И теперь я могу… И ты тоже, Аза… Мы можем давать задание нежити, находящейся за многие-многие дневные переходы от нас. Любые задания, Аза. Пойти, например, и подслушать-подсмотреть, что делают и о чём говорят в Москве бояре. Или, например, ногаи за Урал-камнем. И не только подслушать-подсмотреть, но и сделать определённые выводы о том, вредные для нас разговоры они ведут, или нет. Не всё ещё получается так, как я хотел бы, но уже кое-что получается. Пока больше Марта с кикиморками фильтрует информационные потоки, но постепенно алгоритм фильтров используют всё больше и больше корреспондентов.

— Ты говоришь непонятные мне слова, но я, почему-то, как всегда, хорошо тебя понимаю, — удивилась Аза. — Слова берут образы из памяти предков.

— Мы же договорились называть её «ноосфера».

— Ну, хорошо. Я научилась заглядывать в память предков. В ноосферу. У меня получилось найти ответы о своем роде по линии матери. Теперь я знаю, как она попала в Персию.

— Отлично! Интересно! Расскажешь? — спросил Санька сонным голосом.

— Она была дочерью посланника из какой-то страны, находящейся к югу от Персии. Там были горы и реки с чистой водой. Как у нас на Кавказе.

— Индия, что ли? — спросил муж.

— Не знаю, — дёрнула плечом Аза. — Бабушка не получила образование, как я. Она и писать не умела. Но жила в богатом дворце.

— Интересно, — сказал, зевая и погружаясь в сон, Александр.

— А ещё я научилась видеть, сколько в наших хранилищах находится продуктов и сколько их тратится. Там у Марты такие решёточки, а в окошках цифры и я их понимаю. Очень удобно.

Александр резко проснулся.

— Какие циферки? — спросил он. — Там же арабскими цифрами таблицы заполнены. Ты, что, их понимаешь?

— Понимаю. Очень даже хорошо понимаю.

— Ну и сколько там сейчас, допустим, риса?

— Э-э-э, — Аза закатила вверх глаза. — Пять тысяч триста двадцать пять тонн.

— Погоди-погоди… А сколько это будет в кадках? Ты же в кадках привыкла считать.

— Я никак не привыкла считать, Алекс. Но так там есть и в кадках. У Марты всё есть. Двадцать три тысячи двести двадцать кадок. Но главное не это. Главное то, что казённый приказ знает, сколько освободилось места и сколько нужно завезти продуктов дополнительно.

— Ну! И что тебя удивило? — спросил царь, удивляясь, что его жена заинтересовалась складским учётом.

— А то, что я вдруг поняла, что это всё придумал ты сам. Сам перестроил своих кикимор, домовых и другую нежить так, чтобы они считали приход-расход продуктов. Ну, домовому, допустим, положено всё учитывать и вести хозяйство, но ведь не каждый домовой согласится. А тут и кикиморы… Только я не поняла. У тебя в каждом приказе сидит своя нежить-распорядитель, которая контролирует поставки продуктов?

— И не только продуктов, любимая. Старший дьяк, — обязательно нежить. Он получает необходимую информацию о потребностях прямо из сети, рассылает приказы о поставках и контролирует их исполнение. А вот поставщики — это не нежить, Аза, а настоящие твари, которые постоянно срывают планы поставок. Но скоро я и до них доберусь. В Усть-Луге уже заготовками и поставками леса заведует леший, у которого в работниках десяток оборотней у который в подчинении по десятку лесорубов. А по-другому, Аза, не получается. Не рвётся наш человек работать, если его не бить. Прямо беда.

— И здесь так. Твои оборотни-строители, только что не плётками и палками, а простыми пинками подгоняют работников. Так матерятся, так матерятся…

— Оборотни, что с них взять. Они совсем светлыми, почему-то, не становятся, а потому сквернословят без зазрения совести. Так, что… Как-то так…

Они помолчали. Санька снова задремал. За окнами сгустилась ночь. Началась осень и за окнами перестали петь соловьи, лягушки и другие ночные певуны. Где-то далеко и высоко курлыкали гуси, перелетающие из северных земель в южные, крякали перелётные утки. У Александра вдруг прошёл сон.

У него вдруг испортилось настроение. Он уже столько лет находится здесь, и даже управляет долгое время страной, но ничего толком, по сути, не добился. Если бы не его кикиморки и другая нежить, ни хрена бы у него не получилось, ибо… Ибо, ибо… Человеческий, мать его фактор. Люди не хотят, ни, мать его, работать, ни, мать его, умирать на войне. За просто так не хотят. За деньги может быть… Но не за деньги, а за ДЕНЬГИ. Чем больше Санька старался развивать сельское хозяйство, помогая крестьянам посевным материалом, или мелиорацией, с помощью той же нежити, земель, тем меньше народ напрягался. Как только у семьи образовывалось достаточное количество корма, семья переставала хотеть сделать его больше, чтобы продать горожанину.

Земщина помогла организовать некоторые районы, со сложным землепользованием. Там общины поняли свою силу и работали на совесть. А где поля родили исправно, особенно с теми фосфатными удобрениями, что производили промыслы Коломны, там и земщина приживалась плохо. А уж о капиталистических отношениях или о строительстве заводов и фабрик вообще речи не шло. Фраза: «А зачем?» Саньку убивала. Ему хотелось снова нырнуть в обличие Ракшая, бросить царское место на «съедение волкам» и уехать к Строгановым. Много, что ли ему надо? Лес, речка…

Туда и нечисть, скорее всего, не доберётся. Хотя… Доберутся другие. Те, кто придёт вслед за нечистью на освобождённые от русского люда территории. Придут обязательно. Поздно ли, рано ли, но придут по проторенным тропам и торговым путям. Как и Строгановы, кстати. По старым засечкам на деревьях они сначала Вычегду нашли, потом Обское устье, потом до Енисея дошли, а по нему и в озеро Байкал вышли. О том ещё от них сообщения не было, но Санька знал, где сейчас строгановские «первопроходцы», шедшие чужими тропами по зарубкам на деревьях, оставленных сто, а может и двести лет назад.

Александр давно бы покинул царский стол, но чувство ответственности и данные им обещания и гарантии останавливали его от вздорного и опрометчивого поступка. Сейчас постепенно налаживалась государственная система, в узлах которой нашли себе место сущности, выпавшие из повседневной жизни общества. А ведь когда-то и нежить была в это общество интегрирована. Все эти: домовые, лешие, водяные, русалки. Это сейчас их почти забыли и только что пугают ими детей, а раньше ведь по-другому было. И вот Саньке удалось их вновь ввести в человеческое общество, и они очень даже неплохо вписались в него.

Кикиморки занимались мелиорацией, лешии — лесами, Водяные — реками. Дьяки из оборотней, начинали не только исполнять царские поручения, но и уже, поняв алгоритм, проявлять разумную инициативу. Правда пока только направляя царю дельные предложения, которые Александр, чаще всего, одобрял. Санька даже думал ненароком, а не отдать ли ему власть какому-нибудь оборотню. Но вспомнил, что клановая вражда у волколаков прекратилась только под его, Санькиным контролем.

* * *

Александр проснулся рано. Он вчера легко заснул и хорошо выспался, не смотря на отсутствие корабельной качки, под которую он привык засыпать в многомесячном морском путешествии. Аза «укатала» его на супружеском ложе похлеще морских волн. Вчера он так и не добрался до бани, о которой мечтал, въезжая в крепость, но баня как-то сразу, лишь только он заключил в свои объятия жену, вылетела у него из головы.

Хорошо, что у Александра имелась привычка и возможность принимать душ на корабле. Низкая температура воды на принятие водных процедур не влияла, поэтому, фильтруя даже забортную морскую воду, Александр всегда по утрам после физических упражнений, мылся с превеликим удовольствием. Но всё-таки он вчера мечтал о бане, а мечты должны сбываться, иначе это не мечты. И поэтому, позанимавшись во дворе гимнастикой, он пошёл мыться в баньку, ещё тёплую с ночи и пахнущую банными вениками и другими травами, висящими на стенах. Именно по этому запаху он и скучал.

Обратив внимание, что в бане имеется достаточный запас твёрдого хорошо пахнущего мыла, Александр оценил запах нескольких кусков, одобрительно хмыкнул и покивал головой. Значит, мыловаренные промыслы на Дону заработали. Мочалки и полотенца тоже выглядели стандартными, как качественный товар, масляные лампы с дутыми тонкими стёклами, сужающимися в верху, почти не давали копоти. Стены бани сияли белизной. Баня топилась «по-белому».

По такой бане Санька скучал несмотря на то, что мог бы легко переместиться сюда, но не все знали о его способностях перемещаться в пространстве используя «переворот» в ноосферу. Вернее, не многие люди знали о его волшебных способностях. Забравшись в наполненную с вечера кадушку с остывшей водой, Санька разнежился в ней и подумал, что хорошо бы создать, где-нибудь в тайге, в далеке от людских глаз, тайное убежище с домиком, банькой и небольшим озерцом.

У него даже было уже подобрано несколько мест, где бы он хотел жить. Всё-таки его прошлая жизнь лесничим и охотоведом, нравилась Александру больше, чем жизнь царя.

— Ты только прикажи, — сказала Марта, появившаяся перед ним совсем обнажённая. — Если не можешь выбрать место, то мы можем построить несколько домиков. Пусть будут. Я, на всякий случай, научила тамошних жителей охранять эти места и приказала навести там порядок.

— Жителей? — удивился Санька. — Ты имеешь ввиду леших, кикимор и водяных?

— Кого же ещё? — удивилась Марта и легко перекинула своё тело к нему в кадку.

Вода, перелившись, выплеснулась на пол.

— Ах ты чаровница, — улыбнувшись, хмыкнул царь. — Не можешь без этого?

— Могу, государь, но хуже себя чувствую. Нужна, как ты говоришь, подзарядка. У меня же нет способности брать силу из солнца.

Санька удивлялся, как он оказался прав в понимании энергетической сущности нежити и пока не нашёл способа подзарядки извне, созданной им системы сетевой коммуникации. Чтобы она работала на нормальных скоростях, требовалось его постоянное участие в накачке системы силой. А для этого ему приходилось «коммуницировать» с Мартой. И даже не сексуальным образом, а простым физическим контактом. При соединении их физических тел энергия из Саньки в Марту, а значит и в сеть, уходила значительно быстрее.

Вот и сейчас, Марта, прижавшись к его телу, буквально мгновенно высосала из него большую часть силы, которая тут же растеклась по сети, наполняя собой все элементы коммуникации. В течении дня, Александр тоже был вынужден, думая о свете и беря от него силу, передавать её в сеть. Только так работала система.

Для Саньки это не было утомительно, потому что он привык постоянно находиться в состоянии молитвы. Благодаря делению его ментально-духовной матрицы на несколько частей, он мог себе позволить загружать свою сущность несколькими задачами. Такая жизнь уже давно вошла в привычку и Санька иногда ощущал себя квантовым компьютером.

Передав силу в сеть, Александр в который уже раз подумал, что надо бы перенастроить одну из его ментальных сущностей по параметрам настройки Марты, но, как всегда, мысленно махнул рукой, подумав: «зачем переделывать то, что и так неплохо работает». Санька не был идеалом человека. Иногда и на него нападала лень, и он «плыл по пути наименьшего сопротивления».

Сейчас у него возникла небольшая пауза в делах. Самая главная задача — не пустить на Русь Тёмные силы — находилась в состоянии «стэнд бай», и состояние это не зависело от Санькиного желания. В принципе, к встрече он более-менее подготовился. Надо было бы двинуть войска к Москве, но царь знал, что силы бунтовщиков почти иссякли и многие из них разбрелись по своим землям ещё весной, а крестьяне и мастеровые рядами, колонами, стругами и лодьями растекались по Придонским городкам и станицам. Прибывали они и в новую столицу России город-порт Ростов.

Москва вполне себе жила, ибо обложить осадой такой город было в принципе невозможно. И это даже имея ввиду то, что в её стенах имелось несколько тайных ходов, через которые город снабжался самым необходимым. Да и Новгородские отряды то и дело прорывали осаду, разбивая мятежные отряды и снова отступая либо к Твери, либо возвращаясь в Великий Новгород.

Глава 4

Может быть, и не нужно было ему помогать Москве. Адашев и Старицкий вполне себе нормально справлялись. Ему не хотелось воровать победу у настоящих героев подавления бунта. Да и сильно «злобствовать» Санька не хотел. Приди он к Москве с армией черкесов, пришлось бы сдерживать «горячих джигитов», а это однозначно привело бы к их с мин конфликту. Дети гор своевольны и нетерпеливы. Укротить их не получилось ни у одного правителя Руси. Дикие дивизии так и просуществовали отдельными боевыми единицами вплоть до Великой Отечественной Войны.

Из важных дел, главным было — встретиться с «заволжскими старцами», но это можно сделать не путешествуя, передвигаясь посуху, или по реке, а перепрыгнув сразу в выбранное место, воспользовавшись перемещением эфирного тела в тонком мире. Да и здесь в Ростове дела найдутся. Вразумить Салтанкула, видимо не получится, надо было принимать кардинальные меры, которые могут не вызвать положительных реакций у черкесов. Брат Азы пользовался уважением в войсках Темрюка, и просто убив его или заточив в острог, царь терял значительную часть войска, подготовленного к схватке с нечистью.

Многие из джигитов — если не все — погибнут, но по прикидкам светлого князя, каждая усиленная его защитой сотня, отправит в Ад не менее двух волколаков. Это если сюда не прибудут старцы.

— «Вот с них и начну», — подумал Санька и обратил внимание на трущуюся об него Марту.

— Ты что удумала, негодница? — спросил, хмыкнув, царь. — Так и не прекращаешь попытки соблазнения? Ох ты и коварная, э-э-э, дама, Марта.

Марта улыбнулась и отпрянула от тела «хозяина» словно ударенная током.

— А ты зачем толкаешься? Научился, видите ли, силой толкаться и издеваешься над бедной женщиной.

— Женщиной, значит? — хмыкнул Санька. — А ну, брысь из моей купальни!

Кикиморка исчезла, вода с хлюпаньем и всплеском сомкнулась в том месте, где она только что находилась.

— И воды тёпленькой подбавь. Выплескала всё…

Марта снова появилась в голом виде, но с ведром воды. Девица стала лить в чан, где купался царь, почти горячую воду, но ведро не опустошалось, пока не заполнилась кадушка. После этого деревянное ведро опустело и исчезло вместе с кикиморкой.

— Вот так вот! — нежась в горячей воде, томно произнёс Александр. — Ходют тут всякие. Отдыхать мешают. Банник ты тут?

— Где ж мне быть, как не тут? — прохрипел и откашлялся банный «управитель», но появляться перед хозяином не спешил.

— Хороша банька твоя, Сил Силыч. Держал тепло для меня?

— Держал, батюшка.

— А я к тебе без гостинцев завалился… Ты уж извини меня. Как-то не досуг мне про гостинцы было помнить вчера, но я исправлюсь. На корабле остался гостинец. Привёз я тебе лавровые ветви в подарок. Можно из них венки сплести и на стены повесить.

— Это те листики, что в супы кладут?

— Те самые.

— Только ветками? Ух ты…

— Появился бы ты, Сил Силыч, а то я словно со святым духом говорю.

— Да, я ж, это… Несуразный какой-то… Тебе на меня смотреть не срамотно?

— Давай-давай! Не кокетничай! Видел я на своём веку всякое! Проявись! — приказал Санька, зная, что Банник, может ещё долго мусолить вопрос о его привлекательности.

Сил Силыч проявился, сидя на самой верхней полке в уголочке.

К слову сказать, банники действительно больше походили на зелёных жаб, чем на людей. Даже водяной, по мнению светлого князя, выглядел привлекательнее. Однако банник во дворце был намного полезней водяного, и поэтому Санька к нему относился почтительно, уважительно и по имени отчеству.

— Как тут обстановка? — спросил царь. — Что в других банях делается? Появились твои сородичи в банях города?

— Так, э-э-э, откуда им появиться-то? Кто их призовёт? Пока их не призовут, никто не появится. А кому звать-то? Никто уже и не помнит про нас. Домовых ещё вспоминают, а банников нет. Это ты вспомнил, потому я и появился. И то, оттого только, что знал тебя ранее. Ещё по твоей деревне, где ты народился. Я и роды принимал у твоей мамаши Лёксы.

Санька обомлел от услышанного. Почему-то ранее о таких вещах они с банником не говорили. Однако вида, что удивлён, Санька не подал.

— А чего ж из той баньки ушёл, где я родился?

— Так, ты с родителями уехал, баня стояла пустой долго. Редко, кто ею пользовался. Приходил один кузнец, жил в вашей землянке, стучал по своей наковаленке, да умер вскоре. Больной оказался, оттого и выгнали его из прошлой деревни. Потом и другие в вашем стойбище слегли да вскорости от мора и помёрли. Нет там больше деревни. Спалили её те, кто лес на Вороне-реке рубит. И капище спалили. Вот я и ушёл к тебе, когда ты позвал. Я ведь у слышал тебя, когда леший тех мест вдруг со мной заговорил. Чудно так… Всех потом я услышал. И родичей своих и тех, кого помогал родить. И сейчас многих слышу и даже поговорить могу. Чудно! Говорят, что ты эту паутину придумал? Молодец! И сила от неё горячая, как солнышко летнее, или как каменка нагретая. Хорошо мне от твоей силы.

— Не знаешь, всем нравится такое тепло?

— Точно знаю, что всем. Даже тем, кто ночью рождён, свет нужен. Разве только пещерникам-холодильникам каким, но те вообще, по-моему, не земного рождения, а сущности преисподней.

— В преисподней же жара.

— Кто сказал? — удивился банник.

— Ну, как? Из земли же льётся расплавленный камень…

— А, вот ты о чём? Так преисподняя и ад, это разные миры. Ты не знал?

Банник удивился.

Наш мир — называется явный, или — Явь. Ад, или «Под», это — исподний мир, а есть и преисподний. Там не жар, а лютый холод и сущности там такие холодные, что перед ними любое тепло меркнет.

— И солнце?

— Солнце? — переспросил банник задумчиво. — Вполне может погибнуть и солнце. Смотря какой холод. Я всего не знаю. Банник я.

— А откуда про преисподнюю знаешь?

Банник оттопырил губы словно обиженный ребёнок и Санька едва не расхохотался.

— Так, кто ж о преисподней не знает? Все знают! Даже ты знаешь.

Санька дёрнул головой. А ведь действительно — знает.

— Понятно. Так, что в городе твориться? По баням то много беседуют. Что слышно интересного.

— Мало банников. За всеми банями не услежу. Призвать бы ещё, — заюлил, уходя от ответа Сил Силыч.

— Призовём. Ты можешь призвать родичей? Я бы тебя над ними старшим назначил. Старшим банником Ростова и ростовской области.

Жабообразное существо зашевелилось и своими выпучившимися от удивления глазами стало ещё больше похоже на болотную рептилию.

— Могу призвать, — дрожащим, заикающимся, похожим на кваканье голосом, сказал Сил Силыч, — если ты прикажешь, хозяин я их рожу.

— Приказываю! Призывай! Что? Родишь⁈ Как это⁈

— Ну, если ты прикажешь, я рожу. Ты вольёшь в меня силу, а я рожу сколько смогу.

— Во, бля! — выругался Александр. — Это что-то новенькое. Значит так вы размножаетесь?

— А как ещё? Или ты думал, что мы, как зверушки?

Банник похлопал правой ладонью по левому кулаку.

— Вот оно как? Здорово! Так бери силу из паутины сколько тебе надо, чтобы все бани города были под присмотром.

— Под присмотром? — сказал банник задумчиво. — Тогда и мыленки бы под присмотр взять…

До Саньки вдруг дошло, что банник понял его «подприсмотр» буквально, а не с хозяйственной «точки зрения».

— Согласен! Качай столько силы, сколько посчитаешь нужной. Но смотри не переусердствуй. Как бы плохо не стало.

— Хе-хе! — проскрипел банник. — Мы к жару привыкшие, не сгорим.

— Ну-ну! Смотри, чтобы другого старшего банника выбирать не пришлось. Жар бывает разным.

Банник снова «откопылил» губы.

— Понял, хозяин. Буду осторожен. Тогда я пошёл.

— Ты, Сил Силыч, так и не сказал, что в городе говорят?

Банник с сопением втянул воздух, шмыгнув носом.

— Убить тебя грозятся, — сказал он.

— Братья жены?

— И не только. Есть желающие тебя убить кроме них.

— Скажешь кто?

Банник поёрзал на полке, снова забившись в угол.

— Давай, я тебе потом скажу. Потом, когда ещё банников призову. Боязно мне, — проблеял Сил Силыч.

Санька пожал плечами, а по телу его пробежала странная дрожь и кожа покрылась мелкими пупырышками, словно от мороза.

— Вот и я говорю — преисподняя, — непонятно выразился банник и исчез.

Санька снова пожал плечами и погрузился в горячую воду с головой высунув из кадушки свои стопы с не совсем человеческими пальцами, больше похожими на обезьяньи. Правда большой палец на ногах был всё-таки прижатым. Но зато Санька мог сжимать пальцы ног, так же, как и пальцы на руках, складывая фаланги и пряча когти. И так мог свободно ходить в сапогах. А когда надо, лазить по деревьям, цепляясь когтями. Тогда его ступни выворачивались, как медвежьи лапы. Когти на руках тоже были крепче, чем у обычных людей. Санька вздохнул.

— Вот ведь, сподобил Боже родиться в теле хрен знает кого! — проговорил Санька разглядывая когти на ногах и почёсывая подошву. — Точно, млять, — ни мышонок, ни лягушка, а неведома зверушка. Хорошо хоть волосы на теле обгорели и теперь я не особенно лохматый. А на лицо, так — обычный человек.

* * *

— Ты чем это тут занимаешься? — раздался голос жены.

Царь вздрогнул.

— Фу, напугала! — вырвалось у него. — Моюсь, милая! Залазь ко мне.

— Вот ещё! — фыркнула жена. — Я в чистую воду залезу. Эй, кто там! Подлейте воды горячей в кадушку! Да поскорее!

Появилась Марта, уже одетая в сарафан, но с тем же ведром воды. Наполнив кадушку, Марта исчезла. Аза сбросила рубаху и нырнула в воду.

— Ты бы не командовала так, Аза. Я так себе не позволяю. И они не привыкли к такому обращению.

— Фу! Вот ещё! — фыркнула жена. — Они слуги! А слугами только так и стоит приказы отдавать!

Александр внимательно посмотрел на жену, недоумённо хмыкнул и вылез из воды. Накинув на себя покрывало, он начал обтираться.

— Ты не побудешь со мной? — вызывающим тоном спросила Аза.

Александр снова с удивлением посмотрел на жену. Как не странно, её аура не излучала агрессии. Обтеревшись, и обернув покрывало вокруг тела, как тогу, Александр вышел из бани, не ответив на вопрос жены и оставив её в явном замешательстве.

Ждать Азу пришлось не долго. Она, разъярённая, влетела в кабинет мужа уже через минут двадцать. Видимо, выбрав агрессивную форму общения, она с порога метнула в Александра кусок мыла. Кусок был довольно увесист и имел форму слегка вытянутого брикета с острыми углами, так что меткий бросок таким предметом можно было запросто квалифицировать, как покушение на нанесение тяжкого вреда здоровью главы государства, или террористический акт, ибо предмет летел ему прямо в голову.

Мгновенно на пути полёта «метательного снаряда» возникла Марта, которая приняла его удар на себя. Мыло стукнулось о броню кикиморки и упало на пол. Вслед за мылом к сидевшему за столом царю метнулась сама «террористка», но тоже попала в крепкие объятия охранницы.

— Отпусти! Отпусти, сука! — кричала, безуспешно пытаясь вырваться, Аза.

Александр сидел, уставившись взглядом в стол. Откровенно говоря, он не знал, что ему делать в этой ситуации. Начинать разборки? Или, что ещё хуже, — скандал? Бр-р-р… Ему и в прошлой жизни хватило «тёрок» с женой. Уйти и оставить дурную бабу здесь, «качать права» и издеваться над его помощниками⁈ Это не выход. Закрыть в чулане и слышать её тревожащие челядь вопли?

— Ну надо же⁈ Как не вовремя! — хмыкнув, произнёс Александр. — Разверни её сюда.

Марта как-то незаметно перетекла, оказавшись за спиной Азы. Та вскрикнула и «обмерла», повиснув у кикиморки на руках. Однако Санька видел, что жена находится в полном сознании.

— Ты что наделала, дура? — спросил царь ровным голосом, хотя в груди его всё клокотало. — Ты же всё разрушила. Ведь с этого самого мгновения того, что меж нами было — нет. Всё рассыпалось, как песчаный замок. Зачем ты это сделала?

— Меж нами ничего и не было! — выкрикнула Аза.

Санька вздохнул, понимая, что она права.

— Послушай меня внимательно, мать моего сына… Послушай внимательно. И открой глаза, не дури.

Аза покрутила головой.

— Страшно? — Александр криво усмехнулся. — Не бойся, я не убью тебя. И даже не трону пальцем. Отныне ты станешь жить на женской половине. Сына я заберу к себе. Обслуживать тебя станут твои соотечественницы, охранять — братья. Если они захотят, конечно. Марта прикажи Домануку, Булгайруку, Салтанкулу и Мамстрюку прийти сюда. Отпусти её и усади в кресло, но не давай подняться. Станет орать, завяжешь ей рот. Попытается встать с кресла привяжи её к ножкам и… Ты поняла?

— Да, господин. Я послала за Темрюками. Они уже не спят и приводят себя в порядок.

— Кинжалы у них не забирайте, но стерегитесь.

— Мы всегда стережёмся.

Санька сидел за столом и морщился от чувств, кипящих у него в груди. Да, он не был идеалом, или каким-то особенно продвинутым в укрощении страстей человеком. Медитации помогали ему сконцентрироваться, но не делали его бесчувственным. Он остро переживал предательство и несправедливость. Практически случайно обретя силу света, Санька не стал бездушным «солнцем». Он был в человеческом плане обычным, если не считать некоторые чисто «технические» способности, существом. Существом, подверженным всем человеческим слабостям.

В кабинет вошли братья жены. И с любопытством заозирались. В этом помещении дворца они ещё никогда не были. А помещение сильно отличалось от остальных. В нём стоял мягкий кожаный диван, четыре низких мягких и удобных даже по внешнему виду, кресла, резной письменный стол, каких ещё ни где джигиты не видели. За спиной царя во всю высоту и ширину стены стояли книжные полки. Они не знали, но за полками имелся тайный проход в соседнюю комнату, в которой тоже хранились древние свитки и книги.

— Зачем звал, государь? — спросил старший сын князя Темрюка Доманук. — Как твоё здоровье?

— Здоровье моё хорошее, слава Богу, а вот настроение плохое.

— Что-то случилось, государь? — явно нервничая, спросил Доманук.

— Сначала хотел спросить вас, джигиты, как вы поступаете с жёнами, которые пытаются вас поколотить?

Джигиты нахмурились и выпрямили спины ещё круче, выпятив переднюю часть тела «колесом».

— Почему спрашиваешь? — осторожно поинтересовался Доманук.

— Ответь на вопрос! — приказал царь, сурово глядя на черкесов.

Доманук насупился, пожевал ус и неохотно ответил.

— Мужчины нашего племени бьют таких жён плётками.

— Сильно бьют?

— Сильно, государь, почти всегда до смерти, — Доманук нахмурился. — Но почему ты спрашиваешь?

— Я слышал, что вы учите плёткой своих жён сразу, как только женитесь. Ещё до того, как она на вас подняла руку. Так это?

— Так, государь, но почему…

Александр остановил ладонью вопрос джигита.

— Хорошо, Доманук. Теперь я понял свою ошибку. Мне надо было сразу учить свою жену, а сейчас уже поздно.

— Твоя жена подняла на тебя руку? — возмутился Доманук.

— Не важно, Доманук. Это наши с ней дела. Я сам разберусь. Теперь ответь ещё на один вопрос. Что делает ваш правитель и твой отец князь Темрюк, с теми воинами, кто не выполняет его приказ, и кладёт при нём свою руку на рукоять кинжала, угрожая ему.

Доманук опустил голову. Так же стояли с опущенными головами и остальные братья. Лысая голова Салтанкула пылала алым пламенем. Казалось, что она дымилась.

— Такого воина мой отец казнил бы на месте, — сказал Доманук, не поднимая головы.

— Отлично! Вы мои воины, Доманук. Ваш род дал мне клятву крови, но некоторые из вас видимо не до конца это поняли. Я имею ввиду твоего брата Сантанкула. Он взбунтовался, нарушил мой приказ, угрожал мне убийством, и я был вынужден применить к нему силу.

— Ты применил колдовство! — прохрипел Сантанкул,не поднимая головы.

— И что?

— Это не честно!

Царь встал и поднимая перед собой руки, развернув их ладонями вверх, спросил:

— Господи, да что же это за день такой сегодня! Я думал, что ты, Салтанкул, находясь здесь, образумишься и поймёшь свою глупость, а ты оказывается, настаиваешь на ней. Ты считаешь, что я должен к тебе… Тьфу, блять! — вдруг выматерился Санька. — Да пошёл ты, на хуй! Хватайте его и рубите ему голову. Я приказываю! Я сказал!

Братья медленно подняли от пола взоры и все четыре пары напряжённо прищуренных глаз уставились на него.

Глава 5

— Это они замыслили тебя убить, — прошептал вдруг у него в голове голос Сил Силыча.

Государь удивлённо вскинул левую бровь.

— «Вот ты, конь!» — мысленно ответил Санька баннику, почему-то обозвав его вьючным животным.

— Даже и не думайте! — предупредил Александр, продолжая внимательно смотреть на братьев. — Предлагаю разойтись мирно.

— Этот ты не думай, что тебя спасут твои железные бабы, — произнёс Салтанкул, обхватывая дрожащими пальцами рукоять кинжала.

— «Он у них лидер», — мелькнуло у Саньки в голове. — Давненько не махал я шашкой!'

Салтанкул мгновенно вынул кинжал из ножен, выбросил руку в направлении царя и метнулся вперёд, держа кинжал остриём от себя и направляя его прямо в грудь царю. Трое других братьев шагнули к Марте, но та продолжала стоять возле кресла Азы, словно ничего не происходит. Александр тоже спокойно смотрел на «горячего» джигита, летевшего в его сторону словно стрела. В самый последний момент Санька сделал отшаг в сторону своей правой ногой, а носком левой ноги встретил и остановил левую ногу Салтанкула, которая находилась в полёте и ещё не коснулась пола. Удар пришёлся в голень, нога нападающего скользнула по вощёному полу, тело джигита, не смотря на препятствие, продолжило движение и наклонилось вперёд, а голова вошла в соприкосновение с углом дубового стола. Или, вернее сказать, острый угол дубового стола вошёл в дырявую голову сына князя Темрюка.

Звук соприкосновения твёрдого с твёрдым не понравился никому. Братья, приостановив движение к воительнице, обернулись на звук, и, увидев последствия эпической картины «Битва Геракла с Минотавром», содрогнулись. Минотавром, естественно, был Салтанкул, только что пытавшийся, забодать царя Александра, но встретивший достойного противника в виде стола. Стол выстоял, голова джигита лопнула, как арбуз и с таким же неприятным звуком.

— Мама, дорогая! — вскрикнула Аза и закрыла лицо руками.

— «Ай-яй-яй, какое горе, какое горе», — подумал Санька, пытаясь удержать мимические мышцы лица от брезгливой гримасы, но не удержал. — «А стол-то придётся выбрасывать».

— Дурак, — с сожалением и брезгливостью произнёс царь и обратил взор на трёх оставшихся в живых братьев. — Кто-то ещё хочет попробовать комиссарское тело остриём кинжала?

Братья опустили взоры в пол, тела их обмякли.

— Нет желающих? — прорычал Санька. — Отлично. Одной паршивой овцой стало меньше! Про вашу сестру и вас, решаю так. Она и вы переходите жить в наш старый дом. Вы живёте с ней и охраняете её. Ни вы сами, ни она со двора не выходите. Прислугу вам пришлют. Её подберут из ваших соплеменников. Мой сын останется у меня. Всё! Вопросы есть? Нет? Хорошо! Тогда у меня есть вопрос. Вы поняли, что вы все конкретно обосрались, джигиты?

— Прости нас, государь, — проговорил Доманук, не отрывая взор от пола. — Мы не могли поднять руку на брата.

— Простить⁈ Да вы совсем охренели⁈ Только что один из вас пытался меня убить. И вы думаете, что я поверю в вашу покорность? Я сказал всё, что хотел сказать. От управления войском вы отстраняетесь. Все черкесы поступают в распоряжение князя Вишневецкого.

— Ты нас лишаешь свободы⁈ — вскрикнул самый младший Темрюкович, сверкая глазами.

— Не лишаю свободы, а ограничиваю ваше перемещение. Вы свободны в пределах усадьбы, но из неё вам пока выходить не желательно.

— Пока, это как долго? — спросил Булгайрук.

— Пока я не сочту нужным вас отпустить, — мрачно ответил царь. — И не испытывайте моё терпение своими дерзкими вопросами, джигиты. Забирайте всё, что осталось от вашего брата, уводите сестру и ступайте.

— Нам надо захоронить тело, — злобно прошипел Доманук.

— Хороните, — Санька пожал плечами. — Кто вам претит?

— Где?

— Да хоть во дворе усадьбы. Там много места.

Трое джигитов шагнули к лежащему у письменного стола телу. Александр отступил за стол. На губах Булгарука мелькнула презрительная ухмылка. И Санька не выдержал. «Возвышенные» отношения его утомили.

— Ты, ушлёпок, что ухмыляешься⁈ — шагнул он навстречу братьям. — Вас, похоже, точно, лучше всех тут и кончить! Меньше забот останется! А перед отцом вашим я потом как-нибудь оправдаюсь, а нет, смету его к ебене фене с Кавказа!

Булгарук оскалился.

— Кончить, говоришь. Так попробуй! — он положил руку на рукоять кинжала.

— Блять, как вы уже меня заепали! — буквально простонал Санька. — Толку от вас на грош, а проблем выше крыш. Марта, забери их от греха. Иначе я за себя не ручаюсь. И эту дуру тоже.

Александр, снова огорчённо вздохнул, взял себя в руки, вернулся за стол и сел в своё деревянное, вращающееся кресло на колёсиках.

В кабинет быстро, не громко звеня доспехами, так как не делали лишних движений, вошли воительницы и, подойдя к джигитам, взяли их на «милицейский захват», как учил их Санька, заломили руки за спины, накинули на запястье наручники. Джигиты попытались было схватиться за кинжалы, но воительницы молча ткнули им железными пальцами под рёбра, и те, кривясь от болевого шока, дали себя скрутить и «окольцевать».

Марта лично вставила кляп в рот Азы, опутала ей руки незнамо откуда появившейся верёвкой, накинула на её голову холщовый мешок и вывела из царского кабинета. Такие же мешки были надеты и на головы джигитам. Рты им не затыкали, но они и не голосили. Все вышли вон.

Царь поставил локти на стол, положил голову на ладони, уперев их в щёки, и закрыл глаза.

— «Ну и на хрена это всё мне?» — подумал он.

— Надо было всё-таки кого-то отхерачить, — с тоской в голосе произнёс Санька. — Может быть Адашева? Сам ведь идёт.

Адашев тут же постучал в дверь царского кабинета.

— Заходи, Даниил Фёдорович! — пригласил Александр.

Адашев вошёл.

— Ты бы хоть дьяка посадил на входе, или рынду поставил, государь. Не страшишься без охраны сидеть?

— Фёдорыч, не мели воздух! Говори зачем пришёл?

— Так… Это… Увидел, кого вывели от тебя и вынесли, вот и пришёл. Скажешь, что произошло, государь?

Санька поднял голову от ладоней и хмуро посмотрел на Адашева.

— Меня убить пытались, но Салтанкул оступился и голову о мой стол разбил. Видишь?

Царь показал на угол стола, испачканный кровью джигита и изрядную лужу крови на вощёном полу.

— Ты убил⁈ — воскликнул дворецкий.

— Если бы, — вздохнул царь. — Убил бы, не было бы так муторно. Поэтому и убить кого-нибудь хочется. Пошли, порубимся на саблях?

— Насмерть⁈ — делано ужаснулся Адашев.

— Сдурел, что ли? — удручённо проговорил царь. — Так… Слегонца погоняешь меня… Настроение хреновое.

— Пошли, коли хочется, — хмыкнул, пожав плечами, дворецкий.

— Только не на саблях, а на палках. Не хочется амуницию надевать, а вдарить кому-нибудь уже хочется.

— Хочется, так вдарь. Где твои деревяшки?

«Деревяшки» лежали тут же в кабинете в шкафу вместе со специальными перчатками-крагами, закрывавшими руку до самого локтя и хорошо защищавшими от удара тупым предметом, защитными масками и другой царской амуницией, боевым и тренировочным оружием.

Царь и его дворецкий взяли тренировочную амуницию, вышли из кабинета, спустились по лестнице в посольский зал, расположенный на втором уровне центрального сруба, возвышающегося над четырьмя одноэтажными «гранями-переходами» дворца, а оттого освещаемый через окна с четырёх сторон.

По форме, как уже говорилось раньше, дворец имел четырёхгранную форму, в углах которой возвышались двухуровневые башни, озаглавленные шатровыми куполами. В центре имелась ещё одна башня, возвышавшаяся над угловыми башнями на один уровень. Между угловыми башнями имелся одноэтажный переход с узкими, словно бойницы окнами. Крыша «переходов» была плоской и служила «балконом», ограниченным крепостными зубцами.

В общем, дворец сильно походил на рыцарский замок и был построен из камня, а не из дерева. Строительным материалом послужил донской известняк, вырубленный в нижнем течении его основного русла и притоков.

Санька, пока шёл по переходам и лестницам, раздражённо думал, что получается, он строил этот дворец зря. И, в принципе, всё, что он строит — всё зря. Ничего не останется после него. Вернее, останется стоять это каменное сооружение, если его, конечно не разрушат. А его точно разрушат. Вспомнят ему всех кикиморок, лешиев, оборотней. Ибо слух о нежити, которой пугает Санька окружающих, интерпретируется. Народ присматривается и видит признаки нежити в рядом работающих с ними «люда»: мастеровых, каменщиков, плотников, охранников и охранниц.

Бывало кому камнем ногу придавит, или бревном заденет, у кого топор соскользнёт и… А раны-то нет. Или заживает слишком быстро. Да и сам царь на царя-то и не больно похож. Кто из простого народа того царя раньше видел? Да, почитай, что и ни кто. А ежели доведётся, то потом рассказывать и внуки станут, что дед когда-то царя видел. А теперь…

Царь с простыми стрельцами чуть ли ни ручкается, а с пушкарями или минёрами, даже совет ведёт. Бояр вокруг почитай, что и нету. Все в Москве остались. В воеводах дети боярские один другого худороднее или татарва чухонская и приокская. Тоже в драных халатах ходила. Теперь, правда, и те, и те приоделись, да приосанились, но на царя глядючи, тоже не особенно церемонились при царском дворе.

Ежели по делу, какому надобность возникала к царю попасть, то вход во дворец был открыт любому. Однако, не прямиком народ к царю шёл, а через дьяка, коему дело своё сказывал, но многие того дьяка проходили и к царю попадали. Особенно, ежели о промысле, каком радели, или о рудной добыче.

Многих людишек царь к Строгановым отправил руды искать и многие те людишки руды нашли и к царю за наградой шли. Некоторые просили дозволить рудный промысел, только неспокойно за Урал камнем было, чтобы городки ставить, а воев, чтобы оборонять добытные места, недоставало.

Оттого и шли разговоры про царя необычного и про свиту, да помощников его странных. Два года царь ни сам не отдыхал, ни другим не давал, строя крепости города-порта Ростов, Таганрога, возводя на разветвлённых руслах устья плотины, ставя мастерские, распахивая поля, разбивая сады и огороды. Два года он не позволял в Азе зародиться новой жизни. Не позволял, пока не почувствовал, что она наполнилась светом и стала почти такой же, как и он.

Александр думал, что этого достаточно и позволил зародиться сыну. Зародиться и появиться на свет новой жизни. Он подумал, что сын сблизит его и Азу, и ошибся. Ошибся, как и в той своей старой жизни. Аза,родив сына-наследника, решила, что она держит «мягкотелого» мужа за… Короче, как слона — за хобот. И Санька это сегодня понял. Его удивило даже не то, что Аза резко изменила своё к нему отношение, а то, что она смогла обмануть его, глядевшего ей «прямо в душу», и прикрыть свою тёмную сторону светлым «покрывалом».

Когда сегодня Аза кинула в него куском мыла, в ней действительно не было никакой агрессии. Она была к нему нейтральна, так как была полна тьмой. И она, да, хотела его смерти. Она рассчитывала своим неожиданным оскорблением, вызвать его агрессию, или создать повод, для вмешательства её братьев. И Александр это сумел почувствовать.

Оказалось, его свет не вытеснил тьму из Азы, а лишь прикрыл её. А сам Санька не был для Азы источником силы. Свет не оставался в ней, а уходил куда-то. Её сила была в тьме. И Санька понял, почему он не увидел тень в душе Азы сразу. Амулет, что висел на её шее, не защищал её от тёмных сил, как говорила она, а наоборот — защищал её от жара света, превращая лёд в камень и питая её своей силой.

Лишь на мгновение солнечный полог приоткрылся, но Светлый Князь успел увидеть бездну, в которую когда-то уже падал, и успел почувствовать дохнувший на него холод.

Но если его жена сущность тьмы, то кто тогда его сын?

Александра, пока он шёл в «переговорный зал», колотило не по-детски. И это был не выброс послестрессового адреналина. Это был обычный страх. Он вдруг представил себе, что может получиться из слияния его сущности с сущностью Азы и содрогнулся, увидев «НЕЧТО»…

Ещё не успев толком надеть защитный шлем с сетчатым «забралом», Александр развернулся и бросился на Адашева, благоразумно нацепившего защиту заранее. Адашев встретил царский выпад сверху, отбив деревянный меч и нанеся удар по правой ноге соперника, сделавшей «подскок». Но Санька, как подскочил на правую ногу, так и оттолкнулся ею же, отпрыгнув назад. Он не стал встречать меч соперника, пролетевший мимо его ноги, а, использовав инерцию своего меча, продолжил его круговое движение и ударил Адашева по правой руке.

— Туше! — крикнул, резко выдохнув, он и отшагнул назад.

Второй тур они сходились осторожно, как два кота, готовых вот-вот броситься навстречу друг другу. Палки постукивали кончиками или делали обводные финты, уходя от соприкосновения и пытаясь найти брешь в обороне.

Александр чувствовал тяжесть меча и с удовольствием ощущал, как эта тяжесть передаётся его телу, а тело, сопротивляясь напрягает мышцы, выстраивая из них систему. И Санька уже в который раз понимал, что система живёт своей «жизнью». Он мог бы сейчас взять в левую руку второй меч, и он тоже жил бы своей жизнью. И это не ощущалось Санькой, словно кто-то вместо него машет мечами. Совсем нет. Это делал он сам, получая от работы ума и тела искреннее наслаждение. И он взял в левую руку второй меч. Адашев же только тяжело вздохнул.

— Марта, — позвал царь.

Марта вошла тихо отворив двери и начала крадучись, словно одетая в доспехи кошка, приближаться к дерущимся.

— Присоединяйся к Даниле Фёдоровичу.

— Присоединилась, — коротко сказала она, и кинулась в битву со стороны Санькиной левой руки.

Они дрались долго. Адашев выдохся и Александр вызвал сразу трёх воительниц, словно стоявших за дверьми в коридоре. С их появлением темп боя ускорился. Когда Александру противостоял Адашев, они с Мартой темп сдерживали, чтобы ненароком не ранить дворецкого случайным отскоком меча.

Когда же Адашев, тяжело дыша, отошёл в сторону и присел на скамью, сбросив краги, царь завертелся таким «волчком», что буквально слился с воздухом. Во дворце стоял грохот, словно в железные бочки одновременно били два барабанщика. Санька услышав в грохоте музыку, даже подобрал некий синкопический ритм[1], в котором так и продолжил отражать и наносить удары.

Адашев смотрел на царский «танец с бубнами» с интересом, но без ажиотажа, ибо видел сие действо и участвовал в нём не единожды. Поражало его одно, как и почему не мнутся доспехи воительниц? Палка ведь была не совсем палкой, ибо в неё, для веса, был вставлен железный прут. Так что, весил деревянный меч не меньше обычного.

* * *

[1] Синкопа — лат. Syncopa — «обрубание»; в музыке — смещение акцента с сильной доли такта на слабую, вызывающее несовпадение ритмического акцента с метрическим.

Глава 6

Бой на деревянных мечах Александра немного отвлёк, но не более того. Его разделённая на несколько частей сущность не позволяла полностью отключиться от возникшей проблемы. Пока одна часть Санькиной сущности отвлекалась на контроль и управление руками и телом, другая его часть «перемалывала» вдруг образовавшуюся ситуацию.

Но хоть агрессию Саньке подавить удалось. Агрессию, возникшую не к Азе и её братьям, а к себе. Он понял, что возомнил себя «всевидящим гуру», одаривающим всех окружающих благодатью и силой. А оказалось, что некоторые его окружающие смеются над ним, поглощая его силу просто для того, чтобы у него, у Саньки, стало её меньше.

И самое по-настоящему страшное, что Александр не знал, сколько таких «тёмных сущностей» его окружает. Он не смог увидеть темноту Азы с братьями, не видит, скорее всего, и других. Придётся становиться параноиком и подозревать всех? Но это ведь путь к сумасшествию! Однако кто даст гарантию, что привлечённые им к управлению государством бывшие тёмные, не скрывают свою тёмную сущность под покровом света? А вдруг они в один «прекрасный» момент сбросят покровы и проявят себя во всей демонической «красе»?

— И тогда этой земле и людям, что здесь живут — точно «крындец», — подумал Александр и, грустно покивав головой, добавил. — Успеть бы самому вовремя смыться.

Александр почесал потный затылок.

— Кстати, на счёт «смыться», — вслух сказал он. — Пошли, Фёдорыч, обмоемся.

— Ты ж, вроде, только что из мыльни…

— Ну, что ж делать? Погорячился немного. Не хочешь?

— Ты ж знаешь, государь. Я не очень горазд в мыльню ходить по любому случаю. За день ещё многажды раз вспотеешь. Не бегать же каждый раз мыться? Так… Умыться в кадушке, да обтереться рушником, и будет.

— Согласен, Фёдорыч. Но всё же пойду-ка я обмоюсь. Так и стоят перед глазами мозги этого дурня Салтанкула.

Даниил Адашев позволил себе слегка улыбнуться своим мыслям.

— Конечно, где бы молодой царь мог видеть чужие мозги, — подумал он. — В реальных битвах ведь не сражался! Только учебными мечами рубится! Но, и слава Богу!

— Ты, государь, так и не сказал, из-за чего он кинулся на тебя.

— Да, кто ж его знает? Может быть, подумали власть взять? Наследник ведь есть! Вот мать бы и правила Ростовом. Войск у Темрюков тут в достатке. Да! Пошли за Вишневецким! Где он, кстати? Вчера про него не успел спросить.

— Князь по Северскому Донцу крепостцы ставит.

— Давно пришёл от Жигимунда?

— Давненько. Почитай, как ты ушёл, так он и пришёл. С войском и Андрейкой Курбским.

— И Андрей вернулся? — деланно удивился царь. — Чем объясняет свой уход в Литву?

— Говорит, погулять захотелось, да разведать места для городков. Жигмунд ему грамотку охранную дал, так Андрейка с той грамоткой до Чернигова сходил и по северской окраине сюда вернулся. На Донце чёрный горючий камень нашёл, что в печах железоплавильных горит, как уголь дровяной. Вот они с Вишневецким туда и пошли. Добытный городок ставить.

— Каменный уголь нашёл? Это дело, — сказал царь так «жизнерадостно», что Адашеву тоже погрустнело.

— Ну и чего ты кручинишься, государь? Ты же сам сказал, что он дурень, а дуракам туда и дорога.

— Ну, да, ну, да… Уголь — это хорошо. Лес жечь не надо!

— А из шлака можно крепости и дома строить, — грустно подумал Санька. — Даже если вместо цемента шлак смешивать только с известью, то получится неплохой бетон. Угля им нужно много, а строить ещё больше.

Он давно мечтал найти месторождения каменного угля и примерно знал, где угли залегают. Но два года были потрачены не зря: строили города, станицы и крепости, а людей катастрофически не хватало. И Курбский, зная желания царя и примерный район залегания угля, разыскал-таки выходы на поверхность каменноугольных пластов.

— Ладно. Прав ты, Фёдорыч! Нечего воду переводить на помойку. Пошли на двор у колодца сполоснёмся.

— Приучил ты нас, государь, твоих бояр к простому обхождению, — сказал, покачав головой из стороны в сторону, Адашев. — Раньше помню, боярин или князь шагу не ступит лишнего. Всё ему коня подавай или повозку. Да и сейчас в Москве-то так же всё, по старинке. В шубах собольих да в шапках-горлатках ходят, поди?

Адашев вздохнул.

— Эх, попаду в Москву, и снова на задворках окажусь…

Царь недовольно покачал из стороны в сторону головой.

— С кем тебе рядиться, Даниил Фёдорович? Со Старицким уговор у нас, что брат твой Алексей у него в сонаместниках. Захочешь на Москве служить, так ниже московского дворецкого не назначат.

— Справишься без меня, государь? — криво усмехнулся Адашев.

— А что, в Москву хочешь?

Дворецкий понурил голову.

— Жена там у меня и детки. Два года не видел. Как там они? Не знаю…

— Хорошо живут, твои жена и детки, — недовольно буркнул Александр. — Живы и здоровы они. Сюда перевози. Земли вон сколько свободной по речкам да по ручьям. Людишки крестьянские все сюда перебежали. Там земли пустеют. Да и лучше тут земли. По тому же Северскому Донцу не живет почти никто. Боятся селиться. То ногаи, то печенеги, по половцы. Вот и забирайте земли эти и далее.

— Что значит — «забирайте»? А земщина?

Санька поморщился и отрицательно покрутил головой.

— Блажь всё это. Дурь. Брат твой с Сильвестром придумали глупость. Хотели бояр возмутить и возмутили. Да я не Иван Васильевич, царство ему небесное. Меня не взбаламутишь. Не пойду я бояр бить, Фёдорыч.

— Да как же так, государь⁈ Ведь бунт! Измена! Казнить надо смутьянов!

— А кто воевать будет? Самые буйные и высокородные: Шуйские, Мстиславские — попытаются сейчас удрать в Литву. Гнаться за ними прикажешь? Зачем? Новгородцы и Псковитяне всыпят им перца на хвост. Уговор у меня с ними. А тех, кто останется и повиниться — прощу. Пусть служат Руси. Верну им вотчины, но новых прикупать запрещу.

— Как вотчины⁈ — возмутился Адашев. — А мы. Как же мы, государь? У нас вотчинных земель нет. Снова бесправие?

— Тихо ты, Даниил Фёдорыч! — нахмурился царь. — Или я невнятно говорю? Забирайте земли, говорю. Что тут не понять? Только, где вы людишек брать будете?

— А с Литвы призовём! Вон, Андрейка Курбский говорит, что ляхи церкви православные католикам отдают. А жиды у них налоги собирают.

— Правильно, — кивнул головой государь. — Но уговор помнишь? Крестьян не кабалить!

— Черкесы многие хотят здесь поселиться. Просились.

— И это верно. С Кавказа всех желающих сюда переселить.

Санька наконец-то вспомнил, что хотел обмыть вспотевшее тело.

— Заболтал ты меня, Фёдорыч. Пошли обмоемся.

Адашев пожал плечами.

— А я уже и высох почти.

Санька сплюнул и махнул рукой.

— А, ну тебя. Марту попрошу слить из ведра.

— Холодная вода уже в колодце. Тут такие ключи студёные бьют, что и летом зубы сводило. Ты б, государь, поберёг спину-то. Застудишь ещё…

— Ага, — подумал Санька. — Не вскипела бы водица от меня. Я сейчас сильно разгорячённый.

При строительстве дворца Александр не стал «мудрствовать лукаво» и городить водопровод и ватерклозеты на всех этажах, как в Московском дворце. Надоело ему заморачиваться водосборниками на крыше, от которой без нормальной гидроизоляции разрушается конструкция здания. Для гостей имелась специальная туалетная комната с индивидуальными кабинками, оборудованными керамическими дерьмосборниками, кои выносились слугами. Сия должность при дворе являлась почётной и хорошо оплачиваемой. «Сократив» её — Санька лишил бы кого-то и заработка, и почёта, а потому не стал ничего менять.

Воду в комнаты дворца и на кухню подавали царю кикиморки, набирая её в устроенном в подвале колодце. Кухонные котлы варили воду постоянно, собирая кипячёную в специальные керамические емкости.

Санька обдумывал тему «воды», пока добрался до колодца, но вспомнив, что эта тема уже давно обдумана, переложена на бумагу и кое-где реализована в действующие водонасосные и трубопроводные системы, скривился.

— В отпуск бы, — подумал царь. — Хотя бы недельки на две. Кипит, блять, наш разум возмущённый. И в смертный бой вести, блять, гото-о-в.

Последние слова он пропел в виде марша и, дирижируя себе левой рукой, прошагал печатая шаг.

— Совсем плохой стал, — тут же осудил себя Александр.

Голова, действительно, шла кругом. Плохо то, что со своей «глобальной сетью» Санька не мог расстаться ни на минуту. Он постоянно принимал какую-то информацию, анализировал её и, в случае необходимости, отдавал команды своим лазутчикам-информаторам «расширить, углубить» разработку источника или темы.

Всё передать в «сервер» Марты он не мог. Не смогла бы она «переварить» весь объём, с которым едва справлялся сам.

Марта уже стояла у колодца с полным ведром воды. Она бы и без колодца поливала его из ведра, как из крана. В её «ведре» вода никогда не кончалась, так как поступала из колодца без зачерпывания. Но она всё равно имитировала опускание деревянного ведра в отверстие деревянного сруба.

Четыре кикиморки огородили царя тканевыми «подолами», подняв их высоко над собой и расставив руки в стороны. Александр разделся донага и получил первую порцию почти ледяного душа.

* * *

Санька, действительно, устал неимоверно. И больше устал от того, что у него не было никого. С кем бы он мог просто выпить водки, или пожарить мяса на шампурах. Попеть песни под гитару. Антонова, какого-нибудь, или Лозу.

— «На маленьком плоту…», — тихо прошептал царь.

— Эх, — думал Санька. — И на хрена мне такая жизнь. Вот приду к старцам, расскажу им всё про чёрных волколаков, и пусть сами Русь спасают, как могут. Им это не впервой. А я может быть горожу то, что и не нужно никому. Может быть, у них свои методы сопротивления есть… Расскажу, а сам в монастырь, лесничим да охотником. И не с пищалем, а с луком. Приноровился я из лука стрелять. Лук у меня мощный, а я меткий. И на две сотни шагов в зайца стрелу пущу. А в лесу и на тридцать шагов полянку пойди найди. Да-а-а… С луком я бы поохотился.

Санька мечтательно улыбнулся и понял, что к старцам отправится прямо сегодня. Вот проверит, как «устроилась» Аза со своими братьями и… Александр охнул.

— Мля-я-я… А как же сын? Кого с ним оставить?

Санька стукнул себя по лбу ладонью и вдруг «услышал» сына.

— А никого не надо со мной оставлять, отец. Тех нянек, что при мне, вполне достаточно. Да и кикиморки твои молодцы.

— О, бля! — только и промолвил Санька, «прислушиваясь» к голосу в голове, выпучив глаза и ища себе что-нибудь, чтобы присесть.

«Что-нибудью» оказалась ступенька парадного крыльца, на которую Санька буквально упал.

— Ты чего, господин? — спросила вслух Марта, что было весьма редко. — Что с тобой? Я перестала слышать твои мысли.

— Да так, родная. Кое-что понял и решил прикрыться от чужих, э-э-э, сторонних проникновений.

— Я тебе чужая? — удивилась старшая воительница.

— Ты — нет, но мне надо разобраться в себе, как фильтровать, контакты. Прописать протоколы безопасности. Понимаешь?

— Понимаю, господин. Могу подсказать. Я у себя научилась это делать. Э-э-э… Как ты тогда говорил.

— Подскажешь, но потом. Сейчас мне просто подумать надо. Не обижайся.

— И не думала. Мы служим тебе, светлый князь.

— Вот и хорошо. Всё. Конец связи.

Санька говорил это тоже простым человеческим языком. А последнюю фразу: «конец связи» сказал вообще по привычке, как говорил обычно мысленно.

— Это ты меня отключил от сети? — спросил Санька сына.

— Я. Во-первых, я услышал твоё желание отключиться и продемонстрировал тебе, что это возможно, а во-вторых, нам, действительно, надо поговорить, так, чтобы никто не прослушал. Ты же не думаешь, что если ты мог проникать и «слышать» мысли тёмных, то они этого не могут?

— А что, могут?

— Ну, ты, отец, даёшь? Конечно могут. Кто ты, и кто они? Им имя легион и существуют они со дня сотворения мира. А ты? Ты посчитал себя препятствием на пути потока тьмы? Или тем, кто сможет создать это препятствие? Если так, то я не знаю, как ты продолжаешь оставаться светлым. Твоя гордыня значительно превышает гордыню Люцифера, ибо ты считаешь, что можешь победить его чад.

— Я не считаю так, — мысленно заикаясь, неуверенно проговорил Санька. — Я вообще не думал про, э-э-э, Люцифера. Я готовился отразить нашествие волколаков.

— Значит, ты просто глуп, отец. Или… Извини меня, я поторопился. Ты просто не знаешь первопричину событий и не в курсе расстановки сил. Я не знаю, как ты дошёл до жизни такой и как ты стал князем света, но ты совсем не готов к той силе, что находится внутри тебя. Ты распоряжаешься ею, как… Как… Как ребёнок, нашедший мешок золотого песка и пытающийся строить из него песчаные замки, посыпающий им садовые дорожки и раздающий его всем окружающим, не разбираясь кто рядом с ним.

Санька понурил голову и понял, что ему надо вернуться к себе в кабинет, чтобы не привлекать к себе, сидящему с грустным видом на золотом крыльце, удивлённые взгляды прислуги и дворни.

Он встал и, выпрямив спину, двинулся наверх.

— Не обижаешься? — спросил сын.

— Нет, — искренне сказал Санька.

В нём так и не проросло «семя» царской чванливости и высокомерия. Оттого и служащие ему высокородные и худородные людишки принимали через некоторое время простой «человеческий» облик, отказываясь от «боярской» надменности, к которой ранее стремились.

— Но как ты…

— Давай об этом потом. Я научу тебя.

— Ты меня научишь⁈ — удивился Александр. — Сам-то ты, как научился? И Кто ты вообще?

— Я сын твой, — позволив себе чуть хохотнуть, ответил Иван. — И научил меня всему тому, что я могу — ты сам. Только ты погряз в земных делах, а так и не разобрался в тонком мире и своих способностях. Когда ты в последний раз переворачивался и переходил в ноосферу?

Санька подумал, не смог вспомнить и пожал плечами.

— Во-о-о-т. А мне и в чреве делать было нечего, да и теперь… Так что, я от твоего понимания тонкого мира немного продвинулся вширь. Заглянул, так сказать, по «ту сторону».

— И что там? — не удержался спросить Санька.

— Словами разве расскажешь? — произнёс через небольшую паузу сын. — Но кое чем я тебя смогу сильно удивить, отец. Но пока удивлю тебя не меньше, ответив на твой вопрос: кто я?

Сын помолчал.

— Как бы это… Ты только не падай в обморок, хорошо?

Санька даже вспотел от нехорошего предчувствия и ожидания.

— В общем, э-э-э, я такой же, как и ты, попаданец из твоего же мира. Ты, каким-то образом продырявил путь из нашего мира в этот и можешь теперь в этом мире плодить сущности, перетягивая сюда души умерших там людей.

— Че-е-г-о-о? — переспросил, заикаясь Санька и, почувствовав, как всё перед ним поплыло, потерял сознание.

Хорошо, что к тому времени он уже перешагнул порог своего кабинета. Он не грохнулся на пол только потому, что Марта подхватила его во время падения и перенесла на диван. Она попыталась провести реанимационные манипуляции, которым научил всех воительниц Александр, попыталась вдохнуть в него силу, но светлый князь так и лежал неподвижный. Хотя дыхание у него присутствовало и это говорило о том, что он жив. Наконец-то Марта достала из виртуальных хранилищ склянку с нашатырём и, открыв, сунула под нос Князю. Её господин дёрнул лицом, скривился и очнулся. Марта уже в который раз поразилась, что человеческая мысль, воплощённая в материальном, иногда действует сильнее, чем ворожба.

— Что со мной? — спросил Санька у Марты.

— Сознание потерял, господин, — сказала та. — Я воспользовалась нашатырём.

— Потерял сознание. Очнулся. Гипса не случилось. Тебя спасла Марта. Хорошо ты их вышколил, — услышал он в голове голос «сына» и всё вспомнил.

Глава 7

— Так ты говоришь, что ты из моего мира пришёл? — переспросил Санька. — И как это случилось?

— А я знаю? — вздохнул «сын». — Жил я жил, не тужил. Хлобысь — инфаркт миокарда. И вот я уже в чьём-то чреве. Писдец, ощущение.

— В сперматозоид, что ли, переместился⁈ — сильно удивился Санька.

— Что⁈ Сам ты! Сперматозоид, блять! Ещё так назовёшь, убью! — гнев «сына» Санька почувствовал и сквозь стены.

— Так я что? Я ничего! Ты сам сказал, «в чреве»…

— Ну и в чреве… Так уже в живого младенца, блять, ты меня перетянул, а не в это самое… Тьфу, блять! Зараза ты, «папа». Всю малину обгадил!

— Да, сам ты так сказал! Чего злишься⁈ Я сам у медведицы сиську сосал. Хорошо хоть у неё под боком оказался, а не под медвежонком её. А так бы, глядишь, и чего-нибудь другое бы нащупал, что на сиську похоже. Слепой же был. Ты-то зрячим родился, а я не видел ни хрена.

— Хе-хе! — повеселел «сын», видимо представив возможный «казус» в берлоге. — Тебе пришлось бы его убить.

— Кого?

— Брата твоего «молочного», — хохотнув, ответил попаданец. — А может ты всё-таки нащупал?

— Тьфу на тебя! — сплюнул Санька. — И зачем это я тебе рассказал?

— Нормально. Квиты теперь за «сперматозоида».

— Злой ты, — буркнул Санька.

— Хочешь узнать кем я там, в нашем мире, был?

— А не похер? — скривился царь. — Всё равно тут технологическая дыра. И люди другие. Я тут уже заманался с ними общаться. С нежитью и то проще. Эти хоть вопрос «зачем» не задают. Делают и всё. А людишки… Задолбали.

— В отпуск тебе надо. А с нежитью ты бы поосторожней общался. Не все они светлые на самом деле. Я потому и от тебя закрылся, что в родительнице своей тьму разглядел, а в тьме той силу и мысли чужие. Так что и в других тёмных такой же фокус может случиться.

— А как ты… Это… Сейчас ты открылся почему?

— Ну, ты ведь заблокировал тьму в ней… Вот я и понял, что ты нормальный. Извини, но мне как-то стрёмно называть её «мама».

— Зря. Мало ли в ком какие бесы сидят? Человек ведь грешен. Ну, да ладно. Привыкнешь ещё. Я вон, даже медведицу мамой признал. А сына её брательником.

Послышался язвительный смех «сына». Санька в ответ «стушевался».

— Вот же, паразит! — выдавил из себя Санька и снова сплюнул.

— Ты, точно не ту сиську в детстве сосал. Признайся уже.

Царь вздохнул и подумал:

— Мерзкий характер у моего недавно рождённого сына, однако. Может родить его обратно? Как породил, так и… Или нет. Чем породил, тем и убью.

Смех «сына» прекратился.

— Ты это… Ты это брось! Что за мысли такие⁈ Нельзя тебе даже думать о душегубстве!

— А ты почём знаешь? — зловещим тоном произнёс Санька.

— Знаю-знаю! Как не знать! Я о тебе всё знаю. Я же плоть от плоти, дух от духа твоего.

— По образу, значит, и подобию? Так Бог тоже по образу и подобию человека создал, так ведь хрень собачья, а не человек, получился. Так и переделывал своё творение Бог не единожды. Вот и я думаю, а не поменять ли мне «попаданца»? Ведь если я смог призвать такого, так смогу призвать и другого! Так ведь?

— Ты как догадался⁈ — с ужасом в голосе спросил «сын».

— Да, хер-ли тут догадываться. Простая логика. Я даже вспомнил, про кого я подумал, когда живот жены моей трогал и в душу сыну заглядывал. Вспомнил я доктора, который морду мне зашивал в Лучегорской больнице. Зашивает меня и жалуется, что только что кесарево сечение роженице делал, младенца вытаскивал, а руки помыть забыл и перчатки резиновые не поменял.

— Это шутки! Шутки у нас такие! — испуганно произнёс «сын».

— Вот-вот, — «зловеще» проговорил Санька. — Как породил, так и…

— Слушай-слушай, ну перестань ты, — забормотал «попаданец». — Я тебе ещё пригожусь. Ведь я хирург неплохой. Сорок лет за операционным столом. Не всем ведь можно руки-ноги регенерировать. Не поймут-с… А так… Инструменты бы мне и тело взрослое. Может, перекинешь меня в кого-нибудь другого? А сын твой пусть растёт нормальным. Хоть и бугаём его я сделал, разогнав метаболизм и вегетативку, но так он обычный, даже без твоих способностей. Я много что про развитие плода в чреве матери знаю. Сорок лет, бля! Вот и раскачал подкормку ферментами.

Санька почесал голову и подумал, что это было бы интересным экспериментом, если получится перетащить сюда народ из «того мира». Но не уж-то сие дело настолько лёгкое, как не говорит, но намекает «попаданец».

— Уж-то, уж-то, Александр Викторович. Просто, как всё великое. Подумал и перетянул. Причём я уже, извиняюсь, мёртв был, как года два, когда ты меня выдернул с «того света».

— И как там? — хмыкнув, спросил Санька.

— Где?

— Ну, на том свете?

— А я знаю? Выдернули словно из темноты. Ничего не видел, или ничего не помню.

— А может быть, тебя, как «казачка засланного» мне специально подкинули? Тот же Люцифер, что б ему ни дна ни покрышки!

— Не-е-е… Точно не он, — с некоторым сомнением произнёс попаданец.

— Зовут-то тебя как, лишенец? — улыбнулся Санька тому, что всё-таки возвысился над оппонентом.

— Почему это я — «лишенец»? — снова обиделся бывший хирург, а Санька вдруг вспомнил семитские маслинообразные на выкате глаза, смотревшие на его изуродованное медведицей лицо.

— Сигизмунд Лазаревич, наверное? — снова хмыкнул он.

— Ну, почему сразу уж так уж? — застеснялся собеседник. — Сахаров я, Самуил Яковлевич.

— Хе-хе! Хрен редьки не слаще, гражданин Цукерман. Значит ты, точно — хороший врач. С такой-то фамилией.

— И такой практикой, — напомнил Цукерман.

— Ладно-ладно, — махнул на невидимого собеседника рукой Александр. — Тебе же ещё и тело подобрать надо. И как ты уживёшься с его разумом?

— А как уживаются с твоим разумом твои «носители», как ты их называешь? Некоторые даже и не понимают, что происходит. Включили, выключили… Или, вернее, выключили, включили. А он как шёл, так и идет. Ещё и продолжает некоторое время выполнять тобой задуманное, как своё собственное.

— Хорошо ты разобрался в моих способностях.

— А чем ещё было заниматься?

— И чем ты хочешь здесь заниматься? Не уж-то не устал от хирургии? Не надоело?

— Надоело и устал, конечно. Но больше, в последнее время, уставал физически. Уже не мог по несколько часов стоять со скальпелем. А ассистентам не все операции доверишь.

— Да-а-а… Хочешь, чтобы было сделано хоть как-то, сделай сам.

— Неожиданная трактовка. В ней слышится горечь и неверие в людей. Но я с ней, пожалуй, соглашусь.

— Ну так и? Кем вы хотите здесь быть, товарищ Цукерман? Может быть вас в митрополита переселить? Макарий меня уже утомил своими интригами. Да и Максим Грек куда-то не в ту сторону рулит.

— Не-не-не! Только не религия. Циничнее и атеистичнее врачей никого не сыскать. Я же просто не смогу удержаться от смеха на литургии. А поминание живых и усопших? Это с моим-то опытом переноса души? Я просто ещё раз умру от смеха.

Санька, и вправду, мысленно «услышал» тихое хихиканье.

— Ладно-ладно, не кощунствуй тут мне! — одёрнул смешливого еврея царь и продолжил грозно. — На службы-то ходить придётся. Усмири гордыню!

— Ха-ха-ха! — не выдержал Самуил Яковлевич. — Ей Богу, рассмешил! Сам-то… Сам… Спишь на службах.

— Тьфу на тебя! — снова сплюнул Санька и тоже улыбнулся. — Учись у отца, как правильно службы слушать. Всё одно придётся. Ну, так и кем?

— Прямо так сразу и выбрать? Дай подумать, Александр Викторович. Всё-таки я тебе харю-то неплохо зашил, согласись.

— Соглашусь. Неплохо. Не хирург-косметолог, конечно, но и впрямь — неплохо.

— О! — вдруг «услышал» Санька. — Я бы косметологией занялся. Был у меня небольшой опыт пластической хирургии, вот здесь я его и применю.

— Вот, ты хитрый! Тебе с твоими возможностями… В смысле с моими возможностями… И резать никого не надо. Пальцем погладил и шрама нет.

— Правильно! Шрама нет, а деньги есть. Сколько тут «красавиц» замуж выйти не могут от того, что рожа крива. Как они тут роды принимают⁈

— А где ты таких «красавиц» видел?

— Ха! Так попутешествовал через твоих соглядатаев. Посмотрел мир. Особенно в Европе плохо с красавицами и красавцами. Всех бабок повивальных пожгли, что ли? Ноги, руки, шеи вывернуты с младенчества. Работы непочатый край.

— Там тебя сожгут, — не согласился Санька. — Пусть они сюда везут.

— Правильно. Английскому послу надо хорошенько ногу сломать, а я потом вылечу. Вот и приплывут они потом ко мне лечиться.

— Британцы напасть на Архангельск готовятся. Плывут уже на пяти кораблях под голландскими флагами.

— Знаю. Вот за это и сломать послу ноги.

— Их двое. Кто тебе больше всех не нравится?

— Честно? Оба! Да и всё их посольство. Тоже те ещё выродки. Правильно Булгаков про них писал: «Или нашпионит, как последний сукин сын, или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не так!».

— Точно! — согласился с классиком Санька. — Тогда я тебя в моего придворного лекаря переселю. Он делает вид, что лечит меня, а я делаю вид, что выздоравливаю от его настоек.

— А-а-а… Староват он больно…

— Староват не староват… Ему чуть больше сорока. Зарос волосищем он только, и не моется месяцами. И зубы съел…

— Ну, зубы мы восстановим, — задумчиво произнёс будущий знахарь. — Да и всё остальное поправим. А то у него и хер уже не стоит.

— Уверен, что получится? — удивился Санька.

— Легко! — хмыкнул эскулап.

— Ну, так я его сейчас вызову?

— Вызывай прямо ко мне. Вроде, как захворал наследничек. Я то есть…

— Логично… Марта, — позвал он воительницу, — приведите знахаря Кирилла к наследнику.

— Сделаем, господин! — отчеканила Марта и исчезла.

— И я пойду к сыну, — задумчиво сообщил царь Марте и продолжил так, что воительница его не поняла в первый раз за время их взаимоотношений. — Посмотрю ему в очи ясные…

Наследник встретил «отца» агуканием и чистым взглядом синих глаз. Слегка прищуренным и настороженным, нужно отметить, взглядом. Санька, увидев настороженного отпрыска, хмыкнул и, подойдя, притронулся пальцами к его лбу.

— Вспотел, малыш? Не приболел ли? — спросил царь мамок и нянек, стоявших рядом с «малышом», обращаясь к ним всем разом. Он обвел их суровым взглядом.

— Почему мне охрана докладывает о том, что наследник престола болен, а не вы? Почему лекаря не позвали?

Мамки и няньки стояли выпучив глаза. Тут ввели испуганного лекаря.

— Что случилось, великий государь? — прошептал знахарь, ибо он и был никаким не лекарем, а травознатцем, а по сути, обычным знахарем.

— Сказали, что хворь на Ивана напала. Пришёл, смотрю, потный весь и голова, вроде, горячая. Потрогай сам.

Знахарь приблизился.

— Руки мыл? — спросил вдруг царь.

— Мыл! Мыл, государь. Марта твоя не даст соврать. На входе и вымыл. Спиритусом. С собой брал.

Марта кивнула. Кивнул и Санька.

— А я думал, что ты бухой!

— Как можно, великий…

— Да, как всегда. Ты этот спиритус хлещешь как воду. Тебя в банку можно без спирта положить и в кунсткамеру поставить. Триста лет простоишь.

— Зачем в банку-то. Я и так постою.

Только лишь знахарь притронулся ко лбу ребёнка, Александр пожелал перемещения в него духа Самуила Яковлевича. И чудо произошло. Взгляд малыша перестал быть осмысленным и несколько «притух». Знахарь вздрогнул и Санька почувствовал в его внутреннем мире изменения.

— Здравствуйте вам товарищ хирург! — поприветствовал Александр Самуила Яковлевича. — Рад приветствовать вас в новом теле. Как оно?

— Лоб у ребёнка и вправду горячий, — согласился лекарь с царём. — Хорошо, что я пришёл сюда.

Бывший знахарь оглянулся и осмотрелся.

— Да-а-а-а… Зрение тоже хреновастое. Но ничего-ничего. Мне нравится, как у тебя, Александр Викто… Простите… Александр Васильевич, великий государь.

И добавил мысленно.

— Периферийное себе сделаю, как у тебя. Поможешь?

— Помогу. Доставай из сумки травяные сборы и дай мне. Я скажу, какой давать.

Лекарь порылся в сумке, перекинутой через плечо и стал доставать холщёвые мешочки. Доставать и передавать царю. Тот их в руки не брал, а только нюхал.

— Вот этот.

Лекарь понюхал сам и, скривившись, развязал мешочек. Достав щепоть порошка он приблизил их к близоруким глазам.

— Хрень какая-то, — сказал он.

— Это самое безвредное. Чабрец, зверобой, мать и мачеха, ромашка.

— Нормально, — согласился лекарь и приказал нянькам. — Принесите кипятка! И заварник.

Те метнулись в детскую кухню, что находилась через стенку и вернулись с медным ковшом и парой керамических «гжелевских» заварников.

Самуил Яковлевич засыпал в заварник травяной сбор и залил кипятком.

— Пусть стоит пока не охладится. А как охладиться так дайте мальцу попить. Сие только к вечеру случится. Ранее не давать.

Лекарь обернулся к царю.

— Всё, великий государь. Сделал всё, что смог.

— Ну, пошли, тогда отсель.

Царь было приобнял лекаря и тут же отдёрнул руку, скривившись.

— Ох и воняет от тебя, эскулап. Пошли ка я тебя в баньку свожу. А Марта тебя там и пострижёт.

Санька вдруг рассмеялся.

— Что-то меня сегодня в баню так и тянет. А и хрен с ней, с этой работой. Постоит без меня. Там в сумке склянка есть?

Лекарь пошарил и вынул тёмного стекла литровку, закрытую деревянной пробкой.

— Он! — утвердительно кивнув головой, сказал царь.

— Точно он? — спросил лекарь.

— Абсолютно!

— Абсолют?

— Почти, но не хуже. Мои винокурни гонят.

— Тогда пошли в баню. Закусить бы?

— Сейчас организуем. Марта!

— Всё поняла. Уже собирают на стол.

— Вот это сервис! Чтоб я так жил! — произнёс бывший еврей, заточённый в оболочку мокшанского языческого знахаря Кирилла.

— Но-но! Это мой сервис! –погрозил пальцем царь. — Царский разряд!

Санька рассмеялся. Ему вдруг стало легко и весело. Он и охмелел даже чуть-чуть от осознания того, что в этом мире он не один и есть другая, похожая на него душа. Теперь ему есть с кем поговорить о прошлом и даже, он, почему-то, был в этому верен, найти общих знакомых. Городок Лучегорск, в котором находилась больница, и где Саньку постоянно штопали или лечили, для Александра был почти родным городом. По крайней мере, прописан он был в нём, хотя раньше проживал и дом имел в другом районе.

— Пошли-пошли, эскулап. Я тебя сейчас веником отхожу.

— Бля! — простонал сладострастно лекарь. — Сто лет в бане не был.

— Ты в такой бане вообще никогда не был! Покажем ему, Марта, где раком зимуют?

— Как скажешь, господин.

— Это — писдец! — простонал эскулап и ускорился почти до бега.

Однако царь бегать не имел права по статусу, а потому и лекарь был вынужден сбавить ход. Так они и дошли до бани, стоявшей чуть в отдалении от дворца, чинно с толком и расстановкой. По пути к ним присоединились кикиморки, несущие банные принадлежности. Девицы уже переодетые в сарафаны, имели совсем иные обличия, и поэтому казалось, что прислуги во дворце видимо не видимо.

В предбаннике стол был уже накрыт белой скатертью окантованной вышивкой. На скатерти уже стояла снедь.

Александр вдруг вспомнил, что за всеми утренними перипетиями, он даже не смог позавтракать, а день уже — он понял по солнцу — приближался к полудню. Поэтому, увидев мясные, рыбные блюда, каши и напитки, царь радостно потёр ладони и сглотнул так, что услышал даже Самуил.

— Оголодал, что ли, вашество? — спросил лекарь и протянул руки к столу.

Санька от такого обращения едва не подавился слюной и подумал, что одёргивать «попаданца» нужно сразу и сильно. Иначе дальше будет только хуже. Однако настроение у него было отличное от понимания перспектив и он не стал проявлять излишнюю агрессию.

— Ты, Самуил Яковлевич, если до сих пор не понял куда и как глубоко ты попал, то я тебе сейчас объясню, но в первый и в последний раз. Попал ты в такое общество, где даже неуважительный взгляд может привести к тому, что тебя просто убьют. Пришлют холопов и сожгут вместе с домом. Ещё и слуг твоих всех до одного порежут, как свиней. А по отношению к царю, то есть ко мне, ты должен быть настолько, предупредителен и вежлив, чтобы не только я, но и никто другой не смел подумать, что ты меня не уважаешь. Ежели ты этого н е поймёшь и продолжишь ко мне обращаться неучтиво и с небрежением, то я буду вынужден заменить тебя кем-нибудь другим. И не советую проверять мои слова. Пощады у меня ты не выпросишь. Кого другого я бы ещё простил и то, ранее. Сейчас же у меня такой выбор людских душ, что я могу просеивать их через своё сито сколько угодно долго. И… Кстати сказать… Разобрался я уже с тем, как ты блокировал меня от своей, э-э-э, ауры. Изучил я уже твой опыт. Спасибо тебе. В благодарность обещаю, что не стану возвращать тебя в то место, откуда изъял. А просто отдалю от себя, как можно дальше. Даже, может быть, по твоему выбору. Но если хочешь быть рядом, соответствуй.

Глава 8

Санька произнёс речь, обращённую к лекарю, мысленно, установив с ним защищённый и закрытый от других сущностей этой ноосферы, канал связи, вынеся его за её пределы. Его, разделённое на более чем десяток частей сознание, проанализировало ноосферу сущности, подселённой к знахарю и сделало определённые выводы, перенастроив систему безопасности. Оно же обнаружило и «показало» Саньке тот коридор, про который говорил Самуил, связывающий Саньку, как оказалось со старым миром.

Что это был за мир? Или это была просто дверь, открывающаяся в иное пространство и время, он пока не знал. Однако он воспользовался той «ноосферой», как локальным сервером связи, так как увидел, что и у Самуила связь с тем миром продолжала оставаться.

— Значит Самуила я выдернул не с «того света», а из «того мира»? — подумал Александр.

— Всё понял, великий государь, — совершенно серьёзно и с небольшим поклоном, «сказал» лекарь. — На полкорпуса находиться сзади царя?

— На корпус сзади царя. Докажешь, что готов, приближу. А сегодня просто поговорим. Расскажешь мне о том, что там твориться. А какой хороший разговор без хорошей выпивки?

— Понял тебя, государь. И не жалею, что раскрылся тебе.

— Так! Давай сначала обмоешься! Смердит от тебя!

— Не от меня, государь. От тела этого.

Царь отмахнулся и девки подхватили лекаря и окунув в кадушку с водой, прямо туда плеснули жидкого мыла. В четыре руки они сорвали с лекаря верхнюю одежду — сапоги он снял ещё на входе — выдернули из кадушки, сняли штаны и стали отмывать лекаря мочалом. Девицы работали словно профессиональная стиральная машина и уже через пятнадцать минут лекарь был чист и утомлён.

Царь, изредка поглядывая на процесс омовения, налил в гранёный прозрачный стакан из откупоренной бутылки спирта и опрокинул его в себя. Потом, не вдыхая, захватив щепотью квашеную капусту, посмаковал её, проглотил и только потом вдохнул. Приятное тепло скользнуло в желудок и растеклось по телу. Ещё одна щепоть кислой до оскомы капусты добавила блаженства. Царь почувствовал, что жизнь начала, вроде как, налаживаться и глубоко и медленно вздохнул-выдохнул.

Самуил Яковлевич укутался в большое покрывало и взглядом вопросил разрешение садиться.

— Присаживайся, эскулап, наливай, закусывай и рассказывай.

— Я сначала капусточки, с вашего разрешения, государь.

— Тут даже государям выкают, если только оскорбить хотят, — хмыкнул царь.

— Да, что ж такое⁈ — сокрушённо мотнул головой лекарь. — Снова не так.

— А вот, — развёл руками царь. — Больше молчи и слушай. Ты же, вроде как, говоришь, «путешествовал».

— Не особо прислушивался. Больше присматривался.

— На баб заглядывался? — усмехнулся Александр.

Лекарь смутился и налил себе в стакан спирту.

— Выпить-то можно? — спросил он.

— Пей, конечно, — кивнул головой царь. — Зачем же наливать, коли не пить. Ты в каком году оттуда пришёл?

Самуил выдохнул, крякнул, мотнул, словно лошадь, головой и, хлебнув заранее налитого квасу, обмяк.

— Благо-о-сть, — произнёс он.

— Вот! — ткнул в лекаря пальцем царь. — Уже по-нашему заговорил. Ещё по две-три дозы, и псалмы запоём! Хе-хе-хе!

— Псалмы — это вряд ли! — пробормотал хирург.

— Не перечь царю! — шутливо нахмурясь, «грозно» сказал Александр.

— Да ты деспот, — издеваясь, отреагировал мысленно лекарь.

— А ты думал! Тут иначе съедят в первый же день. Руки о твоё платье вытирать станут. Так и было с Иваном Васильевичем в детстве. Оттого он сильную обиду на Шуйских и Мстиславских затаил, да поквитаться не успел.

— Сейчас ты квитаешься?

— Вот ещё! Мне-то это зачем? Тех, кто меня пытался унизить уже нет, а остальные блюдят чин.

— Может ещё по одной? — спросил лекарь вслух. — Хороший у тебя, государь спирт. Я-то, как врач, в нём толк знаю.

— Пей-пей, да разум разумей. Не дурных люблю питухов. Сразу предупреждаю. Ты мне про житьё-бытьё своё расскажи. Я у тебя в больничке лежал в две тысячи шестнадцатом, а ты до какого дожил?

— До двадцать третьего.

— Ух ты! И как там? Кто президент?

— Президент тот же и дела те же, кроме войны с Украиной за Донбас.

— Ух ты! Решились, таки, наши! Молодцы! С четырнадцатого года ведь бандэровцы Донбас бомбили. И как, Киев взяли?

— При мне, ещё до Киева далеко было. Медленно там идёт. Вязнут наши. Или не торопится командование. Не знаю. Берегут и свой народ, и чужой. Да и зарылись там хохлы в землю глубоко. Шахты старые, да подвалы заводские… А может, бомб и снарядов не хватает. В Сирии ведь много потратили. А вдруг снова германцы полезут? Всё ведь нельзя тратить. Стратегический запас держать надо.

— Да-а-а… Промышленность стояла. Сталину вон сколько времени понадобилось, чтобы перестроиться…

— Не-е-е… Тогда по-другому было. Промышленность на войну работала с тридцатых годов, просто германец так шустро попёр, что заводы пришлось за Урал переносить. Вон, сталинградский тракторный не перенесли бы, потеряли бы нахрен.

— Верно…

Александр Викторович с Самуилом Яковлевичем ещё долго обсуждали политику партии и правительства их бывшей Родины, а потом разговор постепенно затих. И тот, и тот вдруг загрустили. Санька тихо шмыгнул носом, молча влил в себя пятьдесят грамм спирта, закусил рыбным расстегаем и чёрной осетровой икрой и скривился.

— Вот оно мне надо, разбираться в здешней политике. Кто я, и где политика Руси шестнадцатого века. Да ещё кикиморы с лешими и волколаки чёрные и белые. У меня уже крыша едет, Сеня.

— Тогда уж не Сеня, а Саня, — поправил лекарь. — Что, так всё плохо?

— Да, писдец! — тихо прошептал царь. — Всё один и один!

— Аки пчела? — спросил Самуил серьёзно.

Царь глянул на него подозрительно. Не смеётся ли? Крамолы не увидел и, отвернувшись, кивнул.

— В отпуск тебе надо, — в который уже раз посоветовал лекарь.

— Да какой, нахрен отпуск? Куда? Чем заняться? Рыбалку я особо не люблю. И горных речек здесь нет, чтобы хариуза подёргать, а на сеть или перемёты… Хрень это, а не рыбалка. Наливай, да пей, одно слово. Охотиться с луком, тоже не интересно. Я всё-таки предпочитаю ружьецо или мелкашку. А здесь они, даже с моей модернизацией, всё-таки не те. Капсюлей мало производят, да и толку в них для охоты немного. Патроны так и не освоили. Некому осваивать производство. Оборотни не желают в мастеровых превращаться. Им бы ближе к природе…

Санька задумавшись сделал паузу, а потом продолжил:

— Или к людям…

— Так они у тебя оборотни, или вампиры? Кровь не пьют?

— А хрен их знает, — скривился Санька.

— Ну, ты даёшь, государь! — покрутил головой лекарь.

— А ты как отпуск проводил? — спросил царь. — Любишь рыбалку, лес?

— Мы на море всегда ездили. Или на «Три озера» под Находкой, или в Андреевку.

— Триозёрье, — поправил Санька. — Хорошее место. И Андреевка, тоже хорошо. У меня даже яхта во Владике была. Самодел. Да-а-а… И здесь я, было дело, морем увлёкся. И яхту собрал и корабли построил. Но что-то удовольствия получить так и не удалось. Всё воюю, да корабли чужие топлю. Нет в этом мире места и времени для отпуска, Саня.

— А как, тогда здесь жить? — возмутился лекарь.

Его уже прилично развезло. Александр тоже воспринимал мир качающимся, но у него всё-таки было более десятка сознаний и, переключившись на другую ментальную матрицу, не затуманенную алкоголем, Санька восстановил адекватность восприятия.

— Мы же весь год пашем, чтобы потом на месяц отключится от работы.

— А здесь, если на месяц отключишься, то, когда включишься, мир уже будет другим. Тут даже князьям и боярам нельзя отвлекаться и «уезжать в отпуск». Пока отдыхать будешь кто-нибудь крестьян уведет. Это и татары могут сделать, и соседи… Или земли твои перепишет на себя. Или мор нападёт, или глад. А могут и взбунтоваться крестьяне, да пожечь вотчину и хозяйство порушить. Царю вообще тяжело…

— Молоко за вредность давать надо, — проговорил лекарь.

— Точно! — согласился Александр и заметил, что Самуил шутит. — Издеваешься над царём?

Санька вздохнул и грустно спросил.

— Хочешь царём быть?

Самуил Яковлевич посмотрел очень трезво в глаза царю и пожал плечами.

— Нет, наверное. Тут команда нужна. Это в хирургии ты сам. Но и в ней в сложных операциях ассистенты нужны. И чем лучше ассистенты, тем меньше операционных ошибок.

— А что, действительно забывают инструменты?

— Да сколько угодно…

— Вот и я… Аки тысяча пчёл. В голове улей сплошной.

Царь вздохнул.

— К старцам поеду…

Санька сплюнул.

— Да ведь, как «поеду»? Если бы ехать' Месяцок так поехать верхом, или в повозке. По дороге разбойничком попугать, или татар. А я ведь не поеду, а перевернусь в… Ну, ты понимаешь… И я уже там. Сука!

— А ты возьми, да поедь. Посуху.

— Нету времени, Саня! Нету! Нежить вот-вот нахлынет.

— Да и хрен на неё!

— На кого? — удивился Санька.

— На нежить, на кого же ещё! Ты сам, в одного, хочешь Русь спасти? А не охренел ли ты, царь батюшка⁈ Ты хочешь доказать, что роль личности в истории безгранична? А вот хрен у тебя одного это получится. И не убедить тебе заранее наш русский народ. Он, как ты знаешь, пока петух не клюнет, не перекрестится. Ну и придут волколаки. Они, что вырежут всех? Они станут грызть твою светлую нежить. Ну и нехристь католическая придет. И что? Мало её на Руси было? И при Петре, и при Екатерине. И что? Где те нехристи, и где тот народ? Как партия и народ никогда не были едины, как нас не пытались убедить плакаты-лозунги, так и церковь, прости Господи, никогда не охватывала всю массу народонаселения. Что тогда, что сейчас. Ничего не меняется, Саша. Народ в основной своей массе аполитичен и язычен. Он всегда верил, что «солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья».

— Нихрена себе ты выдал, эскулап, — выдохнул удивлённо Александр Викторович. — Парторгом был?

Самуил Яковлевич смутился.

— Давно когда-то.

— Тогда понятно. Но я с тобой солидарен. Давай ещё по одной?

* * *

Они хорошо «посидели». Давно так Санька не «парился». Он позволил себе слегка захмелеть и душу его немного отпустило. Даже во время беседы с бывшим хирургом Санькин «многоядерный процессор головного мозга» не останавливал повседневную обработку информации. Туда же поступил и массив данных, отработанный матрицей «сына», улучшенной ментально-энергетической оболочкой Самуила Яковлевича.

Оказалось, что субстанция старого еврея, получившая доступ к глобальной энергетическо-информационной сети, созданной Александром, развила бурную деятельность по изучению её возможностей и достигла-таки определённых результатов. Его сознание, не умевшее «переворачиваться» и «нырять» в ноосферу физическим телом, попыталось прорваться сквозь неё, правильно полагая, что пришло оно именно оттуда. Сознание еврея, задействовав имеющиеся «интеллектуальные» ресурсы сети, нашло свой след в чужом тонком мире, так как сильно отличалось от Санькиного сознания. И таким образом нашло туннель в «свой» мир, который одновременно являлся и Санькиным.

К концу пьянки Александр уже не только видел перед собой воронку, ведущую в чужое подпространство, но и не побоялся углубиться в неё. Откровенно говоря он надеялся, что его «выкинет» в его мире в его же тело, но оказалось, что старого тела у Саньки в том мире уже не было. А вот мир две тысячи двадцать четвёртого года он, переместив часть своего сознания в его ноосферу, увидел.

Увидел и не обрадовался. Мир переменился. Санька даже испугался, что он как-то вдруг снова очутился в мире, где он был царём. Но потом оказалось, что нет. Он видел тот мир откуда его перекинуло в младенческое тело, но ноосферы миров очень-очень походили друг на друга.

Надо понимать, что из ноосферы Санька видел энергетический «атлас» мира. Он видел ауры людей, животных и растений, ауры всевозможной нежити, ауры неприкаянных сущностей. Санька попытался, но «перевернуться» в бывшем своём мире, то есть материализоваться, он не смог. Его сразу «вернуло» в тело Ракшая, и он очутился за столом в бане.

От того, что он увидел в его старом мире, его едва не вывернуло на изнанку. Страдание, боль и массу неприкаянных душ он увидел «под собой». Мало того, души не только увидели его, но и устремились к нему, как на свет мотыльки. Они устремились к нему, а он, испугался, и попытаться «выскочить» из тонкого мира в материальный. И выскочил. Но не в том, а в этом мире.

В том мире шла война. И не какая-то локальная война Руси с бандеровцами, как сказал Самуил Яковлевич. Русь воевала почти со всем миром. Почему и «атласы» ноосферы обоих миров были до безобразия похожи. В Санькином мире против Руси воевало Литовское княжество (читай — Украина), Ливонцы ( читай — Прибалтика), Голландцы и Англичане (с этими и так всё понятно), Крымско-Османское ханство (читай — Турция), Кавказ (с этим тоже сё как всегда).

Именно от осознания глубины вечной ненависти врагов к Руси, выраженное не материально, а энергетически, у Александра закружилась голова и его едва не стошнило.

После ментального путешествия в свой прежний мир, Санька долго отпивался квасом, а потом попросил Марту хорошенько пропарить вениками, что та и сделала.

Сначала пропарила, а когда Саньку отпустило, приласкала и утешила так, как не могла сделать ни одна обычная женщина. Что ни говори, а кикиморки, с их гипертрофированной любвеобильностью могли дать фору даже русалкам. А уж те легко уводили за собой мужиков даже в водную пучину. Именно поэтому Марте легко удалось «подавить» Санькину волю (хотя он особо и не сопротивлялся) и отдаться ему, как простой женщине.

Александр, «улетая» в блаженной неге подумал, что потому-то он и перестал «прелюбодействовать» с кикиморками, что после них с Азой близость казалась пресной. Но сейчас Азы для него не существовало, как, наверное, и любой другой женщины. Так, по крайней мере, он в это мгновение подумал. А ещё он подумал, что Азе он позволил зачать ребёнка и получился такой вот богатырь-наследник. Могла бы родить Марта, интересно, кого бы она родила?

— Да, кого хочешь, мой господин, — вдруг сказала Марта, разогнав сладострастный морок.

— О чём ты? — спросил Александр Марту.

— Ты спросил, я ответила. Я могу родить тебе кого угодно.

— Не понял! — испугался Санька. — Хоть мальчика, хоть девочку? Ты это брось!

Марта рассмеялась. Она не могла на него обижаться.

— Ты не правильно понял. Я не могу родить мальчика, или девочку. Но я могу родить любую, как ты говоришь, сущность. Хоть кикимору, хоть лешего, хоть домового. Кого угодно. Кого прикажешь. И любой из нас сможет.

Санька не сказать, что удивился, а очень сильно удивился и даже немного, честно говоря, «прифигел». Он вдруг представил маленьких леших, русалок и кикимор, тянущих к нему ручонки и истошно вопящих: «Папа! Папа!».

Глава 9

— Ты правильно, э-э-э, выразилась, моя радость? — наконец выдавил Александр.

Они возлежали на ложе в одной из примыкающих прямо к парилке, у которой имелось три двери, «комнате отдыха». Печь с каменкой стояла прямо посередине парной и являлась, как бы, несущей колонной, на которую опирались балки второго этажа. На втором этаже имелся бильярд и большой банкетный зал.

— Правильнее некуда, мой господин. Ты вполне себе можешь это позволить. Когда-то давно меня родила такая же, как и я кикимора, получившая силу от Аида. В меня вложили неприкаянную душу, убившей себя женщины. Так я обрела сущность. Так мы все обретаем сущность. Раньше нас было значительно больше. Мы наполнялись силой шаманов и ведунов с ведуньями и сущности наши множились. Сейчас ведьм и ведьмаков становится меньше и меньше. И нас становится меньше и меньше. Аид, почему-то, престал нуждаться в нашей помощи по перемещению душ в темной царство.

— Правильно. Зачем ему вы, когда с этим делом справляются жрецы или священники? А непрекращающиеся войны и эпидемии, скорее всего, переполнили Ад душами. Но давай вернёмся к вопросу порождения сущностей… Я услышал слова: «любую», «какую прикажешь», «кого угодно». Это так?

— Так, господин.

— И если я не хочу кикимор, леших, водяных, нафок? Не хочу никого, из тех, кто портит людям жизнь.

— Леший не портит…

Санька отмахнулся.

— У каждой из вас свои умения и «работа». Мне, конечно, нужны те, кто ухаживал бы за лесами, озёрам, реками и болотами. Полевики[1] — тоже пользу приносят. Кстати, почему-то их стало очень мало. Говорят, раньше было больше.

— Повымирали. Они же работящим помогали, а нерадивым хозяевам вредили. Вот те и ополчились на полевиков. Ведунов и ведуний настропалили. Те и повывели.

— Раньше духов было больше, — улыбнулась Марта. — Люди к ним обращались, духи помогали. Но, бывало, что и вредили…

— А от вас, значит, пользы людям не было?

— Ну, почему не было? — возмутилась Марта. — Болота тоже нужны. Из них вода вытекает. Ручьи, реки.

— Я про болота знаю много. Я же лесничим был, а это почти, что леший, кикимора и водяной в одном лице. В моих лесах и болота, и ручьи с реками были. В болотах собирается и аккумулируется углерод из воздуха.

— А что это такое?

Санька махнул рукой.

— Короче… Мне нужна сущность, в которой бы соединялись все ваши способности.

Марта вдруг прикрыла его губы своей ладонью.

— Ты не шути так, мой господин. Все наши способности воплощаются только в Аиде. Не хочешь, же ты, на самом деле, создать Его?

Санька округлил глаза и перекрестил свои губы.

— Свят, свят, свят! — пробормотал он.

— И зачем тебе наши способности? У света много силы, гораздо больше, чем у тьмы. Тьма наступает только тогда, когда уходит свет. Дай своим сущностям ту силу, которая победит тьму.

Санька пожал плечами и скривился.

— Если бы знать, что нужно, что бы победить её?

— Этот мир существует долго, — дёрнула левым плечом Марта. — И в нем всегда кто-то с кем-то воевал. Помню, как сражались Огненный Волх с Индриком, Перун с Деваной, Даждьбог с Кощеем. Много было схваток и битв, и много их ещё будет. Только чаще всего люди в этих битвах не выживали.

Кикиморка посмотрела Саньке в глаза.

— К сожалению, мой господин, в бою высших сил людям нет места.

— Вот и я о том же думаю, родная. Нельзя людей вовлекать в эту войну. Увидел, сколько там неприкаянных душ и подумал…

— Где, там, мой господин?

Санька посмотрел на кикиморку и, вспомнив, что закрылся от неё «щитом лекаря», и она могла действительно не видеть его переход в другой мир, подумал, что раскрывать Марте, а значит и другим сущностям, тайну о «том мире» не стоит. Представив, что тёмные сущности могут проникнуть в «тот мир» по его каналу, Санька вздрогнул. Вновь внимательно заглянув Марте в душу и не увидев изъяна, светлый князь махнул рукой.

— Не бери в голову, дорогая. Неприкаянных душ везде много.

И, кстати, это было правдой. В этом мире были созданы правила «заложенных покойников» по которым все, умершие неестественной смертью люди и не упокоенные должным образом, переходили в разряд духов, скитающихся в мире людей. Чаще всего такие духи, если о них помнили родичи, становились защитниками своего рода. Души таких покойников и становились матрицей для нежити.

— Старцы-пустынники или боги призывали на свою сторону такие души и превращали их в своих воинов. Боги обещали им упокоение после смерти в своих чертогах. Когда божественные воины гибли время сражений они получали вечный покой. Поэтому у богов никогда не было недостатка в воинах.

— Это интересно, — сказал Санька, но сразу нахмурился. — Но у меня нет своего чертога, где бы можно было упокоиться душам после смерти.

— Нет? — удивилась кикиморка. — Странно. А я думала, что тот мир, что ты создал для этого и предназначен…

— О каком мире ты говоришь? — пришло время удивиться Александру.

— Ну, как? — Снова удивилась кикиморка. — Ты называешь свой мир «сеть». В нём любой неприкаянной душе найдётся своё место. Для души нужен покой, а в твоей сети его предостаточно. Покой, тишина и течение силы — что ещё нужно уставшей от мирских страстей душе.

— Ну, ты даёшь, — пробормотал Санька, одновременно ощущая, как его начинают терзать смутные подозрения, что Максим Грек именно это и проповедует в своей церкви. Оттого, судя по всему, и идут к нему на Дон люди нескончаемым потоком.

Александр тряханул головой и попытался, проморгавшись, отогнать патоку тщеславия и «внутреннего удовлетворения».

— Понятно, что нужно хорошенько обдумать ситуацию! Очень интересную ситуацию! Похоже, что я не там и не у тех ищу помощь и поддержку.

Александр почесал затылок.

— Век живи, век учись…

Самуил Яковлевич тоже был обласкан кикиморками, а потому на продолжении беседы не настаивал. Поэтому Александр со спокойной душой покинул оздоровительно-развлекательный комплекс, отправившись в свой кабинет с мыслью набросать планчик дальнейших действий. Подспудной же мыслью у него была мысль проникнуть в мир будущего не только эфирным телом, а перейти в мир материальный.

Мысли у Сеньки путались. Он то и дело возвращался к увиденному атласу того мира, сравнивал с тем, где он сейчас обитал, и ужасался их схожести. И там, и тут Россия находилась во враждебном кольце.

Раньше, когда он находился в другом мире и в другом теле, Александр не мог терпеть политику и не обращал внимания на высказывания ни своих, ни чужих политических деятелей и философов, озвучивающих теории развития и деградации общества. Здесь Александр совершенно случайно оказался вовлечён в самую высшую сферу человеческих взаимоотношений, а потом сам стал центром, в котором сошлись интересы многих. И не только людей, но и государств.

Был ли готов к такому бывший советский лесник. Александр хоть и обладал обширными интересами и навыками, но навыков управления людьми у него не было от слова «совсем». Оттого он бросил Москву на Адашева и Старицкого и раздумывал, на кого бы ему оставить Ростов?

Хотя, с другой стороны, если не задумываться о глобальном, жилось Саньке неплохо. Он реализовал свою мечту построить корабль и поплавать на нём по морю. Он построил не один корабль, а множество. И проплыл по морю более двух тысяч миль, победив в нескольких баталиях османский флот.

Он, как заправский интриган, создал проблемы Османскому султану, который уже, практически, потерял Анатолию. Но эта комбинация у Саньки получилась совершенно случайно. Только потому, что он стал свидетелем покушения на убийство сына султана Мустафы, которого Санька перенёс к себе домой в Усть-Лугу и потом помог собрать войско и договориться с Персидским шахом отпустить второго сына султана Сулеймана.

Никаких хитрых комбинаций Санька не придумывал. Так ситуация сложилась сама собой, а он только лишь наполнил её содержанием: кораблями, крепкими пушками, отличным бездымным порохом, разрывными снарядами. Правда он сам остался почти ни с чем, но «промышленность», заранее перемещённая из подмосковного села Коломенского на Дон, за три года разрослась и постепенно наполняла «внутренние резервы» его столицы.

С организаторскими способностями у Александра всё было в порядке, а вот с управленческими не очень. Заместителя бы ему хорошего. А лучше трёх-четырёх. Адашев младший едва справлялся с Ростовом. На городки, что разрастались по притокам Дона и Донца, его уже не хватало. Из проверенных доверенных лиц имелись ещё Вишневецкий с Курбским, но те были больше воинами, чем администраторами, и кроме крепостиц строить ничего не умели.

Была у Саньки как у главы государства ещё одна проблема, которую он никак не мог решить, это — деньги, которых катастрофически не хватало. Деньги появляются от торговли. Торговля солью приносила значительный доход в казну, ибо была монополизирована ещё царём Иваном Васильевичем. Ткацкие фабрики, стекольные, кирпичные и фарфоровые заводы тоже давали неплохой доход. Однако денег всё равно не хватало.

Не привыкли люди тратиться на излишества. В Ростове Александр запретил сроить избы с печами без кирпичных труб. Глины, годные для изготовления кирпича в Придонье имелись, а Мокша обучил в селе Коломенском достаточно мастеров, чтобы наладить массовое производство строительного и печного камня. Но и после указа люди по привычке умудрялись ставить бани без печей.

Слава «сети», за установками печей в банях исправно следили банники, а в домах — домовые и домашние кикиморы, которым тоже сгоревшие постройки приносили одни лишь хлопоты. Только наладишь хозяйство, а жилище сгорело. Пока другое выстроят, да оно обживётся, нежить намается.

Однако низший и средний класс не любил тратить деньги. Большинство складывало их в горшки и хоронило в погребах. Санька видел «захоронки» и душа его «обливалась кровью». Он, с помощью оборотней, выгреб все ближайшие курганы, и переплавил золотые украшения на монеты, «разбавив» его медью. Однако золото стремительно уходило на торговлю с Персией, из которой завозили хлопок, шёлк, выплавленное хромовое железо и саму хромовую руду хромит.

Уральские золотоносные участки, открытые людьми Строгановых, стали вдруг недоступны по причине бунта ногайских мурз. Мурза Исмаил возмутился тем, что казачьи атаманы Василий Мещерский и Пичуга Путивлец со своими шайками нападают на его улусы во время зимовья на Волге. В отместку Исмаил несколько раз нападал на Санькины караваны с добытым в верховьях южно-уральских рек золотом.

К Исмаилу был послан гонец Беляк Кипов, отвёзший письмо в котором Александр уверял мурзу в том, «что он принял меры и „на-крепко“ приказал казакам не трогать его улусы». Исмаил обещал караваны не трогать. Однако вскоре Ногайская Орда раскололась и сейчас за Волгой шла настоящая гражданская война. О поставках уральского золота на некоторое время можно было забыть. Не ходить же самому Саньке за золотом, путешествуя по тонкому миру? Хотя задействовать кикиморок он вскоре планировал.

И кстати сказать в Перми Великой Строгановы тоже нашли хромит и стали добавлять его к железу. Сталь получалась не хуже персидской. Можно было бы поставки хромового железа из Персии прекратить, но, во-первых, — стали никогда не бывает много, а во-вторых, — прерывать торговые отношения с шахом не хотелось. В Персию «на экспорт» уходило много товара. Вывозили: лес, фарфор, лён, пеньковые канаты, кальциевую селитру.

Нехватку серебра Санька частично решил тем, что среди своих работников ввел в оборот медную монету, на которую можно было отовариться в казённых магазинах. Товар в магазины поступал из царской казны, а в казну в виде десятины от всех произведённых мастерскими и крестьянскими хозяйствами товаров и продуктов.

Казённые стекольные, железоделательные и ткацкие предприятия принимали только медную монету, и та входила в оборот города Ростова довольно уверенно. Образовалось даже что-то похожее на государственный банк, пока называемый обменной избой. В этой избе приезжие купцы могли оставить на хранение свои деньги, обменять их на медные по курсу «новгородок» и получить бумажный именной вексель. С этим векселем торговый гость мог доехать до Казани, Астрахани или даже до Персии, где обменять его на золото, или серебро. Так Санька сократил потери золота от грабителей караванов и пиратов Каспийского моря, так же начал экспансию медной монеты и бумажных денег в торговлю.

Отбросив думы о материальном, Санька задумался о духовном, а именно о проникновении его души в свой старый мир. Он страшился соприкосновения с энергетическими сущностями того мира, устремившихся к нему, словно «теплонаводящиеся» ракеты. Особой «беды» Санька не ждал, но сам факт устремления к нему миллионов непонятных пока для него субстанций, пугал. Потом Санька подумал, что и он мог быть опасен «им». Ведь и в новом мире далеко не все смогли вынести его огонь. Некоторые, слишком любвеобильные кикиморки, просто сгорели в пламени страсти, растворившись в его свете. Правда сгорели они с чувством восторга и радости, но осадок на душе у Саньки всё же остался.

Поэтому он подумал-подумал и понял, что лучшей защиты, чем придумал Самуил Яковлевич, придумать не сможет. Да и нужно ли? Известно ведь, что лучшее — враг хорошего. Успокоив свою душу принятым решением, он подумал, что утро вечера мудренее, а день оказался насыщенным переживаниями, и отправился в опочивальню.

Однако утро его встретило сообщением Адашева, что ночью его жена и сыновья Темрюка сбежали. Александр, не особо удивившись сообщению, сделав вид, что побегу пленников огорчился и был вынужден организовать их преследование. Организовав его, провёл разъяснительную беседу с оставшимися под его рукой черкесами, сразу выделив среди них и возвысив младших родичей Темрюка. После этого примерно треть отряда снялась и убыла вслед за беглецами, но оставшееся войско Саньку порадовало. Он, честно говоря, ожидал худшего результата.

Поблагодарив оставшихся воинов, Александр пообещал каждому из них по османской принцессе, и приказал собираться в поход на Константинополь. Всего черкесов осталось около полутора тысяч и здесь в столице пороховая бочка с подожжённым фитилём ему была не нужна. Вот он и отдал распоряжение снаряжать корабли для отправки черкесов в уже взятый Мустафой Трапезунд.

Только к вечеру Санька, подсчитав запасы, необходимые для отправки войска и осознав, что бунт пока откладывается, смог расслабиться. Обмывши тело от дневной суеты и отужинав в одиночестве (бывший хирург где-то пропал) Александр расслабился и нырнул в тонкий мир.

* * *

[1] Полевик — дух-хозяин поля в мифологии восточных славян. Обычно считалось, что на каждом поле должен быть один и единственный полевик, обитающий в различных неровностях рельефа. Время его активности чаще приходится на полдень или знойный день. Полевик охранял поле, влиял на его плодородие и благополучие пасущегося на нём скота.

Глава 10

Александр осторожничал, и переход по тоннелю прошёл неторопливо. Саньке даже удалось разглядеть похожие на закрытые дверьми коридоры ответвления. Зато выход в «ноосферу» двухтысячного года произошёл неожиданно, как у Незнайки писателя Носова, выпавшего в «подлунный мир». В туннеле сначала образовалось пятно света, которое вскоре расширилось, а потом вдруг окутало Санькино эфирное тело. И Александр снова увидел свой мир.

Он «выпал» над той точкой, из которой ушёл из этого мира. Выпал и завис. Словно космонавт на самой низкой геостационарной орбите. Санька сфокусировался и увидел свой мир. Его внутренняя интеллектуальная сеть, сотканная из его нескольких интеллектов, давно научилась преобразовывать любые энергетические сигналы тонкого мира в обычный видеоряд. Этот «старый мир» был прекрасен, потому что был знаком Саньке до каждого пенёчка и ёлочки.

Он увидел тот барак, из которого ушёл на свой последний путик и тот пенёк, с которого ушёл в иной мир. Собственно, на этом пеньке и сходилась начерченная его личным интеллектом траектория туннеля, хоть и смутно, но угадывавшегося в озаряющем Саньку радужном свете ноосферы.

На территории зимовья, где обычно собирались хозяева этого охотничьего участка, присутствовали знакомые ему люди. У Саньки защемило где-то там, где должно было быть сердце. Однако его тело находилось сейчас не в этом мире, а за пятьсот лет от него. Санька в нём был бестелесным духом, как и все другие неприкаянные сущности.

Даже у камней, деревьев и животных было материальное тело, а у Александра не было. Хотя… Что значит, даже? Они и были материальными телами, имеющими разной степени напряжённости энергетику. А вот духи и Санька материальных тел в этом мире не имели. Хотя, правды ради, и в том мире Санькиного тела тоже не было, так как он был вынужден растворить его в том тонком мире. Как он делал при перемещении тела с одного места в другое. И сила, удерживающая его тело в эфирном состоянии, как заметил Санька, постепенно таяла. Не могла Санькина энергетическая оболочка, почему-то, подпитываться от света этого мира.

Однако, времени, как прикинул Александр по скорости убывания силы, у него ещё было достаточно, чтобы оглядеться и поразмыслить, что делать дальше. Главное сейчас — определиться с возможностью перемещения душ, не нашедших упокоения. Почему-то Санька понимал, что эти сущности он не сможет переместить в мир шестнадцатого века, как переместил сущность Самуила Яковлевича. Не всё так просто было с неприкаянными сущностями, привязанными к здешнему материальному миру.

Александр «опустился ниже» и сместился к самому зимовью. Здесь тоже стояла осень — конец октября. Лист с деревьев упал. Санька знал, что разрешена охота практически на любого зверя: рысь, лисицу, медведя, росомаху, или на копытного: кабана, косулю, оленя, лося. Самый сезон для хорошей охоты.

У Александра снова заныла душа. Как бы он хотел так же, как эти мужики, взять свой карабин и пройтись по лесу. По только что опавшему листу к зверю, конечно, не подойдёшь, но так даже и лучше. Ведь не только за мясом идёт охотник в лес. Мясо взять большого ума не надо. Засесть на «соли» и дождаться прихода оленя. Вот тебе и мясо. Кабана тоже известно, где искать. Вот за ним и можно сейчас походить. Главное, не лезть далеко в сопки и не особо удаляться от дорог, чтобы подъехать за мясом на машине.

Здесь тоже стоял вечер, и знакомые охотники занимались приготовлением ужина на уличной печи. На огромной сковороде шкворчало мясо, но его запаха Санька не чувствовал. Он попробовал проникнуть в сознание одного из охотников, но у него ничего не получилось. Не пускал в себя Саньку этот мир. Не пускал…

— Обидно, слушай! — «проговорил» Александр искренне расстраиваясь. — Ну и какого хрена, тогда, мне тут делать? Просто летать и смотреть?

Обидно было до тошноты. Санька ощущал себя в комнате с закрытыми окнами и дверями, которые никак нельзя было открыть или разбить. Александр попытался с разгона влететь в душу ближайшему охотнику, но просто проскочил сквозь него. Или, вернее, обтекая его.

— Херня какая-то! — воскликнул Санька и в сердцах выругался. — Блять, блять и блять!

Наконец решив попробовать перенести сюда своё материальное тело, Александр осторожно потянул его к себе.

— Может быть, этот финт удастся? — подумал он.

То есть, он не стал переворачиваться из этого тонкого мира в материальный, а потянул тело к себе, как при перемещении тела между точками пространства. Однако в туннеле времени такой финт не удался. Что-то «чпокнуло» и его ментальную матрицу выкинуло в тонкий мир шестнадцатого века.

— Вот же блять! — снова выругался Санька. — И что делать? Как узнать, кого можно притянуть в этот мир, а кого нельзя? Я вообще не знаю, кто там уже откинулся, а кто нет. Тянуть сюда своих корешей-алкашей? Даже если они упокоились на небесах, в чём я сильно сомневаюсь, имел бы я их всех в виду!

Александр материализовался у себя в кабинете весь из себя расстроенный. Можно было бы попробовать притянуть к себе матрицы известных личностей, типа того же Иосифа Виссарионовича, Молотова, Микояна, но что это здесь тогда будет? Не факт, что они согласятся тут строить светлое будущее. Ох не факт… Да и как строить, опять же? Строительство, строительству рознь. Разрушить весь мир до основанья, а затем?

— Уж лучше нежити наплодить, — сказал, отрицательно покрутив головой, Санька. — Но и она ведь может взбунтоваться. Количество перерастёт в качество и писец людскому доминированию. А там и Аид подтянется и скажет: «Спасибо, Александр! Вы свободны!». Не-е-е… Кузнец нам не нужен! Люди, хоть и трудноуправляемый контингент, но всё-таки — люди. Хотя… Тоже те ещё попадаются сволочи. Тьфу, блять! Что же делать⁈

Взгляд Александра, нервно ищущий вокруг себя, вдруг натолкнулся на небольшой бочонок, собранный из плашек кавказского дуба. Бочонок стоял на полке и в том бочонке настаивался виноградный спирт, выгнанный Мокшей из подаренного Темрюком на свадьбу вина. Вино, честно говоря, подкисло, пока его довезли до Москвы, вот Санька и отдал его на перегонку.

Александр вздохнул, подошёл к бочонку, стоящему на полке и, чуть поднапрягшись, выдернул из него пробку.

* * *

На следующий день, убедившись, что беглецы надёжно оторвались от преследования, а отправившиеся вслед за ними воительницы не особо торопятся, Санька засобирался к Заволжским Старцам. Хоть и отправлялся он к ним не пешим порядком, но всё-таки путешествие могло затянуться на некоторое время, а потому и собраться нужно было словно в поход. Да и подарки для старцев перенести в чём-то требовалось.

Почему-то раньше Александр не озаботился солдатским снаряжением, поэтому сейчас, складывая вещи и продукты в обычные дорожные мешки, он то и дело кривился. Оказывается, за кучей полезных для армии и для государства дел, он не удосужился задуматься о солдатском быте. Знать сапоги себе стала шить по ноге, а вот пехота, или как их теперь называли — пешцы, как ходили до него в лаптях и кожаных тапках, типа онучей, так и ходят. Да и вообще… Санька вспомнил, что когда-то читал, что хорошо организованная и вооружённая длинными копьями пехота — лучшее «лекарство» от кавалерии. А он об этом и не вспомнил, озабоченный производством ружей, пушек, пороха и снарядов.

Дальнобойные пушки с разрывными снарядами и точные ружья — залог победы в дистанционном сражении, и захват Керченского пролива это доказал. Однако победа достигается захватом территории, а до неё надо ещё как-то дойти. И поэтому хорошие сапоги предпочтительнее плохих, а тем более, лучше лаптей, разваливающихся от полусуточного марша. Да и рюкзаки или ранцы с нормальными заплечными лямками — лучше мешков с верёвочными, режущими плечи. Хотя, во вторую мировую войну наши бойцы с «сидорами» прошли от Сталинграда и дошли до самого Берлина, и ничего. Но, вдруг, с нормальными лямками, можно было дойти быстрее?

Так думал Александр, набивая мешки снедью и собираясь к переходу по тонкому миру. Он уже вполне уверенно и без потери силы мог за один раз перенести вместе с собой пару саней с лошадьми и до десятка человек. Кикиморок можно было бы перенести значительно больше, ибо те, как известно, сущности не совсем материальные.

Кстати, Санька так и не разобрался, как кикиморки принимают материальную форму. Причём не только сами становятся вполне себе осязаемыми — Санька многожды раз проверял их на ощупь и так и не смог найти отличия от обычных женщин — но и материализовать себе любые доспехи или одежду, которые можно было даже снять с них. Санька тоже, экспериментируя, это много раз проделывал.

Он выхватить из ниоткуда меч, или щит не мог, как не пытался. Переместить предметы в подпространство он мог, но только находясь там же и оттуда же выложив. А очень хотелось заиметь тайное хранилище, ибо тащить на себе или в мешках все необходимые ему вещи ему надоедало катастрофически.

Кикиморки помочь ему в понимании процесса своей материализации и необходимых им предметов не могли, но в один голос утверждали, что у него на службе это стало делаться лучше. А Марта, как самая умная, предположила:

— Но ведь ты сам этого хочешь, вот и мы можем одеться подобающим образом.

— Но откуда берутся вещи, — не унимался поначалу Александр. — Ведь броня из прочнейшей стали сделана, а мечи, так вообще эталон прочности и гибкости.

Марта лишь пожимала плечами. К сожалению, снятая одежда броня или оружие вскоре исчезали. Если их не брал в руки или не надевал на себя Санька. Таким образом, он «сделал» себе лёгкий и прочный стальной пластинчатый доспех, подогнав его по фигуре принявшей его облик Марты. Александр легко обходился и без доспеха, но отражаемые без урона его телом удары копей или мечей, смотрелись, по меньшей мере, странно. Могли обвинить в чародействе со всеми вытекающими последствиями. Сделал он себе и шпагу, рубящую обычную османскую кольчугу, словно вязанную из шерстяных ниток кофту. С его-то силой удара…

Однако, и эти вещи, положенные на землю, почти сразу исчезали, и Александру приходилось брать нужное ему из «рук» кикиморок. Что тоже, в принципе, было неплохо. И, казалось, что вот он выход! Нагрузить кикиморку необходимыми вещами и вот тебе «подпространственное хранилище», которое описывают фантасты. Однако, материальные вещи, помещённые Санькой в ноосферу, кикиморки достать не могли. Как, впрочем, и поместить их туда.

С собой в качестве подарка Санька взял персидских сладостей и сушёных фруктов, печатных пряников с надписью «Ростов», несколько сборников Номоканона, отпечатанных в новой Ростовской типографии на белой ромейской бумаге, по паре штук[1] льняного и конопляного полотна, шерстяной и шёлковой ткани.

Пряники пекли на Руси давно. Рассказывали, что их завезли ещё варяги. В выпечку добавлялся поташ, оттого они получались рассыпчатыми и долго не черствеющими. Удивить старцев пряниками Санька не хотел. Наоборот, ими он вроде как показывал, что древние русские традиции им чтутся.

В Номоканон, называемый на Руси «Кормчие книги», входили сборники церковных правил: правила апостолов, первых четырех Вселенских Соборов и шести Соборов поместных, а также 68 правил Василия Великого, извлеченных из его посланий. Его составил в VI веке Константинопольский патриарх святитель Иоанн Схоластик по инициативе святого императора Иустиниана на основе более раннего подобного сборника.

Рукописный список Номоканона, переведённый на старославянский ещё Мефодием в восемьсот восьмидесятых годах, прислали из Константинополя в подарок патриарху Максиму Греку. Санька переложил его на «современный» русский язык, приказал набрать текст и отпечатать. Под тяжёлые книги, вложенные в деревянные оклады, обтянутые кожей, Саньке пришлось отвести целый воз. Так и оказалось у Александра с собой три воза, да ещё и пять вьючных коней.

Заволжские старцы обитали даже не в монастырях, расположенных между Белым и Кубенским озёрами, а в скитах, разбросанных по ручьям не только вокруг монастырей, но и на значительном удалении от них, хотя считались монастырскими иноками. А некоторые из них, такие как лидер «нестяжателей» Нил Сорский, уходили от монастырей ещё дальше в глубину лесов.

Однако сейчас Александр точно знал, где и как искать старцев. Он, не надеясь только на русский авось, в последнее время часто «нырял» в тонкий мир и исследовал энергетический «атлас» тех мест. Исследования показали, что ему надо перемещать свою тушку и подарки к Кирилло-Белозерскому монастырю. Именно там и собиралась, покинув свои скиты, так нужная ему и многострадальной Руси духовная рать.

Никому из дворян, коих, правду сказать, было в Ростове не так уж и много, а кто был, те занимались делами по подведомственным «приказным избам», Александр не раскрыл реальный маршрут своего путешествия. Адашеву он сказал, что поедет вверх по Донцу навстречу Вишневецкому и Курбскому. Хочет, де, посмотреть на открытое ими месторождение каменного угля.

По правому высокому берегу Дона раскинулись деревушки по два-три-четыре строения с прилегающими к ним полями, проходил основной торгово-почтовый тракт с «ямами» на котором несли службу сторожевые казачьи дозоры. Тракт считался безопасным, а потому, отъезд царя всего лишь с полусотней конных воительниц, никому не показался странным. К слову сказать, и кони были не настоящие. Нашлись не особо щепетильные оборотни, возившие на себе кикиморок. Санька даже полагал, что «всадниц» и «коней» связывало нечто большее, нежели служба, но вдаваться во взаимоотношения «тонкого плана» между нежитью он не хотел.

От Ростова отъехали вёрст на двадцать, когда Санька выполнил «оверкиль» своей матрицы, прихватив вместе с телом повозки и «конных» воительниц, и «полетел» в северо-западном направлении. Если ехать посуху, то на дорогу пришлось бы потратить не меньше двух месяцев, а в тонком мире Александр словно прокручивал под собой интерактивный глобус. Саньке нравилось перемещаться в ноосфере. Он научился, почти проявляясь, чувствовать плотность воздуха, что давало ощущение полёта. И тогда можно было вроде бы как «парить».

Однако сейчас Саньке было совсем не до «парения», при котором ресурсы силы растрачивались гораздо быстрее. Ему хотелось как можно скорее очутиться в заповедных лесах озерного края. Он много слышал о тех местах и в этом мире, и в том, но ни разу там не был. Александр только сожалел, что не имеет самого плохонького охотничьего ружьишка.

Смоделированные им винторезы для охоты с подхода не годились. Слишком тяжёлая получилась штуковина. Был с ним конечно, лук, и Санька на него рассчитывал, но, как уже говорилось ранее, охоту стрелами Александр не любил.

Монастырь открылся, «светясь» аурой иноков. Субъективно для Александра прошло не более тридцати минут. Он «летел» на максимальной скорости.

* * *

[1] Штука (полотна) — старая мера длины, не имеющая определённого значения. Ткань в куске. Равнялась в среднем 48 локтям. Штука других тканей равнялась 30 — 79 локтям. Применялась при продаже ткани.

Глава 11

Переключив матричное видение на зрительный видеоряд, Санька увидел «далеко внизу» уже привычную для него картину множества больших и малых рек, ручьев, несущих свои воды в великую русскую реку, вытекающих из озёр или впадающих в оные. Раскинувшееся перед ним Северское озеро заставило вспомнить, что он забыл приготовленную специально для подарка плетёную шёлковую нить, годную для вязки сетей. Санька, негодуя на забывчивость, поморщился, но потом улыбнулся и подумал, что будет повод сюда «зайти» к старцам ещё раз.

Александр не знал, как у него повернётся язык, говорить с людьми, избравшими стезю исправления своей души посредством ухода от всего мирского. В той своей жизни он не был слишком верующим. Крещёным был, а в воскрешение человека, распятого на кресте, не верил. Ну, или сильно сомневался, по крайней мере.

В этом мире Санька, пристав к царскому двору, вынужден был посещать молебны и общаться со священниками, но понимания христианства не обрёл, ибо его трактовка от храма к храму разнилась. Да и интереса к религии Александр не обрёл.

С новорождённого существа обретя свободный от страстей дух, Александр не переживал за настоящее и будущее. Он просто «плыл по течению» используя свой попаданческий разум и опыт прошлой жизни. Ему повезло, что его здешние родители, выросшие в почитании «древних» богов сразу приняли его, как сына Велеса. Да и как было не принять за него, когда и шаман, и староста деревни признали и унесли сына в лес, положив в берлогу медведицы.

Родители Саньку не только почитали с первых лет его жизни, но и слушались. Благо, что речи малолетнего сына были вполне разумны и давали реальные, полезные для семьи, результаты. Слушался его и царь Иван Васильевич. Вернее — не слушал, а прислушивался к его советам. Адашев же, вылеченный Санькой мистическим образом, вообще сразу поверил в его волшебную сущность и стал боготворить. Гибель царя Ивана Васильевич, фальсификация документов о рождении Александра и нежелание Владимира Старицкого бороться за великокняжеское место, привели Саньку на царский престол. Однако новоиспечённый «царь» сразу определил себе место в структуре управления государством, указав на Воронеж, на Дон и на море

Адашев тоже считал, что важнее захватить южные и восточные земли, примыкающие к берегам двух рек, соединяющих Русь с Персией и Византией. Захватить и защитить их границы. Поэтому Александра поддержал, сам взялся управлять Москвой, но произошла замятня[1], предсказанная Александром.

Теперь Александр сам по себе не волновался, но как разговаривать со старцами не знал, ведь многие из них тоже, как и он, были просветлёнными. Его терзала одна мысль: «Увидят, или не увидят?» Он видел светлые ауры старцев даже с высоты своего «полёта», а они? Видели ли его они? Хотя о его прибытии к ним старцы знали. Знали, когда придёт и куда. И это Саньку восхищало.

Александр «высадился» на дороге, идущей от Вологды между Кирилловым монастырём и небольшой деревушкой, прозванной Никольским торжком, в коей монастырь закупался продуктами, а так же селились монастырские послушники, взявшие на себя обязанность снабжать продуктами старцев, живших в одиночестве.

Выстроив свой отряд на дороге, Александр тронулся в путь. Дорога, кое-где проходившая по гатям, собранным из дубовых, не плотно пригнанных друг к другу, расколотых вдоль, половинок брёвен, уложенных на длинные лаги из цельных стволов сосен и елей. Там, где гать упиралась на твердь, дорога под тяжёлыми повозками прогибалась и трещала изрядно.

Вскоре доехали до перекрёстка, ведущего в сторону Ферапонтовской обители и стали попадаться, движущиеся к Кирилову монастырю старцы. Первый встреченный попутчик заслышав скрип повозок и топот копыт оглянулсяю. Остановился и, дождавшись князя, молча склонился перед ним поясным поклоном. А распрямившись, так же молча, но с явным интересом стал разглядывать, подъезжающий поезд из пяти повозок, конных воительниц и светлого князя, сидящего, к слову сказать, на нормальном скакуне, облачённого в сияющую на солнце чешуйчатую броню (мало ли кто из кустов стрелу кинет).

— Здрав будь, странник, — приветствовал путника Александр.

— И ты здрав будь, княже, — ответил старик, определить возраст которого из-за густой бороды и взлохмаченной шевелюры чёрного цвета, укрытой треухом, не представлялось возможным. Край шерстяного платья, приподнятый над землёй до колен за счет подворота одежды за пояс, обнажал крепкие ноги, обмотанные в холстину и обутые в потрёпанные лапти.

— Сколько же он идёт? — подумал Санька. — Сколько же они, эти старцы, вынуждены пройти, чтобы встретиться со мной? И какой будет результат этой встречи?

— Подвезти тебя, странник?

— Подвези, коль не трудно, — не стал отказываться старец.

Санька, заранее предвидя подобные дорожные встречи, взял с собой пару пустых санных повозок для перевозки людей. На повозках, используемых, в основном, для перевозки переселенцев, на бортах и корме были установлены лавки, а между скамьями и и под имелось значительное место для поклажи или детей. В каждую повозку могли сесть до двадцати пассажиров, если, конечно запрячь в них четвёрку крепких лошадок.

Старец забрался в ближайшую повозку, и кавалькада всадников и повозок продолжила путь. Следующего попутчика подобрали вёрст через пять, третьего и четвертого, шедших вместе, — чуть позднее. К монастырю подъезжали с загруженными полностью «шарабанами»[2].

Монастырь открылся перед Санькиным взором чёрным от пожарища, словно раззявленный беззубый рот с торчащими кое-где зубами-храмами. Большой пожар 1557 года уничтожил все деревянные постройки и крепостную стену. Сейчас стену отстраивали заново, и, опять-таки, из дерева. Санька «помнил», что каменную стену возведут только в семнадцатом веке, а кельи и прочие «некультовые» постройки так и останутся деревянными.

Во времена смуты монастырь отобьёт несколько нападений войск польских и литовских интервентов. И после этих событий правительство осознает значение стен для обители и выделит средства для строительства более мощных стен и укреплений. Для чего? Санька этого не знал. Как и не знал, почему интервенты много раз пытались взять приступом какой-то монастырь. Что было для них в нём приманкой? Деньги? Драгоценности? Что за деньги? Что за драгоценности? Есть ли эти богатства в монастыре сейчас?

Кирилловский монастырь отчего-то почитался правителями Руси. Почему? Вопрос, на который у Саньки тоже не было ответа. Сама ноосфера ответ на этот вопрос не давала, а копаться в старых документах, оставшихся в чьей-то упокоившейся матрице, Санька не хотел. На этот вопрос Александр хотел получить ответ у старцев.

Александр, подъезжая к арке свежевыбеленной каменной воротной башни, увидел над ней икону «Спаса», сошёл с коня и, осенив себя двуперстным православным крестом, прошёл на территорию монастыря. Старцы-попутчики слезли с повозок и, крестясь и напевно молясь в один голос, пошли вслед за царём. Кикиморки тоже спешившись и перекрестившись, без боязни ступили под образ спасителя.

Въезд Александра в обугленные стены монастыря прошёл буднично, без ажиотажа и без экзальтации. Встречавшиеся царю монахи при виде его едва склоняли голову, ибо почти все они занимались хозяйственными делами или строительством, а потому лишь немногие позволяли себе остановиться, и, имея свободные руки, креститься.

Однако, едва Александр дошёл до церкви Успения Богородицы, как из неё вышли монастырские и церковные служители. Его вооружённая свита совсем отстала, а поющие псалмы старцы наоборот приблизились и стояли, практически, за его спиной.

Александр лично знал игумена Варлаама, приезжавшего в Москву после Санькиного венчания на царство за подтверждением монастырских привилегий. Тогда он познакомился со многими настоятелями. Многие монастыри были освобождены от уплаты мыта[3] либо полностью, либо частично. Из столетия в столетие, ранее выданные правителями привилегии накапливались, и храмы с монастырями, имея огромные земельные и людские ресурсы, вообще переставали давать государевой казне какие-либо доходы. Оттого и возникал у правителей соблазн «раскулачить» церковников. И не только Российских правителей… Одной из первых церковную секуляризацию провела Франция, потом Британия, Германия.

Сейчас «горячие головы», вроде Адашева, тоже убеждали Александра в том, что изъятие у монастырей земель принесёт в казну реальный доход. Однако Саньку отчего-то терзали смутные сомнения. Он со многими церковниками обсуждал эту тему. Даже самые рьяные «нестяжатели» после взвешивания «стяжательства» на весах логики и влияния его на благосостояние государства в целом, часто меняли своё мнение на противоположное.

И тут случилось странное. Варлаам, вместо того, чтобы ждать Санькиного «подхода к руке», сам двинулся навстречу светлому князю. Александр, удивившись, тоже шагнул вперёд и уже потянулся к руке, как игумен упал перед ним на колени. Вслед за ним на колени опустились все служители монастыря и старцы.

Санька мысленно глянул на ауру, фактически окруживших его людей, и обратил внимание на то, что человеческие оболочки тянутся к нему.

— Да, уж, — подумал Санька. — Неожиданный момент. Они-то как меня почувствовали?

— Благослови, Помазанник, — обратился к Александру Варлаам. — Всех нас благослови.

— Вот же, блин, — мысленно выругался Санька. — И что делать?

Ему совсем не хотелось брать на себя функции Помазанника, как Мессии. Максим Грек объяснял Саньке суть возведения его на царство, но он так и не понял. Что-то Московский митрополит в обряде венчания на царство делал неправильно. Константинопольские патриархи специально не давали обрядовый устав и Московсие служители культа лепили, как говорится, «горбатого». Лепили-лепили и как-то не желаючи, вылепили из Саньки не царя, а Мессию. А может быть специально, дабы сделать из Москвы Третий Рим? Санька, поразмыслив, склонялся к последнему варианту.

И вот сейчас, Санька чувствовал, наступил момент истины. Брать на себя функции Помазанника, Александр категорически не хотел, считая сие действо обманом. Никакой он не «Спаситель», и уж точно не Христос, пришедший второй раз. Ему даже думать сейчас об этом было стыдно. Однако надвигающиеся события обязывали Александра думать о будущем, а будущего для Руси могло и не быть после нашествия тёмных сил.

— Вот же хрень, собачья! — мысленно выругался Санька. — Сказать им, что они ошиблись, и с кем-то меня спутали? Ага, с «кем-то»! С самим Господом Богом!

Однако, пауза неприлично затягивалась…

Александр поднял руку.

— Бог с вами, братья! — громко сказал он и руку опустил. — Не крестом благословляю вас, но светом, ибо грядёт битва страшная с тёмной нечистью поганой. Из света сего вы сотворите огонь господен в коем та нечисть и сгорит.

Не готовился Александр к публичному выступлению такого рода, и речь получилась такой убогой, что Санька едва не скривился. Однако глянув на ауры окружающих, Санька заметил, как они действительно стали наполняться его светом. Причём он не старался свет передать. Свет старцы и служители монастыря брали у него самостоятельно и целенаправленно, словно зная, что он у него есть. Что источник света находится именно в нём, в Саньке.

— Едрит — Мадрид, — удивился царь, оценивая свои энергетические ресурсы.

Его личные силы катастрофически таяли, и Александр вынужден был подключить «внутренние резервы». Не хотелось при первой встрече «не оправдать доверие» братии. Его «внутренними резервами» были все «участники» его сети: кикиморки, лешие, и остальная нежить, подпитывающаяся от него силой.

— Ничего, один раз можно, — утешил сам себя Санька, однако подспудно понял, что одним разом, скорее всего, не отделаешься, и, если так пойдёт дальше, надо создавать более емкие аккумуляторы. Вопрос: «как и из чего?», сейчас его не волновал. Санька думал о другом.

Отдавая силу, он впадал в блаженное состояние и переживал, не свалиться ли в обморок, как от потери крови? Но голова, вроде, не кружилась. Да и чувствовал он себя совсем не опустошённым. Наоборот. Он словно стоял в потоке света. Свет Санька брал извне и из сети, а отдавал сразу в ста, минимум, направлениях.

Тогда Александр подумал о людях. Не будет ли им худо? Он оглядел собравшихся и понял, что «кормление» пора прекращать. И он прекратил.

— Всё, братья! Хорошего помаленьку! — тихо произнёс Александр. — Будет день, будет и пища!

— А будет сей день? — спросил один из старцев, стоявших рядом с Варлаамом.

— Как величать тебя, святой человек?

— Зосимой кличут, светлый князь.

— Не тот ли ты Зосима, что на Соловецком острове монастырь учредил и его первым игуменом был? — очень тихо спросил Александр.

— Не я один тот монастырь учредил и не я первым игуменом был, — очень тихо вздохнул старец.

— Так сколько же тебе лет, тогда? — прошептал Санька.

— Много, государь — снова со вздохом проговорил Зосима.

— Так тебя, вроде, как канонизировали Макарьевским церковным собором в пятьдесят пятом году[4] к лику преподобных.

— Бывает и такое, — пожал плечами старец, не меняясь лицом.

— И много тут таких?

Зосима невесело улыбнулся.

— Хватает.

Зосима подошёл совсем близко к царю и заглядывая своими мутными старческими глазами тому в глаза, спросил:

— А ты кто будешь, светлый князь, что предрекаешь день страшный?

— Я не предрекаю. Я знаю, что тот день настанет скоро, — сказал Санька и, не отводя взора, тяжко вздохнул. — Я вижу их.

Старец вздрогнул и опустил взгляд.

— Значит, пришёл и наш черёд, — проговорил он задумчиво. — Ну и, Слава Богу!

Потом старец снова посмотрел на Александра.

— Так кто ты, светлый князь?

— Веди в трапезную, старец. Вечерять станем. Там всё и скажу.

Зосима снова вздрогнул, и взгляд его спрятался за насупленные седые брови.

— Кого за стол свой вечерять зовёшь, государь? — спросил он едва слышно.

— Сами выбирайте. Но не многих.

— Двенадцать?

Санька пожал плечами и согласился.

— Пусть будет двенадцать.

Монастырская братия всё время разговора Зосимы и царя стояла молча, как бы прислушиваясь больше к себе. И взоры их были обращены вовнутрь, словно люди рассматривали в себе, что-то новое, необычное. На многих лицах присутствовало удивление, а на некоторых — испуг.

Александр огляделся. Вокруг него уже скопилось более ста человек, и люди всё прибывали и прибывали.

— Следуй за нами, — сказал Варлаам, развернулся и двинулся сквозь толпу, рассекая её, словно ледокол, разламывающий ледяной покров моря. Люди дробились на группки и расступались.

— Откуда столько цивильных людей в монастыре? — спросил Санька. — Ведь не монахи они?

— Не монахи, — вздохнул игумен. — Две лечебницы у нас по сорок коек, изба презрения на двадцать мест, мастерские, солеварни, таможня. Совсем погрязли в делах мира. Монахи в дьяков превратились. Нет в монастыре жизни монастырской. Оттого старцы и уходят в леса, что…

Варлаам махнул рукой.

— Везде так. Какую обитель не возьми, любая обрастает миром, как пёс шелудивый струпьями. Ещё бояре да князья повадились принимать постриг и жить в своё удовольствие. Строят за стенами хоромы, челядь перевозят, сами жируют и братию совращают. Да и лаются про меж собой, аки псы. Повлиял бы ты на них, царь-батюшка.

— Кто такие? — удивился Александр.

— Да Иванка Шереметьев, кого ты силком в постриг отдал, и Васька Собакин.

— Собакин, говоришь? — усмехнулся царь. — Лаются?

— Лаются, государь, — кивнул головой игумен.

* * *

[1] Замятня — смута.

[2] Тут сравнение с шарабаном придуманной Александром повозки не совсем правильное, т. к. шарабан — тип открытой повозки с поперечными сиденьями в форме скамеек, а в этих — «коробочкой» ногами наружу.

[3] Мыто — налог.

[4] 7055 год от сотворения мира — 1547 от Р/Х.

Глава 12

Так с тихими разговорами дошли они до деревянной двухэтажной постройки. В её стенах были пробиты маленькие, в ладонь шириной, оконца, над крышей курились дымами каменные трубы.

— Теперича только по белому топим, — сказал Варлаам, заметив заинтересованный взгляд царя. — Слишком часто горели.

— Давно пора, — буркнул Александр. — Сколько раз уже я указывал: «Претить топить по-чёрному», и до меня Иван Васильевич писал, ан, всё одно…

— За старину держатся, — пожал плечами игумен. — Боязно отступить.

Поднялись по лестнице в помещение, спаренными двухъярусными нарами очень похожее на тюремный постой. В центре «зала» стоял узкий длинный стол со скамьями. За него Саньке и предложили сесть. Александр, трижды перекрестившись на образа, которые он нашёл по лампадам, и прочитав короткую молитву, сел с края скамьи. Расселась на скамьях и братия.

Санька невесело оглядел присутствующих.

— Чтобы отринуть досужие домыслы, сразу скажу, что моё пришествие к вам не является долгожданным вторым пришествием Иисуса Христа, ибо сказано, что вернется на землю Христос во славе, как Господь и Судия. И его Второе Пришествие невозможно будет не заметить: «Ибо, как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой»[1].

Александр снова оглядел сидящих за столом. Варлаам откашлялся.

— Однако сказано у Марка: «Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою».

Санька улыбнулся.

— И что? Где я и где облака?

— Видели мы тебя, сидящим на облаке и глядящим на нас. Многажды раз видели.

Варлаам оглядел одиннадцать избранных, обращаясь к ним за поддержкой. Старцы закивали и загомонили, кивая головами: «Видели, видели…»

— Когда? — искренне удивился Санька, а потом вспомнил, что в те разы, когда искал старцев, он перемещался в тонком мире, чтобы чувствовать себя «самолётом», едва ли не материализовавшись. Это сегодня он «летел» невидимый, аки дух святой. А тогда он, даже «вися» над монастырём, не убирал себя полностью в подпространство. Очень ему нравилось, как ветерок обдувает его бестелесную оболочку. Все нервы были оголены, скольжение ветра возбуждало внутренние энергетические потоки и силовые вихри.

— Доигрался, — подумал Санька. — Довыёживался.

— «И тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою», — процитировал евангелие от Матфея какой-то старец. — А силу ты нам сейчас дал невиданную.

— Всё не совсем так, как вам видится. Я могу многое, но не всё то, что присуще Богу. Сказано ведь, что перед вторым пришествием произойдёт воскресение умерших во Христе и изменение верных, оставшихся в живых.

Санька победителем осмотрел оппонентов.

— А мы? — вдруг вопросил Зосима. — Ведь мы же умерли, но и воскресли. Только не в небеса отправились, а остались ждать тебя.

Старец сказал это так печально, что Александр понял, что это абсолютная правда. По спине у Саньки пробежал холодок, а по всему телу просеменили маленькими колючими лапками тысячи тысяч «мурашек».

— И нас таких ровно двенадцать, — продолжил Зосима, оглядев сидящих за столом.

— Ни хрена себе! — подумал Санька, начиная дрожать от страха. — Тайная Вечеря живых мертвецов.

— И мы теперь видим тебя. Твой свет и твою силу… И видим, что о приближающейся тьме ты говоришь правду. Мы тоже увидели ИХ.

Александр некоторое время сидел, понурив голову, потом тяжко вздохнул.

— Думайте про меня, что хотите. Кто я? — Санька тяжело вздохнул. — Я действительно не знаю, кто я. Зачем и кем мне дана эта сила — мне тоже не известно. Родился я такой. Быть может, Богу было угодно послать меня на эту землю, чтобы встретить тёмную нежить. Может быть. Не знаю. Но теперь вы знаете столько, сколько известно мне. Думайте и решайте сами, как мы будем оборонять Отечество.

— Думать тут нечего, — почему-то кивнул головой Зосима. — Как молились, так и продолжим молиться. Сил сейчас у нас много, да и молящихся прибавилось. А единой молитвой мы и горы свернём. Мы сейчас видим не только тебя, светлый князь, но и друг друга. Можем единым голосом молитву читать.

Санька посмотрел на окружающих его нелюдей, и увидел, что они и впрямь подключены к его энергетической сетке. Другие же старцы — те, что не умирали и не воскрешали пока — подключены к сети опосредованно через двенадцать избранных.

Поднесли хлеб и вино.

— Вкусим братия тела Христова и крови Христовой, — загнусавил один из ранее воскресших.

Варлаам требовательно посмотрел на Александра.

— Наливай-наливай, — проговорил он. — Позвал на трапезу, так исполняй обряд.

Тут же появились глиняные плашки, типа пиал. Санька наполнил их, налив из кувшина красного, даже по запаху терпкого вина. Потом взял хлеб и, разломив, дал каждому.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных, — нараспев произнёс Варлаам.

Саньку от ощущения неправильности того, что он делал, — корёжило.

— Не Христос я, братия, — скривившись, произнёс он. — Грех это… Да и не праведник я.

— Ништо-ништо, — покивал головой Варлаам. — Бог сам знает, кто есть кто. А мы потом разберёмся. Главное — ты нам силу дал. Мы своё дело станем делать, ты своё дело делай.

Откушали хлеба и выпили вино, оказавшееся и впрямь терпким, но с насыщенным виноградным вкусом.

— Древнее вино. Ещё царь Василий Тёмный за своего первенца отблагодарил пятьюдесятью бочками, — пояснил игумен.

Однако Санька смотрел на старцев, пытаясь постичь их возродившиеся души. Ведь он, по своей сути, так же как и они, воскрес. Не в своём теле, правда, а в чужом, в только что народившемся. Но суть ведь не меняется… Ан нет… Суть меняется. В том и разница, что его душа возродилась в чистой и непорочной оболочке и он, Санька, чистоту эту сохранил. Как так получилось, он и сам не смог бы сказать. Страсти и в той его жизни улеглись. Наверное, и в этом теле не проснулись.

— Чудны дела твои, Господи! — подумал он, понимая, что старцы читают его мысли. Они и он стали сейчас чем-то единым.

— Всё так, светлый князь! Всё так! — утвердительно покивал головой Захарий. — Пути Господа неисповедимы! Нам остаётся лишь плыть по течению той реки.

— Так и есть, братия.

— А ты поспешай, светлый князь. Поспешай! Поднимай рать! Мы пришлём тебе тех, кого сможем поднять. Не все мощи остались нетленными.

Санька понял, что Зосима имеет ввиду воскрешение мёртвых, путём поднимания из гробниц и его снова передёрнуло от представленной картинки. Хотя… Зосима и другие старцы выглядели вполне себе «живенько так».

— Нарастает плоть, светлый князь. Жизненная сила чудеса творит. А сейчас её у нас много, спаси тебя Бог.

Санька покивал головой, думая:

— Хрена себе, в какой я замес попал! Кто бы рассказал, не поверил бы.

В слух, однако, вопросил:

— Спросить хотел, старцы… С нежитью-то что делать? Можно её на войну с нечистью призывать?

— С нежитью? — нахмурился игумен. — Нежить — нежити рознь. Некоторые очень сильно к тёмной сути своей привязаны. И тут не поймёшь, какая из них. Любая может перевернуться и встать на сторону тьмы. Поэтому, я бы поостерегся на них рассчитывать. Даже твои кикиморы могут восстать против тебя. В любой момент. Лучше бы ты кого из людей, что возродятся, себе дружину собирал. Возрождённые чистыми встанут.

— А души! Как же души у них?

— Души? Так праведные если, так рядом с тобой они. А ежели неправедные, то далеко они. Бездушным тело будет. Но не беда сие. Воскресли мы для битвы добра со злом и уйдём в конце в жизнь вечную, но бестелесную. А потому, тела бездушные мы своим духом наполним. Так и ты. Скажешь: «Встаньте!», и встанут.

Санька дрожал всё больше и больше.

— Так как же? Кто встанет?

— Все, кто могут, те и встанут.

Санька представил мертвецов, восстающих из закопанных гробов и затрясся, словно двигатель трактора «Беларусь», заведённый в мороз.

Варлаам удивился, дёрнув бровями, вопросил.

— Ты ни разу не поднимал из мёртвых?

Санька, стуча зубами, быстро-быстро покрутил головой.

— Поднять — дело не хитрое. Главное, чтобы хватило силы наполнить тело жизнью. У тебя получится, светлый князь.

— М-м-м… Мне бы попробовать, — заикаясь от страха, произнёс Санька. — Чтобы кто-то из вас рядом б-б-был.

Варлаам переглянулся со старцами и Санька почувствовал и «услышал» их между собой «разговор». Старцы решали кого можно воскресить из давно захороненных праведников в монастырских усыпальницах.

— Пошли, — просто сказал игумен и поднялся из-за стола.

Встали старцы. Встал Санька. Все пошли и он пошёл, переступая ногами, словно сомнамбула[2]. Вышли на улицу и, распевая псалмы, пошли в сторону каменного, недавно побеленного, храма. Санькино сознание отступило куда-то на второй план. Он понимал, что старцы сейчас едва ли не управляют его телом. Сам он «висел» где-то в ноосфере.

Храмовая усыпальница находилась в подполе, куда вели ступени и массивная, вероятно дубовая, дверь, расположенная в западном пределе. В усыпальницу свет поступал через маленькие вентиляционные окошки-отдушины. Гробов, накрытых каменными плитами с начертанными на них старославянскими письменами, было не так уж и много, не более тридцати. Старцы вовнутрь усыпальницы не пошли, остались за дверью. Только негромкое пение и многократно возросшая Санькина сила давали понять, что старцы рядом.

Мелькнула мысль, что вот они — живые аккумуляторы энергии. Ничего не надо было придумывать. Всё уже кто-то когда-то придумал. Всё сделано для человека и на благо человека.

— Призывай, — просто сказал Варлаам.

— Как? — удивился и взволновался Санька. — А гробы? Крышки, то есть! Ведь их снять надо!

— Призывай, — повторил игумен. — Не заботься о суетном.

— Что сказать-то? — еле слышно спросил светлый князь. Мандраж, ушедший во время перемещения из братской келийной избы к храму, вернулся вновь.

— Что надо, то и говори.

Санька подумал-подумал и решился.

— Встаньте, — сказал он и ничего не произошло.

Часто-часто хлопая ресницами, он оглянулся, и щурясь от солнечного луча, проникающего в оконце, посмотрел на игумена. Тот кивнул и перекрестил себя. Санька машинально повторил движение рукой. Сзади послышался шорох осыпавшегося песка.

Александр снова посмотрел на гробы. Каменные крышки гробов исчезли. Над их разверзшимися зевами плотно клубилась пыль. Из пыли поднимались мертвецы. Они сначала садились, опираясь на края гробов худосочными руками. Потом вставали. Некоторые оглядывались по сторонам, рассматривая окружающее высохшими глазами.

Однако тела их быстро преображались. Глаза становились живыми и подвижными, руки и ноги наполнялись плотью, кожа белела, волосы темнели. Вскоре в гробах стояли все, ранее в них лежавшие. Стояли в тленных останках смертных одеяний. Все воскресшие смотрели на Саньку и на глазах превращались в обычных людей. Это зрелище настолько поразило «мессию», что Александр некоторое время стоял разинув рот. Никакие слова не могли сорваться с его уст. Да и о чём тут можно говорить? Что сказать вдруг воскресшим людям? Добро пожаловать?

Сказал один из восставших.

— Ты призвал нас, светлый князь и мы пришли, — прохрипел бывший покойник, поднявшийся из самой крайней могилы.

Санька вздохнул и закашлялся, поперхнувшись докатившейся до него пылью рассыпавшейся в прах гробовой крышки.

— Ну и слава Богу! — только и смог выдавить он из себя и обратился к Варлааму. — Надо бы приодеть их во что-нибудь.

— Приоденем, — сказал тот спокойно. — И можешь полностью рассчитывать на них. Они станут тебе хорошими помощниками в делах твоих. А, если придётся, и защитниками.

— Они праведники?

— Конечно, — утвердительно кивнул. — Обратившийся к тебе, сам Кирилл Белозёрский — отец — основатель обители. Далее: Инокентий, Христофор, Трифон, Кассиан, Филофей, Игнатий, Нифонт, Серапион, Гурий, Венедикт, Макарий, Иоан, Геннадий, Тихон, Герасим, Макарий, Алексий, Феодосий, Досифей, Афанасий Палецкий, Симеон, Матфей и Феоктист.

— Ты знаешь их по именам? — удивился Санька.

— Сие просто. Каждый день поминаем в молитвах, желая им царствия небесного и воскрешения. Вот и услышал нас Бог.

Варлаам перекрестился.

— Пошли за мной, братья, — сказал он.

Восставшие из гробов выжидательно смотрели на Саньку.

— Ступайте, — сказал он и почему-то добавил, — и живите.

Бывшие покойники ловко повылазили из гробов, спустившись с невысоких постаментов, и поспешили за игумном. Санька стоял, и оторопело пропускал воскресших мимо себя, разглядывая их совершенно живую плоть и слыша живое дыхание.

— Ни хрена себе, — подумал Санька. — Кому сказать, не поверят.

И тут же додумал:

— А кому тут скажешь? О чём? И, главное, зачем?

Санька пожал плечами.

— Хотя, кто-то, может, и в летопись внесёт, или сказку напишет. А было такое ранее? Говорят, что было, и не раз. Оттого старцы как бы и не удивились его появлению и силе его, переданной им самим. Видишь… Молиться они будут… И всё? А кто воевать, сражаться станет?

— Рать, собранная тобой, сражаться станет, — сказал Варлаам. — Люди русские. Все встанут. Ты думаешь, главная беда в том, что оборотни и иная нечисть на нашу землю придут? Это не беда, а пол беды. Главная беда в том, что тёмные маги придут, и души людские опоганят. Разлад и раскол меж умами устроят. Зачем, ты думаешь, эти маги тёмную силу призвали в виде оборотней? Да, чтобы нас на них отвлечь. Не получается у них сломать наши традиции мирные и лишить веры в добро и любовь человеческие. Не пускаем мы их сюда. Цари не пускают, церковь не пускает. Претят им тут корни пускать и умы людские поганить. Вот они и сподобились призвать нечистого.

— Так и что дальше делать станем?

— Что делали, то и продолжим делать. Ты рать собирай. Вновь обретшие жизнь, помогать тебе станут. Сила у них большая и дух крепкий. За ними рать большая соберётся. Оборотни ведь не одни придут. Как ты свою нежить отправил в Константинополь под личиной воев, так и те придут в обличии людском со своими людскими ордами. Сам ведь знаешь, не так уж и много тёмной нежити осталось у тёмных магов. Извели. А потому, жди орды обычных человеков, одурманенных глумливой похотью, алчностью и ненавистью ко всему русскому.

Санька впервые услышал слово «русский». Слово «Русь» употреблялось часто, особенно в письмах царей, в титуловании, а термина «русский», Александр не слышал.

— А что это за слово такое — «русский»? Что оно означает? Да и слово «Русь»… Почему «Русь»? Что оно значит?

Варлаам пожевал губами усы и бороду, поморщился и сказал:

— Русь — светлый, значит. Так не мы сторону свою прозвали, а персы и татары. Про Белую Русь слышал? Ах, да… Прости… Ну как тебе не слышать, ежели ты царь Белой Руси. Прости, государь. Так вот это масло-масляное. Русь — «белый» или «светлый» с персидского переводится. Место сие под десницей Бога испокон веков. И не смогут тёмные силы его завоевать, пока здесь Светлые Князья рождаются, что щитят землю Русскую.

* * *

[1] Евангелие от Луки.

[2] Somnus на латыни — «сон», а ambulo означает «ходить» или «передвигаться». Сомнамбулами называют людей, которые во сне двигаются так, будто они бодрствуют.

Глава 13

Царь Александр гостить у старцев Кириллового монастыря не стал. Провёл ночь во всенощном бдении и уже не следующий день вместе со своими вновь обретёнными помощниками тронулся в обратный путь. Старцы выслали в сторону Вологды гонцов и гарантировали, что и там встретят царя по чину. Да и сам Александр, решив пройти Русь поперёк, и собрать столько праведных душ, сколько восстанут, раз уж представилась такая оказия.

— Когда темная рать пойдёт в поход, было не ведомо, и пока есть время и возможность, своё войско надо собирать, — думал Санька. — И это должна быть именно рать. И выглядеть она должна как рать.

А поэтому он сразу облачил вновь «призванных» им бывших монахов в свою броню и вооружил своим зачарованным оружием. Санька, когда утром его отряд облачился и выстроился на предпоходный смотр, почувствовал, что вчерашние воскресшие праведники сейчас имели вид настолько бравый, что куда там до них Илье Муромцу.

— Мощно выглядят бывшие нетленные мощи старцев, — подумал Санька осматривая своё воинство, и отмечая, что каламбур получился занятный.

В ночных молитвах он немного отошёл от вчерашнего шока и сегодня смотрел на свои новые способности философски, лишь время от времени вздыхая, вспоминая, как из гробов поднимались высохшие фигуры. Сегодня мощи совсем не казались мощами, а вполне себе выглядели дебелыми умудрёнными прожитыми годами возрастными воинами. Они были суровы на вид, но позволяли и улыбаться, что-то обсуждая между собой. Да-да! Они беседовали и друг с другом, и с Кирилловскими монахами и старцами. Некоторые даже нашли своих родичей. А воскресший последний игумен долго о чём-то шептался с Варлаамом.

Это больше всего, поначалу, нервировало Александра. Ну как? Только что были мёртвыми, а теперь вели себя живее всех живых.

Пришлось Саньке послать Марту с кикиморками за лошадьми, сбруей, телегами и одеждами для будущего призыва, кои были сразу доставлены и размещены лагерем под Вологдой.

Благодаря силе, приданной Санькой и лошадям, и людям до Никольского Торжка добрались за пару часов. Сие поселение имело небольшую часовеньку и приличное кладбище, на котором Александр провел обряд призыва праведников, а потом с трепетом в душе наблюдал, как могилы, прикрытые надгробиями, разверзлись и из них выбирались бывшие мертвяки, быстро превращавшиеся во вполне себе живых человеков.

Обряд призыва сопровождался пениями и молитвами священников и монахов Кирилловского монастыря, отправившиеся в поход вместе с Александром.

Снова служили молебен, но отправились в путь сразу после него. Солнце ещё даже не дошло до зенита, путь был не короток, а все сопровождающие царя чувствовали себя возвышенно и полными такой силы, что готовы были идти, идти и идти.

Тут проявились слова Варлаама о том, что восстанут лишь праведники. Таких оказалось в Торжке лишь пятеро. И молва о том побежала впереди царской процессии. Подтверждались слова писания о том, что восстанут праведники и они восстали.

Санька тоже чувствовал себя возвышенно. Так он себя ещё никогда не ощущал. Да, ему, в общем-то, сон в последние годы не требовался. При необходимости он мог бдеть столько, сколько было необходимо. Но сейчас его наполнили совсем другие потоки. С каждым восставшим из мёртвых он словно обретал новое тело, такое же сильное, как и его собственное. Поначалу он наполнял мощи живительной силой, а после новое тело было способно питать его. Да так питать, что — о-го-го! Но сейчас Санька в этом потребность не ощущал и потому лишь удивлялся. А ещё, Санька заметил это во время полунощной молитвы в Вологде, ему показалось, что расширилась его ноосфера и, в частности, стал чётче просматриваться в ней его путь из «того» мира в «этот».

Саньке уже не приходилось напрягаться, чтобы видеть «тот» мир и не только видеть. Сеньке казалось, что если бы он только захотел, то он бы смог проявиться в «том» мире восстав из мёртвых. Он даже могилку свою нашёл на кладбище посёлка Вяземского. Его просто притянул к ней, едва он о ней подумал. Санька смотрел на буквы, которые слагались в его имя, понимал, что едва он захочет, как из той могилы восстанет. Однако Александр понимал и то, что восстав в своём теле, он станет в том мире изгоем.

А потому шальные мысли из своей головы прогнал, хотя, грешен был и он. Узнав о возможности вернуться в свой прежний мир, Санька подумал, а не сбежать ли из этого, ведь не понятно было, чем закончится противостояние добра со злом. Ох и не понятно. Не смотря на то, что сила его прирастала с каждым воскресшим, уверенности в собственной победе в Саньке как не было, так и не прибавилось.

А потому, осознав своё моральное падение, Санька призвал к себе силы духа и к утру им воспрянул. В Вологде он «насобирал» аж сто тридцать шесть праведных упокоенных и рать его значительно увеличилась. Увеличился и его «крестный ход», ибо и священники и простой люд, видевшие такое чудо из чудес вставали и шли вслед за ним, некоторые вместе со всем своим семейством и пожитками. Чаще всего скудными. Но были и купцы, отринувшие богатство, и Вологодский воевода и боярин Иван Андреевич Бутурлин преклонил колени и вознамерился было тронуться в путь за царём, но Санька не позволил.

— Кто путь до Архангельска охранять будет? — вопросил царь боярина и тот лишь покорно склонился.

Александр перестал скрывать свои силы. Чего уж таиться, когда он не стесняясь сглаза мёртвых из могил поднимает? И к нему потянулись скорбные телом и духом. Уходя на молебен, он осенял молящих у него милости крестом, и выходя из храма повторял манипуляцию осеняя ожидающую его толпу. Получив от царя силу, многие излечивались. Только язвенные и чумные, не сразу ощущали, что здоровы, и снова подходили. Но Санька таких отправлял со словами: «Здоров! Ступай! Не мешай другим!».

Крёстный ход двигался за царём, а царская кавалькада прираставшая в каждом городе и возросшая через десять дней до пятисот с лишком могучих ратников, была встречена в Ярославле такой толпой. Что пробиться сквозь неё не было никакой возможности, пока царь не воззвал. Только услышав просьбу Александра народ расступился и пропустил царя к воротам Спасо-Преображенского монастыря.

Проведя уже стандартные процедуры излечения страждущих и извлечения из могил праведников. Санька попросил Марту с отрядом не допускать беспорядков и половинить толпу, обеспечивая проезд царя и проход крёстного хода. Как крёстный ход поспевал за царским отрядом, Санька даже не заморачивался. Но он поспевал. Всё проходило перед Санькиными глазами словно в горячечном бреду. Но это точно был не бред, хотя Санька практически перестал спать.

Отряд кикиморок, потерявшийся в отряде царских праведников, выглядевшими в своих чешуйчатых доспехах, как «тридцать три богатыря», размноженные уже почти до двух тысяч, вступал в Москву под такой колокольный перезвон, что московские вороны падали замертво под ноги лошадям.

Алексей Адашев и Владимир Старицкий, оставленные царём управлять Москвой и предупреждённые гонцами, выехали навстречу царю и теперь въезжали в столицу с ним вместе. Ставши свидетелями восстания из мёртвых в Сергиевом Посаде и потом далее едва ли не на каждом встреченном погосте, они ехали не то чтобы понурыми, а сильно «пришибленными», так как были людьми, прямо сказать, не особо верующими. А тут у них на глазах многократно свершается чудо из чудес, предначертанное библейскими пророками. А они уж точно праведниками ну никак не были.

Вот они и думали, въезжая под перезвон колоколов в Москву, над своей посмертной долей и грустно у них было на душе. Особенно после разговора с царём, где Александр искренне признался им, что осенённый ангелами в понимании нашествия на Русь тёмных сил, был перенесён ими в Кирилов монастырь, где старцы надоумили его, что раз он осенённый, то пора поднимать праведников. Вот он и поднимает мёртвых, готовясь к последней битве.

Услышав из уст царя подобный бред, Адашев со Старицким сначала подумали, что царь впал в состояние сумасшествия, но потом, когда увидели обряд воскрешения, сами чуть не подвинулись рассудком. Только то, что они видели сие действо оба разом, не позволило их разуму помутиться.

Вокруг царя была целая толпа священнослужителей, которые тут же включились в разговоры себе подобных, рассказывая о виденном самолично и готовя местных служителей христианской церкви к чуду.

К слову сказать, посмотреть на чудо собрались не только христиане, но и мусульмане, коих в Москве было не меньше трети. В общем, город кипел. Заехав в свой Яузский дворец, царь окружил себя своей «новой тысячей», как он назвал «новопризванных», разместив их в пустующих дворцовых казармах, и призвал боярскую думу на большой совет.

Яузский дворец заботами Адашева и Мокши с Лёксой, перебравшихся во время смуты в Москву, в упадок и разорение не пришёл, но всё же находился в некотором запустении и пах плесенью. Однако уже на следующий день, как Санька с его «Новой тысячей» переночевал во дворце, замок словно задышал свежестью и это тоже не скрылось от глаз слуг и бояр сравнивших состояние вчерашнего дворца, когда они вводили царя в его покои, с сегодняшним, отличавшимся от оного, как небо и земля.

Всё это вызвало такое бурление в головах подданных Александра, что на них (на подданных) было больно смотреть.

— Так, други мои! Я собрал вас, чтобы сообщить принеприятнейшее известие. На Русь идёт тьма. И не тьма, в смысле, огромная рать, а тьма, в смысле тёмная рать, рать тёмных сил. Было мне видение ангельское, которое сказало мне о том. С запада и от османов надвигается сила тёмная с нежитью и вурдалаками.

Александр смотрел на лица бояр и видел на них недоверие. Услышав сказанное и воспользовавшись паузой, бояре стали, чуть ли не в голос, переговариваться.

— Не верите? — вопросил Александр. — Ну, мне и не сильно вера ваша нужна. Всё равно вы в той битве никакой помощи оказать не сможете. Иную рать я собираю и через седьмицу снова отправлюсь в путь-дорогу до моря Азовского. На Азове, да на Новогороде вскоре состоится битва за Русь. Там и соберётся рать праведная.

Десять бояр и восемь думных, окольничий, крайчий и казначей снова загомонили. Митрополит Московский и Патриарх всея Руси Максим Грек, испросив слова, поднялся.

— Ты, великий государь, не обессудь, но дела сии настолько странные, что не поддаются разумению нашему. Молва о том, что ты, де, воскрешаешь мёртвых, лечишь больных, казались бы ересью, но говорены священниками, пришедшими с тобой от самого Кирилловского монастыря. Мужи то известные и непогрешимые в вере Христовой. А говорят слова чудные, если не сказать, еретические. Не можно воскресить мёртвого. Не дано сие простым человецем. А потому объясни нам умом скорбным, откуда у тебя сия сила.

— Говорю же… Ангелы снизошли и силу дали, и перенесли в монастырь Кирилов. Монахи соврать не дадут. Сами говорят, что видели меня на небе, как я смотрел на них. Был поднят и перенесён. И ещё… Не мёртвых я воскрешаю. А от моего слова восстают из могил праведники. Первыми старцев поднял, что в Кирилловском монастыре в гробах лежали. В присутствии настоятеля Варлаама и другой братии сие свершилось. А дальше пошло-поехало. Праведников на погостах немного, а потому восстают только единицы. Прочие лежать остаются. Все ратники, что со мной пришли — это они.

— Так они живые человецы, а не мертвяки, — воскликнул Никита Романович Юрьев. — Говорил я с двумя, что спрашивали про Ивана Ивановича Бельского, один назвался князем Иваном Фёдоровичем Бельским. Так он же на Белозеро сослан был и там похоронен лет сорок назад. Не уж-то он тоже встал из гроба? Не уж-то и он праведник?

Царь покрутил головой.

— Не делал я перепись тех, кого из могил поднял.

В зале послышался ропот.

— Не до того было, — сейчас дьяки поименуют и сказки про каждого перепишут. С слов праведников.

— С слов⁈ — воскликнул Алексей Данилович Басманов. — Да разве ж могут мёртвые говорить⁈

— Да ты видел тех «мёртвых»⁈ — выпучив глаза крикнул Фёдор Иванович Умной-Колычев. — Там такие ряхи, что всемером не одолеть. А Ваньку Бельского знавал я. Мы с ним при Иване Васильевиче в окольничих ходили. Признаю, поди. Токма покажите. А ежели он тута живой, то не казнили его тогда, значится.

Александр поднял руки вверх требуя тишину, а когда стихло, то сказал следующее:

— Вы, бояре, да дьяки и другой думный люд, тоже не обессудьте, но пошлю я вас в дорогу дальнюю и всё лесом. Хотелось бы по матушке, но язык не поворачивается. Если других вопросов ко мне нет, то идите отсель, пока я добрый.

Санька стоял, делая вид суровый, хотя на сердце у него был покой. Иногда он напускал на себя грозный вид, ибо русский и особенно работный люд, добрых слов не понимал.

— Или есть ко мне другие вопросы, акромя моей «новой тысячи»?

— Есть, конечно, сказал Адашев. Мы хоть и знаем от твоих писцов, что на южной окраине Руси деется, но хотелось бы от тебя услышать про Кирим, османов, Темрюка…

Санька облегчённо вздохнул.

— Про Кирим мне нечего сказать, кроме того, о чём писал ранее. Захватили побережье, где проходит сухопутный «шёлковый путь» из Персии. Построили большой флот и перегнали его в османское море. Захватили всё побережье Кавказа вплоть до Тропезунда. Дальше пока Мустафа не пошёл, ждёт удобного случая. В самой империи султана Сулеймана то там, то там вспыхивают бунты в поддержку Мустафы. Если бы не ожидание той напасти, о которой я сказал, можно было бы взять Кирим, но у меня пока другие заботы.

Царь глубоко вздохнул-выдохнул, оглядев думскую братию

— Но, думаю, с тем войском, что я наберу, пока дойду до Ростова, можно и Кирим взять. Ратники из моей «новой тысячи» заговорённые. Они уже когда-то умирали и сейчас убить их очень затруднительно. Раны на них заживают моментально. Один, когда мы ехали от Сергиева Посада, упал, когда его конь взбрыкнул, и под копыта другого коня попал, так пока мы с Алексеем Адашевым доехали до него, у него всё и затянулось. При нас срослось всё, как и не было ничего. Так ведь, Алекесей?

— Так и было, бояре. Самолично видел. И как великий государь из могил «праведников» поднимал видел. О том побожиться могу.

Снова по думе прокатился ветерок шёпота и каких-то всхлипов, охов и ахов.

Царь, снова оглядев сидящих на скамьях бояр и дьяков, продолжил.

— Ростов и другие городки стоит по морю Азову плотно и основательно. По берегам сажаем рожь, пшеницу. Досаждают Астраханские ногаи, но мы с ними с помощью персов и Казанских справляемся. Воронеж стал основным поставщиком и ржи с овсом и дерева с железом. Но то вы, наверное, знаете. После бунта и сожжённых вокруг Москвы деревень с сёлами, Воронеж посылал в Москву припасы.

— Да! Мы знаем, государь. Спас от голода нас Воронеж. Заканчивалось уже продовольствие. Всё заботами твоими. Как знал ты, что так и будет. А там земли богатые на урожаи да и теплее, чем у нас. Сам — сорок зерна дают.

— То же и по Донцу-реке. Поселения немецкие стоят и немцы рьяно взялись за сев ржи и пшеницы. Обильно родит и там. Хорошие места, — продолжал Санька. — И рудами богатые, углем. Ляхи и крымцы беспокоят, но Вишневецкий на Хортице поставил крепости и гоняет ляхов и крымцев по Гуляй полю с превеликой радостью.

— А что про жену твою, Темрюковну и братьев её слышно? — спросил Адашев.

— Пока ничего не слышно. Как сбежали, так и след простыл. Посылал отряд, да не нашли никого. Но то не беда. Сын, зато, богатырём растёт.

Глава 14

На самом деле, кхе-кхе, и нашли, и покарали братьев Азы и саму Азу. Но покарали как? Не стал на свою душу Санька грех брать. Забросил он всю эту семейку далеко-далеко за озеро Байкал. В «избушку», что кикиморки с оборотнями построили для его услады и успокоения его нервов. И где он, Санька, и был-то всего один раз. Хариуза половил, да поохотился всласть. Хорошее место…

Вот туда и спровадил братьев с их жёнами, детьми и Азу. Избушка та имела несколько пристроек, как водится, с двух уровневых. Так, что на первое время, и жилья и припасов «переселенцам» хватило. Луки со стрелами имелись, бердыши с запасом пороха, дроби и пуль тоже, рыболовные снасти в виде тонко-сплетённых сетей, мордушек и иного имелись. Санька и сам пожил бы там в одиночку с превеликим удовольствием, да не судьба. Да-а-а…

Черкесы, правда к лесу не особо были привычны, но не татары всё-таки. Те вообще бы в лесу не выжили. Зачахли. Им степь подавай, простор. А черкесы — горный народ, где леса и долины чередуются, а потому привыкли они охотиться на лесную дичь. Но Санька даже не заморачивался. Захотят выжить — выживут. Однако лешего, пару русалок и домового присматривать за своими «родственничками» оставил. Наблюдателей для мониторинга ситуации оставил, так сказать.

Отправил Санька в погоню за Азой с братьями не кого-то, а верных ему черкесов, но они, добросовестно ведя погоню, никого не нашли. Да и не могли никого найти, так как уже после дневного перехода беглецы исчезли, перенесясь за тысячи километров. А потому, сам Темрюк обиду на Саньку не держал, а был вроде как даже в долгу, за то, что дети его покушались на жизнь великого государя всея Руси.

У беглецов был неплохой — по меркам настоящего времени — отряд. Кроме детей Темрюка покинули Ростов пятьдесят восемь двуконных хорошо вооружённых воинов. Им места в «избушке», конечно же не хватило, но лес вокруг стоял реликтовый, топоры в «избушке» имелись, а потому шалашей и иных укрытий себе воины построили быстро.

В общем, Санька за бывших родичей и их сторонников не переживал. Да и прошло уже порядком времени, чтобы обустроится и обжиться и Санька знал, что и отошли они от неожиданности переноса, и обустроились на новом месте беглецы, и обжились.

Кстати, заблокировал он Азе возможность блуждания по ноосфере и в прямом и в переносном смысле. Давал ранее, чтобы той легче было жить и управлять дворцовым хозяйством, а сейчас отнял. Снова Аза стала обычным человеком, наполненным и светлой и тёмной силой. Даже, сказать по правде, тёмной силы в Азе сейчас стало много больше. Оттого и оставил Санька рядом с ней «средства мониторинга», что опасался перехвата Азы темными силами. Да и перебросил он её подальше от себя по той же причине.

Эти мысли пронеслись в Санькиной голове почти мгновенно. Ещё он подумал, что на счёт Крыма ситуацию сильно приукрасил. Крым был в руках Гиреев и вырвать из этих рук никто не смог бы. Даже, наверное, султан. И торговый шёлковый путь Царь и Великий государь всея Руси контролировал только лишь потому, что удерживал Тамань и кораблями переправлял караваны на «большую землю», а именно на Большой тракт. По которому караваны шли за пороги на Хортицу и далее под охраной казаков Вишневецкого до Киева.

А другие купцы приходили на Тамань и кораблями доезжали до Ростова и далее поднимались по Дону до Воронежа. Правду сказать, сей путь для Ростова, Воронежа и других городков расположившихся по Дону имел для Саньки предпочтение. Даже больше чем через Астрахань по Волге. На Дону он мог обеспечить купцам полную безопасность провоза товара, а вот на Волге пока нет. Слишком активно вели себя ногаи, зимовавшие в низовьях Великой Реки и на левом, и на правом берегах.

— Так-то вот, други мои, — закончил царь доклад. — Теперь вы расскажите мне, как справились с бунтовщиками?

— Да, кхе-кхе, никак не справились. Сами они разбрелись по городам и весям. Пожгли и разорили, правда, в округе Москвы всё, что можно разорить и пожечь. Оттого сейчас и голодаем, а от голода спасаемся твоими дарами. Обезлюдела Москва. К тебе на Дон поуходили людишки.

— О том ведомо мне, но то не горе для вас, а радость. Не хватало ведь землицы, чтобы прокормить всех и крестьян и горожан. Теперича следует расписать крестьян в первую голову по государевым землям.

— Да, как же, государь⁈ — возмутились бояре. — А нам на что жить да войско содержать?

— А мне на что жить и войско содержать? Моё войско по более вашего будет. Кто из вас сотню ратных даёт?

Бояре потупили взоры.

— Давно уже от вас проку нет. Кто с десятком воюет, в кто и вовсе на войну не является. Да и грабите вы крестьян своих нещадно. Отчего они ко мне на Дон бегут? А от того, что не жирую я как вы здесь. Хлеб да каша — пища наша. А у вас? Докладывали мне, какие вы пиры в осаждённой Москве устраивали, когда народ крыс ловил и жрал. И по именно знаю, кто краёв не видит и о своём животе больше думает, чем о государстве. Хотите о себе думать — езжайте в Литву. Там вас встретят, обласкают сначала, а потом ограбят, как Горбатого-Шуйского. Дал ему Казимир вотчину, а соседи отняли. Горбатый к королю, а тот руки и развёл: Нет, говорит, у меня на них управы. Так и вернулся ко мне на Дон Шуйский. Да и Андрюшка Курбский… Хе-хе… Погулял-погулял по Литве, посмотрел, как православные церкви католикам отдают, да и вернулся обратно. Никого не держу, верите? Хоть все уходите, коли не нравится власть моя. А коли останетесь, то будете делать так, как я скажу.

— Да, как же, государь? — вскочил Басманов. — Верой и правдой служили, кровь проливали…

— Погоди, — остановил жестом вскрик Басманова царь. — Или я вас чем обидел когда рассчитывался за кровь вашу пролитую? И землями, и деньгами одаривал. Или нет?

Бояре потупились.

— Или вы теперь всю жизнь вспоминать про подвиги ваши прошлые будете? Заплачено за них уже сполна! Сейчас за что вас благодарить? Что вы жрёте и пьёте от пуза, да своих крестьян голодом морите? А в казну шиш, да маленько? Вон, Горбатый… Казань брал и Иваном Васильевичем одарен за то землями был изрядно, а потом? Только козни от него и склоки! И в итоге что? Сбежал! А кто его тиранил? Я? Адашев? Владимир Старицкий? Да, побойтесь Бога. Никто его не трогал и не думал даже. Указ на то мой был. Никому головы не рубить. Даже бунтовщикам, коих в полон возьмут. Если в битве не сгинут. В узилище — да. Но не более. Кстати, сколько у нас в узилище томится?

— Э-э-э… С десяток, наверное, — ответил Старицкий.

— Как живут? Не жалуются на содержание?

— Да, как им жаловаться, коли сами пожгли все веси, да крестьян полонили. Чем кормить-то.

— Но не померли?

— Не знаю, государь. Давно не проверял. Не до того было. Только-только разбежались последние воры от стен Московских. Как про тебя, про твою рать прознали, так и разбежались все.

Царь крякнул от неожиданности.

— Ну, ты, это, Андрейка, разберись уж… И доложишь. А сколько их было-то последних воров? — спросил неожиданно царь.

— Да немного. Несколько банд человек по сто вокруг Москвы бродили.

Царь удивлённо округлил глаза и аж привстал.

— Вот, мать вашу! Сто человек… Ну триста… Пусть пятьсот вы сами, бояре, не могли отогнать от Москвы.

— Так ведь, государь, — воскликнул Старицкий. — до этого три года отбивались. Много полегло ратников.

— А на хрена? — спросил Сенька. — Зачем раньше надо было им головы складывать, коли за стенами сидели.

— Так на стенах и сложили, в основном.

— А бояре, значит, не выводили свои рати за стены? — скептически вопросил царь. — Ой ли? Ни за что не поверю. Ведь выводили?

— Выводили, — опустил голову Старицкий.

— Почему разрешил⁈ — вскричал Санька, нагоняя жути.

— Да, кого же они послушают? — тихо произнёс Старицкий.

— Во-о-т! — поднял палец вверх Санька. — И на хрена мне такое войско? Которое когда хочет — собирается, когда хочет — воюет не спрашивая надо ли, когда хочет — расходится. Зачем мне такое войско. Сидите на своих землях и сами их обрабатывайте, и где хотите крестьян набирайте, но только не на Дону. А в запустение введёте — отберу. Надоело мне цацкатся с вами, бояре. Толку от вас чуть, а то и ни чуть, как с козла молока. И управляете вы Москвой не разумно. Довели Русь до усобицы. Ну, какая может быть на Руси земщина? Какое-такое самоуправление? Русский человек и под кнутом едва ли работает, а сам на сам так и вовсе. Не будет у вас хлеба в казне от земщины, вот увидите. Говорил я брату твоему, Алексей, что не будет прока от земщины, а только междоусобица выйдет. То на то и получилось. И как вы теперь справляться будете? Не кормить же мне вас и впредь?

Царь оглядел понурившихся бояр, никак не ожидавших прибытия царя и совсем по другому видевших свои личные перспективы. А тут… Свалился, как снег на голову и отобрал своей волей всех оставшихся крестьян, переведя их в чёрносошные, то есть — государевы.

— Всё? Вопросы ещё есть? — спросил Санька спокойно. — Вопросов больше нет. Всем можно расходиться. Заседание думы закрыто. Прошу наместников и патриарха остаться. Писцы тоже не нужны.

Бояре и дьяки, вставая, зашумели одеждами, заохали, загомонили, забубнили. Вся эта звуковая какофония, показалась Саньке недовольным водным потоком, хлынувшим через открывшийся шлюз. Он, конечно, перегибал палку, но уж очень давно он хотел сказать боярам то, что сейчас сказал.

Иван Грозный в своё время, поломал бояр через колено своей опричниной, многих просто изничтожив. И не одних, а с семействами и даже, иногда, крестьянами которые не хотели переходить в казённые. Санька же не хотел этого, а потому стал опираться в построении хозяйства на нежить, которой проще командовать, чем русским человеком. Русичи просто уходили, если вдруг что им не нравилось. Далеко уходили. В основном к Литву. А когда и там православных стали угнетать, то пошли за Урал-камень, в Сибирь, да на Север. Много городков русских потом нашли по речкам Сибирским «первопроходцы» Хабаров, Ермак, и другие. А пока народ русский, слава Богу, идёт на Дон. Да-а-а…

— Вот что, наместники мои. То, что наговорил я тут сейчас, в голову не берите. Давно надо было по боярам пройтись, да повода не было. Всё, что потребуется для поддержания жизни в Москве и окрестностях получите. Запасы нами специально сделаны. Но бояр из Москвы гоните. Нечего им здесь проедаться за казённый счёт. Узнаю, что на прокорм выдаёте в ущерб работному люду, накажу. Кончились игры в бирюльки. Я вам о том говорил, когда сюда ехали из Сергиева Посада. По серьёзному всё. Представляете, сколько мне сейчас корма потребуется на Дону да в Воронеже?

— Представляем, светлый государь, — сказал Адашев, который именно так стал величать Александра после того, как самолично увидел восставших из мёртвых и когда Кирилловские монахи объяснили им суть происходящего.

— А я всё же не понимаю, великий государь, откуда в тебе столько силы взялось? — спросил патриарх. — Чувствовали мы благодать твою, но чтобы Бог дал тебе силы воскрешать мёртвых! Не понимаю!

Санька вздохнул.

— Не мёртвых, а праведников! Сколько раз говорить? — вопросил он. — Разные это понятия. Праведники они и сами готовы воскреснуть. Вон в том же Кирилловском и Белоозерском монастырях некоторые старцы сами воскресли. Варлаам, например. Ты же знаешь, что он умер сколько лет назад! А теперь снова верховодит. Да и не один он там такой…

— Что же он с тобой не пошёл?

Санька снова вздохнул.

— Молятся они за нас. Самые-самые праведные, тех, кого мы старцами зовём, не в сражении с тёмными силами нужны, а в молении за Русь. Без сна и покоя молятся они. Такие сами воскресли и в иных монастырях, да только не показывались они ни тебе, ни какому другому простому люду.

— А как же сейчас? — нахмурился Грек.

— Сейчас я пришёл, — вздохнул Санька. — Они меня за мессию принимают.

Грек раскрыл широко глаза и открыл рот, чтобы сазать, но Санька перебил.

— Да, знаю я, что ересь сие. О том и говорил им всем. А они все, как один считают моё пришествие за второе пришествие Христа. Ничего не мог поделать.

В голосе царя слышалось такое не поддельное сокрушение, что патриарх нахмурился и всмотрелся в царя.

— Кхм-кхм, — откашлялся он. — Там видно будет. Сказано, что по делам поймём, кто есть кто.

— Вот и я говорю, — поднял голову царь, и во взгляде его не было неуверенности и смирения. — Давайте жить одним днём, как Христос завещал. А потому, похожу я по погостам, и уйдём мы на Дон. Там ждать станем пришествия тёмных сил.

— Почему ты знаешь, что на Дон придут вороги? — спросил Старицкий. — Почему не на Москву?

— Не знаю я наверное, но полагаю, что не нужны исчадиям ада обычные люди. Не истреблять они их идут, а истреблять светлых, праведных. Знают они, что восстали из мёртвых праведники. Прописано о том в заветах апостолов. Вот и придут они туда, где встанем мы светлой ратью. Чего радии сражаться с обычными людьми, которые наполовину темные, а наполовину светлые. Или и того хуже совсем тёмные. Есть ведь и такие. Чего их работить? Они и так порабощённые.

Санька посмотрел на каждого с вопросом в глазах: «Понятно ли?».

— Вы же видите, что мало со мной праведников идёт. Тех, что не воскресшие, а живые. Ведь сейчас со мной из тех, что пришли от Кириллова монастыря и присоеденившиеся по дороге всего лишь тысяча. К тем двум тысячам восставших праведников. Всего тысяча примкнула. А сколько осталось по домам сидеть? И здесь в Москве присоединятся тоже немногие. Одни — искренние противники света, а иные — просто трусливые и осторожные, что не хотят живот свой класть на алтарь борьбы с нечистью.

— Вот-вот, — сказал Старицкий. — И так крестьяне на Дон уходят, так ещё и ты заберёшь. Кто здесь останется?

— Да, сколько я заберу? — грустно усмехнулся царь. — Говорю же, немногие пойдут за мной. Много ещё останется. И я понимаю их. Такие тоже нужны. Такие и выживают в войнах, что осторожничают и больше думают о своей жизни, да о близких своих, что умрут без кормильца. Таким всё равно кому служить, лишь бы его не трогали. И если бы не они, земли совсем бы вымерли. Давно бы Русь опустела.

— Я не понял, светлый государь! — нахмурился Адашев. — Ты сейчас, что сказал? Что трусы Русь спасают?

— Они человечество от вымирания спасают, — грустно усмехнулся Санька. — Храбрые бьются до последней капли крови, а трусы, разумно пытающиеся сохранить жизнь, сдаются на волю храброго. И выживает, и рожает детей. А из этих детей лишь двое храбрые. Остальные такие же трусы, как и их отцы. Так и живём. Миром правят трусы. Как храбрецы умирают, так и война заканчивается. По сути своей, храбрость — это безумие. Разум охраняет тело от гибели, храбрость губит.

— Я тоже не согласен с тобой, — возмутился Старицкий. — Ты сам сейчас идёшь на верную гибель. Где тогда твой разум, светлый государь?

Санька вздохнул.

— Иногда чужая храбрость… Э-э-э… Или скажем так — сумасшествие, вынуждает защищаться, ибо направлена на уничтожение человеков, а не на завоевание. Тогда нет другого выбора, кроме, как драться и, возможно, умереть. Да и в другой раз разве знаешь точно, что враг тебя пощадит?

Тут Санька имел ввиду планы тех же гитлеровцев по уничтожению тридцати миллионов человек в СССР во время войны сорок первого — сорок пятого годов. Тогда Германии люди, проживающие в СССР были совсем не нужны. Нужны были ресурсы, а именно хлеб и иное продовольствие, и совсем не нужны были люди, который этот хлеб съедали. Ведь город Пушкин, например, полностью вымер, когда его захватил фашисты. Германцы просто не давали жителям никаких продуктов. Продовольствие вывозили в Германию и кормили солдат вермахта. Да-а-а…

Да и сейчас Европа «трещала по швам». Там тоже не хватало ни простора, ни ресурсов, особенно продовольствия. Да и земель больше не становиться, а аристократов становиться всё больше и больше.

— В Литве, на пример, стали изыматься земли у православных лояльных королю магнатов, и передаваться католическим магнатам. В орденских землях тоже происходит передел собственности в натуральном виде. Вот у нас и нет выбора, други мои, кроме как драться, за веру, царя и отечество. Драться не на жизнь, а на смерть. Не нужны исчадиям ада праведники, а ведь на праведниках Русь держится. А тем, кто придёт за ними не нужны здесь просто люди, а только рабы, реки, леса, поля, и всё, что в них живёт или произрастает. Не оставят они нам ни рыбы, ни пушнины, ни жемчуга, ни хлеба, ни овса. Всё вывезут.

Глава 15

Москва и впрямь изрядно обезлюдела. Наверное, если б не пришёл Санька со своей армией, то не осталось бы тут совсем жителей. Особенно это было заметно по торговым рядам. Обычно шумные, сейчас они стояли почти совершенно пустыми. Нечего было продавать кроме скобяных и иных изделий, да и те не продавали, а пытались выменять на пропитание.

Зная о положении в Москве, царь собрал «продуктовый обоз» и привёз его в столицу. Продовольствия по тем городам и весям, где проходил царский поезд тоже было не много, но было. Да и еженощно незаметно кикиморки прибавляли по одному-двум телегам с зерном из Ростовских запасов. Потому сейчас склады Яузовского дворца «трещали» от запасов.

С них и стали кормить горожан, выдавая по две миски какой-нибудь каши и по две жмени сухарей. Причём кормились все на равных: и работный люд, и дьяки, и, даже, бояре, которым Санька отдельный стол во дворце не накрывал. Не из одного котла, конечно, бояре питались с простым людом, но тем же самым. А они и не брезговали. Закончились и у бояр личные припасы.

Тут же, как по мановению волшебной палочки (а так оно, в сущности, и было) у столицы появились купеческие караваны с зерном, тоже пополнявшие в первую очередь казну. Трудно было исключить воровство казённых запасов и Санька был вынужден задержаться в столице, поставив на распределение казёнки пришедших с ним «праведников», одним поведением своим успокаивающих нетерпеливые народные возмущения.

Александр в Москве вынужден был задержаться. Народ, возбуждённый воскрешениями мёртвых, впал в экзальтацию и, окружив Яузский дворец, день и ночь молился. Благо, что кормили тут же. Санька, глядя на собравшиеся вокруг дворца толпы народа, хмурился. Понятно было, что если бы не чудо, то народу было бы поменьше, но на самом деле, кто откажется от халявы? Кормят же! С другой стороны, грешно хулить люд, уверовавший в апокалиптические предсказания, ибо оно начало сбываться на и глазах и при их жизни. А после апокалипсиса, упомянутого в откровениях апостола Иоанна Богослова, ожидался конец света. А ежели скоро грядёт конец света, то зачем чем-то заниматься, кроме молитвы?

Попытки раздать зерно и уговорить крестьян заняться посевом озимых, не увенчались успехом. Это так раздосадовало Саньку, что он чуть не плакал, глядя на всё увеличивающуюся перед дворцом толпу когда-то работного, а теперь день и ночь молящегося люда. В конце концов, вокруг дворца стало изрядно пахнуть испражнениями, и Александр решил выдвинуться в сторону Ростова, надеясь, что не все молельцы отправятся вместе с ним.

Перед походом Александр решил поработать с ноосферой, а заодно разведать путь-дорогу до Воронежа. В ежедневной суете, состоящей из заутренних молений, посещения монастырских и иных погостов, привечание вновь обращённых, и снова молений, Санька сначала почти совсем забыл про ноосферу, с которой ранее «общался» ежедневно. От «общения» с ней он получал такое же удовлетворение, как от интернета. Он просматривал и прослушивал «новости», подобранные ему Мартой по ключевым запросам, сообщения соглядатаев, мониторящих вокруг себя обстановку, окунался в видеоряды занимательных событий и мест.

Сейчас Санька чувствовал, что в нём произошли серьёзные изменения, но какие он пока понять не мог, ибо был постоянно занят одним и тем же, так как был постоянно окружён священниками, наладившими вокруг него что-то вроде алтарного хода, который осуществляется в храмах вокруг «горнего места». Теперь он, Санька, как объяснил ему патриарх Грек, был для всех священников и алтарников в том числе, Мессией, то есть — воплотившимся в сыне человеческом Богом и спасителем.

С древнейших времён, особенно в больших соборах, горнее место устраивается в точном соответствии с видением Иоанна Богослова (он увидел престол, сидящего на престоле Господа Вседержителя, а возле него 24 восседавших старца царей и священников Бога. Старцами вокруг царя восседали первые воскресшие праведники. Они все ранее имели церковные чины и находились в первом круге по праву. Второй круг занимали первосвященники — митрополиты и церковники. Короче, отвлечься на ноосферу у Саньки никак не получалось. Главное, что и винить кроме себя он никого не мог. Сам заварил эту кашу, сам и хлебал полной ложкой. Но кто ж знал, что они (лежащие в гробах в Кирилловом монастыре) возьмут и восстанут? Неожиданностью сие стало для Саньки. Большой, таки, неожиданностью. А потом уже вернуть «взад» ничего уже было нельзя. Мир перевернулся вокруг него и время вдруг стало таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом.

Аккуратно и осторожно «перевернувшись», Санька заглянул в тонкий мир, окрасившийся с некоторого времени несколько иначе, чем ранее. Всегда ноосфера имела радужное, словно северное сияние, свечение, окружённое плотным туманом, расположенном примерно на таком же расстоянии, как если бы Санька смотрел на Марс или Венеру невооружённым взглядом.

По туманной дымке и перемещались радужные всполохи, словно разноцветные световые потоки прожекторов, упирающиеся в плотный туман. До этого тумана Санька добирался только по проторенной Сахаровым Самуилом Яковлевичем тропе. Там, если двигаться по этой тропе, за цветными туманами начиналась ноосфера его мира. Так он предполагал, потому, что никаких альтернативных картин в этом мире Санька не обнаружил, сколько не вглядывался. И люди вроде как бы были теми же самыми, только постаревшими на несколько десятков лет и места и деревья. Да чего там, даже пенёк, на котором он умер, прислонившись к дереву, стоял на том же месте. Как ему, леснику и охотнику, не узнать родные места и проторенные им самим тропки?

А его дом в Шумном, кем-то уже перестроенный? Разве мог он не его узнать? Мало ли что дом перестроенный? Но ведь три нижних венца из лиственницы он знал до малейшего сучка и задоринки. Да и тех, кто проживал в его доме Санька знал. Это были, значительно повзрослевшие, соседские дети. Да-а-а…

Санька, выглядывая в тонкий мир, осторожничал не просто так. Да-да, после переворота Александр оставался окружённым его девятью энергетическими оболочками, в своего рода — «защитном коконе». При желании «прогуляться» без тела, он выходил из него, и при теле оставались все девять оболочек, а он оставался в своём первородном свете. Он и был светом. Как потом перемещалось его тело, если Санька «переворачивался» в другом месте, он не знал. Во время переворота, сознание его на миг отключалось, как если бы его действительно переворачивали с ног на голову и обратно. На одно мгновение отключалось, но этого хватало, чтобы не заметить, как перемещалось тело.

Нежить тоже могла перемещаться, но она ходила какими-то своими «коридорами» и Санька не видел эти коридоры, как не пытался. Только совсем светлые, его кикиморки например, ходили по его тонкому миру. Александр даже пытался проследить за нежитью, провоцируя её исчезнуть или переместиться, но та «ныряла» куда-то в тень и всё. Его кикиморки в тень нырнуть не могли, а вот обычные порой прятались от него, отлынивая от работы. Санька даже сожалел, что «перекачал» их своим светом.

Не могла Марта полностью контролировать кикиморок, которые не желали наполняться светом. А что? Были и такие. Не слушал их Санька, подчиняя себе, но, наполнял светом чуть больше чем до половины, оставляя им их способности и возможности. Какие? Санька не знал и предполагал, что он оставляет опасные «дыры» через которые может проникнуть тьма, но и понимал, в то же время, что не перекрыть ему таким образом все тайные тропы и входы из сумрака в его тонкий мир.

Тут надо понимать, что Санькин тонкий мир охватывал ноосферу и совпадал с ней. И Санька это понял совсем недавно. Раньше он думал, что это всё есть ноосфера, а оказалось, что нет. И ещё оказалось, что тонкие миры других существ, например простых людей, совсем маленькие. Только у некоторых они распространяются чуть дальше девятой оболочки тела, и то, вытягивая из себя что-то нечто похожее на щупальца, а не расширявшееся сферически.

И ещё Санька понял, что существует несколько ноосфер: ноосфера земли, ноосфера ближнего космоса, и ноосфера тумана. В тумане все пути Саньке были закрыты, кроме одного.

То, что Санька увидел в ноосфере, его напугало. Кроме уже знакомых ему энергетических сгустков появились много других и тоже, явно, живых. Ну, то есть, перемещающихся. Деревья и растения тоже подсвечивались жизнью, но иначе, чем мыслящие люди или нежить. Так вот то, что увидел Санька, тоже двигалось, но не имело телесных оболочек, как у людей, или плотного энергетического поля с одной энергетической оболочкой, как у нежити.

— Мама дорогая, — воскликнул Санька, вглядевшись. — Это же людские души.

Он вгляделся ещё внимательнее, сконцентрировавшись на Москве. Вольно или невольно он посмотрел на погосты, где уже побывал и на те погосты, куда только намеревался, но по причине спешки, не дошёл. Он отметил, что некоторые души не метались, не двигались, а замерли у могил, словно часовые. Приблизившись, Санька понял, что его видят и ждут его призыва. У духов присутствовали и глаза, и рты, и уши… К удивлению Саньки, духи абсолютно походили на людей, только были туманно прозрачны.

— Пойдёшь со мной, спросил Санька одного духа, светившегося солнцем.

— Пойду, государь, только прикажи.

— О, как⁉ — удивился Александр. — Ну, пошли, тогда.

— Прикажи ему встать, государь, — попросил дух. — Телом и духом будем служить.

Санька понял, что от него требуется.

— Встань, — сказал он, обращаясь к могиле.

Далее всё произошло, как «обычно» в последний месяц: могильная плита рассыпалась прахом и из земельного зева восстало тело.

— Спасибо, государь, сказало оно. Мне идти за тобой в навь?

— Зачем? Зачем тебе в навь? — спросил Санька. — И мне зачем?

— Ты ведь в нави, государь, — то ли спросил, то ли утвердил, быстро меняющий свой облик, одухотворённый труп.

— Я? — удивился Санька. — Это место так у вас называется?

— Ну, да, — неуверенно подтвердил восставший из мёртвых. — Где ещё неприкаянным душам обитаться, как не в нави?

— Неприкаянным? — спросил Санька.

— Конечно. Вон их сколько бродит вокруг погоста, — уже обретший тело дух показал рукой.

Александр, стоявший у бывшей могилы огляделся и едва не вскрикнул от неожиданности. Духов на кладбище обитало не меренное количество.

— А что же их тут так много? — с тоской в голосе вопросил он собеседника.

— А кто его знает? — пожал плечами только что восставший. — Так мне идти с тобой?

Санька присмотрелся к нему и не увидел того света, что виделся в праведниках, Это несколько смутило его и он спросил:

— Праведную ли ты жизнь прожил?

Человек, одетый, кстати, в не такую уж и хламиду, а во вполне прилично сохранившийся кафтан, скромно прикрыв губы, откашлялся.

— Не особо, государь. Торговлей занимался. Возил товар из Персии и в Персию. А где товар там и обман, и убийство. Нет! Не назову я свою жизнь праведной… Кхе-кхе… Но претило мне и убийство, и обман, это — да. Страдала душа моя и при жизни моей непутёвой, и после смерти. После смерти — очень страдала.

— Давно умер? — спросил Санька.

— Годков сорок лежу. Э-э-э… Лежал. Да… Так возьмёшь с собой, государь?

Санька почесал бороду и задумался над странными его, вновь обретёнными, способностями поднимать из мёртвых не только праведников, а и вообще кого угодно. Он снова вгляделся в душу поднятого им бывшего торговца и не увидел в неё ни света, ни тьмы. Чистая была душа.

— Твоя душа чиста, — с удивлением отметил он. — как это?

Купец пожал плечами.

— Не мне знать, государь. Очистилась, наверное и потому ждала твоегопришествия.

— О, господи! — вырвалось у Саньки. — Не понимаю я ничего! Что происходит⁈ Как?

Он схватился за голову, оглянулся и вдруг вскрикнул:

— А ну, стой! — приказал он какому-то, пролетающему мимо, явно озабоченному чем-то, привидению.

Привидение тормознул так резко, что Санька даже покачнулся вслед за его движением.

— Иди сюда! — потребовал царь.

Дух приблизился.

— Где твой прах?

Дух молчал, но Санька как-то понял, что тела у духа нет. Он вообще был какой-то слишком уж туманный, истончённый.

— Нет у него тела, государь, — сказал бывший торговец. — Истлело давно. Это очень древний дух. Да и сам он доживает последние годы, а может быть и дни. Кончаются его силы. Он и отвечать тебе не может поэтому. Ты дай ему свои.

Александр мысленно хмыкнул и дал духу немного своей силы. Дух принял телесные очертания, прорисовавшиеся, словно акварельный рисунок. Это был мощный старик с седой окладистой бородой, свисающей чуть ли не до земли.

— Кто-ты, старче, — спросил его Александр, невольно склоняя перед приведением голову.

Дух, явно удивлённый тем, что обрёл относительную плоть, стоял и «ощупывал» себя радужно-туманными руками.

— Сподобился наконец-то Велес прислать наместника, — вдруг неожиданно сильным голосом произнёс старец.

Александр даже вздрогнул от его грудного тембра.

— Более тысячи лет мыкаюсь, — сообщил он, обращаясь уже к Саньке. — Как ушли наши боги, так и нет нашим душам успокоения.

Он огляделся вокруг себя.

— Уже и могилы наши срыли, других мертвецов положили. Их души прикаялись, а нашим и деваться не куда. Нет богов наших. Вот и истлеваем вслед за телами.

Санька вдруг понял, что ему говорит сей дух и ужаснулся. Ведь и в той деревушке, где он родился, не верили в Христа, а Велесу поклонялись. Вон, даже его, младенца отнесли в медвежью берлогу, считая велесовым, потому что родившимся волосатым, сыном. Так получается, что все его родичи, да и остальные, продолжавшие верить в старых богов, не упокоятся после смерти?

— О, Господи! — воскликнул Санька. — Ничего себе открытие! Значит это всё…

Александр обвёл руками старый погост.

— Это всё души предков?

— Кхм-кхм! — откашлялся старец. Он, видимо, давно не произносил слов. Хотя, чем ему их произносить? — Ну, не все, не все. Всяких тут полно, но старых предков более всех, конечно, наместник. Александр обдумал своё новое прозвище и ничего на него не ответил. Наместник Велеса? Да ради Бога! Да и он сам так иногда думал. Ведь не только волосы присутствовали у него как знак Велеса. А его нижние конечности. Особенно пальцы? Ведь если кому показать, так испугается. Длинные пальцы с когтями никуда ведь не делись! Раньше он их поджимал, а теперь просто носил обувь огромного, где-то пятидесятого, размера. С его-то невысоким ростом… Да-а-а…

Глава 16

— И что же мне с вами делать? — спросил Санька с интересом и улыбкой глядя на тысячелетнего духа.

— Кхе! Так, отпусти нас за кромку тумана, — старец показал пальцем в небо. — Там каждый сам найдёт свой путь. Кхе-кхе! Кому повезёт не попасться в лапы какой-нибудь Мары, а потом и к их хозяйке Моране.

Санька знал кое что из древнеславянской мифологии и удивился.

— Так, э-э-э, мары — это же приведения, такие же как и вы.

— Не-е-е-т, наместник, — покрутил головой старец. — Не такие же, как и мы. Мары — духи, сотканные Мораной из падших душ. Мары — её ловцы душ.

— Так ты же говоришь, что ушли старые Боги.

— Ну, да! Ушли! За кромку и ушли. Где они там обитают, мне не ведомо, но Мары и тут шастают, но больше всего их за кромкой тумана. Думаешь, чего мы тут остались? Да потому, что не при звали нас ни Перун, ни Род, ни Велес… Мало ли кто кому поклонялся. Как призвали бы, так мы бы под их защитой и перешли кромку. Только нестойкие в вере души могли попасться Марам. А без защиты богов в туман входить — себя погубить, а потом и других праведников Моране носить.

— Так ты праведник? — удивился услышанному Санька.

— Я верой и правдой служил Роду, — горделиво расправил радужные плечи старик. — Я вождь рода своего и главный ведун. Кхе-кхе… Был когда-то…

Старик вздохнул так, что зашевелилась густая трава, которой обильно поросло замоскворецкое кладбище, а Санька подумал, что не переборщил ли он с передачей призраку силы?

— Отпустить за кромку? — Вроде как удивился Санька. — Так, идите, кто вас держит?

— Хе-хе… Ты не понял, наместник. Нам твой призыв нужен. И сила твоя нужна. Ты же видишь, что истощились мы без силы богов.

— Но, постой, — остановил старца Александр. — Куда я призову? Ведь не за кромкой я нахожусь. Куда вы придёте? Я же тут! Да и ежели я наместник Велеса, то за других богов разве отвечаю?

— Просто всё, наместник. Твой призыв будет означать, что нужны мы Велесу, а значит и остальным старым Богам. Мы снова наполнимся их силой и отправимся за кромку.

— Ты в этом уверен? — спросил Санька ухмыляясь. — У меня тут другая миссия, понимаешь. Может быть я и наместник Древних Богов, но сила моя не совсем та, что была у них. Не видишь разве?

— Вижу, наместник, что не Велеса в тебе сила. Такую силу я у Перуна видел и то только частично. В тебе сила более древних богов, тех, кто родил: Перуна, Сварога и других. Слышал я про такое, но не видел и не принято у нас о том говорить. У нас много Богов было. Только у бога — Солнца я знаю пять имён, но я тебе их не скажу. Не гоже их в суете произносить. В тебе его сила.

— Не пойму, ты верил в Велеса и не верил в Солнце? — спросил Санька.

— Как это, не верил в Солнце? Как в него можно не верить? Оно есть и от него всё есть! А велес или род или Макошь… Это уже родовые божества. Мы охотой промышляли. Потому и Велесу дары приносили. Кто хлеб сеял, те Дождю кланялись и последний сноп отдавали. Вот…

— Но и всё же, — усмехнулся Санька, понимая уже, что никого он из этих духов не отпустит за туманную кромку. — Зачем мне вас отпускать, ежели вы мне и здесь нужны?

— Как это? — опешил дух. — Как это — «здесь нужны»? Мы духи бестелесные. Как мы тебе можем помочь и в чём?

— Землю Русскую защитить от ворога иноземного поможете? — спросил Санька старца.

— Как⁈ — воскликнул тот и развёл руки, как бы предъявляя себя. — Так⁈

Саньке даже рассмеялся, вспомнив актёра Крамарова в «Джентльменах удачи», стоявшего в трусах и в майке.

— Почему так? — усмехнулся Санька. — Примете облик телесный, человеческий. Вон сколько захоронений, чьи души приобрели вечный покой. Выбирай любую могилу.

Санька уже видел, что праведные покойники, или те, чьи души прошли чистилище и ждали воскресения своих душ не лишатся. А вот обычные, чьи души, скорее всего в чистилище задержались надолго, те лежали себе от душ свободные.

— То есть как это: «выбирай любую»? Какой такой облик «телесный, человеческий»? А ежели я не хочу?

— Не хочешь, что? Не хочешь снова оживать и жить по-человечески? Детей народить, хлеб растить, на охоту ходить? Девок мять? А ежели ворог придёт, так защитить землю русскую не хочешь?

— Э-э-э…

Старец «завис» с раскрытым ртом. Хотя, какой у приведения рот?

Старец «завис» с раскрытым ртом. Хотя, какой у приведения рот? Санька посмотрел-посмотрел на него, и, видя, что старик «завис» надолго, стал оглядывать других духов, постепенно приблизившихся к нему и 'прислушивавшимся к его словам.

— Ну, кто из вас решится вернуться к жизни? Есть такие?

— Есть, государь, — тут же услышал он «голос» ближайшего духа. — Я готов принести тебе клятву верности за жизнь.

Александр пригляделся к «говорившему». Это был тоже очень древний, истончившийся дух. И на нём разобрать одежду не имелось возможности, лицо его угадывалось с трудом, но, судя по всему, он был относительно молод во время смерти. Однако Санька уже отметил, что воскресшие даже если сначала представали в первоначальном своём облике, через дня три-четыре облик меняли, приобретая какие-то усреднённые черты и усреднённый возраст. Да и сразу вставали с не убелёнными сединой волосом, а русым или рыжим, или тёмным.

— Ну, тогда подойди к этой могиле, — Александр показал на почти невидимый в зарослях травы холмик и деревянную домину над ним.

— А вдруг там баба? — усмехнулся призрак.

— То не страшно, — сказал царь. — Не имеет значения, кто лежит. Плоть нарастёт на дух, а не наоборот.

Почему-то Александр понимал, что воскрешение — обряд условный, просто соединяющий сущность из Нави с Явю и переносящий её в Явь.

Призрак приблизился к домовине и Александр тут же произнёс:

— Встань, — сказал он, обращаясь к могиле.

Тут же домовина взорвалась пылью, почему-то сразу осевшей вовнутрь, а дух исчез. Из могилы поднялся юноша лет тридцати, но в слегка истлевших женских одеждах.

— Кхе-кхе, — прикрыл рот Санька. — Ну, ничего-ничего нам бабы тоже нужны.

— Я не хочу быть бабой! — вскрикнул парень осипшим то ли от страха, то ли от возмущения парень.

— Шучу я, шучу! — посмеиваясь сказал Санька. — Переоденем и делов-то.

Санька оглянулся и крикнул:

— Марта! Дай мужскую одёжу!

— Даю, светлый князь, — раздался голос МАрты и женское платье на воскресшем сменилось мужскими штанами, рубахой, повязанной кожаным ремешком, шапкой-треухом и сапогами.

— О! Другое дело! Так лучше?

— Лучше! — Прошептал воскресший, ощупывая свою тело от груди и ниже.

— Всё на месте и соразмерно? — хмыкнув, спросил Санька.

— На месте и сораз… мер… но, — наконец облегчённо выдохнул парень.

— Ну и ладненько, — потёр Санька руки. — Кто следующий⁈

— Я следующий! — резко сказал старец. — Надоело тут торчать! Жить хочется!

— Во-о-о, — поднял Санька указательный палец и скомандовал, как сержант. — Все, кто желает жить, встать у могил! Остальные — кыш с погоста!

Ха-ха! Но суеты, которую ожидал Александр, не было. Духи молча распределились по погосту, как шахматные фигуры на компьютерной шахматной доске в режиме «анимация», а Санька скомандовал своё: «Восстаньте». И все они восстали! Восстали из тлена!

— Ни хрена себе я натворил! — воскликнул Александр.

Ему эфемерному, чуть приподнявшемуся над поверхностью земли, открылась ошеломительно красивая картина восстания из земли человеческого воинства. Кладбище было старым и не очень маленьким. По крайней мере тысячи полторы покойников земля Русская лишилась.

— О, млять! И могилы капать не надо! — грешным делом подумал Санька и перекрестился, обругав себя. — Вот, дурак, что в голову лезет.

Ха! А что бы кому в голову пришло, если бы этот кто-то увидел тысячи, вдруг разверзшихся в кладбищенской земле ям?

— Марта, о день всех по половому признаку, — приказал Санька, ибо увидел среди восставших много женских фигур.

— Исполняю, светлый князь!

— Все ступайте к Яузскому дворцу, — сказал Александр. — Пусть их там встретят и перепишут в книги.

— По чинам и разрядам? — спросила Марта.

— Нет. У всех у нас один теперь чин.

— Ну, не всем же им воинам становиться! — воспротивилась Марта. — Не разумно сие. Земли обрабатывать не кем. И так с тобой много уходит. Пусть тут останутся.

— Тогда бумаги им выправить нужно. Или знак какой.

— Так просто всё. Пусть клятву верности дают тебе, а я им клеймо поставлю в виде солнца. Как родимое пятно.

— Ага! Полсолнца восходящее над морем! На кисти руки! — пошутил и рассмеялся Санька.

— А что, хорошо получится, — одобрила Марта, увидев картинку, которую представил царь.

— Ты думаешь? — опешил он. — А, пусть так и будет! Клянитесь служить мне верой и правдой!

Сколько то там тысяч человек разом произнесли:

— Клянёмся тебе, светлый государь, служить верой и правдой!

Трава качнулась. Птицы затихли.

— Охренеть! — только и смог сказать Александр. — Забирай их, Марта, а я полетел на следующий погост.

— Может не надо торопится? Сегодня с этими бы управиться, — тихо сказала Марта. — Зарегистрировать и расписать по землям. У меня-то все потребности удельные есть, но всё равно… Не быстро дело делается.

— Считаешь? — спросил Санька.

Марта кивнула.

— Ну, ладно. Всё на этом сегодня. Но какое дело сделал, а? — сам себе восхитился Санька.

— Ага! Их ещё накормить надо! Осень на дворе. Может до весны воздержишься народ из могил поднимать.

— Озимые сажать надо. В леса их потом, да на рыбный промысел. Река прокормит, — махнул рукой Санька. — Сетей навязали изрядно. По Дону соберём.

— Ну, смотри, — покрутила головой Марта. — Ты у нас голова, вот и думай.

Санька замолчал и решил, что и впрямь, торопиться с перенаселением не надо. Сначала посчитать требуется. Это ведь не компьютерная игра, где сгинуло население от голода и хрен с ним.

— Хотя… Кхе-кхе… И тут «читерить» получается, — заметил про себя Санька. — Да-а-а…

Отпустив вновь обращённых, нестройной толпой покинувшей кладбище, Санька вернулся в своё тело и, сидя в удобном кресле, задумался о своих новых способностях видеть людские души. Ведь получалось, что он может видеть приведений. Как-то раньше Санька об этом, то есть о наличии приведений, не задумывался. Даже странно как-то.

С кикиморками, с лешими, водяными и русалками он общался, а о неприкаянных душах почему-то не думал. Только когда Марта сказала ему как-то, что он может себе создать любую нежить по своему образу и подобию и дать ей любой облик, Санька мельком подумал про людские души. Подумал и тут же забыл. А оказывается можно и так сделать, как он сегодня сделал.

Но его в этом во всём беспокоило то, что раз есть духи, обитающие на кладбищах, то есть и духи, обитающие вне кладбищ. И он видел их в виде сгустков энергий. Страшно много обитало в Москве и окрестностях неприкаянных душ. Почему? Откуда их столько? Вроде церквей только в Москве было около четырёхсот. А во всей Руси? Монастырей на Руси сейчас было что-то около двухсот.

Санька никогда не думал об этом, а получалось, даже если судить о тех краях, откуда он сам родом, что люд-то в основном молится старым богам. Молиться — молится, а их души после смерти остаются неприкаянным. Беда-а-а… Ага… Зато сейчас он такое воинство собрать может!

Санька снова «перевернулся», поднялся выше и осмотрелся.

— Мама дорогая! — вырвалось у него и он подумал, что может быть не Боги ушли, потому что пришло Христианство, а Христианство пришло, потому что ушли Древние Боги. Кто-то очень умный и умеющий видеть Богов, понял, что иначе людям после смерти и деваться не куда будет. Вон их уже сколько, душ-то! И если всем сказать «встаньте», то будет ай-яй-яй. А он хотел было. Ха-ха… Вот тебе и ха-ха. Вот делов-то было бы!

Тут как-то Саньку вдруг «пробило на хи-хи». Он вдруг представил себе эти народные толпы и ужас в глазах бояр, которые только что жаловались на нехватку крестьян, и тут — на тебе. Берите столько, сколько сможете прокормить.

— Да они бы с ума сошли, — думал Санька, осматривая Русские просторы. — Ведь поняли бы, что не всё тут чисто. Да и могилы вскрытые. Их ведь все не сроешь. Побегут простые людишки из Московии. Ну, в смысле не простые, а бояре, князья, дьяки. Перепугаются и побегут. Царь — то колдун! Какой он, нафиг мессия⁉ Колдун и всё тут! У-у-у… Ужас-ужас-ужас… Кхе-кхе-кхе… А может и пусть их бегут? Может специально на них жути нагнать, чтобы рванули по бездорожью? Армия теперь у меня в любой момент практически безразмерная и практически всесильная. Ведь по образу они и подобию моему преобразуются, мать их… Хотя… Проверить ещё надо, во что они там преобразуются. Кхе-кхе… Да-а-а…

— Интересно, — продолжил размышлять Санька, — если вдруг они действительно все становятся похожи на меня по сути, то как они проявят себя против этих «исчадий адовых»? А как я себя покажу? Точно ли справлюсь хотя бы с одним? Ведь на той стороне тоже сила-сильная. Тут свет, а там тьма. По правде сказать, свет всегда побеждает тьму. Там только тьма, где нет света. И вообще, тьма это отсутствие света, а не наоборот. Поэтому, если я правильно мыслю, если бы все люди наполнились светом, то тьма и прийти бы не могла. Это если рассуждать философски. А если размышлять логически, то волколаки, просто сами по себе сила сильная. И придут они, чтобы уничтожить меня физически. Вот накинутся скопом и порвут, как Тузик грелку. «Вот и нету таракана! Вот и нету великана!» — скажут они и пойдут дальше пожирать моих праведников. Вот в чём проблема-то. Да-а-а… Да там, думаю, не одни волколаки на Русь пойдут. Мало ли кого можно чёрным светом опалить⁈ Как я вот… Почему они и не торопятся, суки. Может самому туда пойти и поотрывать им головы? Очень руки чешутся.

Санька снова вернулся в своё тело и вздохнул своим мыслям.

— А что даёт это моё новое умение мне самому? — подумал Санька. — Ну, — армия! Ну, — практически неисчерпаемый преданный людской ресурс. Нет, не преданный, а преданнейший, и беспрекословно подчиняющийся людской ресурс. Ха! Мечта любого правителя. Ага! Он сказал: «Кури-куку! Царствуй лёжа на боку!» Идилия, мать её… Так не бывает. Кто-то обязательно придёт посмотреть, что это на Руси так всё хорошо? Разбогатела, поди. Не пора ли её пощипать? Может точно им головы пооткручивать? Превентивно, так сказать. Поляки там почёсывают бороды. Османы. Сука. Чтобы нормальную армию прокормить, это такие агротехнические технологии надо иметь! Гидропонику, мать её. И картошку! А где она, эта картошка⁈ Не везут, сука испанцы.

А другое не растёт так стабильно. Рож, пшеница, другие злаки — очень сильно зависят от погоды. Бобовые, те да ещё куда ни шло. Соя вон хорошо пошла. Её и в мороз можно собирать. Главное, чтобы снегом не присыпало. Чем армию кормить? Всегда её кормили на вражеской территории отобранными у местного населения продуктами. Вон, как германцы во вторую мировую. Как Наполеон, которого отправили по разорённой им же территории. А мне как содержать войско? Ждать и содержать?

Тут Санька понял, что не надо никого ждать. Надо просто жить. Надо заполнить окраинные земли народом.

— Правильно, — воскликнул Санька. — Вот туда и надо вести народ. И прикреплять к земле. И пусть пашут, сеют, живут и ждут супостата. Придёт — наваляем пи*дюлей, и дальше будем пахать и сеять. Заполнять надо земли воинами. Да-да! Там им и место! И надо их поднимать прямо сейчас. Не удивятся они, если их прямо от могил переносить на Донец, на Дон, на Днепр, на Азов. Смогу перенести всех сразу? Нет! Вряд ли. Сотню смогу. Марта — сотню. Другие её кикиморки… Большая работапредстоит завтра. Этих ребят, что сегодня поднялись, оставлю тут, раз уже Марте команду дал. А следующих — всех туда. Но ведь это и инструментарий, и скот… Скот, пусть у крымчаков отбирают. Но это уже позже. А пока — река, рыба. Распашка под озимые целины, это тот ещё труд. Не успеют. Леса пожечь успеют, но надо ли? Жалко леса.

Так думал-думал Санька и незаметно для себя заснул.

Глава 17

Проснулся Александр от неприятного ощущения присутствия рядом кого-то постороннего, а открыв глаза и никого не увидев даже испугался. Давно у него не было такого состояния. В последние годы он не то, что страх потерял, но опасался всё меньше и меньше, ведь у него в охране были кикиморки с Мартой во главе, мимо которых ни одна мышь не проскочит.

Однако, хоть никого в его кабинете не было, тревога, беспокойство и ощущение чужого присутствия не проходили и после пробуждения.

— Вроде и не снилось ничего тревожного, — подумал Санька, — но почему так холодно в груди? И словно сердце сжато.

Никогда у Саньки с минуты рождения ничего не болело, и никакие простуды не брали, и даже царапины и раны заживали без воспалений и загноений. А тут вдруг заболело сердце?

— Странно, — проговорил он и позвал:

— Марта!

— Да, светлый князь! — сказала, проявившись воительница.

— Что-то у меня душа холодеет. И тревожно, как-то. Не было тут никого?

— Не было, светлый князь, сказала Марта, и вдруг изменилась в лице и вскрикнула. — Ах тыж тварь!

Санька даже дёрнулся от неожиданности. Марта смотрела на него и сквозьнего, заглядывая в душу.

— Что такое?

— Эта тварь! Она сосёт тебя! Сам смотри!

Александр заглянул себе в душу и обомлел. Он увидел «энергетических хобот», впившийся в его душу.

— Твою мать! — вырвался у Саньки испуганный вскрик. — Ты кто⁈

Однако никто ничего ему не ответил и тогда Санька нырнул в тонкий мир. То, что он там увидел, заставило его содрогнуться от ужаса. С десяток духов, окружив его, «мирно» и одухотворённо, словно комары сосали у него силу.

— Ни х*я себе! — изумился Санька.

Он, вообще-то, почти никогда не сквернословил, а тут как-то само вырвалось.

— Вы что тут, паразиты, делаете? — спросил он, с трудом сдерживая себя, чтобы не поотрывать «кровососам» головы. Судя по их насыщенности светом, сосали Саньку они давно.

— А ну пошли вон! Или вам, э-э-э, головы поотрывать⁈

Духи довольно быстро, но с явным недовольством, отпрянули от Саньки, разорвав «односторонний трафик» энергоперетока, и попытались улизнуть, но Санька, как-то почти машинально, пытаясь остановить всех, напряг свои «двадцать пять», как он шутил, ментальных матриц, и духи встали как вкопанные, «схваченные» энергетическими «щупальцами».

— Хе-хе, — засмеялся мысленно светлый князь сильно довольный результатом. — Я не солнце! Я осьминог! Хе-хе!

Теперь он. прикрепившись к духам, мог высосать их досуха и был в своём праве. Однако, эффект неожиданности, а значит и испуг, уже прошли и Санька мог нормально, а не панически мыслить.

— Кто вы такие? — спросил он.

— Духи, — ответил стоящий перед ним.

— Ха! Вижу, кхе, что вы не бабочки-капустницы, — Санька даже улыбнулся сравнению. Его совсем отпустило, а сначало испугался он изрядно

— С какого хера сосёте у меня силушку, кхе-кхе, богатырскую, и без спросу к тому же?

— Прости нас, светлый государь. Совсем истончились наши души. Прознали про тебя, пришли, и не удержались. Спал ты. Не хотели тебя будить… Прости нас.

Санька от услышанного едва смог набрать в себя воздух от негодования.

— А если вам ещё чего захочется, потрахаться, например? Тьфу, мерзость какая!

— Слишком уж истончились наши души, светлый государь. Того и гляди развеялись бы. Прости нас. Верой и правдой готовы служить тебе, хоть в таком виде, хоть в живом.

— Откуда прознали про меня? Вроде, все духи, что на погосте были сегодня, ожили. От кого узнали?

— Дык, э-э-э, — начал издалека другой дух, лохматый и с очень уж бандитской напитанной санькиной энергией рожей. — Шли с погоста твои слуги, и рассказали о тебе, светлый государь.

— Это как это? — удивился Санька. — Как сообщили? Как они вас увидели-то?

— То не ведомо нам.

— Как видели они ранее духов, так и видят, — сказала Марта. — Было такое. Со всеми встречными духами разговаривали слуги твои новые. Ты за стены выгляни. Увидишь, что творится у дворца.

— Клянитесь служить мне верой и правдой! — приказал Александр не церемонясь.

— Клянёмся служить тебе верой и правдой, — в разнобой проговорили духи.

— Охраняйте меня, чтобы никто не посмел присосаться. И сами не смейте. Марта, подключи их к общему питанию!

— Уже сделано, светлый князь!

— Спасибо. Хоть ты меня понимаешь, — похвалил кикиморку Санька. — Что там, ты говоришь, за стенами?

Санька приподнялся выше и вздрогнул. Вокруг дворца роились духи. Именно роились. И конца-края этому рою видно не было.

— Охрене-е-е-ть! — пробормотал Санька. — Да! А почему те за стенами? Эти то сюда как-то просочились⁈

— Твои новые слуги стали кольцом и не пропустили дальше. Есть у них такая сила. А эти ещё раньше, наверное.

— Ну да, ну да… И что делать?

— Как что делать? Ты над ними силу имеешь, — сказал разбойного вида дух. — Что прикажешь, то они и станут делать. Они пришли к тебе за помощью и готовы слушаться тебя во всём. Это христианским душам ты никто, а нам, тем, кто Древним Богам молился, ты теперь единственный Бог, до которого дойдут наши просьбы.

Санька почесал бороду, она и в тонком мире чесалась, и призвал:

— Слушайте меня, духи тех, кто поклонялся Сварогу, Велесу, Макоши или другим Древним Богам. Приказываю вам разойтись по погостам и ждать моей воли. Те, у которых до предела истончилась души, могут занять ближайший ко дворцу погост. Тот, что за Яузой рекой на взгорке.

Санька показал рукой в направлении погоста.

— Их души поправлю тот час.

Он посмотрел на Марту.

— Сможешь этих всех подключить к сети?

— Пусть сначала клятву тебе дадут, — мило улыбнувшись, сказала кикиморка.

— Точно, — сказал Санька и еда не стукнул себя по лбу. — Клянитесь служить мне верой и правдой!

— Клянёмся служить тебе верой и правдой! — раздались «возгласы» в голове у Саньки.

— У них точно на руке будет знак? — спросил он Марту.

— Не сомневайся, светлый князь. Не сомневайся.

— А если их всех подключить к сети? Справимся?

— Что ты, светлый князь⁉ — даже испугалась Марта. — Тут душ — миллиона полтора. Наших, как ты говоришь, сетевых аккумуляторов на все х не хватит. Да и всей твоей силы хватит вряд ли. Да и к чему это? Жили они без твоей силы, и пусть далее прозябают. Правильно ты сказал, пусть ждут милости твоей.

— Согласен, — покивал головой Санька и обратился к духам, — Исполняйте волю мою. Ждите на погостах!

— А теперь расходитесь! — добавил он и духи разошлись, опять же разлетевшись, словно пчёлы. Не разбрелись, а именно, что разлетелись.

— Слушай, Марта, вызови ка Адашева и Старицкого.

— Укатили они уже по своим местам. Может и ты в Кремлёвский дворец переедешь?

— С чего бы это? — удивился Александр.

— Шумно тут. Такой гвалт стоит. Эти, которые вновь ожившие, так шумят! Те, что праведники — совсем другое дело. Степенные и серьёзные. А эти, как были ворами, пьяницами и разбойниками, ведь такими и остались. Так что, тут нонча перепьются и поубивают друг друга половина воскресших. Уже двоих пырнули ножиками.

— Во, как⁈ — удивился Санька. — Кхе-кхе! Наверное что-то подобное и стоило ожидать. Может приказать не убивать друг друга?

— Да полно, светлый князь. Разве ж такое можно приказать? Не убивать друг друга? Так ежели у них душа разбойничья.

— Ха! Так и вот этот, — Санька ткнул пальцем в разбойничью харю. — Тоже ведь явный бандит. Но не убивает никого.

— Они все выполняют твою команду тебя охранять. Если кого-то убить — значит нарушить твой приказ. А там внизу под стенами общей команды нет.

— Может приказать, чтобы все меня охраняли?

— Попробуй, только не стало бы хуже. От кого охранять, ты же не объяснишь. Вот они и поубивают друг друга.

— Да-а-а…Может быть ты преувеличиваешь? — спросил Александр. — Может быть всё обойдётся? Да и откуда у них деньги на выпивку?

Марта вскинула брови.

— Как откуда? Почти всем покойникам закрывают глаза монетками. Даже христианским. Некоторым кладут в гроб целые кошели. А так как эти, кто воскрес, не были настоящими покойниками, то не знали, что и сколько с ними лежит. Вот и делились между собой. За эти кошели двоих и зарезали. Причём, тех, кто зарезал, уже поймали и твоего суда ждут.

— О, Господи! — взмолился Санька. — За что мне это наказание? Что же мне их наказывать теперь? Руки рубить? Головы? Бред какой-то! Я, что, для этого их воскрешал?

Марта посмотрела на Саньку с состраданием.

— Так они же не праведники, светлый князь.

— Ну, так мою же силу взяли, светлую.

— Э-э-э… А ты видел души некоторых? Да, они темнее ночи! И свет твой сквозь их мрак не пробился даже.

— О-о-о, мля-я-я… — сокрушённо и удивлённо не проговорил, а простонал Санька. — Вот я баран! Думал, что служить мне будут как человеки, а получилось, что две тысячи подонков в Москву привёл.

— Ну, почему, две тысячи? — пожала плечами Марта. — Человек пятьсот всего.

— Ни хрена себе, «всего»! Так и здесь в Москве проедаются примерно столько же, если не больше. Как водится, «сильные да смелые головы сложили в поле». Остались как раз-таки последние, худшие из лучших.

Санька вернулся из нави.

— Что же делать? — спросил он сам себя. — Не попросить ли праведников навести порядок? Подежурить, так сказать…

— Так они и окружили неправедных. Ты же им выдал доспехи и просил щитить Русь. Вот они и щитят. Прибили уже с десяток тёмнодушных. Видят они сей изъян, ибо призваны для того.

— Прибили? Насмерть?

— А то как же? Конечно насмерть! И далее убивать будут!

— Вот же ж натворил я делов! — простонал Санька, хватаясь за голову.

— Не кручинься светлый князь. К утру всё успокоится. Почему и просила я тебя перебраться в Кремль, что поутру тут побоище развернётся во всей красе.

— Не надо, чтобы трупы до утра лежали. Убирайте сразу. Могил на том кладбище много отрытых. Вот же ж, блять! — снова выругался Санька. — Одним махом семерых побивахом!

Санька не находил себе места и ходил из угла в угол, из кабинета в спальню, но не успокаивался, а наоборот заводился всё сильнее и сильнее. Наконец он плюнул в сердцах и нырнув в тонкий мир отправился по проторенной гражданином Сахаровым-Цукерманом дорожке в его «прошлый мир». Он бежал по ней почти закрыв глаза, представляя, как одни его «дети» — «праведники» избивают других его «детей» — «неправедников». Санька перемещался по ноосфере так быстро, что незаметно для себя проскочил туман и, словно мячик из воды, выскочил в «том мире», где когда-то уже умирал.

Дорожка вела к тому месту, откуда в мир шестнадцатого столетия переходил Цукерман и Санька знал это место и знал в каком направлении от него родной для Саньки посёлок Шумный Вяземского района Хабаровского края. Он крутанул земной глобус, увидел родные места, приблизился и понял, что находится в ноосфере этого мира.

— Да что же за день сегодня такой? — снова простонал Санька.

Раньше, как он не старался, дальше туманной кромки выйти не мог. Приблизить земную поверхность мог, но только визуально, как в бинокле. А тут он сам приближался к земной поверхности и возникало ощущение, что он может «перевернувшись» материализоваться. Ха-ха… Материализоваться? А в кого? Тело то там осталось. В том мире.

От свершившихся событий у Саньки пошла кругом голова. Он видел деревья, кусты, травинки и это были его родные деревья, кусты и травинки. Сенька метнулся в сторону лесной заимки, где охотился, попал «ласковые лапы» медведицы-белогрудки, и тот последний его пенёк и тот кедр, к которому он в последний раз прислонился и «дал дуба».

Ему захотелось прикоснуться к этому кедру. И Санька прикоснулся. Прикоснулся и словно почувствовал шершавость коры, истекающей смолой.

— Липкая, — улыбнулся Санька и по его спине потекла струйка пота. Жарко было в тайге.

— Лето, что ли? — подумал Санька. — А у нас сентябрь. Ещё можно успеть посеять озимые. Ха! Но почему я ощущаю жару? И почему мои пальцы липнут к коре? А ступни чувствуют твердь, а не пустоту ноосферы. Твердь, Карл!

— Кхм-кхм! — услышал Санька за спиной.

— Ты что тут делаешь, мужик? — спросил его настороженный голос.

Санька обернулся и увидел вполне себе знакомое ему лицо.

— О! Вячеслав Юрьевич! — вырвалось у Саньки.

— Э-э-э, — завис человек лет пятидесяти очень характерной наружности. — Мы знакомы?

Тут Санька понял, что его не узнают и вспомнил, что наружность то у него чужая и этот человек, который хорошо знал того Саньку, этого Саньку не знает.

— Э-э-э, — тоже подвис Александр. — Мы в Лучегорске как-то встречались и в Шумном у Санька дома.

Александр похлопал ладонью по стволу кедра.

— А-а-а, так вы Санькин знакомый?

— Я из Владивостока. МЫ с ним как-то яхту строили. Мня тоже Александром зовут. Не помните меня?

Устинов, а это был один из Санькиных работодателей и владельцев этого участка тайги, где он соболевал, не весело улыбнулся.

— Пришли проведать? А что без оружия? Тут и тигр и медведь. Много зверья.

Устинов всё ещё смотрел на Саньку настороженно.

— Как, всё-таки, вы тут оказались? От дороги приличное расстояние, да и не проезжал по ней никто. Мы бы услышали. Кхе! И наряд у вас странный, какой-то! Совсем не для леса. Чудной наряд у вас, Александр.

— Понимаю ваше недоумение, Вячеслав Юрьевич. Наряд и вправду смешной. Но всё объяснимо. Мои друзья стоят лагерем на КАФе. Сегодня поехали на охоту и охотятся на соседнем с вашим участке, а я странный, и они знают об этом, решил сбегать вот сюда. Намереваюсь к вечеру вернуться.

— Э-э-э… Граница нашего участка со стороны КАФа в пятнадцати километрах по прямой. Вы хотите сказать, что пришли оттуда? Да вы и не вспотели совсем. Кхе-кхе!

Полуманджурское лицо Устинова улыбалось, но глаза его были настороженно прищурены.

— Одежда — ладно, но сапоги у вас какие-то, э-э-э, винтажные. Навевают на слово «сафьян». Гламурные у вас сапоги, Александр. Я, кажется вспомнил вас. Вы у Саньки дома на баяне играли, нет?

— Нет — усмехнулся Александр. — На баяне играл Петрович, а я просто пил водку и только тихо подпевал матерные частушки.

Устинов отлично знал того, кто играл на баяне и явно проверял случайного прохожего.

— Да-да-да, — широко улыбнувшись, и махнув рукой, сказал Устинов. — Конечно — Петрович. А Шурочку помните?

— Шурочку? Это какого? Что с вами был? Юрист, кажется? Если да, то помню. Но мы виделись-то один раз. Я тогда к Сашке приезжал повидаться. Привет ему из Воронежа привозил.

— Да-да, Воронеж. Санька что-то про него рассказывал. Да-а-а… Ну, понятно. Вот ведь где ещё свидеться довелось. Посреди тайги… Мы тут, бывает, что стреляем, кстати. Зря вы ходите словно по центру Владивостока. Очень не хочется потом найти вместо пантача вашу тушку, Александр.

— Да-да… Понимаю вашу озабоченность и ухожу-ухожу-ухожу.

Санька, делая шаги в сторону, постепенно исчез из вида, а Устинов ещё какое-то время стоял и глядел на те кусты, за которые нырнул его встречный-поперечный. Потом всё-таки он прошёл по следам Саньки и ещё дольше стоял над последним его следом. А Санька в это время смотрел на Устинова из ноосферы, куда затянул и своё тело.

Глава 18

— Вот такое дело! Да-а-а…

Санька завис в ноосфере своего «старого мира» и в переносном смысле, и в прямом. Ну, в смысле не совсем завис, а просто не хотел шевелиться, то есть хотел поразмышлять над тем, как быть дальше. Опыт показал, что он может жить здесь. Полноценно жить. Как человек жить. Оказалось, что тело из того мира, где он был русским царём, хорошо себя чувствовало и в мире третьего тысячелетия.

По крайней мере Санька не ощущал в себе никакого дискомфорта. Солнечная энергия так же втекала в него и он мог ею делиться. Например, с Устиновым, которому он передал немного своей силы. Подуставший был Вячеслав Юрьевич блужданием по лесу, да и злоупотребили мужички, видимо, накануне водочкой, вот и дышал он совсем тяжело.

Санька раньше не знал от этих мужиков грубости, хамства и пренебрежения, хотя по финансовому статусу они были значительно богаче него. Да были они владельцами лесных угодий, а он — так, почти опустившийся в бытовом плане пенсионер, зарабатывающий себе на жизнь охотой на их территории, а значит тоже человек грубо говоря «подчинённый», зависимый. Однако он не видел у них чванливости по отношению к себе. Ели вместе, пили вместе, и беседовали на разные темы.

— Надо же, как кто-то распорядился, — хмыкнул мысленно Санька. — Из грязи, да в князи! Точнее и не скажешь.

Он имел ввиду, что в том мире он — царь земли Русской, а тут был кем? Да, никем.

— А кем тут становятся пенсионеры, если работать не могут и денег на «дожитие», мать его, не накопили? Можно, конечно не пить, но разве ж вынесет душа такое унижение, если не пить? Всю жизнь, ведь добросовестно трудился на государство. Неужели всего-то и наработал, что на пенсию в пятнадцать тысяч рублей?

От таких мыслей у Саньки сразу защемило сердце и сразу захотелось выпить. А от Устинова устойчиво распространялся плотный запах алкогольных испарений.

— Как же он охотится? — подумал Санька и тут же сам себе ответил, улыбнувшись. — Да не охотится он. Отдыхает. По лесу бродит. Хорошо в июньской тайге.

Обилие зелёных оттенков от нежно зелёного до насыщенного тёмного радовало глаз, а присутствие запахов разноцвета разрывало лёгкие, заставляя вдыхать грудью как можно глубже. Стрекот насекомых и пересвист птиц добавляли телу приятных ощущений, наполняя мозг раздражающей информацией. В данном случае — приятно раздражающей. Даже усталость, жара и обилие кровососущих насекомых, пытающихся впиться в человеческое тело, тоже выступали в качестве необычного раздражителя, хоть и неприятного, но нового и временного, а потому тоже в последствии вспоминавшегося с улыбкой. Как неотъемлемый элемент сценария. Многие мужики, выезжавшие в тайгу так и говорили: «Хочется упасть лицом в муравейник».

Санька много повидал разных «охотников» до таёжного отдыха, и эти мужики: Устинов, Селиванов, Яковенко и их приятели были не худшими их образчиками. Чтили, они, так сказать, «покон». Не злоупотребляя своим присутствием в тайге и ведя себя исключительно пристойно. Это даже по меркам Саньки, бывшим когда-то и лесником и охотоведом.

— Э-э-х, хорошо-то как, — проговорил Санька. — Ружьишко бы и походить по этому лесу.

Тут Саньку словно оглоблей по голове ударило. Ружьишко-то хорошо было бы и в тот мир перенести, если можно, конечно. Если бы получилось сие, то это было бы ну очень интересно и полезно. И не ради войны. Где ему взять столько оружия, чтобы можно было укомплектовать войско? Нет! Для личного, так сказать, пользования.

— Ха! — воскликнул Санька возрадовавшись. — А ну ка, ну ка… Где тут моя мелкашечка прикопанная.

Не зря ведь он, Санька, умер именно на этом месте. Тут схрон его был. Чуть в сторонке от пенька ручей протекал, а у ручья камень лежал. Большой такой камень-валун… Рядом с ним лежал камешек чуть поменьше, что прикрывал дыру, прокопанную Санькой и идущую глубоко под валун. Там и лежала его незарегистрированная мелкокалиберная винтовка, доставшаяся ему от его напарника-охотника.

— Поржавела наверное, — проговорил, недовольно скривившись, Санька.

Он дождался, пока человек из этого мира уйдёт и снова сам материализовался в этом мире, но уже возле камня. Ощупав валун, до конца не веря тому, что сам такой же материальный, как и он, Санька легко сдвинул камень и сразу увидел торчавший из под валуна промасленный брезент ружейного им самим сшитого чехла.

Винтовка, почищенная и смазанная, находилась на месте. Он её редко брал на путик, больше доверяя обычной «горизонталке» двенадцатого калибра. Той и белку, годной на приманку для соболя, можно «бахнуть», и рябчика с глухарём, и от тигра отбиться, если не повезёт с ним встретиться. Один ствол обычно был заряжен патроном с мелкой дробью, другой — патроном с пулей-жаканом. Патрон последней надежды, так называл его Санька. Ведь этот латунный патрон был снаряжён таким количеством пороха, что легко сажал на задницу даже сто килограммовых мужиков. Шутил иногда так Санька с особо неприятными ему субъектами, приехавшими в тайгу «побарогозить», а не отдохнуть.

Однако, где сейчас его двустволка-горизонталка Санька не знал. Припрятали мужики, скорее всего. А может и отдали полиции.

— Смотря кто нашёл меня. — размышлял Санька. — Если молодёжь, вроде Устинова или Санечки Яковенчика, то, скорее всего, отдали, Яковенко — юрист, не нужны ему тёрки с ментами, а если матёрый Петрович или Вовчик, то они навряд ли отдали правоохранителям ствол. В тайге стволов много не бывает. Скорее всего, кто-то из них, Петрович или Вовчик, по моему путику и пошёл, когда не вернулся я в барак. И запрятали, скорее всего, ружьишко в том старом бараке, где я и обитал. Найдут при обыске, так и чёрт с ним с ружьецом. Хозяин спрятал. А не найдут — так и ладно.

Вытащив из чехла и осмотрев ствол изнутри, Санька изъяна не обнаружил и невольно машинально взял из промасленного мешочка патрон, вставил его в патронник ствола. Потом он дослал затвор, прижал приклад к плечу, поймал в прицел какую-то «метку» на стволе дерева, стоящего на берегу ручья метрах в тридцати и нажал на спусковой крючок. Треснул выстрел и Санька своим изменённым зрением увидел, что пуля попала точно в цель.

— Славян! — тут же раздался крик. — Мы же договорились не стрелять!

Устинов или не ответил, или ответил, да Санька его не услышал. Видимо его напарник был ближе к Саньке и Санька от неожиданности «задёргался», не зная, что делать. Подхватив чехол с всунутой в него винтовкой и мешочком с патронами, Санька быстро перешёл в ноосферу этого мира.

— Ты смотри ка, получилось, — отметил он, видя, что из материального мира винтовка с патронами исчезла, как, кстати, и из его рук. Предметы, которые он брал с собой в тонкий мир для перемещения, в ноосфере куда-то исчезали и проявляясь только после того, как их выложат в мире обычном. Хотя, это если он сразу перескакивал в «эфирное» состояние, а если «таял» постепенно, то мог и сохранить их в своих руках. Так он иногда подшучивал над кем-нибудь разбрасывая хлеба молящимся, как, например, над Кирилловскими монахами.

— Дошутился, мда… Шутник, — вздохнул Санька, вспомнив, что у него сейчас творится в Москве. А вспомнив, понял, что возвращаться ему туда совсем не хочется.

— Может тут остаться? — подумал Санька.

В принципе, даже тех праведников, что он поднял, уже было больше, чем тогда, когда он, Санька, там был один такой светлый.

— Ага, такой «белый и пушистый»… Кхе-кхе!

Но ведь это факт. Старцы ведь сами друг друга поднимали. Он, Санька, создал сейчас в том мире энергетическую «сеть» с аккумуляторами и, главное, собирателями энергии. Несколько кикиморок вместе с Мартой стали способны принимать энергию солнца и наполнять ею свои аккумуляторы. За счёт них сейчас сеть и работала, в том числе поддерживая силы восставших праведников и некоторое количество простых, э-э-э, воскресших.

— Вот, млять! — выругался Санька. — Простых воскресших, млять! Дожил, что уже некоторые воскресшие стали у меня простыми!

Что-то не нравилось Саньке быть мессией в русском царстве-государстве. Это же сейчас столько условностей!

— Мама дорогая! Одни хождения вокруг меня священнослужителей все нервы вымотали. И ведь сам уже начал верить во всю эту хрень. И ведь эта хрень так и будет продолжаться. Кстати, как там Марта? — спросил он сам себя.

— Нормально, светлый князь, — услышал он. — Трупы, по мере их появления, убираем на погост. Кровь зачищаем. Всё, относительно спокойно.

— Ого!

Санька удивился тому, что у него «есть связь» с его старшей воительницей.

— Как вы там без меня? — спросил он.

— Почему без тебя. Не важно, что ты сейчас в ином мире. Все, кому надо, чувствуют тебя. Как и ты должен чувствовать всех и каждого.

Санька удивился, попробовал посмотреть на мир глазами Адашева и увидел перед собой ноосферу того мира. Это было удивительное ощущение — видеть сразу два тонких мира. Причём, как оказалось, миры-то были идентичными, только сдвинутыми по шкале времени. Он видел одну планету, но с разными природными ландшафтами, городами, живыми и неживыми объектами. Ха-ха! Это словно смотреть то одним глазом на одну фотографию, то другим на другую. Место на картинках сфотографировано одно и то же, только с разницей в почти пятьсот лет.

— Ха-ха! — рассмеялся Санька. — Это, как стрелять с двух рук из пистолетов, глядючи на них обеими глазами. Стрельба по-македонски, кхе-кхе! Забавные накладки.

Он крутанул один «глобус», пытаясь найти на нём Москву, и вдруг голова его закружилась так, что его едва не вырвало. По крайней мере такие у него возникли ощущения.

— Хрена себе! — простонал Санька, пытаясь восстановить восприятия реальности. — Нахрен, нахрен такую карусель. Не готов я ещё в космонавты. Фу-у-у-х…

Санька наконец-то поймал в «объектив» местную «реальность» и сосредоточился только на ней. Тот мир отступил, но видеоряд от сознания Адашева поступал. Он беседовал о чём-то со Старицким. Вернее, — спорил. Старицкий хмурился и что-то отвечал короткими фразами.

— Да ну вас! — бросил Санька и отключился. — Делайте что хотите. Крестьян и других работников они завтра получат. Правда они об этом ещё не знают. Наверное, об этом и спорят. Как будут жить дальше? Нормально будут жить. Эх, надо было бы на сельские погосты наведаться. Там уши воскресить. Те точно знают, что с землицей делать. Не надо им объяснять. Да совсем не хочется возвращаться. Ну, совсем. Да и если вернусь туда, получится ли снова сюда попасть. Ведь случайно занесла нелёгкая. А я так соскучился по нормальному человеческому разговору. Вот поговорил с человеком и словно душа раскрылась. Раскрылась, а сейчас снова скукоживается. Ведь нет у меня там собеседников. Сахаров? Да тоже тот ещё фрукт.

— А ты, светлый князь, прикажи это своим воинам, — вдруг сказала Марта.

— Что приказать, — не понял Санька.

— Воскресить крестьян. Оставь часть воинства в Москве и пусть воскрешают потихоньку. Мы вместе решим сколько сможем прокормить и как наладить хозяйство. А ты отдыхай пока. Ты же давно мечтал об отпуске. Не переживай! Всё, как ты говоришь, будет под контролем: и под моим, и под твоим. Кстати, поток силы, что поступает от тебя сейчас, намного мощнее, чем когда ты находился в нашем мире. Там, что, совсем нет, э-э-э, потребителей?

— Не знаю, — нахмурился Санька. — Что-то не заметил я тут нежитей.

Он снова вгляделся в тот мир, где сейчас находился и действительно не нашёл сгустки нежити. Они в том мире выделялись в жёлтом спектре, человеческие в красном, животные в синем, а растения в зелёном.

— Не хватает мне тебя, Марта. Привык я уже к тому, что ты для меня фильтруешь всё, что я хочу. Ты не видишь этот мир?

— Нет, светлый князь, не вижу. Но неужели там нет ни одной кикиморки, или лешего? Что там за мир такой, дикий⁈

— Совсем, наверное, зачахли ваши потомки в этом мире.

— Грустно, — проговорила кикиморка. — Это сколько лет прошло, ты говорил? Пятьсот? Пятьсот пятьдесят?

— Не знаю, какой здесь сейчас год. Но где-то так.

— Люди там совсем ни в каких богов не верят? — испуганно спросила кикиморка.

— Сложно сказать, кто тут во что верит, — хмыкнул Санька. — Ладно, отбой связи. Подумаю пока. Хотя… Твоё предложение меня устраивает. Сможешь передать воинству волю мою?

— Смогу, светлый князь. Ещё бы наместника твоего бы тут воплотить. Как мы в Ростове пробовали.

— М-м-м-м. Неплохая идея, Марта. Что бы я без тебя делал? Эх, что тут без тебя я буду делать?

— Э-э-э, так создай такую же. Матрица у тебя моя есть. Помнишь, мы же по ней новых кикиморок настраивали?

— Конечно помню. Думаешь получится? Не пробовал я ещё новые сущности плодить.

— А попробуй. Я лично такт и делаю, когда новую сетевую ячейку устанавливаю. Знаешь сколько у нас уже кикиморок и другой нежити в сети?

— Сколько? — насторожился Санька.

— Три миллиона триста тысяч сто четыре.

— Ёп… Тыть…

Санька даже поперхнулся. Давненько он не проверял структуру сети.

— И где они все?

— По Европе распиханы. Там же их почти совсем не было. Повывели всех. А те, что были — темнее ночи. Забыл?

— Не забыл. Из головы вылетело.

— Вот и ты наделай там, раз их нет, леших, да водяных, да кикиморок. Матрицы у тебя есть. Просто подумай и всё случится.

— Интересно-интересно, — задумался, напрягая ум Санька. — Точно справитесь без меня?

— Точно, светлый князь. Отдыхай. Всё пойдёт по твоему плану. А вдруг, что случится, тут же вернёшься. Из отпуска.

Ей точно нравилось это необычное в том мире слово, которое Санька то и дело повторял.

— Ну, всё! Тогда, действительно, отбой связи!

Марта издала короткие гудки: «Ту-ту-ту-ту», и Санька рассмеялся. Так он когда-то шутил над ней, теперь пошутила она.

Санька висел над Люцихой, так называлась маленькая речушка и местность ей окружающая, где он тогда охотился и размышлял, чем он тут будет заниматься и как. В телесном обличии ему тут не жить не получится. Так и так наткнётся он на людей, у которых возникнут к нему вопросы. Снова прийти к Устинову и напроситься в охранники угодья? Так, свято место пусто не бывает. Наверняка есть уже у них охранник. А у него, у Саньки, нет документов.

Хотя… Почему это нет? Ведь паспорт и другие бумаги у него хранились в избушке в тайничке. Там и деньги хранились и корешки женьшеня. Хороший у него там был схрон. Вряд ли его кто нашёл. Не в избушке он даже был, а рядом с ней. Вкопанный в землю сейф бывшего председателя сельсовета. Да-а-а… А председатель тот сейф сделал где-то то ли в Хабаровске, то ли в Комсомольске на Амуре. И сделал из какого-то сплава. Может быть из титана. Хотя… Какой там титан в советское время? А почему нет? Был титан и тогда. Был, мать его!

Сейф был большой, толстостенный, но лёгкий. Санька его сам дотащил на санках от дороги в самую горку, где стояла избушка.

— Где она, кстати сейчас? — спросил сам себя Санька и сфокусировался на дороге.

— Ага! Вот она! Кхе-кхе… Подзаросла избушечка лесом. Не пользуются ею, что ли.

Санька спустился к домику и материализовался. Избушка выглядела заброшенной.

— Сколько же прошло лет? — прикинул Санька. — Если считать чистыми, то он умер в две тысячи двадцать первом, а прожил в шестнадцатом веке почти двадцать лет. Значит, сейчас тут две тысячи сорок первый? Ничего себе! Однако, за двадцать лет зарасти должно было и посильнее. Да-а-а… Значит, жили тут и после меня, а сейчас, года два как забросили.

Избушка представляла собой простой квадратный сруб с двумя лежанками у двух стен, между которыми у третьей стены стоял приколоченный к ней небольшой столик. Над столиком имелось небольшое оконце, над оконцем полочка, а на ней Санька увидел свой старенький радиоприёмник и, как не странно, на окне висела маленькая солнечная батарея.

— Вот же ж! — удивился Санька.

Глава 19

Он тут же, проверив провода, идущие от батареи к радиоприёмнику, включил его. Радио было настроено на станцию «Вести ФМ» вещающую на коротких волнах в диапазоне тысяча четыреста тринадцать герц и Санька тут же услышал жизнерадостный голос радиоведущего.

— О-о-о! Как же я скучал по вам! — радостно проговорил Санька. — Что там на фронтах Донецка и Луганска? Кхе-кхе! Хотя, если сейчас сороковой год, то всё вроде бы должно уже устаканиться.

Санька видел и раньше, что на Донбасе твориться чёрт знает что, но в глубину процесса не мог вникнуть, так как не имел возможности понять суть конфликта и тем более какую роль в этой гражданской войне Украины играет Россия?

То, что он услышал сейчас, поразило его до глубины души. Охренеть! Фашисты на Украине сносят памятники русским воинам освободителям, запрещают русский язык и убивают русское население Украины. Послушав немного радио и возбудившись, Санька приёмник выключил.

— Приехал в отпуск, твою мать! — выругался он и оглядел избушку.

Пока он слушал радио, сидя с открытым ртом и уставившись в стоявшую на столе керамическую кружку, то ничего не замечал, словно бы отключившись от окружающего.

— Словно тут и не было никого после меня, — подумал Санька. — Двадцать лет? Не может быть. И кружка стоит, как я её оставил. За двадцать лет радио бы точно «сдохло». Окислилось бы внутри. А тут даже провода не отвалились от контактов. Как скручивал их наскоро к переходнику, так и есть. Позеленели только слегка.

Тревога из сердца не уходила. С другой стороны… Если мужики спокойно проводят время в лесу, то тотальной мобилизации нет, а значит тот конфликт локальный. Хотя… Сообщалось и о ракетных обстрелах и о самолётах с танками. И… Во время Чеченских войн, тоже народ не особо «парился». Кто-то воевал, а кто-то не парился, живя обычной жизнью. Ему-то, Саньке, уж точно пока не стоит сильно заморачиваться. У него-то и тогда не было военного опыта, кроме переподготовок, а теперь есть военный опыт, но, кхе-кхе, опыт сражений шестнадцатого века.

Постепенно сердце «отпустило» и переживания отошли на задний план, оставив напряжение в нескольких ментальных центрах, продолжавших обрабатывать полученную по радио информацию.

— Прибраться бы, — сам себе сказал Санька и нашёл взглядом веник с совком, стоящие в углу за железной печкой.

Однако сначала он сходил к роднику, бившему из склона метрах в десяти и набрал с помощью жестяного ковшика воды в старое ржавое, но тоже не прохудившееся ведро. Отлив воды в таз и поставив таз на деревянную лежанку, запревшие, пахнувшие плесенью матрас и постельное бельё он вынес на улицу и развесилна натянутой меж деревьев верёвке, Санька смочил веник и обмахнул им стены от пыли и паутины, а потом протёр все выступающие поверхности мокрой тряпкой.

Потом нашёл бутылочку с уксусом и, вылив в таз с чистой водой примерно с четверть, повторил процедуру. В избушке как-то сразу «посвежело». Несмотря на жару, он нашёл жестяную банку с плотно пригнанной крышкой, где лежали спички, зажигалки и свечи, и затопил печку. Почему-то он не хотел передоверять эти простые хлопоты никому. Давненько он сам не занимался хозяйством, а потому даже и не пытался пока воплотить из своего света кикиморку. Знал же, что если появится помощница, то он взвалит на неё все дела по дому. Он, безусловно, так и сделает, но чуть позже.

Санька, кстати, не стал переходить в материальное состояние полностью, оставив себе возможность исчезнуть при необходимости, мгновенно, чуть шагнув глубже в навь. По сути, в яви сейчас перемещался и управлялся с предметами Санькин призрак, однако следов на земле призрак не оставлял, хотя по оной ступал вполне уверенно и траву слегка приминал. Просто Санька так настроил свою высоту над поверхностью и ступал по воздуху, аки по тверди.

Вскрыв тайник, он достал из него пшеничную крупу, соевое масло, соль и поставил на печь вариться кашу. Достал свои документы.

— Да-а-а… Не похож от слова «совсем», — сказал Санька, разглядывая себя в зеркало.

На него из зеркала смотрел молодой симпатичный светловолосый парень лет двадцати, а в паспорте на фотографии был изображён сорокалетний брюнет.

— Хе-хе! С такими документами далеко не уедешь, — похихикал «отпускник», — и никому их не предъявишь. То-то на меня Устинов так смотрел недоверчиво. Не было у меня таких молодых знакомцев, с которыми бы я ещё и распивал «водовку» и пел песни.

— Славка умный мужик и просёк несостыковки сразу. Хотя… То, что я Устинова по имени отчеству назвал, это правильно, а вот то, что сказал, что яхту строил — чушь несусветная. Яхту я строил, когда мне было лет тридцать, а значит этого парнишки не только на свете не было, но ещё и в проекте. Да-а-а… И хрен с ним. Разрулится ситуация как-нибудь. Мне здесь не жить. Отдохну немного душой, да и отправлюсь восвояси.

Отправив свои, сейчас не нужные документы, в сейф и прикрыв его слоем дёрна, уложенного на деревянную крышку вкопанного в землю ящика, Санька отодвинул закипевшую кашу на угол печки и принялся разбирать удочки. Карбоновая леска на них ещё держала нагрузку, а набор крючков с искусственными приманками в виде намотанных на них разноцветных шерстяных ниток висел на стене, рядом с «побирушкой» — обрезанной сверху пластиковой канистрой из-под машинного масла. Всё это манило, но идти на речку удить хариуза было опасно. Удочка, гуляющая по речке сама по себе, явно привлекла бы внимание, проезжающих по мосту водителей. Хотя, можно было бы прогуляться вверх или вниз по речке. А удочку можно и втянуть в навь, если кто вдруг появится.

— Леший, — обозвал сам себя Санька и рассмеялся.

Настроение у него сильно улучшилось. Он взял удочку, повесил через голову ремень «побирушки», сделанный из строп-ленты, и пошёл на реку. Через некоторое время ему пришлось спрятать удочку в навь, чтобы она не цеплялась за кустарник и ветви деревьев. Сильно заросла тропинка, по которой он выходил на дорогу. А вот телом раздвигать заросли ему было приятно. Гнус и комары тоже не особо досаждали Саньку. Он и раньше не особенно обращал внимание на их укусы, и теперь, прожив первые годы жизни этого тела в лесу, на кровососущих и здесь не отвлекался.

Рыбалка не задалась. Вода по Люцихе шла мутная от недавних дождей и рыба крючки без червя игнорировала. Санька попробовал все цвета и на морковный вытащил пару небольших рыбёшек, когда услышал такой утробный тигриный рёв, что Санькина, не совсем материальная сущность, содрогнулась от инфразвуковых вибраций. Он не единожды слышал тигров и даже нарывался на них, и всегда их рёв вызывал у него моментальный приступ диареи, сдерживаемый только усилием воли. Очень неприятные звуки издают тигры.

Рёв послышался со стороны моста, от которого Санька отошёл изрядно, метров на сто пятьдесят. Потом рёв повторился ещё дважды, но уже не так громко, а словно тигр кого-то поймал и недовольно порыкивал борясь с сопротивляющейся жертвой.

— Свинку какую-нибудь придушил, — сказал сам себе Санька, но сердце у него почему-то защемило. Свинка близко к дороге не ходит, а вот люди, — те да. Смотав леску на катушку и сунув удочку и побирушку в ноосферу Санька пошлёпал босыми ногами по скользким, затянутыми тиной, камешкам. Тут, в глубине леса, он позволил себе полностью материализоваться и ощутить все прелести мира яви.

Торопливо перебирая огромными ступнями и идя на носочках, он оставлял следы очень похожие на тигриные, но с пятью пальцами. Однако больше всего его след походил на следы «большой панды», здесь не обитающей, но Санька почему-то не подумал, что может своими следами напугать местных охотников. Он торопился и выскочил к мосту довольно быстро.

То, что он увидел под мостом, повергло его в шок и ужас. Молодая тигрица душила человека. Вернее не душила, а, аккуратно прихватив мужика за загривок в районе шеи, и смотрела на Саньку. Молодая тигрица была примерно такого же размера, как и лежащий под ней, трепыхающийся и скребущий руками землю человек, а потому, зверь явно не стал бы его тащить целиком в логово. Тигрица обычно ждёт, когда жертва затихнет, а потом рвёт не части, поедает мясо и относит его своим котятам в желудке, отрыгивая в логове.

Тигрицы приносят приплод в марте-апреле, а через месяца полтора уже переходят детёнышей на смешенное питание, сначала давая полизать мясо, а потом отрыгивая его из желудка. Водят тигрицы своих детёнышей года два-три. Эта тигрица сама ещё была, скорее всего, трёхлеткой и возможно принесла свой первый помёт. И вот этот первый помёт она собралась кормить человечиной.

— Хрена себе тигрята вырастут! — офигел от перспективы Санька, выдернул из нави мелкашку и с расстояния метров пятнадцати всадил тигрице пулю прямо в правый глаз.

Зверь, разжав пасть, подпрыгнул вверх и рухнул мёртвым прямо на свою жертву. Откровенно говоря Санька и раньше стрелял и убивал тигров. Не браконьерил, нет. Случалось что они бросались на него сами. Так часто бывает, что вроде охотишься ты, а на самом деле охотятся или на тебя, или на ту же дичь. Так было у Саньки на кобаньей охоте с загоном. Только он отошёл по кабаньим следам, как наткнулся на тигра, прихватившего кабана и кинувшегося на него. Только мгновенный выстрел из двух стволов двенадцатого калибра в голову спас тогда Саньку.

Любого зверя, если он идет на тебя, надо стрелять в голову в глаз или между глаз. Особенно тигра. Ни в какое другое место, кроме сердца, тигра не убить. А спереди в сердце тигру попасть практически не возможно. Вот и сейчас у Саньки сработали старые рефлексы и его новые способности попадать туда, куда он хочет.

Санька и раньше «умственным глазом» мог видеть настоящую уязвимую тушу любого зверя, видеть его главные внутренние органы и намечать линии и направления, по которым пуля может проникнуть в эти органы. За сорок пять лет охоты научился, однако. Сейчас он попал в глаз почти не целясь, а просто соединив невидимую линию между дулом ствола и глазом тигра.

Осторожно подойдя к зверю, и поняв, что он точно мёртв, Санька одним движением перевернул тигрицу за лапу на спину, скатив её с жертвы, и осмотрел полуживого охотника, продолжавшего сучить руками и ногами по галечному берегу реки.

— Хорошо, что тигрица не притопила мужика, — подумал Санька.

Загривок охотника кровоточил и лёгкая куртка с капюшоном-накомарником быстро пропитывалась кровью.

— Тихо! Тихо, мужик! Лежи не дёргайся.

Санька нашёл взглядом чужой карабин и подняв его, отправил в навь, к своей мелкашке и удочке с побирушкой. Туда же отправил тушу тигрицы и подхватив раненого сам нырнул в тонкий мир. Мысленно перенесясь к «своей» избушке, он материализовался внутри и уложил раненого на чистые доски лежанки.

— Отличный отпуск, мать его! — проговорил Санька. — И сейчас что?

Раздев и осмотрев раненого спереди, Санька увидел неглубокие следы когтей на внешней стороне левого бедра, достал стрептоцид и обработав рану перебинтовал бинтом из его старой аптечки. Потом, перевернув человека на животзанялся раной на спине. Пострадали обе «ременные мышцы» шеи и головы. Но в них, слава Богу, большие сосуды отсутствовали, а потому и жертвы, косули например, очень часто убегали от тигров, притворившись мёртвыми. Однако раны у раненого были глубокие.

— Молодая тигрица. Повезло тебе мужик. Старая тебя бы спереди куснула и перекусила бы ярёмную вену. Ну, или задушила. А эта решила всё-таки тебя к деткам оттащить, дура. Ирушку, млять, нашла.

Саньке очень жалко было тигрицу, но ещё жальче мужика, едва не отправившегося в мир иной.

— Ха! А воскресить его я бы смог? — озаботился Санька. — Интересный вопрос. Если да, то может лучше его убить и воскресить, чем он от ран помрёт? Хотя… И потом его можно воскресить.

К сожалению, Санька не мог бороться с инфекцией. Так и не научился. Раны чужие затягивал, и то с трудом, а всякие там «стафилококки» побороть не мог. Прямо чертовщина какая-то! И какой он после этого «мессия», когда вылечить наложением рук никого не может? И опять же… Ну умрёт человек и душа его благополучно отлетит в мир иной, а не задержится на земле. И что тогда? Не-е-е… Такими вещами, как смерть, не шутят. А мужика… Мужика надо бы в больницу. Да-а-а…

Санька подхватил «болезного» пока тот не пришёл в сознание и нырнув в навь, визуально нашёл знакомую ему в Лучегорске больницу. Там он материализовался в тамбуре между входными дверьми, затащил раненого в коридор, и, не обращая внимание на удивлённые лица страждущих, положил прямо возле дверей приёмного покоя. Потом просто ушёл обратно и снова растворился в нави.

Конечно же в больнице началась паника. Раненного отвезли в хирургию и принялись реабилитировать. Кто-то стал искать Саньку. Медики вызвали полицию, располагавшуюся буквально через дорогу. Полицейские стали опрашивать свидетелей… Санька в это время уминал пшеничную кашу, удовлетворённо улыбаясь и размышляя, когда сюда нагрянут полицейские и успеет ли он замыть кровавые следы рядом с мостом и, самое главное, стоит ли это делать? Кстати, крови из глаза хищника натекло совсем немного и она (кровь) больше попала на куртку раненого, чем на землю, в чём Санька и убедился на следующий день. Переместившись в Лучегорскую больницу и найдя раненого с перевязанной через поднятую руку шеей в палате, беседующего с полицейским, Санька немного послушал.

Раненый категорически отрицал, что стрелял из карабина в тигра. Он то и дело повторял как заклинание: «Увидел странные пятипалые следы на берегу реки. Решил посмотреть, что за зверь. Спустился к реке. Потерял сознание. Очнулся в больнице. Где карабин, не знаю».

Санька стукнул себя по лбу ладонью и, переместившись к мосту, где произошла трагедия, хотел положить на берегу карабин, прежде понюхав его ствол, но оказалось, что из карабина недавно стреляли, и Саньке пришлось перемещаться к избушке. Тут он достал принадлежности для чистки оружия и, почистив карабин и дозарядив полупустой магазин теми патронами, что забрал вчера из карманов охотника, отнёс карабин к мосту.

Полицейские приехали на следующий день. Санька, расположившись в верхушках деревьев словно в амфитеатре, с интересом поглядывал на проводимые следователями и оперативными сотрудниками следственными действиями. В качестве понятых пригласили каких-то жителей посёлка Шумный. Устинова и других охотников, среди которых Санька знал только Александра Яковенко, допрашивали, как свидетелей. Оказывается, это сэтим мужиком Устинов разошёлся в лесу. По его словам сразу после встречи с неизвестным ему человеком, он вышел на дорогу и пошёл в сторону моста и дальше по дороге в сторону зимовья, а невезучий охотник отвлёкся на Санькин выстрел и вышел к мосту гораздо, часа на полтора, позже. Там мы с ним и пересеклись. Да-а-а…

Устинов чистосердечно рассказал следователям про Саньку: как он странно для леса выглядел и описал его портрет, не забыв упомянуть, что человек словно светился изнутри.

— Хе-хе! Никто мне об этом почему-то не говорил, — заметил сам себе Санька. — Неужели и вправду я светлый князь? Ха-ха!

Свидетели подтверждали слова Устинова, что он сам пришёл в зимовье, а через минут тридцать после его возвращения, мужики сели на Мишанину Делику и отправились навстречу Полковнику. Так, оказывается, звали между собой охотники мужика, пострадавшего от зубов тигрицы. Но Полковника нигде не нашли. Под мост заглядывали, но ничего и никого под ним, или рядом с ним не заметили.

Глава 20

Следователи уехали только утром следующего дня, не побрезговав отобедать и отужинать в лагере охотхозяйства. Да, Санька весьма удивился, что за то время, пока он здесь отсутствовал, в охотхозяйстве появилось ещё несколько домиков.

Раньше, когда здесь хозяйничал дед Яковенко, содержа пасеку, у него стояла маленькая избушка на три «койкоместа». С одной широкой и другой узкой лежанками. Потом, когда участок по наследству перешёл внуку Александру, тот предложил друзьям поучаствовать в развитии, так сказать, территории, и они сообща поставили домик побольше с пластиковыми окнами, верандой и кирпичной печью, построили и баню. Сейчас на участке стояло ещё три небольших домика, по типу гостиничных. А из разговора Санечки, как называли Яковенко друзья, с представителями правопорядка, Саньке стало понятно, что Санечка тут пытается устроить бизнес на почве экотуризма.

Однако, наблюдая за бывшими знакомыми и их «гостями», Санька заметил, что его не трогают их хлопоты, чаяния и надежды. Здесь, не смотря на изменения, всё словно замерло в своей стабильности. А там, откуда он пришёл, шли процессы бурлящие, животрепещущие и, можно сказать, исторические.

Тут, если брать территорию от Владивостока до западной границы России, тоже конечно же проходили исторические процессы: война на Донбассе с участием России, противостояние западным «ценностям», санкциям, внутренние изменения, но Саньку они, почему-то не задевали. Он словно приехал не домой, а в незнакомую деревню.

Там, в шестнадцатом веке, он сам управлял и внутренними процессами и, в некотором роде, внешними. По крайней мере — контролировал их, мониторил, растянув сеть своих эфемерных соглядатаев. И Санька привык к такому ощущению мира. Он даже отправил с португальцами своего соглядатая в Южную Америку и оттуда получал свежайшие новости, пока соглядатай не попал в плен к индейцам тупи и его не съели.

Здесь, в этом мире, Санька пытался найти нежить, но пока нашёл только неприкаянных призраков, в основном обитавших, почему-то, в городах. Но призраки без клятвы верности ему — Саньке, служить бы не стали, да и для будущей информационной сети были, в общем-то, бесполезны. Использовать людей для этих целей Санька перестал, заметив, что они, находясь под контролем Санькиного разума, в конце концов перестают мыслить сами и тупеют. Так произошло, например, с Петром Алтуфьевым, который почти совсем перестал думать самостоятельно и его пришлось отозвать из османщины.

Поэтому Санька, послушав, в основном, следователей, вернулся к «себе» в избушку и продолжил свалившийся на него нежданно негаданно отдых. Во-первых, он всё-таки решился на создание неживой сущности по образу кикиморки Марты.

Санька визуально «отщипнул» от солнечного сета совсем немного силы, взял у себя в ячейке с матрицами нежитей нужную ему и представил перед собой не Марту, а Гарпию. Скучал он по своей первой в этом мире, э-э-э, женщине.

— Здравствуй, дорогой, — сказала вдруг сущность, сильно похожая на Гарпию. — Долго же ты думал, прежде чем призвать меня.

Санька «обалдел».

— Э-э-э… В смысле, «тебя»? Ты, э-э-э, Гарпия?

— Ну, ты, милый, и даёшь. Призвать — призвал, а узнать не узнаёшь. Или изменилась я за эти годы?

Гарпия воплотила у себя в руке зеркало в золотом окладе и с ручкой и посмотрелась в него.

— Да, ничего себе. Хорошо ты меня помнишь. Вот только грудь я себе уменьшу на пару размеров. Что это ты себе возомнил, негодник?

Санькино лицо налилось пунцовой краской.

— Неужели это Гарпия? — думал он. — Не может этого быть!

— Почему не может быть? Может! — сказала Гарпия, прочитав его мысли.

Ни простые кикиморки, ни даже Марта не могла читать его мысли, если он, Санька, этого не разрешал. Гарпия всегда могла прочесть его мысли, потому что тогда Санька ещё не мог «предохраняться» ментально. А потом, когда он научился, её уже не стало.

— Что молчишь, дорогой? Али не рад? — насторожилась Гарпия.

— Э-э-э… Рад конечно, но, честно говоря, не думал, что получится так легко. Всё время думал о том, как тебя призвать, но чтобы так, я бы и не догадался, если бы не Марта.

— Марта, — задумчиво произнесла Гарпия. — Это одна из моих кикиморок?

— Да. Она стала мне хорошей помощницей. Не такой хорошей, как ты, но тоже очень полезной.

— Она осталась в том мире⁈ — полуутвердительно произнесла Гарпия. — Удобно… Она там, я здесь. Мы бы там с ней теперь бы и не ужились, наверное. Слишком вы с ней стали близки. Спишь с ней?

Санька снова покраснел.

— Иногда, — виновато улыбаясь, признался Санька. — Я, вообще-то, женат… Э-э-э… Был женат!

— Ты и сейчас женат, коль не развенчан. Пока тело жены не найдут, не освободишься от уз Гименея.

— Какое тело? — удивился Санька.

— Мёртвое тело, — хмыкнула Гарпия. — Пока жена не умрёт — вы венчаны и с другой тебе не сойтись.

— Да нахрена они мне сдались⁈ От них, от баб, одни проблемы.

— Это — да, — согласилась Гарпия. — Дурные они, бабы ваши человеческие. Они словно специально сделаны, чтобы вам, мужам, перечить и толкать вас на безрассудные поступки.

Санька хмурился и смотрел на Гарпию, а Гарпия смотрела на него и улыбалась. Её улыбка неуловимо меняло её юношеское молодое лицо. На вид ей всегда было двадцать. Тёмно-русая коса спускалась по левому плечу почти до пояса. Летний льняной сарафан и босые ноги умиляли Саньку и тогда и сейчас. Он смотрел на Гарпию и его сердце наполнялось нежностью.

— Как я соскучился по тебе, — сказал он и, шагнув ближе, обнял Гарпию.

— Хе-хе! А я уж и не надеялась, что обнимешь, — прошептала девушка, прижимаясь к Саньке всем телом.

— Ага! Размечталась! — не в тему пошутил Санька и, подхватив девицу на руки, попытался протиснуться в узкие двери избушки.

— Зачем туда, — рассмеялась Гарпия. — И здесь хорошо.

Санька положил девицу на расчищенную им накануне от кустов полянку, и приник к её устам.

— Ах, как долго я этого ждала, — сказала Гарпия, соединяясь с возлюбленным в единое целое и на время растворяя его в себе.

* * *

— Не получается, — отрицательно крутил головой хорошо подвыпивший следователь. — По времени не получается. Тут как угодно крути, а не получается. Кто-то где-то врёт. Или медицина, или свидетели, или, или, или… Млять, меня на кол начальник посадит.

— Да наплевать на медиков. Чисто логически представить и то не получается, — говорил Яковенко. — Он в больнице появился раньше, чем Славян на бараке. Как такое возможно? Даже вертолётом он не мог в Лучегорске очутиться раньше Славки. Если считать точкой отсчёта время отхода Славки от моста. От моста до барака два километра, а это максимум полчаса Славкиного хода. А до Лучегорска по прямой сто километров. Вертолёту тоже полчаса лёта. Плюс сел бы он на площади, а до больницы ещё добраться надо. Короче… Хрень получается.

— Вот и я говорю. Наденет меня на кукан руководство. Надо как-то по времени подвинуться.

— Э-э-э… Что значит подвинуться? — спросил, насторожившись, Устинов.

— Пораньше, значит ваш Полковник вышел на охоту, с утреца. А ты как и говорил, но без него. Не получится по-другому. Операм тогда вас отдам или закрою в камере.

— Э-э… Ты чего? Ведь так и было! — пока ещё улыбаясь по пытался урезонить погрустневшего от выпитого и от нерадостных перспектив уголовного дела следователя.

— А вот не получается никак то, что вы говорите, а значит вы всё врёте. Тигра убили и тушу спрятали, раненого отвезли на какой-то машине. Сколько тут до Лучегорска на машине?

— Ты дорогу видел? — спросил Яковенко. — По карте триста километров, но сто из них поговну и палкам. Сколько вы ехали на своей буханке? Часов пять?

— Значит он сам сел за руль своей машины и приехал в Лучегорск.

— Е*анись, — по-доброму и очень мягким голосом сказал Сашечка.

— Чёй-то? Тогда вообще всё произошло не вчера, а позавчера.

Славка, Олег и Санечка переглянулись.

— А что это нам даёт? — спросил Селиванов.

— Мою признательность, — буркнул следователь.

— Не валюта, — покрутил головой Селиванов.

— Да, нет у меня ничего.

— А у папы? — спросил Селиванов. — Нам бы…

— Да понятно, — прервал его следователь. — Поговорю.

— Ну, это другое дело, — улыбнулся Олег. — Слава…

— Санечка…

— Да, наливаю, наливаю.

* * *

— И всё-таки без чертовщины здесь не обошлось, — проговорил Устинов, когда они остались втроём.

— О чём ты? — спросил Олег с интонацией абсолютного недоверия. — Какая в наше время чертовщина?

— Ты бы видел того парня, — качнув головой, задумчиво и погружённо в свои мысли произнёс Устинов. — И он так гладил тот кедр, у которого прикорнул, кхе-кхе, Санёк. Я несколько минут смотрел, как он стоял понурившись и гладил ствол.

— Ты своего Вербера прекращай перечитывать. Веришь в переселение душ?

— ДА он одет был, как… как… Как клоун. В тайгу так не ходят. На нём наряд был царский. Вроде и простой, но жемчугом обложенный. И сапоги такие же. Жемчуг, Олег! В тайге! И сам светлый, как солнце. Даже смотреть на него больно глазам.

Олег скривился.

Ты только при Мишане не говори так, а то он сразу об этом книжку напишет. И нас ещё туда приплетёт. С него станется.

— А чо? Пусть бы и написал книжку про Люциху. Глядишь и туристы повелись бы. Про Подю, какого-нибудь.

— Он про Подю уже писал, — усмехнулся Устинов. — Про Бикин.

— Ну так пусть про Люциху напишет.

— Ну, так попросил бы его, — сказал Селиванов. — Он с полпинка заведётся.

— Да смурной он, какой-то. Песен не поёт, водку не пьёт…

— Он и здесь свои книжки пишет, — осклабился Устинов. — В трезвом уме и здравой памяти пребывая.

— Здравом уме и трезвой памяти, — поправил Санечка.

— Да, пофиг. Про что пишет-то?

— Про какого-то попаданца в СССР.

— Вечная тема.

— Ага.

— Вот и пусть про Подю напишет.

— Да что ты к нам-то пристал со своим Подей. К Мишане приставай.

— Санечка, тут ещё коровку заведёт и нас заставит сено косить, — насмехаясь, проговорил Селиванов.

— Не-не-не, это не мой бизнес, — тоже рассмеялся Устинов. — Сама-сама-сама…

— Злые вы, — рассмеялся Санечка. — А баня-то какая получилась⁈ Обновили! Прелесть, а не баня!

— И всё-таки, этот поц не зря приходил, — задумчиво проговорил Устинов. — И Полковника он перенёс в Лучегорск. Больше не кому. Не получается по-другому.

— Да-а-а, — с непонятной интонацией проговорил Селиванов и покачал головой. — Почему он тогда в царских одеждах, если это Санёк?

— Да, кто его знает? — пожал плечами Слава. — Может его закинуло сначала в прошлое, а потом он уже обратно вернулся.

— Ты, всё-таки, Вербера читать переставай. Это в его Алканавтах души путешествуют?

Олег рассмеялся.

— Танатонавтах, — улыбнулся Устинов.

— Во-во! Хе-хе! Татанонавт и прилетел.

— По-другому не объяснить то, что произошло с Полковником.

— Куда вот тигра делась?

— Думаешь, кошка?

— Конечно! По следам маленькая, а молодой кот на человека не бросился бы.

— Как эта бросилась? Зачем ей? — спросил сам себя Устинов. — Следы помнишь пятипалые?

Селиванов кивнул.

— Странные следы. Вроде енота, но здоровые. Там енот должен быть размером с тигра.

— Да, ты что, Олег⁈ — удивился Санечка. — Следы двух ног там. Двух!

— Во-о-о! — поднял палец вверх Устинов. — Бьюсь об заклад, это тот парень.

— Фига себе, «парень»⁈ С лапами енота⁈

— Чёрт это! — вдруг серьёзно сказал Санечка. — Или Подя.

— Да, ну тебя с твоим Подей! — махнул на него рукой Селиванов. — Я не смотрел, толком, следы. Правда, что ли две ноги?

— Правда, Олег. Правда. А ты говоришь, татанавты… Кхе-кхе!

— Если это Подя, то он ещё проявится, раз уж появился. А мы перестали ему наливать. Совсем забыли, вот он и пришёл.

— Да, ну тебя, — махнул на Яковенко рукой Олег. — Спать пойду.

* * *

— Это хорошо, что ты солнечный свет взял, а не из себя силу, — сказала Гарпия. — Получается, что ты меня призвал.

— А, Мартына матрица?

— Так, что эта матрица даёт? Она же — часть моей. Е же её по своему образу создавала, Марту-то. Она — часть меня. Вот и притянул ты меня…

Голая гарпия потянулась, изогнув спину в пояснице.

— Хорошо то как здесь! — сказала она. — Это твой мир, из которого ты пришёл туда?

— Это тот же мир, только на пятьсот лет старше, — сказал Санька.

— Ну-у-у… Не факт, не факт… Это только время покажет, тот, не тот. Я много миров повидала. В этом я не чувствую столько силы, как в том и не вижу слуг моих. Почти не вижу. Очень немного и то, далеко от люда человеческого.

— А есть не человеческий люд? — с ухмылкой спросил Санька.

— Как не быть, — сказала Гарпия и странным взглядом посмотрела на Саньку. — Тебе ли не знать? Ты на себя давно в зеркало смотрел? Что вырастил кудлатую светлые волосы на голове и свёл на всём остальном теле, думаешь сделает тебя полноценным человеком? Гульнула твоя Лёкса с Велесом, или силком он её взял, тут и гадать не след. Хе-хе…

Санька пошевелил своими странными пальцами, загибающимися почти перпендикулярно вверх и сжимающимися вниз, и улыбнулся.

— Да, и ладно. Я привык уже.

— Ты привык, а люди — нет. Ходят, поди, о тебе уже слухи?

— Ходят, — вздохнул Санька. — Разные.

— Уходить тебе надо. То, что ты рассказал — плохо. И плохо не потому, что на вас упыри идут. Они часто на Русь ходили, и ходить будут. Но эти упыри идут не на Русь. Они идут за тобой. Понимаешь разницу? Почуяли они тебя и придут за тобой. А зайдут на Русь, всем тяжко будет. Может быть тебя и увёл сюда дух святой? Специально увёл.

— Какой такой «дух святой»? — удивился Санька.

— А тот, что за Русь стоит. Тот, что тебя призвал и светлым сделал.

— Ты думаешь?

Санька привстал на локте и посмотрел в глаза Гарпии, пытаясь понять, не шутит ли она. Долго я думала в темнице Аида, над судьбой твоей. А там время движется медленно. Очень медленно. Ты двадцать лет прожил, а я все двести… Так и поняла я, что ты не просто так в тот мир пришёл, а поднять его. Как Спаситель в Иудею. Я так думаю. И ведь ты великое дело сделал. И нежить поддержал, и светлое воинство поднял, и люд вразумил, и… Да, много чего. Но, думаю, что далее, они сами должны. Не проживёшь жизнь чужим умом. А ты целую державу жить по-своему заставил.

— Уйти и всё бросить? — возмутился Санька. — Они же там передерутся без меня.

— Кто передерётся? Адашев со Старицким? Не будет такого. Я полистала твою, кхе-кхе, информационную, как ты говоришь, сеть и поняла, что они неплохо справляются. И осаду пережили, и голод перенесли. Теперь ты им людишек подкинул вместе с идеей восстановить казённые земли. И если ты сейчас тихо уйдёшь, никто не удивится. У мессии путь такой. Тебе ведь сейчас и воскрешать никого не надо. За тебя воскресят, если надо будет.

— Ты так думаешь? — задумчиво вопросил Санька. — Привык я уже к ним. Столько дел ещё надо сделать. У османов ещё дел по горло…

— Ты не услышал? За тобой придут исчадия Ада. И Русь порушат. Всё, что ты сделал порушат.

— А если меня не будет, не придут?

— Не придут, любимый. Вот проверь сам. Это ведь легко сделать. Живи тут пока. Ты в любой момент сможешь вернуться. И вернёшься если вдруг, они придут на Русь. И я тебе в том помогу и встану с тобой плечом к плечу. Но… Не думаю, что им это будет интересно. Простые войска послать? Да! Вполне возможно и даже вполне естественно. Всегда соседи воевали друг друга, грабили и полонили. Но ты — это другое. Кстати, ты и отсюда можешь управлять неприкаянными душами. И я, кстати, тоже, смогу отсюда командовать моими кикиморками. Благодаря твоей, как её… ин-фор-ма-цион-ной сети. Хе-хе!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Александр Грозный. Исчадия Ада

Content

Александр Грозный. Исчадия Ада.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene