Михаил Шелест

Джони, о-е!

Или назад в СССР 3!

Глава 1

— Эти компьютеры уже неплохо продаются в Британии, — сказал я. — Пока мы собираем по пятьсот машин в месяц и всего собрали с октября прошлого года три тысячи пятьсот штук. Заказов же на этот год гораздо больше, чем наших возможностей. Наше производство находится в средне-образовательной школе «Сомерсет» и ученики принимают активное участие в сборке.

— И как качество? Не страдает? — спросил парень моих лет.

— Каждый компьютер проходит тестирование. У нас есть для этого специальное оборудование.

— Какова цена ваших компьютеров? — спросил Гордон Френч, основатель компьютерного клуба Homebrew, заседание которого проходило в гараже Гордона Френча в Менло-парке и на которое я попал по приглашению, присланному мне открыткой.

— Первоначальную цену мы назначили, в пересчёте на доллары, в одну тысяча двести девяносто восемь долларов США.

Глава 2

— Послушайте, Джон, мы тут собрались, вообще-то, по случаю прибытия в район первого микрокомпьютера компании «Micro Instrumentation and Telemetry Systems» подназванием «Altair 8800», отправленного нам на проверку компанией «People’s Computer Company». И тут вы встаёте и сообщаете нам, что где-то в Англии вы уже почти полгода выпускаете программируемый микрокомпьютер с периферией в виде цветного монитора, клавиатуры и принтера, слотов для добавления оперативной памяти, и ещё кучей всяких ништяков. Однако, кроме фотографий, ничего нам, для подтверждения данного факта, не предоставляете. Как это понимать?

— Как хотите! — пожал я плечами. — People’s Computer Company прислал мне открытку-приглашение, как энтузиасту, обратившему внимание на «Altair 8800». Я написал им и выпросил для себя одну модель. Они мне её прислали. Для того, чтобы изучить.

— И что, изучили? — ехидно спросил ещё один молодой человек. — Что можете сказать?

— Изучил, — утвердительно кивнул я головой. — Могу сказать, что машина хорошая и при некоторой доработки позволит на себе работать. Нет встроенного ввода-вывода. Пользователям придётся много потрудиться, чтобы выжать из машины, хоть что-нибудь. По сути — это конструктор. Да, наш «Rainbow» продаётся полностью укомплектованным системами ввода-вывода и монитором. Прошу ознакомиться с патентной заявкой.

Передав председателю клуба «доморощенных компьюторщиков», они сами так себя называли, «штатовский» патент, полученный мной ещё в прошлом году, я снова уселся на своё место. Меня спросили, кто я такай и что меня, англичанина, привело в Калифорнию, я ответил.

— Э-э-э… Это серьёзная заявка, — сказал Гордон Френч. — Микрокомпьютер «Интеллек» компании «Интел» тоже стоит около двух тысяч, но цена «Альтаира» — четыреста. Вы сможете конкурировать с «Альтаиром».

Я снова поднялся.

— Повторюсь. «Альтаир 8800» нам не конкурент. Приезжайте в Лондон и всё увидите сами.

— И производство?

— И производство. Мы не делаем секрета, считая, что общий компьютерный прогресс полезен как для Британии, так и для Соединённых штатов.

Послышались одобрительные возгласы присутствующих.

— А БИОС?! У вас есть БИОС?! И операционная программа?!

— Нет, пока у нашего компьютера ни встроенной базовой системы ввода-вывода, ни операционки нет. Система загружается с внешнего гибкого диска. Но мы работаем над встроенной операционной системой. Думаю, к маю мы что-то сварганим.

— Вы покажете?

— Когда будет готова, покажем и всё расскажем. Приезжайте.

— А вы не собираетесь выпускать акции?

— До выплаты дивидендов мы ещё не доросли. Но мысль хорошая.

— А можно встать в очередь?

Я улыбнулся.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Стив Джобс.

— Вы станете первым акционером, Стив. Это я вам обещаю.

* * *

— Слушай, Стив, похоже, этот парень залез мне в голову и скопировал мой компьютер.

— Да ну тебя, Стив, где ты, и где этот Сомерсет? Он про твой набор деталей и не знает. Сравнил тоже… Твоей «хреновине» до этой машины, как до Сатурна пешком. У тебя даже мысли не было о периферии. Да-а-а, это настоящий коммерческий проект! Надо поближе познакомиться с этим Джоном Сомерсетом.

* * *

Полковник собирал свои личные вещи. Он снова переезжал в Москву. Семья уже уехала, контейнер со шмутьём отправлен, осталось только личное: кое какие бумаги, да трусы с рубашками и шерстяной костюм. Он решил ехать в лёгком. В мае в Москве уже жарко.

— Сюда я больше не ездец, — проговорил полковник.

— Меня, значит, оставляете здесь? — вздохнул Рамзин.

— Хватит уже, Саша, а? Пока наш «малыш» привязан к этому месту жительства, ты будешь здесь. Пускай корни. Серьезно займись подготовкой групп антитеррора и молодого пополнения. Я договорился с соседями. Мы создадим совместную антитеррористическую группу. Как и говорил «Малыш». Отбор — вот, что для нас самое главное. Отбор и контроль. Потому, что из этих пацанов вырастут или патриоты, или… Или наоборот. Работай, Саша, работай на будущее. На наше светлое будущее, а не то, что предсказал «Малыш». Осталось всего ничего. Шестнадцать лет, мать их! Это же… Как сон пролетят. Как «Малыш» выполнит первую часть «Марлезонского балета», так сюда обязательно приедет. А это, по нашим рассчётам, состоиться не раньше следующего, э-э-э, сентября. Может и раньше. Он словно белка в колесе! Энергии как у троих! Надолго ли его хватит, жить в таком темпе? Да-а-а… Но польза от него колоссальная. Из-за его «подачки» в виде схемы микрокомпьютера и самого прибора, переданного через каналы дипмиссии, меня в Москву и отозвали. «Контакт» не захотел ни с кем работать кроме меня, хе-хе… Хитрец наш Малыш. «Помог» мне. Хе-хе… Накрылось моё генеральство…

— Так, может, благодаря этому «агенту» вас и повысят в звании?!

— Ага! И наградят… Посмертно…

— Типун вам на язык, товарищ полковник. Так вас разве не в «КР»[1]?

— Туда. В английско-американский сектор. В инспекционный отдел.

— Понятно. Под прикрытие… Но зато, можно встречаться на той стороне.

— Да, знают меня там, как «облупленного». И Ми-6 и в ФБР.

— А вы пластическую операцию сделайте. Пройдите омоложение, так сказать.

— Придётся, — вздохнул полковник. — Тогда жена из дома выгонит.

— А вы и ей сделайте.

— Ха! А это идея!

Полковник подумал, что в его новой должности он сможет взять и жену за границу. А там можно и ей операцию сделать у Сомерсета, и «напроситься» посмотреть производство компьютеров. Инспекторам резидентуры, чтобы не вызывать подозрение зарубежной контрразведки, дозволялось брать за кордон жён. Выходящий из самолёта одинокий иностранец сразу привлекал внимание спецслужб. Ещё в полёте с самолёта в контрразведку передавались списки одиночных пассажиров, что мужского, что женского пола, и служба проверяла их тщательнее, чем остальных.

У полковника родилась мысль омолодиться так, чтобы внешне походить на отца Джона Сомерсета. Не для родственников, конечно, а для контрразведки. Тогда с женой поездка отменяется. Хотя… Почему нет? Если в Союзе что-то пойдёт совсем не так, можно будет продолжить жизнь за кордоном по документам Сомерсетов. А пойти не так всё может очень даже запросто, если начать ковырять гнойник. Да-а-а… А мало ли какие у кого отношения с родственниками! Тем паче, что, судя по отчёту «Малыша», они у Питера Сомерсета были преотвратные, что с матерью, что с братьями и сёстрами.

— Надо думать? — сам у себя мысленно спросил полковник и тут же ответил. — Не надо думать! Так и сделаю! Надо сообщить «Доктору», пусть пришлёт паспорт и другие документы. В конце концов, надо менять «отцу» Джона Сомерсета место прописки. Например на штатовскую. Денег на счёте уже предостаточно. Бизнес у «Малыша» прёт не по-детски.

Сейчас ему нужно найти общий язык с руководителем резидентуры внешней разведки в США Дроздовым, который находится в Нью-Йорке под «крышей» представительства СССР при ООН. Суровый, говорят, мужик, этот Дроздов. Не пересекались они с ним раньше по службе. Теперь придётся. Заместителем начальника управления «С»[2] до недавнего времени был. А это та ещё должность. Как бы этот Дроздов не «отработал» первым его, защищая свою резидентуру. Да ну их этих Американцев с англичанами. В Европе осяду. Откроем с «Малышом» компьютерный салон…

Так размышлял полковник, пока собирал свои вещи по сумкам и чемоданам. Рамзин, видя, что начальник сосредоточился, не мешал. Он и сам себе не мог признаться, что с отъездом, хоть и «хорошего», но очень жёсткого начальника, он вздохнёт относительно легче. Новый, пока ещё «ИО», начальник, к «антитеррору», вроде как, был равнодушен.

* * *

Мы с группой Сьзи Кватро прокатились по городам и весям Британии и к удивлению музыкантов, местной публикой встречены были великолепно. Наша «Богемская рапсодия» звучала не хуже «Квиновской». С моей волшебной коробкой синтезатора то. Ага! Причём главную партию Сьюзи отдала мне, но стояла на сцене с бас гитарой рядом.

Мы, вообще, с ней вместе пели много песен на концертах. В том числе и «Стамбл ин ин», переехавшую к Сьюзи в слегка облегчённом и замедленном состоянии. Ну, точно, как с Крисом Норманом. Моё сольное исполнение было по «роковее» конечно. В конце концов, Сьюзи «разрешила» мне исполнить кое что из тяжёлого рока, например: «A Light In The Black», «Run With The Wolf», «Long Live Rock „n“ Roll», «Gates of Babylon»[3], где я бы мог не только проявить себя певцом, а и продемонстрировать свои способности как гитариста. За это я обещал Сьюзи «кучу песен». Мне не хотелось сильно «грабить» Ричи Блэкмора, да и далеко не все его, совместные с Дио, песни мне нравились.

На концертах я «обкатывал» на публике и втихаря записывал песни для нового альбома группы «Рэйнбоу». Теперь я брал на свой пульт все инструменты всех наших музыкантов и кое что пропускал через синтезатор. Получалась как раз та «стена звука» про которую говорил Фил, который, кстати, на время отстал от меня и занялся Джорджем Харисоном и Джоном Ленноном.

Майкл Чепмен и Ники Чинн не раз подкатывали ко мне с намёками о «перемене мест слагаемых», но я говорил, что пока меня всё устраивает. На сцену не рвусь, а диски и так расходятся вполне себе неплохо без синглов. Хотя, нет, соврал. Три сингла я им отдал. Мы с Филом сразу этот момент обговорили. Если он рядом, деньги получает, нет, значит — нет.

Майкл и Ник уговорили меня выпустить два сингла по две песни из тех, что я исполнял вместе с группой Сьюзи Кватро: «A Light In The Black», «Run With The Wolf», «Long Live Rock „n“ Roll», «Gates of Babylon». И на этих синглах, представьте, Сьюзи Кватро значилась «простым» бас гитаристом.

— Тебе не западло? — спросил я её, когда увидел образцы «яблока» диска и конверта.

Сьюзи как-то так задумчиво посмотрела на меня, что у меня все внутренности вместе с сердцем вдруг оборвались куда-то к центру земли.

— Да… Не знаю, не зна-а-а-ю… Кто кому тут больше помогает. Вроде, как я тебе, но, не факт, не фа-акт. Как бы не пришлось нам к тебе в группу переходить. Уже сейчас без тебя так-то тускло. И играешь ты лучше Ленни и чище, что ли. И поёшь ты так, что у меня в… Ну, ты понял, где, щекочет. Особенно, когда ты вытягиваешь «Child in Time»[4] Deep Purple.

Наши с Сьюзи отношения дальше «поцелуйных» не зашли, и слава Богу. Хотя целовались мы страстно, Сьюзи сказала, что группа ей дороже, «чем наши сопливые отношения». Девушка она была с «мужским» характером и вертела своим Леном, как пропеллером. Вот и мной хотела вертеть так же, но на «пионерском» расстоянии. Я таких отношений не хотел. Да, я вообще, как оказалось, никаких с ней отношений не хотел, кроме деловых. Юношеская влюблённость прошла почти сразу.

Не мог я себе позволить отношения с девушкой с плаката, который висел у меня на стене над моим диваном. На той стене у меня в будущем… Или в настоящем? Ведь он же и сейчас висит на стене! Я его срисовал с конверта пластинки альбома «QUATRO», где Тони Лен стоит в профиль и смотрит на неё, а двое других ребят стоят чуть в стороне. Может быть я именно сейчас рисую этот самодельный плакат, а я тут, в Англии с Сьюзи. Сумасшествие, блин! Неплохой, кстати, плакат получился тогда. Да-а-а… Или теперь? Ха!

Услышав её очередное «признание», которыми она стреляла в меня изредка, я улыбнулся.

— Ты лучшая среди музыкантов играющих рок, Сьюзи. Ты даже дашь фору некоторым мужикам. Но хард-рок умирает, как и рок-н-рол в своё время. Всему своё время, Сью. Музыка становится всё слаще и слаще и в конце концов… Рок группы распадаются. Вон и Deep Purple фактически распался.

— Как распался?! — удивилась Сью.

— А так… Ричи Блэкмор ушёл в «Эльф» там, тоже, как раз, гитариста нет. Ему хочется играть тяжёлый рок, а «Deep Purple» не хочет, представляешь?

— Вот, дела! Хорошо, что мы, пока, держимся.

Я тяжело вздохнул.

— Хорошо, конечно, но на чём? Я, всё-таки за то, чтобы ты играла хард-рок. У тебя есть своя аудитория, а метания туда-сюда, ни к чему хорошему не приведут. Ни Майкл, ни Ник ничего не смыслят ни в американской музыке, ни в европейской, чтобы они тебе не говорили.

Мы сидели в моём гостиничном номере в Белфасте — столице Северной Ирландии, куда приехали с концертами. Завтра наше второе выступление в «Королевском университете Белфаста». Вчерашнее прошло очень неплохо. Я оплачивал себе номер сам, поэтому выбирал приличный. Сьюзи жила, естественно, с Ленном, Бас-гитарист и барабанщик тоже вдвоём. Они предлагали мне стать третьим, но что-то меня терзали смутные сомнения, ха-ха…

— Я тебе, Сьюзи, один умный вещь скажу, только ты не обижайся, — Произнёс я по-английски с «грузинским» акцентом.

— Ты, Джони, говоришь, как шотландец, — хохотнула Сьюзи Кватро.

Я нахмурился.

— Ну, говори-говори! — замахала она рукой и захлопала ресницами словно кукла.

— Так вот. Играй ты свой хард-рок и ни кого не слушай. Станешь меняться, от тебя уйдут те, кому ты нравилась, а другие не придут. Плюнь ты на Майкла и Ника. Или заставь их делать то, что надо и хочется тебе.

— Они пишут мне песни.

— Я тебе напишу столько песен, сколько тебе будет нужно. Со мной ты будешь петь, или без меня, или я без тебя. Для меня не важно. Для меня важно, что ты единственная и неповторимая рок-певица играющая на здоровущей бас-гитаре такими маленькими ручками.

Сьюзи смотрела на меня не мигая. Она была совершенно серьёзна. Она выпятила нижнюю губу и нахмурилась.

— Ты не врёшь? — спросила она. — Ты не говоришь мне это, чтобы затянуть меня в постель?

— Ты прямая, как гриф твоей гитары, — сказал я, хмыкнув и скривив в улыбке губы. — Ты для меня «богиня», а богинь смертным трахать нельзя. Вот когда я сам стану богом… Если я стану «богом» рок-н-рольного Олимпа, тогда посмотрим.

— Значит, не врёшь?

— Не вру. Только давай мне иногда поиграть с вами. Мне много не надо. И то, только этот год и можно поездить. С сентября мне в колледже учиться, а там график занятий плотный будет.

— Так ты поступил?

— Поступил? Нет! Допущен к аттестационным тестам. Потом в августе экзамены. С сентября учёба.

— Думаешь, что сдашь?

— Меня проверили. Вроде нормально всё. То, что я выпустил, запатентовал на своё имя микрокомпьютер, и продаю его сотнями, думаю, сыграет существенную роль при поступлении. По крайней мере, на первичном собеседовании, когда рассматривали моё заявление, меня попросили подробно рассказать об этом. И предложили организовать и возглавить в колледже компьютерный клуб.

— Королевский колледж — это круто! Слушай, Джони, а зачем тебе колледж? Ты ведь и так выпускаешь компьютеры. Хоть я и не знаю, что это такое, но ведь эта хрень продаётся по тысяче фунтов. А тратишь ты на них триста фунтов. Я слышала, как ты говорил по телефону с кем-то… Зачем тебе учиться, Джони?

— Ну-у-у… Так, вроде, надо. У нас в семье все заканчивали этот колледж. Может чему-нибудь научат новому. А если не научат, так я хоть знать буду, что они ни черта не знают и конкурентов мне опасаться не надо. Ха-ха-ха!

Я откинулся на кровати, на которой сидел, на спину, закатившись от хохота. Мне самому понравилась эта шутка. И тут на меня словно тигрица напала Сьюзи и стала страстно целовать в губы.

Глава 3

Я «отбивался», пытаясь отвести её руки от моих пуговиц на рубашке и на джинсах, недолго. Буквально до того момента пока она не укусила меня за губу.

— Ой! — вскрикнул я.

— Долго ты будешь ломаться, как девственник.

Она отпрянула от меня, поднявшись на руках над моим телом. Она полностью лежала на мне и мне казалось, что на мне может поместиться ещё одна Сьюзи Кватро, причём рядом.

— Или ты девственник? — спросила она.

Я покрутил головой.

— Но ты же сама говорила, что…

— Молчи, а то снова укушу и обижусь.

— Дверь не заперта, — сказал я.

— Точно!

Сьюзи соскочила с меня и с кровати и метнулась к двери. Попутно расстёгивая свои джинсы и прыгая на одной ноге к кровати. Как она успела так быстро провернуть ключ, не понимаю. Я лично успел только сесть на кровати, когда она уже прискакала и снова завалилась на меня, дёргая ногами, не желающими вылезать из тесных штанов.

Я крутнулся, выбираясь из-под неё и одним махом сдёрнул с Сьюзи нижнюю часть одежды вместе с трусиками.

— Ничего себе, ты какой ловкий! — воскликнула девушка сидя на кровати в одной рубашке. — Ах, так!

Она накинулась на мои джинсы, вцепившись крепкими пальцами бас-гитаристки в гульфик. Я махом скинул с себя рубашку и потянулся к её пуговицам.

— Подожди! — рявкнула она на меня. — Не мешай! Чёртовы пуговицы!

— Я же сижу, как ты их расстегнёшь?

— Ну, так вставай!

Я встал перед ней и она быстро вывела металлические пуговицы из плотных, обмётанных оранжевой нитью, петель.

— Ух ты! — выдохнула Сью, обдав мой пах своим жаром. — Достойный, хе-хе, аппарат.

* * *

Пока я всю весну катался по гастролям, в Лондон приезжали оба Стива: Джобс и Возняк. Указания мои были выполнены, как мне сообщили по телефону, полностью. То есть им обоим показали наше производство полностью. От изготовления методом фотолитографии печатных плат, до собственно, их пайки конвейерным способом паяльниками с разной температурой нагрева. Для этого мы вынуждены были использовать помещение спортзала, установив в нём дополнительные столы для сборки. А спортивные занятия перенести в соседнее здание, где тоже имелся спортзал детского футбольного клуба.

Конвейерная сборка позволила разбить процесс по категориям сложности. Что-то, действительно, паяли дети, причём, плата лежала на рабочем столе и была закрыта шаблоном, раскрывавшимся по мере продвижения стола по «конвейеру». Детишки старшего возраста — лет четырнадцати — шестнадцати, освоив примерно за месяц профессию радио-монтажника, паяли, в основном, что по проще: сопротивления, конденсаторы, диоды, контакты в блоке питания, платы контроллеров. Наёмные профессиональные монтажники выполняли пайку контактов микросхем и процессоров, одновременно проверяя качество выполнения предыдущих операций.

Детишкам, а в основном в школе «Сомерсета» учились дети представителей среднего и ниже среднего класса, было гарантировано трудоустройство в компании «Rainbow», а самым способным, поступление в электро-технический «Сомерсет- колледж», лицензию на который Джон Сомерсет получил, предоставив мой патент на микрокомпьютер «Rainbow» и договор со мной-любимым на чтение положенных часов и практических занятий на моём предприятии. Никого не смутило, что я сам не имею должного диплома и квалификации. Как мне сказал Джон Сомерсет, правительству дела нет, чему будут учить в колледже. Хоть лазанию по деревьям… Главное, чтобы основные общеобразовательные предметы преподавали квалифицированные учителя.

Вернувшись с концертных поездок по «Великой Британии», я в который уже раз согласовал с поставщиками графики поставок радиодеталей, ограничив их штрафными санкциями, я отдался «звукозаписи» с Сьюзи Кватро. Которую мы устроили в соседней с моей комнатке, переоборудованной, пока меня не было под студию звукозаписи, то есть, просто обшитую изнутри звукоизоляционными конструкциями, типа акустических диффузоров, выполненных из противопожарного пенополистирола.

Кроме звукоизоляции диффузоры несли эстетическую нагрузку в стиле модерн и очень понравились Сью.

Когда мы с ней записали первый трек и прослушали, причем, кроме бас-гитары, она сыграла партию барабанов, а я кроме гитары, сыграл на клавишах-синтезаторе, она удивилась, что мы не делали дублей, а записали партии с одной попытки. А я сразу вспомнил, что и мои первые партнёры по музыке, школьники старших классов, вместе со мной играли намного чище, чем без меня.

— Это ты такой, что я такая с тобой вся умелая? Обычно мне надо хорошенько завестись, чтобы я выдала всё, как по нотам. А тут я по ним играю и не ошибаюсь. А я их, честно говоря, терпеть не могу. Да и не знаю толком. Ты — волшебник?

— Нет, я просто драйвовый!

— Ха! Если бы я была такая «драйвовая», то от меня бы все фанаты ушли. Ха-ха! Рассмешил! Иди сюда, я тебя поцелую, мой малыш.

Оказалось, что Сьюзи сильно комплексовала из-за своего и моего возраста. По её меркам, она по сравнению со мной, была настоящая старуха. Ага, старше на целых семь лет. По паспорту. Ха-ха! Эх, знала бы она сколько мне на самом деле… Хотя… А сколько мне теперь на самом деле?

Внешне я сравнялся с заявленными в паспорте Джона Сомерсета. Я продолжал нагружать себя физически, бегая по улицам Лондона «кроссы». Тут таких, как я, энтузиастов ЗОЖ[5], бегающих в Вестминстерском парке было предостаточно. Парк от школы «Сомерсета» находился не так далеко и я до него добирался на велосипеде. Так все делали, и я не стал выделяться из общей массы, так сказать.

Зато в парке я и бегал, и прыгал, и метал всевозможные металлические предметы, которые носил на своём поясе, в сухое дерево, которое избрал своей «макиварой», и лазал по деревьям, подтягиваясь на руках… Короче, продолжал себя грузить по полной программе. Поэтому и развивался гармонично: и тело, и внешность.

В принципе, юношеская мягкость черт почти полностью исчезла. Помниться и мама мне говорила, что ещё в двадцать лет я выглядел слишком молодо, чтобы жениться. Но я женился, и ничуть не пожалел. «Раньше сядешь, раньше выйдешь», — всегда отшучивался я, отвечая на сетования и переживания знакомых.

Так вот сейчас моя внешность не имела юношеской мягкости и нежности. Как и моё тело, лицо выглядело идеально очерченным, словно я и лицо тренировал, ха-ха… Ну, наверное, при больших нагрузках напрягаются и мышцы лица. Ведь не даром же бегунам-спринтерам рекомендуют дышать через трубочку, чтобы учиться не напрягать челюстные мышцы. Так вот и я, видимо помогал себе мышцами лица. Хе-хе…

Короче, по моему, я за этот год сильно изменился. Да и Джон Сомерсет заметил, что моё лицо стало другим. А уж он, как пластический хирург, привык замечать изменения в лицах.

Об этих глупостях я думал, пока мы с Сьюзи целовались. Я применял такой способ, чтобы не терять голову и не сильно возбуждаться. Организм, всё-таки, был молодой и возбуждался мгновенно. Поэтому надо было его, хе-хе, «тормозить», отвлекаясь на посторонние мысли. На музыку, например, вспоминая табулатуры тех песен, что мной ещё не «прочитаны» из памяти.

С памятью моей тоже творилось что-то невероятное. Чем больше я «вспоминал», тем больше вспоминалось того, чего я точно не знал раньше. Это касалось, как музыуи, так и просто исторических событий, программных и инженерных решений. Я понял, что и архитектуру «Аппла» я не смог сразу нарисовать, потому, что мысли путались, соединяя «ежа с ужом». В итоге через некоторое время получилась компиляция сразу трёх компьютеров. И это произошло у меня в голове помимо моей воли. По наитию она появилась!

Я даже не до конца понимал, как она станет работать и боялся, что это будет мыльный пузырь, который лопнет. Представляете моё изумление и радость, когда первая пропаянная схема, показала великолепную производительность и стабильность в работе. Гонял я свой первый персональный компьютер не выключая, неделю. И он, сука, я имею ввиду его алюминиевый корпус, не нагрелся выше сорока градусов. Это был такой успех, о котором я просто не мог мечтать, и такой технологический прорыв, к которому долго не смогут подобраться конкуренты. Честно говоря, мне самому было не понятно, как работает эта схема. По мне, так, в ней имелись серьёзные излишества. С точно бы укоротил её раза в полтора, сэкономив при этом долларов сто, но интуиция подсказывала, что эта схема в моей голове появилась не спроста.

Кстати, Стив Возняк, на этом и попался. Они собрали похожий на мой компьютер, сэкономив на «излишествах» и получили некий агрегат «WJ», подобный «Эпплу-II», который в подмётки не годился моему «Rainbow».

Я, пока ездил по гастролям, написал для него несколько операционных и пользовательских программ под разные процессоры и мы стали выпускать «Rainbow» в различных модификациях, от большой счётной машинки, до графического трёхмерного моделирования, наподобие «Авто-када». Ну, как, написал? Я не был каким-то продвинутым программистом. Всё-таки мне было ближе «железо», чем «кракозябры», но в этом времени моя память одаривала меня «видениями» даже написанных кем-то когда-то программ. И не только написанных, как я понял позже, но и скомпилированных моим, (или не моим, тогда, чьим?) разумом.

Мне всё чаще и чаще казалось, что в голове Женьки собрались не два разума, а больше. Даже не три или четыре. Я сильно боялся шизофрении, но моё «сумасшествие» давало реальный результат, не мешало мне и проявлялось только тогда, когда мне было необходимо принимать какое-то решение, то есть, при работе с информацией или с памятью. И этот кто-то «прорастал» во мне всё больше и больше. А может это мой разум в новых условиях становился всё совершеннее и совершеннее. Ведь мозг Женьки должен был расти. Так он и рос. Но там появился мой разум, который развивался вместе с мозгом. Вот и получился, наверное, такой, своеобразный, «Rainbow» в моей голове.

Наш с Сьюзи первый интим не остался незамеченным творческим коллективом. Меня удивило, но и Ленни не проявил недовольства, когда увидел наши с Сьюз довольные физиономии. Да, я понравился Сьюз, как любовник и это, естественно, отразилось на моей физиономии. Я был горд, Сьюзи была задумчива и отстранена от действительности. Ленни несколько раз спросил её о чём-то пустяковом, она не ответила, молча поглощая листья салата и сыр. Ленни фыркнул, и дурацкие вопросы задавать перестал.

Барабанщик и клавишник переглянулись и растянули в улыбках свои лошадиные лица — они были похожи друг на друга словно братья — и сосредоточились на ужине. Да-да, мы с Сьюзи не выходили из номера до самого завтрака, хотя Ленни до нас пытался достучаться. Да-а-а…

Сьюзи так же задумчиво отыграла концерт и после ужина просто переехала в мой номер, перенеся в него свои вещи. На следующий день мы отыграли третий концерт и переехали в другой ирландский город. И Сьюзи сразу заселилась в мой номер, который я взял двухкомнатный. И мне она ничего не говорила, просто подошла у ресепшена ко мне, поставила свою сумку рядом с моей сумкой и сама встала рядом, спокойно и молча глядя на администратора гостиницы.

Мне сначала было не по себе и я ждал от Ленни мордобоя. Но Ленни молчал, довольно ровно играл на концертах, хотя было видно, что сильно нервничал. Сьюзи тоже была предельно сосредоточена, и когда мы были вместе даже улыбалась и шутила. Через две недели мы вернулись в Лондон и тогда я понял, что у Сьюзи с Ленни всё же был разговор, хотя я не понял когда, Сьюз всегда находилась в пределах моей видимости.

Почему я понял, что они как-то сумели поговорить? Да потому, что Ленни вдруг стал ещё более хмурым и Сьюзи вышла из нашего автобуса и попросила меня помочь отнести её вещи и гитару, что я и сделал, с превеликим удовольствием. Я, откровенно говоря, предполагал, что меня попросту по возвращении в Лондон, снова отстранят от «тела». И я точно решил, что если такое случится, из группы я уйду. Но нет. Вероятно, Сьюзи Кватро сделала свой выбор, как обычно решив всё за всех единолично. Как в таком хрупком теле уживался такой сильный дух? Уму не постижимо.

Для всех участников группы Сьюзи устроила отпуск, а для нас началась работа над новым альбомом. Причём мы его решили сделать двойным. А что, два человека — две пластинки. Назвать альбом решили «Радуга Джони Сомерса и Сьюзи Кватро». Я набросал за два вечера картину, где Сьюзи стоит с бас-гитарой, спиной облокотившись на радугу. Простенько без особой выдумки, но конверт должен был получиться не хуже, чем у «тех Рэйнбоу», которых я знал.

Мы уже записали «Rock n' Roll Medley»[6], когда у меня в голове что-то щёлкнуло.

— Ты итальянский знаешь? — непонятно для чего спросил я.

— Да, так себе, — неуверенно ответила Сьюзи. — Общаюсь с местными, когда в турне ездим. А что?

— Да у меня пара песен есть на итальянском, — вроде как неуверенно произнёс я.

— Они красивые. У тебя в роке?

— Скорее в блюзе.

— В блюзе? Интересно. Не слышала итальянских песен в блюзе. Сыграй, а. Она, наверное, про нечастную мужскую любовь?

— Ну, да… Что-то типа того.

— Тогда, сыграй. А ты, что, итальянский знаешь?

— Немного. Наверное, также как и ты, — соврал я.

— Давай, давай! Я уже вся дрожу!

Я подошёл к клавишам сел на стульчик и начав перебирать их запел:

— Su confessa amore mio,

Io non sono più il solo, l’unico.

Hai nascosto nel cuore tuo

Una storia irrinunciabile…[7]

Я допел только до середины, а Сьюзи уже «пускала сопли».

— Что-то она в последние дни, когда осталась со мной, совсем расклеилась, — подумал я. — К чему бы это?

— Ты что ревёшь? — спросит тихо я, когда закончил.

— Ты, паразит, так тоскливо и печально поёшь… Ещё лицо такое делаешь, слово действительно страдаешь.

— А я, действительно, страдаю. Ты, разве не видишь?

— А о чём эта песня? — удивила она меня.

— Ха! Ты даже не поняла о чём она и ревёшь? — я хотел рассмеяться, но вовремя передумал. Если человек переживает какие-то эмоции смеяться над ними категорически нельзя.

— Буквально песня переводится так:

Признайся же, любовь моя,

Что я больше не один, не единственный.

Ты спрятала в своем сердце

Неотъемлемую историю.

Я больше не твоя мысль,

Я больше не твоя настоящая любовь,

Я сладость с горьким привкусом,

Которую ты больше не ешь…

Ну почему… ты стала другой,

Ну почему ты больше не ты,

Ну почему ты не сказала этого раньше,

Кто не любит, никогда не будет любим.

Что ты сделала с нашим благополучием?

Оно превратилось в холодную дрожь.

Смех, наши ужины —

Уже невозвратимые сцены.

Я больше не твоя мысль,

Я больше не твоя настоящая любовь,

Я сладость с горьким привкусом,

Которую ты больше не ешь…

Ну почему… ты стала другой женщиной,

Ну почему ты больше не ты,

Ну почему ты не сказала этого раньше,

Кто не любит, никогда не будет любим.

Когда приходит вечер,

И воспоминание потихоньку исчезает,

Грусть в сердце,

Открывает пустоту бòльшую, чем море,

Бòльшую, чем море…

Ну почему ты не сказала этого раньше,

Кто не любит, никогда не будет любим.

Что ты сделала с нашей любовью?

Она превратилась в холодную дрожь.

Смех, наши ужины —

Уже невозвратимые сцены.

Я больше не твоя мысль,

Я больше не твоя настоящая любовь,

Я сладость с горьким привкусом,

Которую ты больше не ешь…

Ну почему ты не сказала этого раньше,

Кто не любит, никогда не будет любим.

Глава 4

— Ты, ты, ты, — что-то пыталась сказать Сьюзи, но не могла, потому, что дослушав мой перевод, она снова разрыдалась.

— Да ты чего, в самом деле? — разозлился я. — Ну, что за сопли, Сьюз?! Это же просто песня!

— Ага, песня! Ы-ы… А зачем ты именно сейчас её спел? Ы-ы-ы… Чтобы что?

Я присел рядом с ней на кровать, приобнял за плечи, притянул к себе и стал целовать её голову. Потом я притянул её к себе ещё ближе и получилось, что она леглана мои руки, словно маленький ребёнок. Почему-то, видимо рефлекторно, я начал раскачиваться вперёд-назад, словно укачивая её.

Она всхлипывала и молчала, я тоже молчал и думал, что у нас с ней будет дальше. Так продолжалось минут десять. Уже и спина моя стала наливаться свинцом. Да и ей было не очень удобно, хоть она и развернулась, положив ноги на кровать и прильнув по мне грудью и закинув руки мне на шею.

— Эта песня, больше похожа на мою жизнь, — вдруг сказала она.

— Почему? — спросил я.

— Долго рассказывать. Меня в юности часто обижали и бросали. Мы же с детства с сестрой и братом по кабакам играли. И наш отец был музыкантом. Мой старший брат очень хороший музыкант. Это он меня научил играть почти на всех инструментах. Даже на барабанах.

— Да, ты здорово стучишь! Наверное, лучше меня.

— Ага! Не надо врать! Ты стучишь круто!

Она вздохнула.

— Ты всё делаешь круто! Почему! Откуда ты? С Луны свалился? Или с Марса? Ты, наверное, инопланетянин? Так не бывает, чтобы зубрила был музыкантом. А ведь ты зубрила, раз собрал компьютер. Я узнала, что это такое. Чтобы его собрать, нужно знать физику, а её у нас в классе знали только три человека. Учитель и два зубрилы.

— Школы разные бывают. Вот в нашей, то есть этой, которая здесь в Лондоне, собрались почти все зубрилы по физике, математике, химии. Все очень способные ребята, которые хотят знать больше и потом применять свои знания в своей профессии. С этого года к нам приедут даже из Европы. О! Кстати про Европу… Знаешь для чего я спел эту песню?

Сьюзи уже успокоилась было, но тут вдруг вспомнила, что уже давно не плачет и снова стала всхлипывать. Я решил продолжить не смотря на сырость.

— Ты права, итальянские песни очень лирические. Они или сумасшедше весёлые, или безумно грустные, Хочешь спою весёлую песню?

— Не хочу — капризно буркнула Сьюзи.

— Ну, хорошо не буду. У меня есть ещё несколько песен на итальянском. Как-то я баловался с этим языком. Там смешная рифма получается. Так, что, можно записать несколько итальянских песен и выпустить синглы в Италии Есть у меня и на французском языке. Я много прикалывался.

— Ты и французский знаешь?

— Ерунда! Так же как и итальянский. Эти песни имеют такой смысл, что можно петь поочереди. Сначала ты, потом я, потом снова ты. И наоборот. Даже эту, что я спел, можно так спеть.

— Не-не! Эту песню должен петь только ты. Все девчонки будут рыдать у твоих ног.

Она чуть отстранилась и заглянула мне в глаза и вдруг сказала.

— Я себя ненавижу!

— Чего вдруг? — удивился я. — Нельзя так говорить про себя! Нас и так мало кто любит. А если и мы сами себя не будем любить, тогда зачем вообще жить?

— Я тоже часто себе задаю этот вопрос.

— Э-э! Ты прекращай!

— Ну, ты же сам сказал, что меня не любишь.

— Ну-у-у… Наконец-то железная Сьюзи заговорила о любви. Что ты мне тогда говорила, когда мы с тобой первый раз поцеловались? Что терпеть не можешь эти слюни. Эти щенячьи нежности… Говорила? Ну? Скажи? Говорила?

— Отстань. Подумаешь? Когда это было. Я тогда тебя совсем не знала и думала, что ты такой же, как и все парни.

— А теперь узнала? — спросил я и хмыкнул.

— Узнала, — прошептала она.

— И что, другой? — спросил я.

— Другой, — прошептала она. — Точно — другой. Я же говорю, — ты инопланетянин.

— Ха! И в чём же выражается моя инопланетность?

Сьюзи некоторое время молчала, потом сказала:

— Ты заботливый, как моя мама. Не как отец, а как мама. Ребята у нас все эгоисты. Думают только о себе. Да все у мес думают только о себе. А ты, с какого-то хера, заботишься обо мне, о Ленни, об этих пидорах. То водичку вскипятишь в чайнике не на себя одного, а на всех, мать твою. То начнёшь поднимать нам всем настроение разными прикольными историями, когда всем тошно. Не думаю, что ты хочешь таким способом задобрить нас. Тебе, я вижу, по херу, играешь ты с нами или нет. Тут что-то другое. Думаю, это — привычка. Это, наверное, ты у индусов набрался вежливости. Они там, кажется, даже коров не едят. А буддисты веником перед собой метут, чтобы жучков не раздавить.

Она снова отстранилась от меня и я для равновесия тоже вынужден был отклониться назад, чтобы не завалиться вместе с ней вперёд. Вот была бы «хохма»! Видно, что она ждала ответа на вопрос. А я понял, что она меня раскусила, как тонкую скорлупу арахиса.

— Просто ты мне очень нравишься. Давно нравишься.

— Как давно? — спросила она кокетливо шмыгая носом и снова пряча лицо у меня на грудь.

— Мне кажется — вечность, — прошептал я.

— Небось, похабничал на мой постер? — хмыкнула Сьюз, как всегда назвав вещи своими именами не стесняясь в выражениях. Видно было, что она выросла среди мужиков. Меня это раньше шокировало, но теперь я уже привык к её похабщине. Но сейчас решил её проучитб, ибо она затронула мои чистые стороны души.

— Я срисовывал тебя с конвертов пластинок. Потом сделал плакат в полный твой «великанский» рост. Клал его на пол и…

— Фу-фу-фу! — фыркнула Сью. — Не хочу слышать!

— Ха-ха! Да, пошутил я! Успокойся! Картинка была маленькой, как и конверт пластинки. Даже меньше, зато она помещалась под размер школьного дневника и постоянно была со мной.

— Что за дневник? Записная книжка?

— Бля, — выматерился я. — У них же нет дневников в нашем понимании этого слова. Им туда не ставят отметки и не пишут замечания.

— А где теперь эта картинка?

— Со мной. В вещах лежит, — соврал я.

— Покажешь?

— Обязательно, но потом. Мне нужно набраться смелости. Она не очень хорошо получилась. Я тогда только учился рисовать.

— Ну, покажи-покажи, — заканючила Сьюз и даже стукнула меня кулачком в грудь.

— Нет, моя хорошая. И не капризничай.

— Ты защищаешь от меня своё личное пространство? Значит ты мне ещё не веришь?

— А ты мне?

Она промолчала.

— Вот видишь! У нас с тобой ещё всё впереди. И радости, и печали. Это, если ещё будет это «у нас».

— Радости и печали…

Сью задумалась, а потом как-то крутнулась, развернувшись на моих руках, снова опустив ноги на пол, оттолкнулась ими и завалив меня на спину, расположилась на мне в полный рост.

— А ты точно этого хочешь? — спросила она прищурив правый глаз.

Она была «леворукой» и точно таким образом целилась из револьвера, из которого научилась стрелять лет в четырнадцать.

— Не знаю, — честно сказал я.

Она вскинула брови.

— Не знаю, готов ли я стать подкаблучником?

Её брови вскинулись ещё выше.

— Зачем тебе становиться подкаблучником? Будь самим собой. А я буду самой собой.

— Тогда будут лететь искры, — улыбнулся я.

— И пусть летят! — с упрямой ноткой через нижнюю губу бросила она. Надоело командовать!

— Ха-ха! — хохотнул я и её слегка качнуло. — Это тебе только так кажется, что ты готова подчиниться. Кто привык командовать от власти добровольно не откажется. Хотя… Можно ведь попробовать? Вдруг получится?

Сьюзи разулыбалась, сползла по мне чуть ниже и с облегчённым выдохом положила голову мне на грудь. Она выдохнула, а я напрягся, так как наши интимные места соприкоснулись.

— Хе-хе-хе, — злорадно хихикнула она. — Кто это тут у нас взволновался? Ха-ха! Не подними меня на шест, Джони.

— Левсы крепкие, выдержат, — буркнул я, злясь на себя, что не могу управлять «процессом».

— Ну-ну, ха-ха, — проговорила Сьюз и потёрлась о «восстающий холм».

— Злодейка, — прошептал я, кладя ладони на её маленькую, но кругленькую и упругую попку.

* * *

— Так, что ты говорил про итальянские и французские синглы? — спросила Сьюз, затягиваясь первой сигаретой после бурного секса.

— У Джона Сомерсета во Франции наверняка полно клиентов, которым он ровнял физиономию, из артистических кругов. Возможно, среди них найдётся и продюсер. Ну, или кто-то, кто его знает. Он покажет ему наши песни и «ву а ля!» Мы в Европейских чартах!

— Ага! — скривилась Сьюз. — Думаешь, это легко?

— С французскими и итальянскими песнями? — переспросил я. — Легко! Хочешь, я наиграю тебе из французского репертуара?

— Наиграй, — сказала она и хмыкнула. — Если ты не наденешь трусы, это будет совсем по-французски. Ха-ха!

Хмыкнув, я лишил её удовольствия полюбоваться мной голым и с гитарой, натянув джинсы, но больше ничего надевать не стал. Включил всё своё оборудование, встал за синтезатор, и, встроившись в ритм драм-машины, тронул клавиши и запел:

— Et si tu n’existais pas, dis-moi pourquoi j’existerais.

Pour traîner dans un monde sans toi, sans espoir et sans regrets…[8]

— Ах, — едва вымолвила Сьюзи и закрыла глаза. — Ещё хочу.

Я, лишь слегка «наморщил ум» и, изменив ритм, начал:

— Salut, c’est encore moi! Salut, comment tu vas?

Le temps m’a paru très longloin de la maison j’ai pensé à toi…[9]

Музыка кончилась.

— Ещё… Пожалуйста… — прошептала Сьюз!

— A toi… A la façon que tu as d’être belle…

A la façon que tu as d’être à moi…

A tes mots tendres un peu artificiels quelquefois…[10]

— Какие прекрасные мелодии, — проговорила Сьюзи.

Она давно открыла глаза и с напряжением смотрела на меня.

— Я даже не спрашиваю их перевод. Немного поняла. Всё про любовь. И ты хочешь сказать, что это всё ты написал для меня?

— Да, это всё я пою для тебя, посвящаю тебе и дарю тебе. Бери любую. Из этих, или каких других. Все песни тебе.

Сьюзи нахмурилась.

— Ты коварный змей искуситель! — наконец выдавила она, явно через силу. — Так нельзя. Мы… Я… Я пока не разобралась в себе. Мне дороги мои ребята… Ленни… Мне нравится играть тяжёлую музыку. Да и им вряд ли понравится играть так. А ты… Зачем тебе я, как музыкант? Ты спокойно можешь хоть сейчас выпускать синглы в Европе. Это, то, что ты исполнил, готовые шлягеры. Я здесь где? Мои ребята здесь где?

Она потупилась.

— Неважно, что ты придумаешь и с кем останешься, — подумав, сказал я. — Я сказал, что моя музыка — принадлежит тебе.

— Почти вся, я позволил себе усмехнуться. — Половина. Половина тебе, половина мне.

— И всё потому, что ты меня…

— Это всё потому, что ты мне очень нравишься и то, что ты лучшая и достойна этого.

— Да, — совершенно споуойно сказала она, — я лучшая. Президент «Электра Рекордс» сказал, что я могла стать новой Дженис Джоплин. А Мики Мост, мой продюсер, предложил отвезти меня в Англию и сделать первой Сьюзи Кватро. Правда, я не хотела быть чем-то новым и не понятно каким. Да и сам Мики Мост не знал. Он целый год держал меня в отеле и развивал «мои навыки».

Она криво усмехнулась.

— Заодно, я взрослела. Тогда мне шёл двадцать первый год. Тогда мне тоже пришлось выбрать между своей личной карьерой и судьбой группы «Крадл». Мики они тоже были не нужны, как и тебе.

— Зря ты так. Это мы им станем не нужны, если начнём заниматься европейской музыкой. Хотя, можно их об этом спросить.

— Ты правду говоришь? — моментально встрепенулась Сью. — Надо их спросить об этом.

Она замолчала.

— Значит, ты, в общем, не против?

— Чтобы мы были вместе? — Она при этом вопросе глубоко затянулась сигаретным дымом и на выдохе сказала. — Не против. Ты более перспективен, чем Майкл и Ники. Мне твои песни нравятся больше чем те, что пишут они.

— И отлично! Давай я наиграю тебе пару итальянских песен, которые мы сможем сейчас записать. Так… Вот тебе слова одной.

Я вынул из шкафа несколько листов, скрепленных стиплером.

— Она называется «Sara Perche Ti Amo» и на очень весёлая. В ней поётся про…

— Ой! Да понятно! — Сьюзи зашевелила губами читая и переводя. — Так… Возможно, потому, что я тебя люблю, э-э-э, это чувство, все крепнет и крепнет. Ага… Обними меня крепко, придвинься ближе, Ого! Хе-хе! Мне хорошо, возможно, потому, что я тебя люблю. Отличная песня! Я пою в такт твоим страстным вздохам… Круть! Это весна, возможно, потому, что я тебя люблю. Падает звезда, скажи мне, где мы? Нет никакой разницы, возможно, потому, что я тебя люблю.

Сьюз восхищённо посмотрела на меня.

— А ну ка спой ка…

Я снова встал за синтезатор.

— Тут ты, между прочим, начинаешь первой.

— Ага.

Я запел:

— Смущаюсь, возможно, потому, что я тебя люблю.

Это чувство, что все крепнет и крепнет.

Обними меня крепко, придвинься ближе. Мне хорошо.

Возможно, потому, что я тебя люблю.

Я пою в такт твоим страстным вздохам. Это весна!

Возможно, потому, что я тебя люблю.

Падает звезда, скажи мне, где мы?

Нет никакой разницы, возможно, потому, что я тебя люблю.

Летать, летать умеем, все выше и выше.

Полетели, полетели со мной, потому что мир сошел с ума.

И если нет любви, хватит одной песни,

Чтобы создать путаницу вокруг тебя и в тебе.

После всего, что в этом странного?

Это песня, возможно, потому, что я тебя люблю.

Если наступит конец света, что ж — отсюда переедем.

Если и наступит конец света, то, возможно, потому, что я тебя люблю.

Обними меня крепко, придвинься поближе,

так хорошо, что кажется нереальным.

Если мир сошел с ума — что в том такого?

Безумный от сумасшествия, по крайней мере, мы друг друга любим.

Летать, летать умеем, все выше и выше.

Полетели, полетели со мной, потому что мир сошел с ума.

И если нет любви, хватит и одной песни,

Чтобы всколыхнуть бурю за окном и в душе.

Лети, лети — «летается», Возможно, потому, что я люблю тебя.

Полетели со мной, придвинься поближе.

И если нет любви, скажи мне, где мы?[11]

Со второго куплета Сьюзи начала понемногу подпевать, а к третьему куплету слезла с постели, накинула на голое плечо ремень бас-гитары, положила листок с текстом на пюпитр и выдала отличную партию совмещённого с басом вокала. Она повернулась ко мне и пела мне, а я не придумал ничего другого, как начать песню заново. Ещё бы. Во-первых, на голую Сьюзи Кватро, играющую на бас-гитаре и поющую голой я мог смотреть вечно, во-вторых, мне хотелось запечатлеть этот «клип» в памяти на всегда. Мало ли что будет завтра, послезавтра и потом… Да-а-а… Это был лучший видео ролик, увиденный мной когда-либо.

— Записано, — крикнул я и нажал кнопку синтезатора.

У меня прямо на него была выведена система пуска и автоматической синхронизации записи.

— Ты записал? — воскликнула радостно Сьюзи. — Вот молодец! Послушаем?

Мы послушали. Получилось очень даже неплохо. Бас был плотный и весёлый, а вокал Сьюз, обычно излишне крикливый, его иногда называли «базарный», тут был мягче. Наверное потому, что веселее. Когда она пела песню заново, она, глядя на меня, тоже подпрыгивала и веселилась вовсю.

— Ну, круть! Если покажем Мики и Нику, не поверят, что это я. Ха-ха!

— Давай, ещё одну, сразу?

— Давай.

— На!

Сьюзи взяла лист со словами «Come vorrei» и пробежала текст глазами. Когда она подняла взгляд сл зы снова наполняли её глаза.

— Ну, Сьюзи, ты только не начинай кукситься. Эту песню тоже надо петь жизнерадостно, ведь всё проходит и она вернётся к нему. Поняла?

— Поняла. Покажи, как?

Нажал кнопку синтезатора, начал рояльное вступление, запел. Тут первый куплет был моим.

— Есть дни, когда я не сплю и думаю о тебе, сижу дома, и тишина — мой единственный друг.

В то время как за стеклами падает снег, я тебя жду здесь около огня.

В этой зиме что-то не так. Рождество не такое, каким оно было когда-то.

Но это было лишь год назад, надеемся, что не закончится.

Как бы мне хотелось, как бы мне хотелось, любовь моя…

Как бы мне хотелось, чтобы ты меня любила, как я тебя.

Чтобы этот вечер, слишком грустный, слишком обычный, не был больше без тебя.

Как бы мне хотелось, как бы мне хотелось, любовь моя, как бы мне хотелось,

Чтобы эта любовь, которая уходит, не растаяла бы, как снег под солнцем — без слов.

Должен бы тебя понимать, когда вижу, что ты уходишь

и не любить бы тебя, когда не хочешь, чтобы тебя любили.

Без «падения» в ревность вновь, которую только ты вызываешь.

Как бы мне хотелось, как бы мне хотелось, любовь моя…

Как бы мне хотелось, чтобы ты меня любила, как я тебя.

Чтобы этот вечер, слишком грустный, слишком обычный, не был больше без тебя.

Как бы мне хотелось, как бы мне хотелось, любовь моя…

Как бы мне хотелось, чтобы эта любовь, которая уходит,

Не растаяла бы, как снег под солнцем без слов.

И в этот раз другая женщина не придет стереть твой отпечаток на подушке.

Даже луну об этом попросил, но она не согласна, не хочет больше быть со мной.[12]

Глава 5

Сьюзи Кватро прожила у меня две недели. Она, практически не вылезала из моей комнаты. Спала, ела вкусняшки, что я ей готовил. Она обожала моё мясное рагу с овощами и борщ, который я назвал русским супом, сказав, что его меня научил готовить дед, а того настоящие русские из России.

У Сомерсета готовили настоящий украинский борщ из свеклы и я не боялся попасться. Я варил борщ ещё и с капустой, шинкуя и капусту и свёклу тоненькой стружкой. Ещё я пёк ей оладьи, разведённые на кефире и подавал их с чаем и со сметаной, которую, как и кефир, в Лондоне продавали повсеместно. Но Сью сметане предпочитала джем. Она его могла съесть целую банку за один присест, что и делала, уплетая мои тонкие, ажурные блины.

Я не опасался, что Сьюзи Кватро уйдёт от меня, как только мы закончим работу. Я просто был уверен, что так и будет. Этот результат выдавал мой супер-мозг, анализируя её взгляды, улыбки, слова, телефонные звонки «кому-то», когда я уходил из комнаты.

Я знал, что это произойдёт по нескольким причинам. Во-первых, Сьюзи Кватро, была слишком амбициозна. Во-вторых, — она не знала точно, какой из проектов, крутящихся в её голове окажется наиболее коммерческим. В третьих, — она не любила меня так сильно, чтобы рискнуть и остаться. Вернее, она боялась полюбить меня. Я был сильно молод и она понимала, что и я могу «кинуть» её.

Она знала, что мало ли кто что говорит. Личное, особенно бизнес, выше общего. А она знала, что я точно был бизнес-мен, раз раскрутил производство такого, что приносит очень серьёзную прибыль. Мой счёт наполнялся фунтами, количество которых приближалось к миллиону. И я не скрывал этого от неё.

А в четвёртых — она понимала, что я не смогу всё время отдавать музыке, а значит и ей. И я это понимал и не настаивал на том, чтобы оставить её у себя. Кем? Домохозяйкой? Ха-ха! Сьюзи — домохозяйка?! Она даже матерью себя ещё не могла представить. Её ребёнком была её группа и Сьюзи Кватро всю себя целиком отдавала своим детям, её музыкантам.

За две недели мы с Сьюзи записали не двойной альбом, а два альбома: Французский и Итальянский. Они так и назывались. «Радуга Джонни Сомерса во Франции» и «Радуга Джонни Сомерса в Италии» с добавлением фразочки «вместе с Сьюзи Кватро» и фото «её красивой», прислонившейся спиной, как уже говорилось, на уходящую круто вверх семицветную дугу. Стояла Сьюзи правым боком к зрителю, и задумчиво смотрела на него же, то есть вперёд «с диска». Надписи были выполнены на французском и Итальянском языках, соответственно.

Сомерсет договорился о печати альбомов на виниле не выходя из своего домашнего кабинета, просто сделав два звонка владельцам фабрик грамзаписи во Франции — «Pathe Marconi» и в Италии «Disco Gramophone».

Когда Джон Сомерсет звонил, то, по моей просьбе, сказал, что альбомы записаны на студии «Джонни Сомерс Рэйнбоу Рекордз». Так я решил назвать мою собственную студию звукозаписи. А как ещё? Главное, что её и регистрировать нигде не надо было, кроме налоговой. Причём, заводам по производству грампластинок, было всё равно в каком формате делалась звукозапись. Единого стандарта не было. Пиши хоть на широкой, хоть на узкой плёнке — без разницы. Главное — давай матрицу, плати и забирай продукцию. Любой каприз за ваши деньги, как говорится.

Однако, переговоры меня не обрадовали, а совсем наоборот. Менеджеры заводов сказали Джону, что мало издать диски, надо их ещё суметь продать, а все крупные ритейлеры имеют контракты с крупными студиями звукозаписи, то есть «лейблами», и диски, выпущенные на наши кровные деньги, продавать не возьмутся. Пусть на этих дисках будут записаны самыми «хитовые хиты». А продавать тот не маленький тираж, что мне коммерчески выгодно заказать на заводе, через небольшие независимые магазинчики я буду очень долго.

Джону посоветовали не «пороть горячку» и обратиться к тем британским лейблам, что имеют контракты с крупными ритейлерами во Франции и Италии и возможность продвигать товар с помощью рекламы. И это оказалась всё та же «EMI Records», только с добавочками «EMI Italiana», или «EMI France». Всего-то. Я понял, что бежать надо в Лондонский офис «EMI». Но Филла Спектора рядом не было, он работал с Джоном Ленноном где-то в Соединённых Штатах, и я сам набрал телефонный номер менеджера «EMI Records» в Лондоне.

На удивление, он довольно быстро вник в проблему, и согласился послушать записи. Им всем, менеджерам, шли комиссионные от привлечённых к сотрудничеству «свободных лейблов», поэтому он и возбудился. Это я так сразу подумал. Многие музыканты, оказывается, обзаводятся своими собственными лейблами, даже не для записи альбомов, а ради юридического оформления своего творчества и заключение договоров на издание музыки не между физическими, а между юридическими лицами. Так, кстати Пол Маккартни и Джон Леннон потеряли права на все песни, написанные ими для «Битлз». Однако вскоре я услышал следующее:

— Ты, я слышал, зарегистрировал свой лейбл? — спросил меня менеджер. — Мне только что звонили наши представители во Франции и в Италии. Сообщили, что ты ищешь лейбл, готовый издать твои песни в Европе.

— Ничего себе, как быстро у вас разносятся новости, — пробормотал я. — Мы только вчера звонили в «Pathe Marconi» и в «Disco Gramophone».

— Ха! Каждый хочет заработать, Джонни, а ты — отличный товар. Эти фабрики — фактически наши, поэтому и отзвонились своим, то есть нашим, местным представителям.

— Здорово! Да, есть такое дело, Джимми. Сегодня зарегистрировался в налоговой инспекции. Мне ведь уже восемнадцать.

— Это здорово! Тащи свою задницу ко мне и бери с собой свои плёнки. Ты, ведь, снова на своих четырёх дорожках писал?

— Ну, да. Это плохо?

— Ха! Ничего! Это нормально. Всё равно ведь мы на один трек матрицы пишем. Размножим и всё. Ты, кстати в курсе, что тираж твоего первого альбома в Британии достиг ста тысяч экземпляров, а пара твоих песен сейчас в первой десятке наших чартов? Это «золотой» диск.

— Конечно в курсе. Что ж я, пентюх какой?!

— Пентюх… Забавное словцо. Ха-ха! Пентюх… Прикольно! Приготовься к церемонии вручения. Но это мы устроим примерно через неделю, а теперь тащись ко мне, Джонни-не-пентюх! Я выделю для тебя целый час обеденного времени. Цени! Мой день забит полностью.

— Лечу.

— Лети.

Я схватил вторые копии наших с Сьюзи альбомов и «полетел» к Джимми Томпсону, «моему» личному менеджеру в «EMI Records» на такси.

Мне присылали отчёты о продажах моего первого альбома из «EMI» ежемесячно и накануне, второго сентября, я узнал, что всего продано сто одна тысяча двести пятнадцать пластинок. Я ехал в «EMI Records» и думал, что десятого сентября мне надо будет явиться в колледж. Уже на учёбу. Вступительные экзамены я сдал ещё в июне. Не сказать, чтобы легко, но и тут мне помог мой «продвинутый» разум. Собеседования по всем предметам я прошел легко, а вот отвечая на тесты пришлось напрягать ум.

На каждый вопрос предлагалось пять «ответов» из которых надо было выбрать, естественно, один верный. И я в них запутался, пока не «вспомнил» чёткие формулировки из учебников физики, химии, математики, биологии, зоологии. Да-да! Все предметы сдавались единым тестом. То есть, следом за вопросом по математике шёл, например, вопрос по биологии. Можно было пользоваться учебниками и справочниками, лежащими тут же, но за это снимались баллы или начислялись? Я так и не понял. В то же время, я видел, что экзаменаторы отмечают у себя в тестовых таблицах, насколько хорошо экзаменуемый ориентируется в учебнике или в справочнике. Например в таблице логарифмов. И то, что я не пользовался справочниками, отвечая на некоторые вопросы, вызвало у экзаменаторов явное недоумение.

Но, так или иначе, я в колледж поступил и через неделю был обязан явиться на учёбу. Жить я намеревался «дома», отказавшись от места в «общежитии». Во-первых за него брали плату, во-вторых, мне было известно, что в них существовали всякие «прописки» и шуточки старшекурсников над младшими курсами, вплоть до мужеложства, а убивать и калечить я никого не хотел. Да и рисковать понапрасну. Вдруг, не успею ни того, не другого, и невинно пострадаю, хе-хе! Не хотелось бы. Это же удар по психике и психическая травма на всю оставшуюся жизнь. Да-а-а…

Это для меня был самый серьёзный «напряг». То, что старшекурсники «прописывали» молодняк согласно древних традиций во всякие «ложи»: Плюща, там, или «череп и кости». Лабуда это всякая, короче. Традиции преследовали одну, как я понимал, читая ещё раньше про них в «интернете», цель — подчинить личность и лишить её «степеней свободы выбора». Сказали старшие «братья» посадить кого-то на кол, альтернативы нет, обязан выполнять. Ну, а для этого ломали личность насилием и мерзопакостными, где-то даже демоническими, ритуалами. Сатанизм всего этого хорошо проявится в двадцать первом тысячелетии, которое, вероятно, было избрано, как пришествие антихриста.

И вот в этом мне придётся как-то выживать. Наверняка в колледже присутствуют ребята из отпрысков высшей аристократии, которые, чтя традиции предков, закручивают водовороты интриг и экзекуций. Джон Сомерсет не раз и не два предупреждал меня об этом, отговаривая от учёбы в колледже и пессимистично улыбаясь на мою фразу: «не дамся».

— И не таких ломали, — как-то сказал он и у меня по телу пробежал холодок.

— В конце-концов, могу же я сдать экзамены колледжа экстерном? — спросил я.

— Можешь, но только посетив определённое количество лекций, сдав все лабораторные работы и заработав на практических занятиях определённое количество баллов.

Да-а-а… Здание, где размещалась штаб-квартира «EMI Records», отвлекло меня от грустных воспоминаний разговора с «дедом», который, кстати, с момента нашей с ним первой встречи, несколько воспрянул духом, поняв, что разработка компьютеров и, главное, процессоров и программного обеспечения, поможет Советскому Союзу не отстать от «злобного запада».

Он и сам включился в контроль производственного процесса, как-то вдруг почувствовав интерес к компьютерам, когда я поставил ему один из первых его на рабочий стол в клинике и завёл в него программу по учёту медицинских препаратов и пациентов. Причем с распечатками на широкой бумажной ленте в очень читабельном виде.

Я успел к самому обеду и мы с Джимом сумели вместе послушать наши с Сьюзи песни.

— Кто это с тобой? — удивился менеджер.

— Это Сьюзи Кватро.

0 Сьюзи? А она не попадет под штрапфные санкции у «RAK»?

— Нет. Я сам лично прочитал её контракт. Там говориться про сольные записи и в составе группы определённых артистов. Меня в том списке нет.

— Не силён я ни в французском, ни в итальянском языках, но на слух — очень приятно. Давай, мы, как и с твоим первым альбомом, ограничимся пятью тысячами? Ты сам платишь, я понимаю?

— Через вас, конечно. У вас же там скидка?

— Это понятно. Тогда я пишу контракт. Ты и Сью завтра подкатываете и подписываете.

— Зачем? У меня же лэйбл. У нас с ним контракт. Не парься. Пиши контракт на эти реквизиты.

Передав менеджеру листочек с реквизитами, я помахал ему рукой и собирался уже уйти, как он спросил:

— Как она?

— Кто? — удивился я.

— Сьюзи Кватро? Ох и жгучая штучка! Мне менеджер с «RAK»-а рассказывал. Огонь девчонка?!

— Огонь, — согласился я, усмехаясь. — Вулкан, я бы сказал.

— Хорошо у вас получилось. Втрескалась в тебя она, да?

— Скорее, — это я в неё, — вздохнул я.

— Не даёт? Она такая. Многие пробовали. Всех обломила, кроме Ленни.

— Пойду я.

— Понимаю-понимаю. Но всё равно завидую. С такой девчонкой записать два альбома, — это охренеть можно! Зная твою прыть, предположу, что проторчали вместе пару месяцев.

— Две недели!

— Охренеть! И, кстати, что ты думаешь, если я с тысячу экземпляров распечатаю в Лондоне. За наши деньги. На пробу. Не пойдёт, конечно. У нас не любят европейскую музыку, но вдруг на Сьюзи клюнут?

— Тогда и мне тысячу. Плачу за обе. Одну у себя в магазине продам. И Плакаты тогда сделай. Вот слайды для конверта и постеров, — я передал менеджеру конверт.

— Ха! С тобой легко работать, Джони. Как ты всё успеваешь всё делать и делать на хорошем уровне. Подожди, давай посмотрим слайды?

— Что на них смотреть? — буркнул я, но всё же задержался. У меня дома слайдоскопа не было.

— Надо, кстати, купить слайдоскоп и показывать слайды в магазине на стене, — подумал я. — И на окне через зеркало. Так и рекламу запускать можно. Странно, почему я раньше до этого не додумался?

Джимми вправил нарезанную на пластинки плёнку в аппарат и включил.

— Она у тебя на картинке как живая. Чем ты рисовал?

— Акварелью. Люблю акварель.

— И ты тут такой… Брутальный. Куртка такая… Видно, что бархатная. Пуговицы золотые. Как у лорда в парламенте в стародавние времена. Вы вместе хорошо смотритесь. Как ты это делаешь, Джонни?

Я пожал плечами.

— А почему на конвертах только Сьюзи?

— И «Радуга Джонни Солмера».

— Да, ты же один в этой «Радуге».

— Пока один справляюсь, буду один. Не до концертов мне сейчас. В колледж с десятого сентября.

— В какой? — заинтересовался менеджер.

— В «Лондонский Королевский».

Джимми уважительно и одобрительно покивал.

— Круть! Знакомств приобретёшь!

Я снова пожал плечами.

— Пойду я. У тебя обед уже как десять минут закончился.

* * *

Я решил пройтись до дома пешком. Никуда спешить мне было не надо. Сьюзи, как только я договорился о встрече с менеджером, весело собрала свои вещи и чмокнув меня в губы укатила на такси, бросив: «Звони!».

На удивление, на душе у меня не скребли кошки. После наших с ней двухнедельных разговоров по поводу того, чем мы с ней занимались, я не имею ввиду секс, наши отношения перешли исключительно в деловую плоскость. Постельные баталии снимали физическое и психологическое напряжение.

Хорошо, что она перетерпела и не сказала, что любит меня. Никто никого не любил. Большая, даже огромная симпатия — да! Уважение — да! Взаимо-потребность — да! И она мне была нужна сейчас и, видимо, я ей. Короче, расстались мы с Сьюзи хорошими «друзьями». Ну, что ж, так в жизни бывает, и очень, между прочим, часто.

Глава 6

Наличие компьютера, на котором с помощью клавиатуры можно было набирать текст и который мог этот текст не только сохранить, но и распечатать с помощью игольчатого принтера, намного облегчил мне жизнь. Довольно быстро я набрал пособие по программированию на языках «Си» и «Си ++». Пособие Шапошникова было «выбито» у меня в голове, словно «скрижали», и я просто на просто, как студен-двоечник на экзамене передрал его, немного сократив и переведя с русского на английский, естественно.

Я разбил пособие Шапошникова на лекции, прочитал вводную и три первых лекции, провёл несколько практических занятий с использованием учебных персональных машин и удовлетворённо ушёл на свою учёбу в «Королевский колледж Лондона». Мои студенты были восхищены, возбуждены и полны рвением расширять и углублять познания, тут же воплощаемые в наглядные действия у них под руками и на мониторах.

Официально наш «Технический колледж Сомерсета» открылся и начал учебный курс с первого сентября, поэтому у меня было время разогнать наш бронепоезд.

«Помнил» я и задачник по программированию на языке «Си» и «Си++». Мой внук изучал его ещё в две тысячи двадцатом году, да и я в свои молодые годы время посвятил ему много времени, как и асемблеру, бэйсику и многим другим. Почти все они к двадцатому году забылись, но здесь память приятно удивляла, вскрывая для меня свои глубины. Почему мне ещё во Владивостоке и пришла в голову мысль перехватить инициативу у запада не только в области архитектуры «Эппл», но и в программировании.

Тот «ширпотреб», который предложила миру разведка Соединенных Штатов Америки в виде операционной системы «Майкрософт» был специально предназначен для управления «миром» с помощью компьютеров. Шпионаж — основа-основ капиталистического общества, — зародился с первыми торговцами, собирающих сведения о том, где какие цены и где что можно купить и продать. Цену информации в США знали и выдали Билу Гейтцу карт-бланш и нужную сумму кредитов на разработку шпионской программы, собирающей сведения по всему миру и передающих их с помощью глобальных сетей.

Все пользователи персональных компьютеров схватили и проглотили наживку в виде по настоящему массовых персональных компьютеров «IBM» и операционки «Windows», появившихся в начале восьмидесятых. До этого у пользователей выбор действий на персональных компьютерах был весьма ограничен. Но не в нашем случае. Хе-хе… Мой «разогнанный», до, непонятно для меня каких пределов, разум подшутил со мной очень сильно. Оказалось, что тот набор микросхем и процессоров, установленных на материнскую плату согласно «придуманной» им архитектуре, разогнал наш «Rainbow» до уровня второго «Пентиума». Мне это стало понятно тогда, когда я написал часть программы, похожей «Авто-кад», с помощью которой мне хотелось выйти на конструирование на только строительной архитектуры, но и на конструирование архитектуры чипов микросхем и процессоров. Я просто не знал другую программу так, как эту. Хотя, в двухтысячных годах программы проектирования чип-архитектуры стали появляться в свободном доступе. «Покопавшись в мозгу» я, наверное, смог бы достать что-то более правильное, но мне захотелось что-то сделать самому и я пошёл «другим путём», который всё равно оказался, как я потом понял, тем же самым.

Уже после трёх дней набора программы, я стал замечать, что не особо понимаю, что печатаю на клавиатуре. Хотя потом, когда прочитывал «написанное», суть его понимал. Сначала подумалось, что такая «автоматическая память» — итог моих умствований, воплощённый в печати. Однако в дальнейшем оказалось, что набранная мной программа стала больше похожа не на известный мне «Авто-кад» а на совсем мало известную мне программу «FreePDK». Именно ту, которую распространяли по свободной подписке с целью приобщить студентов к разработке новой чип-архитектуры.

Я тогда стучал по клавиатуре, со скоростью отбойного молотка и уже к весне семьдесят пятого года программа заработала так, как я хотел. Вот тут-то я и понял, что спроектировал мой «супер-разум». Я тогда, честно говоря, даже испугался, увидев открывшиеся перспективы. Испугался и уехал на гастроли с группой «Сьюзи Кватро». Д-а-а-а…

Теперь, когда началась учёба в колледже, мне тоже было не до конструирования новых процессоров и взялся я за свой продвинутый до нано-технологий «Авто-кад» только перед самыми Рождественскими каникулами, когда мной были успешно сданы тесты за первый семестр.

Углубляться в рассказ про учебный процесс в колледже не буду. Школа — она и в Африке школа. Скажу одно, что физкультура тут была ежедневно и по несколько раз в день. Но физкультура особая. Это были настоящие тренировки по различным видам спорта: плаванию, гимнастике, лёгкой атлетике, поло, сокеру (футболу по-нашему), регби, фехтованию. В общем — любые виды спорта, выбираемые студентом самостоятельно. Ни экзаменов, ни зачётов по физкультуре сдавать не требуется. Собственных спортивных площадок у колледжа Было «дофига», но имелись и арендованные, например поле для конного поло находилось практически за пределами Лондона в «Chestertons Polo in the Park», куда ходил специальный автобус и куда студенты приезжали в конце уроков, оставляя поло на последнюю пару.

Я выбрал, непопулярный в колледже бокс, популярное — даже модное — каратэ, волейбол, баскетбол, регби, лёгкую атлетику, поло, плавание и мог ходить на них в любое, отведённое для физкультуры время, а это через пару. Например расписание в понедельник: математика, регби, физика, волейбол, биология, гимнастика… И все тренировки по полтора часа. Очень мне такое расписание понравилось. Некоторые учащиеся страдали от перегрузки, но к концу семестра уже никто не канючил. Главное, что таким образом на занятиях встречались студенты из разных групп и курсов. Как, впрочем, и на других занятиях.

Иногда старшекурсники, записывались на курс, например, биологии, или какой другой курс, который с первого года обучения посещают будущие «биологи». Такой «расклад» мне тоже очень понравился. Выбирай к основным предметам дополнительные какие хочешь. Хоть философию Канта или Марксистско-Ленинскую. Была в колледже и такая. Я даже хотел приколоться и записаться, но почему-то передумал.

Молва о том, что я и есть тот «Джо Сомерс», альбом которого взобрался на десятую строчку Британских чартов и который завоевал «золотой диск» в студии «EMI», разошлась по колледжу быстро и меня тут же пригласили в Хор колледжа, чья основная функция, как я узнал чуть позже, обеспечение музыкой в часовне колледжа. Отказаться было смерти подобно и я стал регулярно посещать песнопения, пока меня не попросили больше не приходить. Им не подошёл мой тембр.

— Ну и слава Богу! — подумал я.

Да и желающих петь в хоре было, хоть отбавляй, а мест всего-то тридцать. И берут в основном из музыкального факультета колледжа. Зачем я там? Вот я и «кексовал» не в тему, с надеждой, что от моих услуг хор откажется. Отказался. Хе-хе! Поэтому на Рождественские каникулы я был совершенно свободен, а вот если бы задержался в хоре, то от участия в праздничных песнопениях отвертеться бы точно не смог.

Так вот, получившаяся у меня система автоматического проектирования у меня оказалась заточена «чисто» под электронику. Сейчас бы я «нарисовал» схему компьютера только введя основные его характеристики. Но не только компьютера, но и любую микросхему размером элемента до двадцати двух нанометров. Тут надо понять, что в семьдесят пятом году технологические процессы при производстве микросхем достигли только трёх микрометров.

Я же уже сейчас, при наличие технических возможностей, смог бы производить процессоры уровня две тысячи двенадцатого года. Однако, посмотрел-посмотрел я на объёмное изображение процессора с более чем шестнадцатью миллионами транзисторов, полюбовался похожей на галактику структуру и, сохранив на флоппи-диске для наглядности, набрал параметры попроще.

Я убрал из параметров будущего процессора кэш-память, схемы деления-умножения, и исключил множество «инструкций», оставив всего сорок пять, на мой взгляд, нужных. К примеру у чипа «Intel 80286», выпущенному в восемьдесят пятом году имелось триста пятьдесят семь инструкций и около ста тысяч транзисторов. В моём поместилось «всего» двадцать пять тысяч. И в связи с этим он мог влезть на кремниевую подложку с размером ячейки в три микрометра. Производительность такого процессора должна была соответствовать процессору «Intel 80386», выпущенному в восемьдесят пятом году и выполненному на технологии полтора микрометра, но гораздо быстрее.

Стерев пот со лба в буквальном смысле, я уставился на монитор телевизора, не веря своим глазам. По сути я уже сейчас могу производить тридцати двух разрядные чипы и собирать на них компьютеры на которых я играл в игрушки, типа симулятора «F-15».

Правда, потребуется выпустить ещё несколько сопроцессоров, которые нужно, опять таки, спроектировать. Хе-хе! Интересненнько, что получится, если уже сейчас заложить мой процессор в задание на проектирование архитектуры компьютерной платы?

Сохранив на флоппи-диске файл с архитектурой процессора, я поставил новую задачу программе. Буквально через пять минут программа выдала результат. Ну, что ж… Материнская плата была неплоха, но без сопроцессоров несколько громоздкой. Короче, пора-пора… Что-то нужно брать, уже пора, как пел совсем недавно Владимир Высоцкий.

За этот год наши ручные калькуляторы заняли первую позицию по продаваемости, а «школьные» компьютеры, в которых функции от нашего первого компьютера были урезаны в половину и обходились нам в пятьдесят, а продавались по сто фунтов, были закуплены всеми колледжами и университетами Британии. Закуплены, то есть оплачены, но мы смогли выполнить заявки лишь на одну треть, хотя дополнительно наняли монтажников и теперь с трудом помещаемся в лабораториях и половине спортзала школы. Ведём переговоры с собственником здания, чтобы разрешил достроить мансарду на втором этаже, чтобы перенести кабинеты туда.

— Я набрал номер телефона Стива Фербера, аспиранта Кембриджа, с которым мы познакомились в Лондонском компьютерном клубе, куда меня привели Стив Джобс и Стив Возняк. Любительские компьютерные группы собирались в кафе Темпл на территории Сити. А Стив Фербер ещё и играл там на бас-гитаре, когда «любители» собирались.

Я когда услышал слово «любитель», так сразу же вспомнил фильм «Двенадцать стульев», «Шахсекцию» и крик Крамарова: «Товарищи! Смотрите все! Любителя бьют!».

Тогда никого не побили, но я увидел англичан не такими чопорными в разговоре. Тут они и сами лезли в душу, и про себя рассказывали многое не стесняясь. Оказалось, я спросил потом у Джона Сомерсета, что так в пабах и кафе такого рода вести себя у британцев принято. О, как! А я скромничал…

Я попросил гитару и мне её дали, узнав во мне «Джона Сомерса». МЫ сыграли пару песен из Битлз, а я сыграл и спел пару вещей с диска. Музыканты подыгрывали, как могли, а Стив очень ловко вёл басовые партии. Оказалось, разучивал. Тогда мы и подружились.

Потом встретились после выхода наших с Сьюзи Кватро альбомов. Я позвонил ему и сказал, что задарю оба диска, если он придёт ко мне отметить «это дело». Он пришёл и мы с ним неплохо посидели у меня в комнате. Он поспрашивал меня про учёбу, я сказал, что справляюсь. И спросил у него, как он? Стив сказал, что чувствует в себе потенциал разработчика электронных устройств, но не знает, где и как себя проявить и что он купил мой компьютер и ху**т, то есть фанатеет, от его возможностей. Я сказал ему, что хочу производить процессоры и есть на эту тему мысли. И мы с ним договорились встретится на «Рождественские праздники».

Набрав номер Стива Фербера и услышав его голос я скказал:

— Привет, Стив, это Джон Сомерсет. Помнишь такого.

— Ха, Джонни! Как забыть тебя, безобразника, когда мы отплясываем под твои итальянские песни. Удивительно, как они нравятся нашим девчонкам. Тебе придётся подарить мне ещё один, а то они его уже запилили. Хорошо, что я успел перезаписать его на плёнку.

— Ха! Ты будешь смеяться, Стив, но у меня тоже осталась только магнитофонная запись. Значит вы там веселитесь? А я хотел тебе пригласить к себе. Посмотреть на архитектуру процессора, что я собрал своей новой компьютерной программой. Думаю, что и то, и то — настоящий прорыв в науке, о котором ты говорил.

Стива Фербера словно парализовало на какое-то время, потому что он молчал неприлично долго. — Ты там живой, — спросил, усмехаясь я.

— Живой, — озабочено произнёс Фербер. — Завтра не смогу, а через три дня буду у тебя. Нормально?

— Нормально. Тогда я к этому времени и возвращусь.

— Договорились.

— Договорились.

Пока приехал Фербер, я отладил свой «Авто-кад» так, чтобы он был не авто-кадом, а просто «кадом». Чтобы Фербер не сошёл с ума и не потерял смысл жизни, который он себе определил, а именно создать процессоры со сверхнизким энергопотреблением. Потому, что, чего их создавать, когда они вот уже. Хоть и не в камне созданы, а архитектурно в программе, но созданы. Отдавай в печать и получай готовое изделие.

Мой мозг, похоже, шёл от обратного, то есть от тех процессоров, что уже были созданы до двадцатого года второго тысячелетия и на их образцах мозгом скомпилировано множество прообразов, аналогов и просто новых архитектур. Вообще у меня зародилась мысль, что в мою программу «Авто-кад» «вселился» искусственный интеллект, который предлагал варианты уже с введения первых более-менее значимых параметров или условий задачи.

Найти ростки интеллекта в «Авто-каде» я не смог, но программу секвестрировал так, чтобы Стив Фербер работал головой и руками, создавая архитектуру поблочно.

— Пусть займётся сопроцессорами и контроллерами, — решил я.

Стив Фербер от увиденного на огромном цветном мониторе самого огромного телевизора в Великобритании, впал в ступор надолго. Потом он разглядывал архитектуру будущего пентиума, увеличивая его до максимума, то и дело обращаясь к спецификации.

— Сколько ты на это потратил времени? — наконец спросил он.

— Больше трёх лет, — соврал я.

— Но, ты сделал свой компьютер только год назад. На самом деле — ещё раньше. Много раньше. Просто я никому его не показывал. Маленький ещё был. Думал, отберут.

— Правильно думал. Надо это запатентовать.

— Обязательно. Сразу после праздников.

— Не боишься, что я успею раньше? — Фербер прищурился. Взгляд его стал нехорошим.

— Не боюсь, — усмехнулся я и по его лицу расплылась добродушная улыбка.

— Почему? — спросил он. — Не веришь, что я злодей?

— Не верю. Ты — настоящий учёный, который хочет что-то сделать сам и тем самым продвинуть науку. А с моим «Авто-кадом» у тебя это получится гора-а-а-здо быстрее. У этого процессора очень много чего нет внутри.

— Я вижу. Ему нужны сопроцессоры?

— Точно. Займёшься? Только извини, программу домой тебе не дам. Да и, сразу предупрежу, файловая система программы закрыта. Чтобы искушения не было. Сказано же: «Не искушай», вот и не искушаю… Хе-хе-хе!

Глава 7

— Ты предлагаешь мне у тебя пожить? — удивился Стив Фербер.

— Почему у меня? Рядом свободная комната такая же как и моя. Поставим тебе комп, установим программу и работай.

Фербер некоторое время «пошевелил мозгами», размышляя над предложением.

— Извини, три дня бухали с ребятами. Ещё плохо соображаю. Грейс уехала. В Кембридж мне не надо. Учёба только с третьего января. Сегодня — двадцать восьмое. Давай попробуем! Только ты покажешь, как на ней работать? Тут у тебя векторная графика… Я работал с такой на больших машинах, но программа была совсем другая. Всё нужно было вводить символами, а у тебя клавиатурой.

— Договорились. Сейчас установим ещё один комп и я тебе покажу, что и как.

Мы придвинули к моему рабочему столу ещё один и я, установив на него компьютер, показал, как пользоваться «Кадом»[13]. Через несколько минут моего обучения Стив сказал: «Пожди!» и пошёл налить себе воды. Отпил значительную часть из стакана и спросил, глядя куда-то в стол:

— Хочу спросить тебя, Джон. Эту программу кто сделал? Неужели — ты?

— А что тут такого?

— Ха! Что тут такого?! Программа установленная на заводе Локхид, где я стажировался год назад, не даёт возможности рассчитать объект. Она позволяет чертить и выдаёт спецификацию и всё. И это на плоскости. Твоя — позволяет и то, и, скорее всего, много чего ещё. Где ты её взял? Военные?

Он посмотрел на меня изучающе, а я просто постучал себе по голове.

— Хочешь верь, хочешь не верь.

— Но этого никак не может быть. Э-э-э… Я аспирант, сейчас изучаю курс микро печати на кристаллах кремния. А ты — первокурсник колледжа. Я не знаю, откуда у тебя знания технологии производства микросхем. А без этих знаний такую архитектуру не придумать.

— Слушай, Стив, давай договоримся, не задавать глупых, или ненужных вопросов. Тебе что нужно, ехать к своей цели на машине, или идти пешком? И ещё… Хочу сразу с тобой договориться, что всё, что ты придумаешь, становится собственностью компании «Рэйнбоу». На твоё авторство никто не покушается, но… Ты же понимаешь, что я и сам могу спроектировать эти сопроцессоры. С тем опытом, что я приобрёл во время проектирования самого процессора и программных нароботок, на это потребуется меньше трёх дней.

Стив насупился.

— Это не очень приятно. Я привык самолично пользоваться своими разработками.

Я пожал плечами.

— Как хочешь. Ты в своём праве. Но по другому не будет. Или ты в моей команде, и мы работаем на один результат, или нет.

— Зачем я тебе нужен, если ты и сам можешь спроектировать любую микросхему?

На лице Стива Фербера отражались все его эмоции, чувства и борьба мотиваций.

— Я много чего могу: делать музыку, делать компьютеры, рисовать, но делать процессоры я не могу. А ты специально учишься этому. Вот и давай процессорами заниматься вместе?

— Ты, Джон, словно разбойник в Шервудском лесу. Приставил кинжал к горлу и спокойно так рассуждаешь о «нас вместе».

— Какой кинжал, Стив? — я рассмеялся. — Не хочешь, не надо. Скоро и другие напишут такие программы.

Стив покрутил головой.

— Пока кто-то напишет, ты запатентуешь тысячи архитектур. С помощью рассчётов, ты можешь по настоящему проектировать процессоры, а не чертить их, делая рассчёты на «коленке». Кстати, твои калькуляторы по настоящему «ручные» и показывают цепочку действий. Это просто охренительно!

— Короче, Стив. Так мы вместе, или как?

— Вместе, это на сколько вместе? — он улыбнулся, но взгляд его остался серьёзным.

— Мы говорим о бизнесе, Стив. О дорогом и затратном бизнесе, а это финансовые и имиджевые риски. Производство микросхем весьма затратная отрасль. Особенно на первом этапе. Я посчитал… Даже для того чтобы поддерживать цеха в работающем состоянии ежегодно потребуется около восьми миллионов фунтов.

— Ты о каких цехах говоришь? Неужели ты рассчитываешь наладить массовое производство чипов и построить завод?

— А почему нет? — удивился я. — Фотолитографическое оборудование продаётся, вакуумные камеры для осаждения металлов, тоже, центрифуги. Сейчас всё есть для народного творчества и этим надо воспользоваться. Позже, возможно, такой лафы не будет, конкуренция задушит творчество масс, но сейчас мы вполне себе сможем настрогать хотя бы этих процессоров. Именно для себя. Не на продажу. Продавать будем компьютеры.

— И мне ты отвёл роль технического менеджера?

— Какую ты сам себе отведёшь в нашем деле, Стив, такая и будет у тебя роль, — я вздохнул. — Я не понимаю, чего ты мнёшься? В любой другой фирме, ты будешь только разработчиком. Не больше. И заметь — это тридцати двух битный процессор.

— Как тридцати двух? — раскрыл рот Стив.

— Я тебе больше скажу. Его проектируемая скорость — десять — двенадцать мегагерц. А такая скорость сейчас только у процессоров «Хюлет Пакард». Но они их ставят в свои счётные машинки, которые, почему-то, называют персональными компьютерами.

— Да-а-а… Они облажались, когда не захотели принять в разработку компьютер Стива Возняка. Слышал эту историю?

— Как не слышать, когда Стив рассказывал только в вашем клубе её два раза. Как он работал в «Хэ-Пэ» и его не поняли, а потом ещё четыре раза предлагал, он ушёл, и ещё в семьдесят третьем мог запатентовать свою разработку. Что там было патентовать? Такую сборку мог себе позволить любой продвинутый школьник.

— Да-да… Но ты представляешь какой будет взрыв, если ты выпустишь компьютеры с этим процессором и теми сопроцессорами, которыми модно будет собрать по твоей технологии? Это сумасшедший рывок и пинок всем американским производителям?

— Они даже не почешутся, — хмыкнул я. — Хуже того, что я уже сделал не будет. Лидер должен быть один, и он будет один, до того момента, пока «IBM» не освоит нано-метровые фотолитографические технологии. «IBM» — это я имею ввиду военно-промышленный комплекс Соединённых Штатов Америки.

— Слушаю я тебя, Джон, и охреневаю. Откуда такая «уверенность в завтрашнем» дне? Ты слово всё знаешь наперёд?

— Тут большого ума не надо. Глупец тот, кто выпустит из рук компьютеризацию. Они ещё под себя и программное обеспечение подомнут. Попытаются подмять.

Я «злодейски» хихикнул.

— Но мы, если ты мне поможешь, можем сейчас перехватить инициативу. Ты ведь говорил, помниться, об искусственном интеллекте, конструировании с его помощью…

— Да, я такое говорил?

— Говорил-говорил…

— Пьян был, значит. Это фантастика.

— Фантастика, — согласился я. — Но ведь вполне себе реальная. Всё, сначала, в наших головах, а потом и в наших руках. Сначала надо связать компьютеры и создать сервер с поисковой программой, которая должна будет искать информацию, выложенную в общий доступ на других компьютерах. Потом разработать программы, обучающие эту программу логике поиска и реализации поставленной задачи. Вот и всё.

— Ни хрена себе, «вот и всё», — Стив выпучил глаза. — Ты говоришь так, словно видел это всё работающим. Как компьютеры связать?

— Во-о-о-т… Для этого потребуется аппарат с нужным процессором, который мы тоже воспроизведём. С помощью него, можно будет отправлять друг-другу почту, обмениваться данными. Если ты займёшься этим проектом, найдёшь помещение, закупишь оборудование, научишься его эксплуатировать, то мы всё это реализуем через месяц. Понимаешь, Стив? Через месяц. Можно, конечно, чипы сделать где-то, но тогда идея наша станет не нашей.

— Дорого оборудование стоит.

Я отрицательно покрутил головой.

— Оборудование — коло двухсот тысяч, переоборудование и реконструкция здания — ещё столько, кристаллические матрицы можно пока закупать. Как-то так…

— То есть, ты серьёзно готов прямо сейчас потратить полмиллиона фунтов?

— Готов, Стив. И зарплату тебе готов платить. Пока думаю предложить тебе по две тысячи фунтов в месяц, с условием, что ты запустишь производство в течении полугода.

— У меня аспирантура, — задумчиво произнёс Стив Фербер.

— Ты такую докторскую забабахаешь, что твои профессора закачаются.

— Это да-а-а… Я могу подумать?

— Можешь, но не долго. Мысль материальна и, вылетев от меня, она уже лезет в чужие головы. Но многие пока не готовы её принять. Однако, не факт. Кто-то может понять её перспективность и реализует быстрее меня.

— Я понял. Три дня-то ты мне дашь?

— Дам. Именно три. Потому, что именно тогда ты мне должен дать ответ: вместе ли мы?

* * *

Через три дня я не мог отогнать Стива Фербера от клавиатуры, стилуса и монитора. Сначала он, решил сделать на моей программе свою работу, которую его попросили сделать какие-то его друзья, а именно контроллер для аппарата, продающего шоколадки и другую мелочёвку с кока-колой и пивом.

Когда Стив попросил меня распечатать схему контроллера, я даже не знал, что и делать. Стив дерзко улыбался и щурился.

— Скажи хоть один довод, по которому я должен распечатать эту работу и отдать её тебе? — спросил я. Он удивился. Наверное думал, что я постесняюсь спросить его об том. Ага!

— Э-э-э… Это моя давняя разработка. Просто, я её сделал в твоей программе, чтобы проверить, как она работает. И проверить расчёты.

— Проверил?

— Прроверил.

— Верные?

— Верные.

— И как я могу быть уверен, что это правда? Мы же с тобой говорили о том, что ты проектируешь для нес, а не для себя. Докажешь что это старая разработка?

— Тебе, что, жалко? — насупился Стив.

— Понятно. Значит, всё-таки это что-то новенькое, а раз так, и пока ты не со мной, а против меня, разработка остаётся на этом компьютере. И даже если ты сделаешь выбор в пользу совместного сотрудничества, этот контроллер остаётся собственностью фирмы «Рэйнбоу» и ты за него можешь получить только фиксированную договорную сумму, но не в коем случае не «роялти»[14]. Патент будет оформлен на компанию.

Стив Фербер долго жевал губами, то открывая, то закрывая рот, видимо пытаясь, но не решаясь что-то возразить. Потом всё-таки выдавил.

— Жёстко, но справедливо, — он нервно дёрнул головой в сторону. — Похоже, что ты круче, чем я тебя представлял.

Он помолчал немного, потом вздохнул и сказал:

— Я согласен с условиями. Готовь контракт.

— А чего его готовить?

Я ткнул пальцем в пару клавиш компьютерной клавиатуры и через мгновение принтер, представлявший из себя небольшую тумбочку, ожил, вздрогнул и затрещал, отпечатывая документ в двух экземплярах. Вздрогнул и Стив.

— Вот этим ты меня добил, — восхищённо глядя на двигающуюся каретку, прошептал Стив, читая слова контракта, распечатанные буквами, состоящими из маленьких точек.

Стив не затаил на меня обиду, я это видел и чувствовал. Да и какая может быть обида, когда я за контроллер заплатил ему ту же сумму, что он и собирался получить, а патентовать контроллер он и не собирался. Проверял он меня «на вшивость», как говорится по-русски.

Зато взялся за выполнение контракта Стив так рьяно, что уже через три месяца контракты на закуп и монтаж оборудования были подписаны, трёхэтажное здание будущего производства микросхем, компьютеров и другой радиоэлектроники выкуплено в собственность на моё имя и в нём проводился ремонт.

У здания был хороший фундамент и подвал, который мы залили бетоном, уложенным на специальную, антисейсмическую подушку, обеспечив таким образом абсолютную неподвижность оборудования, в помещения провели воздуховоды и подключили мощные вентиляторы и фильтры. Первыми чипами, произведёнными на нашей фабрике были чипы независимой памяти, как прообраз флэш-накопителя. Я помнил, что флэш-память запатентует японец Фудзио Масуока в семьдесят шестом году, но когда именно, не знал, и поэтому спроектировал её архитектуру по более современной технологии, запатентованной в более позднее время. И в том же семьдесят шестом году появится прообраз жесткого твёрдотелого диска SSD. Да-а-а… Хотя архитектуру всех разработанных мной и Стивом Фебером микросхем мы запатентовали и в Британии, и в Соединённых штатах ещё в январе семьдесят шестого. Но мало ли?

На кремниевой четырёхдюймовой подложке поместилось чуть меньше миллиона МОП-транзисторов, что давало один гигабайт памяти. Это, между прочим, тогда, когда первые жесткие диски выпускались с объёмом памяти двести мегабайт. Мы сделали всего десять таких чипов, а из них восемь флэш-дисков и обошлось это для меня в три тысячи фунтов. Дорогие получились накопители, зато мобильные.

Сделали по сотне сигнальных и управляющих процессоров, микросхем зависимой памяти для модемов и только после этого прожгли и смонтировали тысячу чипов для процессоров и сопроцессоров нового поколения из которых собрали тысячу компьютеров, так сильно отличавшихся от нашего восьмибитного первенца, что газетный и журнальный мир просто взорвался феерически восторженными публикациями.

Мы только к марту семьдесят шестого года выполнили все предварительные заявки на первую «Радугу» и поэтому, не пуская в продажу, вторую модель компьютера выставили на первой компьютерной выставке Западного побережья в Сан-Франциско — столице зарождающейся Кремниевой долины. Для сравнения привезли и «Rainbow-1», уже снятый с производства.

Вторая модель имела растровую графику, операционную систему, аналогичную «Linux», аудио- и видео карты, контролер сетевого интерфейса и плату встроенного модема. В павильоне «Rainbow» стояло сразу три рабочих станции, соединённых через четвёртую, выполняющую функции сервера в единую сеть. Две рабочих станции были подключены через модем к местной телефонной сети.

На стендах и рекламных проспектах рассказывалось, как здорово соединяться друг с другом через локальные и мобильные, то есть, телефонные сети. На экране сервера, имеющего аж три гигабайта на жестких накопителях шли ролики о компании «Rainbow» и её продукции: от микросхем и процессоров, до модемов, контроллеров, калькуляторов и компьютеров. Вся эта продукция на стендах имелась в виде рабочих образцов.

Компьютерная выставка бурлила вокруг нашего павильона и в одном из водоворотов я увидел лицо, не сумевшего пробиться к нам Стива Возняка. Ни в первый, ни, тем более во второй день выставки, к нам в павильон набивалось столько любопытствующих, что опоздавшие к открытию, лишь проплывали мимо, уносимые людскими потоками. И пришлось ставить жесткое леерное ограждение и выставлять постоянный полицейский пост. Охрана уже не справлялась.

До конца выставки мы заключили более двухсот контрактов на поставку более десяти тысяч компьютеров в полной комплектации по цене пять с половиной тысяч долларов США, В неполной комплектации компьютеры тоже заказывали, но не много. Всего около двухсот штук. Весь привезённый с выставки заказ для нашей фабрики был на один зубок.

Мы настрогали двадцать тысяч кристаллов за два месяца. Ещё столько же времени собирали рабочие станции. Так что, к июню с основными заказами было покончено, но и фабрика чипов, и сборочные цеха уже набрали обороты и работали как отлаженный механизм, поэтому в компьютерных салонах дефицит наших машин был минимальным.

Постоянно поступали заявки на процессоры и микросхемы, но мы вынуждены были вежливо отказывать, ссылаясь на внутренние потребности. Однако ещё в мае ко мне обратился «Национальный совет по предпринимательству» который был правительственным органом Соединенного Королевства, созданным в 1975 году лейбористским правительством Гарольда Вильсона для поддержки интервенционистского подхода правительства к промышленности. По своей первоначальной концепции NEB был предназначен для расширения общественного контроля и собственности на экономику путем приобретения доли в ведущих производственных фирмах Великобритании, которые затем должны были заключать соглашения о планировании для достижения экономических целей.

Глава 8

Заявки на компьютеры второго поколения сыпались, как из рога изобилия со всех сторон света: Японии, Филиппин, Малайзии, Сингапура, Австралии, Индии. Отовсюду… Аналогов нашему «Rainbow-2» в мире не было. Отгружали на экспорт продукцию по мере очерёдности, но в Индию я отправил партию из двадцати рабочих станций полной комплектации вне очереди. Заявку прислала фирма, находящаяся под патронажем моего «отца».

Товарищ полковник посетил Лондон ещё перед Рождеством семьдесят пятого года. Увидев его помолодевшее и слегка изменённое лицо, я был не сильно удивлён. Что-то подобное я от него и ожидал. Оказалось, что полковник перевёлся в Москву, но сюда приехал, как частное лицо.

— Ага так я и поверил, — подумал я, «стряхивая спагети с ушей». — Кто же тебя отпустит? В Великобританию в частную поездку и чужим паспортом?

Именно тогда мы с им и обсудили нюансы нашей общей легенды, по которой он с млей матерью живёт в Нью-Дели в съемной квартире, которую он оплачивает моими средствами. Я тогда уже накопил наличными двести пятьдесят тысяч фунтов, которые и передал ему. Полковник заслушав мой отчёт и планы уехал в Индию там положил деньги в банк на своё имя. Что интересно, в Индии информации о том, что семья Сомерсетов погибла в автокатастрофе в Бангладеш не поступала, так как документы были пересланы по адресу, оставленному Питером Сомерсетом при въезде в страну.

Так что, опасаясь каких либо негативных изменений в моей жизни, я отправил компьютеры, кучу софта и всякой иной «всячины» в Нью-Дели на адрес «отца» в первую очередь. А то мало ли что и как сложится в дальнейшем. Хе-хе-хе…

Вот и вызов в «Национальный совет по предпринимательству» я воспринял как тревожный звонок.

Однако пэр Англии лорд и барон Франклин Райдер, председатель «Национального совета по предпринимательству» оказался — весёлым дядькой с пышной, вроде как завитой и крашенной в золотистый цвет шевелюрой. Он носил мощные очки от близорукости и от того его глаза казались непропорционально маленькими и вместе с клювастым хрящеватым носом создавали образ необычной весёлой птицы. Однако не смотря на весёлость, у меня сразу проявилось чувство, что меня хотят склевать.

— Здравствуйте молодой человек, — поздоровался со мной первым лорд Райдер, приветствуя меня в двери кабинета, которую открыл передо мной его помощник. Мы встретились с ним почему-то в офисе какой-то фирмы по производству автомобилей. Адрес мне сообщил его помощник, когда я позвонил по указанному в приглашении номеру телефона.

— Проходите-проходите, Джон Сомерсет. Я знавал вашего прадеда. Мы с ним были очень дружны, а я был почитателем его писательского таланта.

— Странно, — подумал я, — неужели он не знает, что я не родной «правнук» Моэма?

Хотя… У этих английских аристократов трудно понять степень связей. Институт бастардов и назначенных «родными детьми», которым переходит титул и наследство существует с древних веков. А фамилия Сомерсет — очень известная. Повезло нашему разведчику, хе-хе, что его усыновил такой «член» английского аристократического общества. Или, скорее, мне повезло носить такую фамилию, а вот, повезло, или наоборот, разведчику, не известно. Да-а-а… Благодаря моей фамилии даже отпрыски высшей знати обращались ко мне уважительно и не позволяли себе пакостей. Шел второй год обучения в колледже, а меня ещё ни разу не окунали в сортир, как большинство студентов моего курса.

— Вы, действительно, выглядите очень молодо, для владельца и руководителя такой крупной по нынешним меркам компании, выпускающей микроэлектронику и компьютерные системы. Ха-ха… Как написано в вашей анкете, подготовленной мне помощником. В и вправду выпустили за два года более двадцати тысяч компьютеров на общую сумму двадцать восемь миллионов фунтов стерлингов? Так указанно в справке полученной нами из налоговой службы. Причём около десяти миллионов фунтов получено вами по статье «экспорт». Это очень достойный результат, для молодого человека, которому ещё нет и двадцати лет и который ещё обучается в колледже.

— Это правда, — успел сказать я, но лорду Райдеру, похоже не нужен был мойответ. Он продолжил:

— Основная роль нашего комитета заключается в поддержании значительного уровня акционерного капитала в крупных производственных компаниях и согласуется с «Законом о промышленности» семьдесят пятого года. Промышленность Великобритании в стагнации. Капитализация компаний скудеет.

Он так и сказал «скудеет»! Я мысленно оценил его «художественность» изложения проблемы.

— Значит будут грабить, — подумал я и не ошибся.

Лорд Райдер сразу взял «быка за рога».

— Эксперты нашего комитета считают, что та сфера бизнеса, что избрали вы, очень перспективна. Очень востребована, перспективна, но рискованная. Она не исследована и имеет множество подводных камней и множество бурных течений, норовящих такого молодого предпринимателя, как вы, выбросить на острые камни.

— Браво! — похвалил я в очередной раз Лорда Райдера мысленно. — Учись, студент, как лохов разводить надо.

— Вы, я знаю, взяли кредит. Под весьма низкий процент, но всё же — это кредит. Наш комитет следит за рискованными сделками, подобными вашей и вытягиваем потерявшие остойчивость компании из пучин невзгод и неприятностей. Только за год мы помогли пяти крупным компаниям, попавшим в затруднительное положение с выплатой кредита. Например — компанию «Феранти». Фирма была известна работой в области электросетевых систем и оборонной электроники. Она выпустила и продала компьютер «Ferranti Mark 1» ещё в пятьдесят первом году. Потом она превратилась в банкрота и мы в семьдесят пятом году практически национализировали её, выкупив шестьдесят пять процентов акций компании. Слышали про такую?

Я покрутил головой.

— Недавно Британия выкупила чтобы поддержать убыточные компании «Cambridge Instrument Company» и «Sinclair Radionics». Первая выпускает медицинское оборудование, вторая — радиоприемники, калькуляторы и научные приборы. Эта компания самая молодая. Вроде вашей. Знаете её?

Эту компанию я «помнил» и понимал, что наши «наручные калькуляторы» не позволят ей подняться. Да и многим таким ориентированным на поддержку Британского ВПК компаниям, и старичкам, и новичкам, я как кость в горле. Как тот острый камень в водных потоках, об который разобьются корабли, лодки и лодочки Британской электронной промышленности. И не только Британской. Хе-хе!

Своим новаторством я выбиваю из под их ног табуретку на которой они стоят. Табуретка и так шаткая, а ещё я с топором. Теперь в принципе я понял, к чему клонит лорд Райдер. И понял ещё, что, вполне возможно они и создали «Национальный совет по предпринимательству», целью которого являлась поддержка и удержание на плаву предприятий Британской промышленности, была создана под меня? Но я только в семьдесят пятом году только появился в Лондоне. Не может такого быть. Не может быть такого, что они испугались меня. Хрень полная! Но, однако — факт.

— Нет! Какой семьдесят пятый?! Появился я в Лондоне в семьдесят четвёртом! Надо же, какие водовороты жизнь крутит, теряю ощущение хода времени. Прав лорд Райдер. Тогда — да. Могли они протестировать мои музыкальные примочки, синтезатор и микшерский пульт, могли. Протестировали, «о*уели» и поняли, что их промышленности наступает «пендыр»?! Ха! Тогда сейчас поступит предложение, от которого я не смогу отказаться.

Лорд Райдер весело щурясь смотрел на моё лицо и отслеживал мою реакцию на его слова.

— Вижу, что до вас доходит смысл сложившейся, я бы сказал, критической, ситуации. А я бы хотел задать вопрос, кто вы, мистер «Джон Сомерсет»? Но не задам. По вашему происхождению всё предельно ясно, а вот по вашему умственному развитию совсем не ясно.

— Блять! И что им далось моё умственное развитие?! — подумал я, вздыхая, но промолчал.

— В школе вы не блистали, Джо Сомерсет. Ни по одному предмету. А тут, вдруг проявили себя, как настоящий учёный, и я больше скажу — прогрессивный учёный и специалист в радиотехнике. Прямо инженер-радиотехник, какой-то. Вы где-то учились после школы?

Лорд помолчал, теперь ожидая ответа, но молчал и я. Имел право. Истинного англичанина никто не заставит говорить, если он не хочет. А тут кто-то позволяет себе задавать мне некорректные вопросы… Ну и что, что лорд…

Пауза неприлично затянулась. Лорд вздёрнул брови и улыбнулся.

— У вас крепкие нервы и хорошие манеры. Вам нужно заняться политикой. Вы не лейборист?

— Я — анархист, — сказал я.

— Да? — удивился Райдер. — А! Молодость! Я в молодости был коммунистом. Это пройдёт и тогда приходите к нам, лейбористам. Это мы перед выборами в парламент в феврале семьдесят четвёртого года приняли партийный манифесте на котором заявили о правительственной поддержке усилий предпринимателей в развитии зарождающейся электронной и компьютерной промышленности Великобритании.

— Простите, лорд Райдер…

— Называйте меня просто — Дон.

— Не могу, сэр, себе такого позволить, сэр.

— Фу-у-у. Вы же не янки, Джон. Это у них все сэры. А у нас есть и пэры. Ха-ха…

— И всё-таки, мистер Райдер, поясните смысл вашего высокохудожественного спича. То, что вас заботит судьба электронной и компьютерной промышленности Великобритании, я понял. Сказать, что я здесь не причём, нельзя. Именно этим я и занимаюсь. Банкротиться пока не собираюсь, но как только, так сразу обращусь к вам.

— Нет-нет… Уж лучше процветайте. У вас очень неплохо получается.

— Так в чём же дело? Поясните…

— История показывает, что класть яйца в одну корзину — не целесообразно, а сейчас получается, что корзина с яйцами в ваших руках. И наши эксперты… Высоко-квалифицированные, замечу, эксперты не видят перспектив не то что развития, а даже выживания иных фирм, только начавшими проявлять себя на данном поприще. А они, замечу, чаще всего имеют давнишнее сотрудничество с военно-промышленным комплексом Британии.

Я вздохнул, утомлённый его словоблудием и Райдер понял, что дальше тянуть кота за всё, что у него имеется, чревато моим уходом.

— Извините, Джон, старого политика. Вы молодой бизнесмен…

Я едва не застонал.

— Короче. Я понимаю, что просить вас помочь этим компаниям своим интеллектом — безумие, но тогда вам придётся взять на себя выполнение их контрактов. Понимаю, что этот процесс не быстрый, но постепенно, года через три, вы освоите выпуск, э-э-э, необходимой для ВПК продукции. Как вам такое предложение?

— Предложение хорошее, чего греха таить, только мне придётся строить производство заново. Моих трёх этажей едва хватает. Да и аппаратура военного предназначения должна производиться за «семи замками». Это должна быть обособленная территория. Я правильно мыслю?

— Правильно мыслишь, Джон Сомерсет! То, есть, если я правильно тебя понял, ты готов подписать контракт на сотрудничество с правительством?

— Смотря какой контракт.

— Сначала подпишем договор о намерениях. Вот, возьми, читай.

Лорд Райдер придвинул ближе к краю стола зелёную папку, в которой угадывалась небольшая стопка листов формата А-4.

Взял, сел обратно в кресло, стал читать. Всё, как положено: в начале — расписка о соблюдении секретности, далее текст намерений, где указывалось, что правительство оставляет за собой право вмешиваться в планирования, реконструкцию цехов и прочая, прочая, прочая. Мне не понравился пункт, где меня обязывали поставлять чипы и другие, выпускаемые мной комплектующие на полный объем выпускаемой продукции. То есть, прежде думай о Родине, а потом о себе. Хе-хе… Ну-ну… Не подавились бы…

— Вот тут я не согласен, — показал пальцем в текст.

— Какой пункт?

— Двадцать пять пункт восемь. И вообще… Чем я буду выполнять план? Тут сказано, что планирует государство. Планирует от потребности?

— Ну-у-у… Да!

— А возможности? Какие у меня возможности? Своё, имеющееся у меня, производство я перекраивать не буду. У меня только что наладился бизнес-процесс: производство-реализация. Ломать его нет резона. Сломаем его, не получим результата для ВПК.

— Что предлагаешь?

— Всё просто. Государство «рисует» план поставок, я рисую план строительства, план расширения своего производства, план ввода в эксплуатацию и того и другого, план выпуска продукции.

— Разумно. Понимаю, что без расширения вашего производства, глупо ожидать по десять яиц в день от одной курицы. Мы готовы выделить средства на развитие твоей фабрики. Под минимальный процент.

— Под минусовой процент? — уточнил я.

— Согласен, — вздохнул лорд Райдер.

— У вас есть на примете территория?

— Безусловно. Наши эксперты предлагают использовать площадку компании «Ferranti» в Манчестере.

— Ничего себе. Ближний свет!

— Аещё?

— «Cambridge Instrument Company», это, естественно в Кембридже. В пригороде, в Честертоне имеется компания «Руе», выпускающая телевизоры и видеокамеры. Тоже банкрот. Японцы «Сони» и «Хитачи» в начале семидесятых выпустили в Британии цветные дешёвые телевизоры, и компания на грани банкротства. Мы пока не уверены, надо ли выкупать её. У неё в Честертоне большой завод. А в Нетмаркете, графства Суфолк имелась дочерняя компания по производству транзисторов «Newmarket Transistors». Может это будет для тебя интересно. Но это было в шестидесятых. Я справку вспомнил.

— Транзисторы? Очень интересно, но скорее всего от них остались рожки да ножки. Я помню транзисторы этой марки. Кембридж и телевизоры это — интересно. Надо японцам утереть нос, как вы думаете?

— Японцам? Они наши партнёры, конечно, но лучше пусть они покупают наши телевизоры, чем мы их. Экспорт, экспорт и экспорт, — вот наша цель.

— Ну, тогда поехали в Кембридж?

— Ты договор подписывай, — ткнул в свой экземпляр лорд Райдер.

Я покрутил головой.

— Надо всё хорошо прикинуть и посчитать.

Любят британцы проверять тебя на «слабость характера», а именно, поддашься ты на провокацию или нет. Это касается всего: дежурств в колледже, выполнение общественных поручений, есть там и такие в виде, например, пения в хорах на Рождество или шефства над инвалидами. На счёт последних у меня самого в школе и на предприятии по монтажу электрических плат и сборке радио-аппаратуры, было около двадцати физических и умственных инвалидов.

Я выписал сам себе справку о том, что я предоставляю обучение и работу этой категории британских граждан, отнёс справку в студенческий комитет, получил всеобщее уважение, одобрение и свободное посещение общественных мероприятий колледжа. А их там было «дофигища». А так бы нагрузили по самое «не хочу». Но, если бы я отказался в категоричной форме от всего сразу, то никто бы меня тоже не осуждал. Были там и такие.

Благодаря моей «подработке» в школе и колледже «Сомерса» в качестве преподавателя, я получил свободное посещение лекций по физике, математике и программированию. Нет, учить и сдавать эти предметы мне было необходимо и посещать практические занятия тоже, но лекции я мог игнорировать. Практически, аттестационной комиссии я сдал эти предметы за первый курс, но формально должен был пройти необходимое обучение. Ну, н е было в «Королевском колледже» формы обучения экстерном.

Именно благодаря свободному посещению колледжа у меня имелась возможность заниматься «своими» делами, к которыми я приписал поездку в Честертон на фабрику компании «Раи». Лорд Райдер передал меня одному из членов парламента, входивших в «комитет по спасению британской промышленности», как я его назвал при лорде Райдере. Ему, кстати, понравилось такое шутливое название.

В Честертон мы с Билом Саксом выехали уже на следующий после нашего с Райдером разговора днём.

Глава 9

На новом бежевом Ягуаре «XJ6 SD» мы добрались до Честертона за один час двадцать минут и я задумался о приобретении автомобиля, когда вдруг Бил сказал:

— Вот мы и приехали.

Я увидел комплекс строений, как старой, так и современной конструкции. Старым был двухэтажный корпус из красного кирпича со множеством окон. Новым, было здание из бетона и стекла в четыре этажа метров двадцати высотой. Нас встретила группа менеджеров из пяти человек. Мы пожали руки и экскурсия началась.

В цехах компании «Паи» собирали телеметрическое оборудование, телевизионные и видеокамеры и что-то ещё, что распознать не представилось возможным. Процесс сборки шёл вяло. Работников в цехах было очень немного. По моему взгляду поняв меня, старший встречающей группы сказал: «Нет денег на зарплату» и я понимающе кивнул. Вся экскурсия закончилась минут через пятнадцать. Смотреть в общем-то было не чего, кроме складов затоваренных телевизорами, коих, по моим прикидкам, скопилось около двух тысяч штук.

— Уволенные работники где?

Старший менеджер пожал плечами.

— Кто где. Это, в основном, жители Честертона. Мы давно здесь работаем. Но у нас ещё есть завод, где мы производили только телевизоры, в Лаустофте. Он совсем стоит с прошлого года.

— В Лаустофте? Это на восточном побережье? — спросил я. — Далековато.

— Два с половиной часа на автомашине из Лондона, — сообщил Бил.

— Разошлите всем уволенным письма о переквалификации и о приёме на работу. Со следующего месяца у вас будут все необходимые комплектующие и технологические карты новой продукции.

— Какой продукции? — очень удивлённо спросил старший менеджер, уже наверняка навостривший лыжи в сторону конкурента, слишком уж он был со мной высокомерен.

— Новой, — спокойно сказал я, предпочитая не распространяться о своих планах.

* * *

Мы вернулись в Лондон этим же днём и это ещё раз заставило задуматься меня о покупке автотранспортного средства. Но теперь я уже почему-то думал о мотоцикле.

— Час езды на двухколёсном монстре, это не такой уж и труд, — думал я, — зато, не забытое с «той» молодости ощущение «ветер в харю, а я х*ярю», звало в «то» прошлое. Но… Того прошлого уже не будет, — грустно вздохнул я. — Теперь у меня есть это, блять, британское. То ли детство, то ли юность, то ли взрослость, мать её возьми.

Вернувшись в школу «Сомерсета» и заперевшись у себя в комнате, хотя охранник сказал, что меня спрашивали менеджеры «фабрики» и «колледжа», я задумался о мобильной связи.

— Надо купить хотя бы военную версию радиотелефона, — подумал я. — Хотя… Сейчас мне, наверное, разрешат собрать свой радиотелефон. Может быть выделят и свою частоту.

В Британии существовало подобие мобильных сетей, но, как и во всём мире, государство жестко контролировало частоты. И, хотя в Британии радиотелефоны производила частная компания, но она контролировалась государством.

— На хер! — выругался я мысленно. — Не забивай голову ерундой. Всему своё время. Сейчас дают в мои руки средства телекоммуникации? Хорошо! Освой эту стезю. Никуда они не денутся без моих процессоров и других микросхем. А в них можно запихать чёрт знает что. И запихаем. Это я знаю как делать и без моего «искусственного интеллекта». А уж с ним мы такого тут наворотим, что хрен эти англосаксы разберутся и через сорок лет. Ха-ха-ха!

Я посмотрел на себя в зеркало. На меня спокойным, расслабленным взором смотрел молодой человек лет двадцати. Слава Богу, что резкие скачки изменений в моём теле прекратились на этом обличии. У тела Женьки день рождения был в апреле и по его метрике мне должно было в семьдесят седьмом стукнуть шестнадцать, а выгляжу я на двадцать. Джону в семьдесят четвёртом было «почти восемнадцать». У него день рождения в ноябре. Сейчас, в этом году должно исполнится двадцать один. Ну и нормально. Соответствуем! Хе-хе! Так держать!

Меня вдруг обуяла бесшабашная весёлость и я, схватив и включив гитару, начал выводить какой-то рок-н-рольный ритм, а потом, как-то само собой, я запел:

— Слепили бабу на морозе:

Руки, ноги, голова.

Она стоит в нелепой позе —

Не жива и не мертва.

А мне другой не надо нынче,

Пусть красивых в мире тыщи,

Нет её белей и чище,

И другой такой не сыщешь.

Хоть ты тресни.[15]

Только к середине песни я понял, что пою по-английски. И в рифму, мать твою! Ха-ха! Допев до конца, я тут же, пока не забыл, переписал слова на обороте какого-то документа и уставился в текст.

— Охренеть! — высказался я по этому поводу и включил воспроизведение. Магнитофон у меня автоматически включался на запись, как только в микшер поступал сигнал от какого либо инструмента или микрофона.

Звучало очень даже сносно и мне стало жаль, что я всё больше отвлекаюсь от музыки, а ведь хотел издать пластинку «Русские песни». Однако здесь я понял, что это не возможно. Сразу попаду под подозрение, ибо всё русское британцам было чуждо. Это не Америка, где продаются записи различных эмигрантских исполнителей, в том числе и русских. Кстати, по этой причине, наши с Сьюзи Кватро «Французский» и «Итальянский» альбомы очень хорошо продавались в Соединённых штатах.

Мы со Стивом Фербером иногда музицировали, но бас-гитарист он был не очень хороший. Не удавалось получить удовольствие от музыки, как с Сьюзи. Да-а-а… Вспомнив девушку в чёрном кожаном комбинезоне, я вздохнул. Сейчас мне казалось, что стоило мне проявить настойчивость, я бы смог её удержать, но, в то же время, я понимал, что это не так. Сьюзи не отказалась ни от Ленни, ни от Майкла с Ники. Они сейчас гастролировали в Европе и эксплуатировали мои итало-французские песни. Очень удачно и вовремя мы с Сьюз выпустили эти альбомы. И у меня зародилось подозрение, что Сью, сразу поняла, как и ей, и её группе с них будут преференции, потому что она сразу после выхода пластинок отправилась в Европу. И перед этим, она усиленно репетировала с коллективом и даже приглашала меня им помочь. А я, что? Помог, конечно! Со мной у них, почему-то, песни сложились намного быстрее. Взгляд Сью говорил мне о многом: и о том, как она мне благодарна, и о том, что она рвётся в бой. А я… Я, в принципе, этого и хотел, передавая ей чужие песни. Их у меня было очень много. Самому петь? Да я охренею. А передавать кому-то другому? Кроме Сьюзи Кватро других, уважаемых мной зарубежных музыкантов, не было. Все они были в чём-то ущербны. То гомики, то сатанисты, то наркоманы, то вообще не понять что.

За вечер я набросал план развития бизнеса, исходя из тех объёмов, что позволяли выпускать передаваемые мне мощности компании «Паи». У меня были чертежи заводов и разработанные заранее проекты моих «хотелок». Зарядив данные площадей и коммуникаций в «Авто-кад» и поковырявшись с плановыми показателями, я минут через двадцать получил несколько вариантов предварительных проектов размещения «моих» цехов.

Компьютер вывел проекты на печать, начертив и чертежи, и спецификации к ним на тонкой перфорированной с обеих краёв бумаге. Принтер, печатающий на ватмане у меня тоже был, но не здесь. Он, в отличии этой «тумбочки» имел размер небольшого шкафа и находился в офисе завода микропроцессоров.

На следующий день мы встретились с лордом Райдером и он показал мне их «хотелки», выраженные в количестве микросхем, процессоров и контроллеров. Я хмыкнув, развернул перед ним свои «хотелки» и план их реализации.

Глянув на чертежи и схемы, присутствующий на встрече эксперт, которого мне представили, как доктора технических наук Уильяма Остина — профессора авиационной техники, с удивлением посмотрел на меня.

— Мне сказали, что вы учитесь на втором курсе «Королевского колледжа» в Лондоне? Это правда?

— Правда.

— Но здесь работа на уровне диплома инженерного факультета. Это ваша работа?

— Скорее, это работа моей компьютерной программы, расчёты делал я, ну, и ставил задачи, конечно.

— Правильно поставить задачу — это восемьдесят процентов любого успеха. Но, если я правильно понимаю, вами заложен выпуск процессоров, согласно объемов и площадей тех помещений, что вам предоставляет «парламентская комиссия».

— Естественно.

— И вы, если я правильно понимаю, готовы увеличить мощности, если вам предоставят другие, более просторные помещения? Не отвечайте, уже понял, что вопрос глупый.

Профессор снова полистал спецификации и осмотрел чертежи и схемы цехов в разрезах.

— Очень интересно. У нас есть подобные программы, но чтобы за один вечер решить… Это — феноменально, молодой человек!

— Я сам очень быстро считаю, но моя программа считает гораздо быстрее меня.

— Да-да… Мне рассказывали про ваш «Авто-кад», что он сам делает расчёты. Я как-то не особо верил. Теперь понимаю, что зря. Гордыня… Да-а-а… Тяжкий грех…

— Какое ваше мнение, сэр? — почему-то нервно спросил лорд Райдер.

— Моё мнение, сэр, что мы должны упасть в ноги этому молодому человеку, попросить его так, чтобы он понял свою выгоду и отдать ему всё, что у нас есть. Если мы этого не сделаем сейчас, то через два-три года кто-нибудь: джапы или французы, передерут его технологии и затоварят рынок процессоров более современными.

— Ну, это вряд-ли, — подумал я.

— А что он хочет? — усмехнулся председатель парламентской комиссии. Сегодня мы сидели в другом «его» кабинете, расположенном в здании на Бридж-роуд.

— Ещё хуже, если микросхемы передерут русские, — сказал я.

Оба мои собеседника переглянулись.

— Это было бы катастрофой, — пробормотал профессор. — Именно поэтому ваше производство процессоров я бы перенёс на территорию Фарнборо.

Райдер фыркнул.

— Вам бы, профессор, всё перетянуть под своё, э-э-э, крыло. Кроме самолётостроения у нас есть и другие отрасли промышленности, заинтересованные в производстве микрочипов. Как и гражданские, между прочим. Медицина, например. Уже с этими его чипами в Кембридже готово к испытанию искусственное сердце. Вы представляете, что это значит?

— Представляю, — ответил, вздохнув профессор.

— Ни хрена себе! Они выковыряли микросхему из компьютера, потому что я их не продаю, и сделали искусственное сердце. А его, помнится, пересадили только в двухтысячных годах, — подумал я и «память» подсказала — «3 августа 2011 года в больнице Папворт, пациент Мэтью Грин».

— Ну и пусть там производит свои процессоры, — буркнул профессор. — Или в нашей лаборатории, в Кембридже…

— У него нет даже университетского образования и ваши профессора заклюют его, — усмехнулся лорд Райдер.

— Пусть переводится к нам. У нас есть компьютерный факультет, у них нет.

— Мне не нужен компьютерный факультет, — усмехнулся я. — Если только преподавать…

— Хе-хе! Хорошо он тебя! Не нужны мы ему. А дать то, что он хочет, мы можем и даём. Пусть сначала это освоит.

Профессор хмыкнул.

— Наверное вы правы.

Я отрицательно покрутил головой.

— Не согласен. Сейчас главное — не микросхемы, а фотолитографическое оборудование. Экспериментируя с имеющимся в наличие мы уже сейчас можем разместить на кварцевой подложке в полтора раза больше элементов, чем в начале производства. Теперь мы выжигаем процессор включая в него и сопроцессоры. Это в трое удешевляет выпускаемые нами компьютеры.

— Но вы цену не снижаете, я вижу, — сказал лорд, заглядывая в какую-то справку.

— Не снижаем. Нужны лаборатории и производство, как фотолитографических машин, так и основных машин, производящих микросхемы. Нужна автоматизация процесса и абсолютная точность. А где автоматизация, там и программное обеспечение. Наша цель — захватить рынок и подчинить его Великобритании, а это возможно только в случае монополии. А монополия в микроэлектронике и компьютеризации возможна только если у нас на руках будут и техника, и софт с закрытыми исходными кодами.

Мои собеседники снова переглянулись.

— Я практически ничего не понял, кроме одного, — сказал лорд Райдер. — Надо захватить рынок. Ничего не меняется в истории. Именно эту цель преследует наша комиссия. Вернее… Цель наша была — не упустить рынок, а с помощью этого молодого, но очень амбициозного человека, думаю, мы можем и замахнуться на лидерство. Как вы думаете, профессор?

— Я понял Джона немного больше и согласен с ним, что у кого в руках козыри, тот и выигрывает партию. А эта игра на долгую перспективу, и, если мы сейчас приложим усилия, они, вполне возможно, приведут к нашему преимуществу над русскими.

— Хотя бы лет на сто, — добавил я.

Мои собеседники снова переглянулись.

Лорд Райдер пожал плечами и развёл руки. Профессор Остин повторил его жест и они рассмеялись.

* * *

Британское правительство пыталось всучить мне «чужую лошадь», отдав фирму «Паи» в управление. Они хотели, чтобы я вложил в неё свою интеллектуальную собственность, на эту «собственность» имел сорок девять процентов и кресло председателя правления, по факту, оставаясь полным его владельцем. Я с благодарностью отказался, напомнив лорду Райдеру про обещанные минусовые ссуды и сто процентов акций в моём распоряжении.

— Так не бывает, Джонни, — увещевал меня Райдер, когда мы на четвёртый день сидели в ещё одном «его» «офисе». — Государство национализирует предприятие и может отдать только часть акций.

— Не надо его национализировать. Оно пока ещё в частных руках и в предбанкротном состоянии. Я и так могу контрольный пакет акций. Только оно мне совсем не нужно. Таких помещений я могу купить и рядом с Лондоном. Вы позвали меня спасти промышленность, а теперь выставляете себя благодетелем. Не заставляйте меня встать сейчас и уйти.

— Если вы это сделаете, твоему бизнесу в Британии конец, Джонни.

— Ну, что ж, лорд Райдер, значит мне придётся перенести бизнес в Индию. Мы уже отправили туда необходимое оборудование. Я прямо, как знал, что именно этим окончатся ваши щедрые предложения. Мне, конечно и там будет не сладко от вашей «поддержки», — я сделал пальцами «кавычки», — но как-нибудь выкручусь.

Я посмотрел на Райдера. Я давно ловил себя на том, что мне хочется назвать его не Райдер, а Рейдер, вспоминая рейдерские захваты предприятий в после-перестроечной России. Но и так его фамилия переводилась «наездник». Тоже ничего хорошего для окружающих. То есть называя его, мистер Райдер, я по сути произносил «господин наездник». Моя же фамилия переводилась «прыжок кувырком», или «кульбит», или «резкая перемена», о чём он мне и напомнил.

— Вы соответствуете своей фамилии Джонни, как и ваш прадед, да и все ваши предки. Не надо делать резких движений и кульбитов.

— Вы меня сейчас пытаетесь обидеть, поминая моих предков «вертлявыми»? — удивился я, никак не ожидая от него такого выпада. Скорее всего это была ещё одна проверка на вшивость, только я совсем не хотел вставать и уходить.

— Ну, — скривился Райдер и хмыкнул. — Вы, Джонни, не совсем «чистых кровей» Сомерсетов. Не так ли? Чего вам обижаться за каких-то Сомерсетов, являясь внуком Российского подданного, усыновлённого господином Моэмом? Вы знаете эту историю?

Я хмыкнул и кивнул головой.

— Я знаю эту историю. И знаю ещё то, что Джон Сомерсет, мой дед, является сыном Моэма Сомерсета от бывшей самой красивой фрейлины Российской царицы Мэри Эристави. Моэм после Российской революции вывез мою прабабку во Францию, где в Париже и родился мой дед Джон Сомерсет, вы не знали?

Лорд Райдер удивлённо смотрел на меня, а я смотрел на него.

— Почему не сложилась их дальнейшая совместная жизнь, не знаю, да это и не важно, мистер Наездник, но то, что он большую долю наследства отдал Джону Сомерсету, и его дочь не оспорила завещание, говорит о многом, не правда ли. А теперь, давайте перейдём от воспоминаний к делу.

Глава 10

«Юстас-Алексу».

«Радиоэлектронная промышленность Великобритании совершила прорыв в производстве микросхем и создании на основе новейших микроэлектронных компонентов радиоаппаратуры и в частности микрокомпьютеров, обеспеченных программными продуктами для совершения свербыстрых и сверхточных вычислений. Так в подразделения ПВО ВС Британии поставлены и внедрены системы обмена командами с обратной связью управления средствами ракетно-ядерных сил. В настоящее время новое оборудование проходит тестовые испытания, в случае успешности которых оборудование встанет на боевое дежурство параллельно со старыми коммуникационными системами, переведёнными в резерв.

Также доподлинно известно, что военно-промышленный комплекс Великобритании переходит на оборудование нового поколения, основу которого составляют не транзисторные, а микрочипоывые системы с высоким запасом прочности и долговечности. Такое оборудование устанавливается как на наземную технику, так и на авиационную. Радиосистемы и системы управления огнём кораблей морского базирования конструкционным изменениям не подвергаются. Некоторые, вероятно тестовые, изменения с радиосистемах наблюдаются на маломерных судах речного базирования.

Основным поставщиком микрочипов и, частично, полноценного оборудования, в частности — видеокамер, мониторов и аппаратуры телеметрии,[16] является компания „Rainbow“, учредитель и руководитель Джон Сомерсет (справка прилагается). В компанию, с целью получения инновационных технологий внедрены три доверенных лица. Все трое являются британскими гражданами. Подробности почтой».

Юрий Иванович Дроздов перечитал сообщение, написанное им в специальном блокноте и усмехнулся. Не мог он себе не позволить немного пошутить с банальным: «Юстас-Алексу». Проверяющие обязательно укажут на это «глумление» над формой секретности.

Этот, совсем ещё молодой, Джон Сомерсет вызывал у руководителя британской резидентуры устойчивое чувство беспокойства. С одной стороны, с помощью внедрённой агентуры есть возможность изучения технологий производства современнейших микропроцессоров, на чём особо настаивает руководство внешней разведки, а с другой стороны, уж слишком просто поучается с этими технологиями «знакомиться».

Подошёл к принтеру и распечатал все, нужные инструкции, команды и схемы. И это, не смотря на усиленные меры безопасности вокруг и внутри предприятия, выраженные в установленных видеокамерах наружного наблюдения и системах объёмной и контактной сигнализации.

Да и при обучении рабочего и инженерного персонала Джон Сомерсет не стесняется давать тонкости технологического процесса вплоть до нюансов. Да-да, этот молокосос, сам ещё не окончивший колледж, лично обучает инженеров с десятилетним стажем и университетским образованием технологии производства. И они его внимательно слушают. Как сообщает один из агентов, ранее закончивший Кембриджский университет, Джона Сомерсета не только слушают, но и записывают сказанное им слово в слово.

По словам того же Кембриджского источника, профессура Кембриджа от Сомерсета в восторге. Используя программу «Авто-кад», разработанную Джоном Сомерсетом, многие из них завершили свои докторские работы в удивительно короткие сроки.

Дроздов довольно потёр ладони. Агенту удалось скопировать множество программ на несколько жестких дисков, передать их резиденту, а тому по дипломатическим каналам передать в КГБ СССР. Ещё ранее туда же были переправлены закупленные на подставные фирмы однодневки компьютеры, с помощью которых эти программы работают. Жаль, что одного из агентов отзывают в Москву, но вместо него и по его документам очень скоро приедет другой, уже наш советский агент. А возможно и несколько.

Компания Джона Сомерсета развивается и требует всё больше и больше квалифицированных кадров. Даже приглашает мигрантов с высшим образованием из Индии и просто доморощенных программистов. Джон Сомерсет сам лично тестирует каждого инженера или программиста.

Дроздов отдал шифровальщику спецблокнот и вышел из шифровальной комнаты. Сегодня ему ещё надо встретиться с инспектором «управления по борьбе с личным составом».

— Что-то он зачастил в Лондон, этот полковник, — поморщился Дроздов. — Копает? Так нет за мной ничего. Резидентура хромает?

Тут и у самого Юрия Ивановича были сомнения, не сливают ли британцы ему дезу? Но, с другой стороны. За программы, переданные им в Москву его похвалили. Компьютеры и процессоры, что он передал, работают, и говорят, очень полезные. По технологиям, привезённым агентом уже налаживается производство аналогичного оборудования. Если это «деза», то пусть такой «дезы» будет побольше-побольше.

С инспектором отдела внутреннего контроля службы внешней разведки Дроздов, переодетый и загримированный, встретился на конспиративной квартире в пригороде Лондона. Это была даже не квартира, а небольшой загородный коттедж, куда Дроздов наведывался примерно раз в неделю. Как Штирлиц в свой дом в Бабельсберге. Потому-то Дроздову и вспоминалось всегда это «Юстас-Алексу». Хотя по фильму — это Алекс был Штирлицом, а Юстас — Москвой. Но Юрию Ивановичу нравилось так: «Юстас-Алексу». Потому, что в «своём» английском загородном доме он тоже был Юстасом, предпринимателем из Федеративной Республики Германии, имеющим бизнес в Британии.

Юрий Иванович ловко менял своё обличие, но избавиться от германского акцента в своём английском языке так и не смог, как не старался. Зато баварцем он был настоящим. И своё баварское обличие Юрий Иванович любил.

Инспектор приехал к обеду, как и договаривались. Юрий Иванович заканчивал стричь газон газонокосилкой. На самом деле, перейдя в статус руководителя советской британской резидентуры он сменил облик, документы, перешёл на нелегальное положение и жил то в Лондонской квартире, где постоянно проживал его шифровальщик и радист, то здесь, в пригороде Лондона.

— Проходите, в беседку мистер Вайт. Она на заднем дворе. Там есть холодильник с напитками. Какое вино вы предпочитаете?

— В это время суток? — спросил, усмехаясь полковник. — Я в любое время суток предпочитаю простую прохладную воду.

— И это правильно, — тоже усмехнулся Дроздов-Юстас. — В холодильнике есть и вода.

Полковник только расслабился и только стал слышать щебет радующихся лету каких-то птах, как появился хозяин резиденции, вытирающий лицо и ладони о чистое полотенце. Повесив полотенце на сушилку, Дроздов тоже прошёл в беседку и налил себе из запотевшей бутылки минеральной газированной воды.

— Слишком холодная. Выставил чуть прогреться, — пояснил полковник. — Как вы тут? Не устали?

— Работа не даёт задумываться об усталости. Время так ускорилось, что не успеваешь. Мы с вами занимаемся одним и тем же бизнесом и вы наверняка понимаете, меня.

— Конечно понимаю. Ещё в том году мы купили одни компьютеры, а сейчас они совсем другие. Совсем! Вы говорите, время ускорилось. У меня такое ощущение, что время прыгнуло далеко вперёд. Вам не кажется?

— Это всё категории философские. Мы с вами бизнесмены и должны мыслить и рассуждать категориями более критическими и рациональными. Что нам ждать от этого технологического взрыва, как вы думаете? У вас должно быть больше информации.

— Мы с вами собираем ягоду на разных полянах, мистер Бользен, и поэтому я буду говорить с вами откровенно. Грядут колоссальные изменения в нашей сфере деятельности. Совершенно другие подходы и методы работы. Девяносто процентов автоматизации и электро-коммуникаций в бизнесе, а это и другие способы защиты информации, вы понимаете?

— Понимаю, — пробормотал Дроздов, действительно понимая, что перлюстрацией выброшенных в мусорные корзины документов, копировальной бумаги и лент от пишущих машинок теперь не обойдёшься. Нужны специалисты по считыванию информации из телекоммуникационных сетей и электротехнических носителей. Но где таких взять.

— Да-а-а… Чтобы работать на новой технике, нужны специалисты для зашиты информации. Только где их взять?

— Хорошо, что вы это понимаете. Сам озабочен. Слышал, что таких готовят в колледже «Сомерсета» в Лондоне. И программное обеспечение, защищающее оборудование, там же можно купить.

— Я ни черта не понимаю в этих новых технологиях, — скривился «Юстас Бользен». — Мне нужен для бизнеса технический помощник.

— Хе-хе! И мне нужен для бизнеса технический помощник. Я даже скажу больше. Им там, — полковник показал наверх, — тоже нужен технический помощник, но где его взять? В наших университетах передовым технологиям не учат. Остаётся обращаться в колледж «Джона Сомерсета».

— Вы серьёзно? — спросил «Бользен».

— Может быть пойдём в дом? У вас я вижу есть кондиционер? Тут становится душно. Никак не привыкну к стопроцентной Лондонской влажности.

— Болота, сэр, — проговорил Дроздов гнусаво и они рассмеялись, оба вспомнив анекдот про собаку Баскервиля.

В доме они спустились в так называемый «винный погреб» с абсолютной звукоизоляцией и отсутствием пассивных и активных излучателей. К тому же полковник выставил на стол «глушилку», подаренную ему Евгением Семёновым.

— Это то, о чём я подумал? — спросил Дроздов.

— Да, это глушилка электромагнитных сигналов, а это, — он вытащил из портфеля ещё какую-то коробку побольше, — это — глушилка электро-динамическая с излучателем широкого диапазонного спектра. Мы его не слышим, а он глушит всё. Проверено.

— Отлично. Что говорят наши? Про нашу работу?

— Хвалят. Я бы сказал, находятся в щенячьем восторге от перспектив технического развития. Наши компьюторщики воспрянули духом. Им вдруг свалился сыр, да не просто сыр, а целый бутерброд с колбасой и с маслом. Инженерно-техническая программа «Авто-кад» открыла перед нашими инженерами необозримые границы. А с процессорами вообще всё хорошо. Наши закупили то оборудование, которое указывалось в перечне «Сомерсета» и уже занялось его модернизацией по его рекомендациям.

— Кто такой этот Сомерсет? Почему он работает на нас? Вам, конечно, спасибо, но для меня это больная мозоль, что это не я, а вы завербовали такой источник.

— Я сейчас вам скажу, дорогой Юрий Иванович, только это не должно выйти из стен этого помещения. Договорились?

— Я давно знаю, что не вся информация должна всплывать на поверхность, а только хорошо проварившаяся, как пельмени.

— Ага! Или хорошо переварившаяся, как пища. Ха-ха!

— Ха-ха!

Они немного посмеялись, довольные собой и, посмаковав вино, действительно хранящееся в лежащих на деревянных «козлах» бочках, продолжили беседу.

— К сожалению, приходится признать, дорогой Юрий Иванович, что вся наша работа ведёт к краху Социалистической империи, — со вздохом высказался полковник. — И сейчас вы поймёте, почему я так уверенно об этом говорю. Хотя, думаю, и до вас доходят слухи о том бардаке, что творится в нашем любимом Советском Союзе.

— Кхе! Кххе! Вы точно включили глушилку, а не наоборот, записывающую технику, — спросил Дроздов на полном серьёзе.

— А вы проверьте свой диктофон, Юрий Иванович. На нём нет записи. Проверьте-проверьте, не стесняйтесь. У меня этот прибор, который не даёт записывать, ещё и определяет наличие записывающего оборудования.

Дроздов, не смущаясь, достал из-за пазухи небольшой диктофон, отмотал плёнку назад, включил и приложил к уху.

— Ух, ты! Нет ничего! — изумился он, снова включил его на запись и положил её за пазуху.

Полковник тоже сидел, словно ничего не произошло неординарного, и отхлёбывал маленькими глотками красное терпкое вино.

— Убедились! — констатировал факт полковник и продолжил. — Причём тот раздрай, который существует в Союзе как в правительстве, так и в промышленности — по моему мнению и мнению ещё некоторых товарищей, вызван искусственно рядом других товарищей, которые, вообще-то, совсем уже и не товарищи. По крайней мере цели и задачи у них — свержение советского строя.

— Кхе-кхе! И кто же они, эти «не товарищи»? Есть имена, явки, пароли?

— Есть, — вздохнул полковник, — но не про нашу честь. Да-а-а… Не про нашу с вами полковничью честь, Юрий Иванович.

— Э-э-э… Так зачем же вы тогда, товарищ полковник, это всё мне рассказываете, если понимаете, что ничего мы с вами сделать не сможем?

— Да-а-а… Почему? Вопрос хороший. Но сейчас вы поймёте почему и приготовьтесь. Информация может вас шокировать. Готовы?

Дроздов усмехнулся.

— Готов-готов. Продолжайте, полковник.

— Так вот, уважаемый Юрий Иванович, Джон Сомерсет — мой человек, внедрённый в семью Сомерсетов и делюсь с вами информацией я потому, что он сам отметил вас, как очень надёжного и патриотичного разведчика. И не спрашивайте, почему? Сейчас объясню. Этот человек, будем называть его Джон, видит будущее. И он доказал мне это многократно. По крайней мере с одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года все события, что он предсказывает сбываются. И технологии, которые он внедряет, он берёт оттуда.

— Откуда? Из будущего?

— Да.

— Хе! У него есть машина времени? — Дроздов усмехнулся.

— Я же сказал, что он просто видит будущее, никуда не перемещаясь. Вы сейчас не торопитесь, а просто осмыслите то, что я вам сказал. Этот человек полностью наш и раьотает на нас, но только об этом «там» знать не должны. Сдадут.

— Неувязочка в логике! — скривился Дроздов. — Если этот человек наш, то почему он не работает в Союзе? Почему он работает на Британскую промышленность?

— Я вам больше скажу! Он приехал из Союза, потому что там ему так работать бы никто не дал. По разным причинам. Вы их и сами сможете мне назвать, эти причины, если немного подумаете.

Полковник помолчал, продолжая смаковать вино и поглядывать на Дроздова.

— Подумали?

— Подумал. Продолжайте, — грубо бросил Дроздов, нахмурившись.

— Ну вот, вы поняли, что там Джон за три года не поднялся бы до такого уровня, ддо которого поднялся здесь. И в технологическом, и в финансовом плане. А ещё его взял под крыло военно-промышленный комплекс Великобритании. Нормально?

Глава 11

— Этого я вообще не понимаю. Как так получилось?

— Джон Сомерсет, гражданин Великобритании, член уважаемого аристократического рода. А это многое здесь значит. Вы должны это знать.

— Я то знаю. Но как вам удалось ввести своего человека в «аристократическую» семью?

— Я долгое время работаю по Британии.

— Я тоже, но… Однако… Пожалуйста продолжайте про будущее.

— Да… Так вот. О том, что знание будущего факт, вы убедитесь чуть позже. У меня есть список глобально значимых событий и событий локальных, касающихся вас лично, составленный Джоном Сомерсетом. У меня большой список событий. Я их периодически отмечаю, как сбывшиеся и сам всё больше и больше верю ему. Поначалу относился, как и любой здравомыслящий человек, отягощённый нашими погонами, очень скептически. Сейчас вы должны понять одно.

— Наша разведывательная деятельность вокруг Джона Сомерсета не должна привести к ужесточению режима секретности на его предприятиях, как обычной, так и военной направленности. Он сам нам всё, что надо, даст. И даже больше. Хотя больше уже и не надо. Для раскачки нашей электронной промышленности того, что передал нам Сомерсет достаточно. Этим бы не подавиться.

— В Москве такой вой стоит, словно вампиры-вурдалаки кровушку почуяли. Компьютеризация, мгновенная возможность передачи огромных объёмов данных по сетям и программная обработка огромных объёмов информации, снова разбудила сторонников планирования, учёта и контроля выпускаемой продукции электронно-техническими средствами. Дешевизна компьютеров и их «сверхвозможности» переломили хребет верблюду скепсиса. В Москве поставили микрокомпьютеры на столы в Министерстве иностранных дел, так туда сбежалось всё правительство. Смотреть, как министр с замами обменивается письмами.

— Я поставил себе один в Лондонской квартире. Осваиваем с коллегами, — вставил Дроздов.

— Правильно делаете. Вот ознакомьтесь с кратким списком событий «Сомерсета» на этот и ближайшие годы. Это чтобы приблизить вас к пониманию серьёзности и правдивости того, о чём вам будет сказано позже.

— Вы уже сказали о какой-то катастрофе. Говорите уже! Развалится Союз? — Дроздов прищурился, выглядывая из-за бокала с вином.

— Развалится, Юрий Иванович. Развалится и погребёт нас всех под своими обломками. Если мы с вами не затушим уже подожжённые врагами народа фитили. И будем мы, кто выживет, из под этих обломков выбираться. Пытаться выбираться, Юрий Иванович. Пытаться. А выберемся ли — это вопрос.

— Так у вас же есть тот, кто видит будущее, — снова прищурив оба глаза нижними веками спросил Дроздов. — Или они дальше развала СССР не видит?

— Говорит, что видит, но рассказывать, раскрывать то будущее не хочет. Чтобы не пошли по тому пути, говорит, не скажу.

— Ха! Странно! Откровенно говоря и мне порой хочется всё это развалить к чёртовой матери. Сидят там… Блять! Клопы, мать их так! Сталин им плохой, блять, был, суки!

Дроздов вдруг вскинул руку с пустым бокалом, замахнулся и… опустил, поникнув головой с уставившимся в пол взглядом.

— И что, блять делать? Как жить с этим теперь? Развалится?! Псу под хвост всё?! Жертвы войны? Репрессий? За что боролись?! Чтобы эти твари развалили собранное по крупицам?! Ценою жертв и напряжений тысяч и тысяч трудящихся?

— Ну… Сейчас-то как-то не очень-то и напрягаются. В основном за счёт приписок жируют.

— Тьфу, блять! — смачно плюнул на бетон Дроздов и слюна замерла на полу кровавой кляксой.

Оба уставились на пятно с разной степенью брезгливости. Дроздов кряхтя встал, сходил за шваброй с половой тряпкой и красное пятно вытер молча.

— Пойдёмте по коньячку ударим? — спросил руководитель советской резидентуры. — Или по водочке?

— Капуста солёная есть?

— Сам солю. С лаврушкой, круглым перцем морковью шинкованной и лучком.

— Тогда водки, конечно! Какой, нахрен, коньяк?!

— У меня «Смирноф».

— Тогда, сам Бог велел.

— А слушайте, — Дроздов резко остановился. — Пока мы здесь. Вы сказали, что про этого вашего Джона никто не знает. А… Ведь у него сумасшедшие доходы. По нашим подсчетам у него около четырёх миллионов фунтов. Это значит и…

— Не надо считать чужие деньги, — усмехнулся полковник.

— Так вы же меня вроде как вербуете? — усмехнулся Дроздов.

— Ну? — не понимающе спросил гость.

— Ну, так, вербуйте, вербуйте.

— Считайте, что уже. Подписку не требую.

— Ну всё, блять. Мы им покажем пятый интернационал!

— Шестой?

— Пятый-пятый. Мы им покажем троцкизм-ленинизм!

— Тихи-тихо, Юрий Иванович. С чего такой форсаж?

— Да, понял я всё. И Знаю, откуда ветер дует. Куусинен, мать его, посеял доброе-вечное, оставил поросль и канул в лету. Вот он где пятый интернационал. А вы думали его нет? Есть! Есть! Суукины дети!

Полковник понял, что Дроздов специально исковеркал собачье ругательное слово на манер фамилии российского и финляндского революционера и политика, деятеля Коминтерна Куусинена Отто Вильгельмовича, и усмехнулся.

— Последний вопрос и пойдём, можно? — вопросил Юрий Иванович.

— Задавайте, но слюной захлёбываюсь, — хохотнул инспектор.

— Я быстро! Первый когда уйдет?

— Генеральный?

Дроздов кивнул.

— В восемьдесят втором. Я дам вам списочек. Почитаете. Я потом дней пятьне просыхал.

Дроздов пристально посмотрел на инспектора, дёрнул головой, скривился и шагнул на лестницу, поднимаясь вверх.

— Ничё-ничё-ничё, — говорил он на каждый шаг. — Мы им устроим, блять, Варфоломеевскую ночь. У меня, знаешь сколько бойцов, блять, «невидимого фронта»?! Да такого невидимого… Хрен я их светил, бывших коминтерновцев. Старая гвардия. Они ещё нам за Сталина не простили.

— Что-то ты разошёлся, Юрий Иванович… Как бы тебя «кондратий» не хватил.

— А может я сам себя специально распаляю, чтобы сдохнуть, нахрен, и не увидеть этого вашего… развала СССР!

— Нашего, Юрий Иванович. Нашего… Ничего, товарищ полковник, у нас тоже револьверы найдутся, — сказал он тихо, вспомнив фразу из недавно перечитанного «Собачьего сердца» Михаила Булгакова. — Только вот в кого стрелять? Одним выстрелом семерых не завалишь, а начнём, попрячутся, суки.

— Ладно, всё! Поговорили! Пошли пить!

— Пошли!

* * *

Однако не смотря на «ажиотаж» выпили они немного. После третьей рюмки обоим как то вдруг поскучнело. Разговор не клеился, да и о чём говорить, если о главном нельзя? Не о компьютерах же? Смешно даже представить, что они продолжили бы словоблудие. Поэтому полковник вынул из портфеля лист с напечатанным на нём текстом и передал его Дроздову. Тот погрузился в чтение, а полковник позволил себе задремать. Правда вскоре его разбудил недовольный возглас Дроздова.

— Афганистан? В семьдесят девятом, в декабре? Да! Возможно! Там сейчас кризис! А я, значит, — замначальника внешней разведки, управления «С» с ноября? Понятно почему! Один из руководителей штурма дворца Амина 27 декабря 1979 года? За организацию которого был представлен к званию Героя Советского Союза? Отказался от этой награды, попросив наградить вместо него одного из офицеров — участников штурма? Инициатор создания и вышестоящий руководитель подразделения специального назначения «Вымпел»? Давно я им про «зарубежный спецназ» талдычу… Ничего себе у вас источник оперативной информации! Вот тебе и повоевали! Мать пере мать!

Дроздов вдруг вспомнил, что они не в подвале и резко замолк.

— Я не выключал глушилку. Даже если кто-то пытается слушать, здесь полная тишина. Для них мы даже не поднимались из подвала. Но лучше всё же перебдеть.

— Разумеется. Вы так смело с этим ходите?

— Специальная папка-переноска и листок не простой.

— Понятно. Не взорвётся в руках.

— В руках нет. Давайте сюда.

Полковник взял листок и положил его в с виду обычную, папку, закрыл её и нажал на кнопку замка. Внутри папки зашипело.

— Открывать не будем. Очень неприятный запах.

— Знаком с такой системой. Но сам не пользуюсь. Минимум всего шпионского.

— Понятно.

— С одной стороны, должность зама расширяет горизонты, с другой стороны, я, судя по, э-э-э, буду по уши в работе. Да и война, не время для разборок. Когда начнётся сказано, а когда закончится?

— А практически, когда уже будет поздно, что-то предпринимать. В восемьдесят девятом просто выведем свои войска.

— Что значит, «выведем»?

— «Общими усилиями, в том числе благодаря переговорам, которые мы вели со всеми сторонами — США, Ираном, Пакистаном, другими странами — удалось провести вывод войск организованно и с минимальными потерями. Буквально все, в том числе члены Политбюро ЦК КПСС Николай Рыжков, Егор Лигачев, Виталий Воротников, Виктор Чебриков, другие, говорили об ущербе материальном, моральном, который наносит нам присутствие наших войск в Афганистане. И военное руководство, Генштаб, полностью поддерживало линию на вывод войск». Это я цитирую одного деятеля, — сказал полковник.

— Что за, мать его, за деятель, такое сказал?

— Президент СССР Горбачёв.

— Президент СССР Горбачёв?!

Вытянутое лицо Дроздова ещё больше вытянулось, а челюсть выдвинулась вперёд. Он взял бутылку водки налил в рюмки, тут же выпил одну и снова налил.

— Сук!! Президент, блять, СССР, блять! Минимальные потери, блять! Моральный и материальый ущерб блять! Материальный ущерб!

— Вас точно сегодня инфаркт бабахнет. Вы бы поспокойнее реагировали.

— Да как же?!

Дроздов выпил свою, а следом и другую рюмку.

— Вы стакан принесите. Я стаканами глушил, — произнёс полковник спокойно. — Надо, кстати, отпечатки пальцев стереть, чтобы полиция меня не притянула.

— К чему?

— К вашему трупу. К чему ещё.

Полковник достал из портфеля носовой платок и спокойно протёр рюмку, вилку и тарелку.

Это спокойствие гостя вдруг передалось Дроздову. Он порозовел.

— Вот ещё. Стану я из-за какого-то СССР себе инфаркт накручивать! Это я так! Танец с бубном исполнил.

— Голливуд отдыхает, Юрий Иванович. Браво. А я думаю, когда вы исполнять закончите?

— Хе-хе! Раскусили старика! — вытянутое лицо Дроздова расплылось в улыбке.

— Приятная у него улыбка, — подумал полковник. — Этакий добрый дядюшка…

— Изучил ваше досье, Юрий Иванович. Вашими нервами можно корабли буксировать. А тут какой-то СССР. Да и знаем мы оба, что процесс реконструкции запущен давно. Это наш источник не знает этого, и излишне «рефлексирует», а что в, работавший ещё с третьим интернационалом, что я с Коминтерном и работавший под Евгением Петровичем Питоврановым долгие годы… Так что. Кто кого ещё завербовал? Так сказать…

— Вы! Безусловно вы меня, товарищ полковник. Хе-хе-хе! И что же вы делаете, чтобы спасти СССР?

— Да, кому он нужен в таком виде? — скривился полковник. — Вы же правильно сказали: клопы впились в тело народное и сосут кровушку. Просрал Никита и иже с ними СССР. Разрушил своими реформами. Прозевали чекисты. Тоже скурвились. Всё за власть боролись. Пересрались и прое*али вспышку справа. А теперь уже поздно пить боржоми. Вот с помощью Нашего компьютерного гения подправим чуток экономику и повалим колоса на глиняных ногах к пирамиде капитализма.

— Но ведь он, действительно, компьютерный гений. Мне вот сейчас покажи чертежи из будущего и что я сам с ними смогу сделать?

— Ничего, конечно. Как и я. А он, да — гений. Он и там в Союзе дома собирал такую технику, что хоть нашей, хоть зарубежной далеко было.

— Ну так зачем же всё-таки выпустили? И как, главное, выпустили?

— А никто его не выпускал. Это я вывез его. Я же говорю. Не знают про него наверху.

— Никто? Даже шеф?

— Говорю, никто. Нельзя им знать.

— А мне? Почему мне доверились?

— Во-первых, чтобы вы не захотели его выкрасть, или, того хуже, ликвидировать. Ведь было подобное на уме?

— Выкрасть? Было-было. Это вы мою докладную читали? Когда он ещё только-только заявил о себе, наши местные эксперты нам сообщили, что — гений. Тогда бы никто и не заметил. Сейчас-то поздно уже. Сейчас сделали бы жёсткий вербовочный подход через каких-нибудь арабов.

— Вот-вот. Знаю я наши методы вербовки. Покалечили бы парня, разозлили.

— Мы бы там ни каким боком, вы же знаете.

— Знаю, знаю, потому и поторопился.

— А с будущим? С развалом зачем подошли? Ведь сообщу по команде. Вынужден.

— Ну, тогда, точно и СССРу пи*дец и России скорее всего, он самый!

— А какая разница? — вскинув брови и улыбнувшись, спросил Дроздов. — Что с компьютерами, что без них?

— Неужели не понимаете?

— Дроздов отрицательно покрутил головой.

— Знаю, что понимаете, но поясню свою позицию. Одно дело разрушить строй, подчинить крепкое государство конторе, расставив во главе его своих, но верных государству людей, понимающих, что такое суверенитет и безопасность, а другое дело — разрушить экономику и промышленность, а потом восстанавливать по чужим технологиям. Это две большие разницы.

То, что мы пыль пускаем в глаза, создавая в международных институтах «западников», никого не обманет. Западу всё равно какой у нас строй. Им вынь, да положи дешёвые ресурсы, а лучше, бесплатные, рынки сбыта их продукции. И чтобы промышленность не конкурировала. Не нужна им наша промышленность. Или не понимаете?

— Это я понимаю. Всегда так было. Я историю знаю. Но неужели вы думаете, что микроэлектроника, это главное в промышленности. А тяжёлое машиностроение? Металлургия? Добывающие отрасли? Это у нас самое передовое!

— Самое передовое? А трубы большого диаметра и насосы для прокачки нефти и газа, закупаем в ФРГ.

— Вы намекаете на сделку «Трубы в обмен на газ» от семидесятого года?

— И на «Трубы в обмен на нефть» шестьдесят второго года. Не успевают наши «доценты с кандидатами»[17].

— Кстати, знаете мнение ГДР по этому поводу? Раз уж у нас пошла такая пьянка…

— В общих чертах. Скажите.

— Они осуждают нас за то, что мы не блокируем капстраны, а поддерживаем капитализм ресурсами. Они считают, что мы предали коммунистическое движение. И полагают, что именно начиная с шестидесятых годов Советское государство начало превращаться из фактора мировой революции в помощника мировой контрреволюции, поддерживая ее экономически — включением социалистических экономик в капиталистическое мировое разделение труда. Эта реинтеграция приведёт СССР от «социального государства» к неолиберализму. Они считают Брежнева, как это ни парадоксально, отцом «глобализации».

— Во-о-от… А вы спрашиваете, почему я вербую вас на свою сторону. Не всё так гладко в «перестройке» социализма. Боюсь, что некоторые на верху преследуют не совсем патриотические цели. Да и глупо было бы полагать, что англосаксы не воспользуются нашим раздраем, чтобы не разрушить СССР до основания и снова ограбить начисто. Как в революцию семнадцатого. Это их метод идти до конца и выгребать кладовые дочиста. Вам ли не знать? А это нам надо?

— Согласен, товарищ полковник. Значит вы полагаете, что наше руководство может преследовать не совсем патриотические цели?

— Вы когда-нибудь сплавлялись на плоту по бурной реке? — вдруг спросил полковник.

— Не доводилось, — с интересом вскинув брови, посмотрел на собеседника Дроздов. — К чему этот вопрос?

— А к тому, что на плоту несколько гребцов. По меньшей мере — два. И, вдруг один из них умышленно или по неопытности гребёт не туда… Что будет?

— Однозначно — катастрофа!

— Вот и я о том же. А у нас гребцов гораздо больше двух. Гораздо. А кормчего, почитай, что и нет…

— Значит вы затеяли свою игру и вовлекаете в неё меня? Почему вы считаете, что я отступлю от присяги?

— Чем же моя игра противоречит вашей присяге? Да и моей тоже? Моя, игра, как вы называете мои простые действия по охране моего, ценнейшего для нашей страны источника информации, не идёт в разрез с присягой служить и защищать Родину.

— А может быть именно то, что она падёт к основанию пирамиды глобализма с полностью разрушенной экономикой и будет точкой отсчёта её промышленного развития. Строят на том месте, где ничего нет. Может быть цель разрушения — получение технологий.

— Благая цель? — полковник скривился. — Может и так, но я не могу, имея на руках «флэш рояль» сбрасывать карты.

— Вы только не нажмите «случайно» кнопку на ручке вашего портфеля, товарищ полковник, — усмехнувшись произнёс Дроздов.

Глава 12

— Я ещё не сказал нет. Вы же видите, что я говорю с вами очень откровенно. И знаете, что меня больше всего склоняет принять вашу сторону?

— Что?

— То, как выводили наши войска из Афганистана. С «минимальными жертвами», блять! Это же кем надо быть, чтобы разменять жизни наших бойцов, отправленных воевать, на мнение капиталистического мира. А значит, что-то пошло не так в нашей «перестройке». Хвост завилял собакой[18]?

— Вы про президента СССР Горбачёва? Я не знаю. Джон не рассказывает много о будущем. Но если этого Горбачёва кто-то возвёл на пост главы государства, то он или преступник, или что-то пошло не так.

— В справке «о будущем» сказано, что Горбачёва в восемьдесят пятом на пост генерального секретаря возвела группа политиков уже после смерти нашего с вами теперешнего шефа Юрия Владимировича Андропова, который возглавит ЦК после Брежнева. Причём, через убийство предыдущего генсека Черненко.

— Что-то я запутался, кто когда и кто за кем умер?

Полковник вздохнул.

— Мы с вами рассуждаем. Так?

— Да.

— Так вот, мы с вами видим, что процессы изменения строя идут с шестидесятых. Начаты они не нами, но изменения коснулись и структуры нашей службы, особенно финансирования, э-э-э, внешних структур. Финансирование всё больше стало проходить по внебюджетным фондам, размещённым за пределами СССР и контролируемым «операторами», которые никакой иной работы не совершают. Это укрепляет нашу службу и всё больше выводит её из под контроля партии, так как информационные потоки сходятся на нашем руководителе, минуя партийные структуры. Вы согласны?

— Так и есть. В этом цель перестройки нашей, э-э-э, службы. Вывести из под учета и контроля западными структурами наших сотрудников. Ну и, таким образом, усилить её. И что?

— А то, что усиление одной службы, приводит к ослаблению системы управления, которое от центрального комитета утекло в министерства, и на предприятия, а те, в свою очередь, пошли по пути наименьшего сопротивления и замкнулись на зарабатывании прибыли себе родимым, а не государству. Вот всё и развалилось. Я так думаю. Оно уже сейчас валится. Я упоминал про плот ипро то, что гребцов у нас очень много, а нормального «кормчего» нет. Так вот Юрий Владимирович, который хотел стать этим кормчим, проправит чуть больше года и скоропостижно скончается. У него ведь и сейчас почки больные. Но мне, почему-то, не верится в его естественную смерть. Тем более, что на его жизнь покушались. Э-э-э… Будут покушаться. Возможно.

Полковник замолчал, но Дроздов ждал продолжения.

— Понимаете, Юрий Иванович, я не верю в то, что наша служба разрушила СССР. Если так, то они должны были предусмотреть передачу власти. Тут что-то пошло не так.

— Думаю, что хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — скривившись, проговорил Дроздов.

— Вот и я о том же, — вздохнул гость.

— Не пойму тогда, что вы предлагаете?

— Думаю, надо вычислить предателей и постараться не допустить поворота. У нас есть некоторые фамилии. Вот их и нужно взять на контроль. Чтобы, возможно, в нужный момент ликвидировать. А пока, надо наблюдать за процессами и выполнять нашу работу.

— Надо ещё проверить вашего источника, — хмыкнул Дроздов. — На сколько он правдив и стабилен.

— Суть не в его правдивости. Это вторая часть его сущности. Главное, что он источник новейших технологий. Будет что дальше или нет, дело второе. Сейчас мы снабжаем промышленность СССР микроэлектроникой — это раз, а два…

Гость со значением посмотрел на Дроздова и улыбнулся.

— А два — это то, что мы закладываем в военно-промышленный комплекс англосаксов мину замедленного действия.

— Поясните, — вскинул брови руководитель советской резидентуры.

— В микрочипах заложены разведывательные возможности техническими средствами, о которых я вам говорил.

— Вот оно что?! — удивился Дроздов. — О таком я не подумал.

— Потому что вы не знаете, что такое микрочип. В деталь размером пять на пять сантиметров можно вложить тысячу радиопередатчиков, которые будут передавать всё, что сделает этот компьютер. Но нам ведь хватит и одного, правда?

— Очень интересно, — стал серьёзным Дроздов, — но как это далеко от того, чем занимались мы.

— Ничего страшного. Когда-то не было телефонов.

— Ну да, ну да…

Дроздову отчего-то стало грустно, но он не подал вида.

— Дотерплю, как-нибудь до ноября семьдесят девятого, — подумал он. — Ничего до этого времени делать не буду. Даже если сбудутся ранние предсказания этого «Джона». А вот если я снова вернусь в аппарат ПГУ да ещё в должности зама, ха-ха, и возглавлю нелегальную разведку, то тогда да… Можно и покумекать над его «предсказаниями»… Можно и поразбираться «ху из ху». Но уже сейчас нужно готовить аппарат по той схеме, что предлагает полковник.

Ещё плеснув водки в рюмку гостя Дроздов спросил:

— Правильно ли я понимаю вас, что вы предлагаете воспользоваться вашими источниками финансирования здешнего аппарата.

— И не только здешнего. Вы упомянули старые кадры. Они наверняка находятся на самообеспечении? Можно помочь им развить бизнес, немного перепрофилировав его. Сейчас актуальна торговля радиоаппаратурой и компьютерами. Это сейчас хороший бизнес. Джон предлагает открыть сеть «фирменных» магазинов «Rainbow».

* * *

Естественно, я ни о каких разговорах полковника с кем бы то ни было не знал да и было мне, откровенно говоря, не до шпионских игра, хотя сам принимал в них непосредственное и, можно сказать, ведущее участие. Мне хватало забот по развитию уже действующего производства и новых направлений радиоэлектроники.

Телевизионная техника мне была знакома и историю её развития я знал, как знал и то, что японцы со своим «тринитроном» захватили рынок электро-лучевых мониторов, а следственно и телевизоров, надолго. Конкурировать с ними не имело смысла. Поэтому мы купили лицензии на жидко-кристаллические технологии и занялись их усовершенствованием. Поручив нескольким своим инженерам эту работу, поставив конкретные задачи по соединению нескольких активных матриц на кремниевой основе в один экран, я занялся технологией производства тонкоплёночных транзисторов, лицензию на производство которых мы купили у американской компании «RCA».

Сборка жидкокристаллических дисплеев из нескольких кремниевых матриц десять на десять сантиметров вполне себе возможная замена цельно-матричной конструкции, тем более, что возможность соединения нескольких экранов в один тоже пригодится для продвижения рекламных дисплеев, но мне была известна технология производства тонкоплёночных мониторов и реализовать её было не так уж и сложно. Тем более тонкоплёночными можно было делать всё, и транзисторы, и диоды, и конденсаторы, и даже катушки.

Ещё в семьдесят четвёртом году Питер Броуди продемонстрировали первый жидкокристаллический дисплей на селениде кадмия, но он, естественно, был очень маленьким. Мы же, осваивая технологии изготовления микропроцессоров, по сути, выращиваем то же самое на кремниевой подложке. Если бы не небольшие размеры кристаллического кремния, мы бы могли и сейчас могли «вытравить» матрицу для монитора любого размера. Но вынуждены их делать размером десять на десять, поэтому придется пока их собирать из шести, или девяти матриц.

Тонкоплёночные транзисторы, выращенные на стекле, дадут нам мониторы нужных размеров. Правда, нужно «всего лишь» увеличить вакуумные камеры и переналадить ход распылителей.

Пока мы «колдовали» с мониторами, телевизионная фабрика собирала «карманные» игры «Тетрис» с монохромными жидкокристаллическими мониторами площадью сто квадратных сантиметров и игровые компьютерные приставки с небольшим набором простейших игр: тетрис, морской бой, крестики-нолики, змейка, сокобан и ряд других. И то, и другое продавалось очень хорошо и фабрике удавалось не только платить зарплату, но и гасить кредит, взятый на производство телевизоров.

Да, фабрика мне досталась с финансовым обременением. Зато выкупил я её всего за двести тысяч фунтов стерлингов. И кредит реструктурировали, притормозив начисление процентов на проценты. Государство — в этом помогло и в выдаче государственной ссуды под минус пять процентов на покупку оборудования для печати микросхем. Туда вошла и вакуумная камера довольно приличных размеров, более тысячи кубических метров, которую мы купили у компаниии «British Aerospace», и установили в «новом» корпусе завода «Pye» в Честертоне куда мы сейчас и устанавливали оборудование для тонкоплёночной технологии.

В закрытых лабораториях шли эксперименты по получению экстремального ультрафиолета с помощью эксимерной лазерной установки, заказанной нами в Калифорнийском Хауторне у компании «Northrop Corporation». Они показали ультрафиолет с длинной волны в пятнадцать нанометров в семьдесят третьем году. «Northrop Corporation» была американским производителем самолетов с момента своего образования в 1939 году и почему экспериментировали с лазером, наверное и сами сказать не могли. А потому легко продали экспериментальную установку «всего» за триста тысяч долларов.

Установка была для этого времени очень компактна и занимала всего лишь объём двадцати футового контейнера. Мы даже не стали её оттуда вынимать, а просто подсоединили к ней систему зеркал и получили ультрафиолетовый излучатель с регулируемым пучком света до пятнадцати нанометров. Это когда другие производители микросхем рисовали «ртутными» лампами линии толщиной полтора микрометра.

Я был настолько увлечён налаживанием производства, что не думал ни о каком будущем развале СССР. Да и, честно говоря, не о чем мне было думать. Не знал я, что лучше: сохранять СССР, или спасать. Со своей стороны я делал всё, что мог: разрабатывал, апробировал и передавал новейшие технологии своему государству, залазил в мозги военно-промышленному комплексу потенциального противника, спонсировал разведывательную сеть, обеспечивал «крышу» нескольким нелегалам. И не только в Англии. В конце-концов, я сообщил об этом тем у кого есть хоть какие-то возможности изменить будущее, вот пусть и думают.

Мне же так понравилось разбираться в миллионах микротранзисторах, микро-резисторах, микро-конденсаторах, микро, микро, микро, что я спал и видел «звёздные системы» микрокосмоса, работающими по заданному мной алгоритму. Я ощущал себя кем-то сродни Богу, прости Господи. Конечно, мне помогал «Авто-кад», но и без него я сначала видел архитектуру внутренним взором, потом переносил параметры в программу, а потом распечатывал, или на листе бумаги, или на фотоматрице.

Был бы у меня внутри «вай фай», я бы печатал сразу из головы. Кстати, сеть «вай фай» у нас на предприятии имелась. Делов-то, «знаючи как», сделать адаптеры и роутеры. Однако, пользовался беспроводной сетью только я. Больше о неё не знал никто. Как никто не знал, что такой адаптер был установлен в каждый компьютер по умолчанию, но находился в пассивном режиме и включался на передачу только по команде извне.

С разрешения Британского правительства в Британском музее мы создали «Дата-центр» «Британской национальной библиотеки» с тремя мощными серверами и тремя гигабайтами памяти. На сервера «Дата-центра» сотрудники библиотеки начали набивать вручную и сканировать книги с помощью трёх лазерных планшетных сканеров Autokon 8400. Один из компьютеров стал первым веб сервером «Британской национальной библиотеки» с функцией новостной, почтовой и коммуникационной площадки, названная нами «система текстового чата для обмена мгновенными сообщениями» или «Internet Relay Chat».

IRC предназначался для группового общения на дискуссионных форумах, называемых каналами, но также допускал общение один на один через личные сообщения, а также чат и передачу данных, включая обмен файлами, например можно было скачать книгу из библиотеки, или полистать Британскую Энциклопедию. Картинки качались пока ещё долго.

Хотя файлы качались пока ещё долго, несколько часов, книги пользовались спросом. А сервер чата стал заполняться сообщениями со скоростью басейна с одной трубой.

К концу семьдесят седьмого года мы запустили фотолитографический аппарат с максимальной диагональю матрицы семнадцать дюймов с длиной волны двадцать пять нанометров. Это позволило нам создать цветной жидкокристаллический экран на тонкой плёнке между двумя стеклянными плоскостями, что улучшало угол обзора, с плотностью изображения 501 760 пикселей. Не так много, как хотелось бы, но и этого на сегодняшний день было слишком. Я и так перепрыгнул через эволюционный процесс развития промышленности лет на десять.

Мы запатентовали свой экран с внутриплоскостным переключением, лицензию никому не продавали, а технологию изготовления держали в секрете. Эта технология и технология выравнивания по вертикали позволяла изготавливать большие компьютерные мониторы и экраны телевизоров. Чем мы и занялись сразу после нового семьдесят восьмого года.

Вилла Моэма Сомерсета пустовала. Другие члены семьи приезжали сюда из Англии «погреть косточки», покупаться, понырять, потусоватсья. Зимой Ницца пустовала, температура воздуха не поднималась выше двадцати градусов, а воды выше тринадцати-пятнадцати. Зато зимой можно было хорошо покататься на лыжах.

Горные Альпийские курорты Ниццы славились с конца девятнадцатого века сначала своими грязями и горячими источниками, а потом и километровыми лыжными спусками. Когда-то я приезжал сюда. Не один, конечно, а с близкими. Сейчас близких у меня не было, да и не хотелось мне быть с кем-то. За этот год я наобщался с людьми до состояния рвотного эффекта.

Тяжело говорить с теми, кто тебе не верит. Потом, конечно, когда получалось так, как и было задумано, все умники разводили руками и пожимали плечами, но следующий раз снова спорили до хрипоты и до драки, как было, например, с жидко-кристаллическими мониторами. Да-а-а…

Оставив вещи в вилле и проверив через компьютер, чем занимаются мои подчинённые на пяти заводах — у меня везде стояли видеокамеры — я выкатил из гаража «Пежо — 304» семьдесят шестого года выпуска и уехал в Ла Кольмиан, самый ближайший от Ниццы горнолыжный курорт.

Уйдя от Ниццы на север, дорога сначала шла уверенно прямо, а потом зазмеилась ввысь. Всего за один час я добрались до места. Целью моего путешествия была небольшая деревушка Ла Рош. Три деревни коммуны Вальдеблор существуют со времен Средневековья и сохранили каменные постройки XII века. Мне нравилось здесь бывать раньше и я думал, что и сейчас тут будет так же уютно и можно будет покататься на лыжах. Но я ошибся. Кроме самодельных спусков, на которые нужно было подниматься допотопным троссовым «бугелем», лыжных склонов не было.

Однако я не стал превередничать и очень хорошо провёл время, катаясь с такими же как и я «дикими» приезжими, не знающими, куда прикунуться со своими горными лыжами. В первый день я ничего себе не сломал, переночевал в маленькой гостинице, а назавтра уехал в Сен-Жерве ле Бен — старейший горнолыжный курорт Франции, до которого добирался аж пять часов, правда с остановками, обедом и послеобеденным пересыпом, вчера тело нагрузилось и спал я плохо.

Глава 13

«Горная лавина сошла в том месте, где уже несколько дней катался свободным способом безумный лыжник, так его прозвали отдыхающие старейшего горнолыжного курорта Франции, Джон Сомерсет — молодой и талантливый радиоинженер и бизнесмен из Британии, в короткий срок создавший компьютерную империю. Тело горнолыжника погребённонное под толстым слоем снега, скорее всего там и останется до полного его таяния. Долгие, в течение нескольких дней поиски, не увенчались успехом и команда спасателей оставила тщетные попытки обнаружить тело, дляпередачи его родственникам. В Ниццу после сообщения о трагедии приехали Питер и Анна Сомерсет (родители погибшего) и Джон Сомерсет — старший (дед погибшего). К их глубочайшему сожалению тела Дона Сомерсета, как уже сообщалось, не обнаружено».

Далее в газете сообщалось, как много я сделал для радиоэлектроники, музыки и как много ещё мог сделать, но… Не судьба.

Я, загримированный и перекрашенный находился на этом же курорте, но в другой долине, куда скатился на сноуборде по совершенно сумасшедшему склону, где, действительно, едва не свернул себе шею. А по тому склону, где пытались искать меня, отправились одни лыжи с небольшим зарядом тротила. Пытались, потому, что на площадку, расположенную на высоте около трёх тысяч метров, с которой я скатывался, меня доставили на вертолёте ещё вечером. У меня там была установлена палатка с рацией имевшей постоянную связь альпинистской службой спасения.

В этой палатке я уже жил неделю, ежедневно скатываясь с горного склона по девственно чистому снегу. Я обычно ночевал в палатке, под горными звёздами, а утром в лучах восходящего солнца спускался по искрящемуся розовым многометровому снежному насту. Первые три дня меня снимали кинооператоры французского телеканала для путешественников.

В этот день никто не видел, как я съехал на площадку, находящуюся на семистах метрах ниже, отправил лыжи вниз по склону, а сам на сноуборде перебрался через хребет, перепрыгнув с разгона через камни. Потом, на другом склоне, я оставил ещё одну тротиловую шашку с часовым механизмом, чтобы она зачистила мои следы, а сам спокойно съехал к коттетджам, где на имя француза Пьера Делаваля, художника, пишущего горные пейзажи акварелью, был снят номер, в котором даже лежали его, то есть мои, вещи, а на парковке стояла его, то есть моя, машина с нормальными Парижскими номерами. Ну и, естественно, в номере лежали в небольшом беспорядке все принадлежности художника.

Пока меня искали, я спокойно утром и вечеров выходил на пленеры и теперь отдыхал душой и сердцем. Все последние годы я ждал этого момента, представлял его и вот он настал. Не даром я исчезал из Лондона в Париж по документам, привезённым мне цыганским бароном в конце семьдесят четвёртого года. И жил там некоторое время, создавая себе ещё одну легенду. Нет, не легенду, а судьбу. Судьбу французского художника. Настоящего, между прочим, художника, правда умершего от наркотической зависимости в специализированном пансионате, где Роман и выкупил его документы.

Теперь этим художником был я.

Джон Сомерсет сделал мне неплохую пластическую операцию, подогнав «фигуру под размер костюма», как шутил Аркадий Райкин. То есть, чуть чуть подправил лицо и нос. Я стал чуть-чуть некрасивее, но более мужественным. Полковник, когда я ему сказал, что собираюсь рвать когти, сначала был взбешён, но услышав причину, задумался и согласился, что так будет правильнее. Про что я объяснил ему, что рано или поздно, меня британская контрразведка возьмёт под белые рученьки. А коли возьмёт, то поколет, а если поколет, то всей нашей авантюре с контролем британского и частично американского ВПК, — крындец.

На вопрос, почему возьмёт меня контрразведка, я сказал, что только мне известны двадцать фамилий предателей из числа сотрудников первого главного управления КГБ. ГРУ и просто учёных, передававших сведения американской или Британской разведке. Это тех кого выявили, и чаще всего — случайно. А сколько ещё «плодотворно» работало на нашего «потенциального» противника? Одному дьяволу известно. Поэтому, сказал я, то, что у меня на заводе «протекает» станет известно быстро. И чтобы не попасть под пресс МИ-5 мне нужно вовремя «откинуть копыта», только не по настоящему, а понарошку.

Документы французского художника, добытые цыганским бароном и легенда, «полковником», который по совместительству являлся моим «отцом» Питером Сомерсетом, были одобрены. Сначала я хотел «свинтить» и от полковника и вообще ото всех, а потом подумал, что в Париже мне жить совсем не хочется и я бы с удовольствием перебрался жить в Союз, но по документам и с гражданством Франции, например, пока. Потом можно и Советское гражданство попросить. А вот дадут ли, это — вопрос и зависит он от конторы.

Радиотехникой в открытую я заниматься не хотел, полагая, что уже сделал столько, что и британцам и советским учёным и технарям разбираться и пахать, и пахать ещё долго придётся. А просто перебираться в Союз под «свою» фамилию Семёнов, не хотелось по причине того, что деньгти от патентов, и, частично, от производственной деятельности переводятся по нескольким благотворительным фондам. В частности в фонд поддержки художников и музыкантов, распорядителем которого является Пьер Делаваль, то есть — я, пока я жив, а когда сгину, то следующему управляющему по моему завещанию. Даже если меня вычислит Британская контрразведка, то я не убежал к русским, а наоборот. Скажу, что спрятался от них, так как испугался, что меня похитят. Угрозы, дескать, имели место.

Так вот, отдохнув душой и телом, тело познакомилось с двумя юными особами двадцати двух и двадцати трёх лет, оказавшимися американскими спортсменками-пловчихами, я засобирался «домой» в Париж, о чём сказал на ужине «подружкам». Девушки, немного пошептавшись, заявили, что тоже хотели поехать в Париж, а то, что я на машине, так это очень даже здорово.

Посмотрев с улыбкой на плечистых симпатичных девчонок с крепкими руками и вспомнив чему они меня «научили», скромного французского художника, я улыбнулся ещё шире и сказал «нет».

— Мне нужно заехать по дороге к богатой тётушке, а она мечтает оженить меня на дочери своей подруги, обещая, в этом случае, написать на меня завещание. Жениться я не собираюсь, но рвать с тётушкой отношения мне не хочется. Вдруг, всё-таки, что-нибудь от наследства и обломится.

Девчонки приуныли. Они неплохо попировали за мой счёт, правда с лихвой отрабатывая ночами, и рассчитывали на дальнейшее взаимовыгодное «сотрудничество», но, как они не уговаривали, я оставался непреклонен. Тут «завёл» свою шарманку вечерний ансамбль, состоящий, в основном, из духовых инструментов: саксофон, тромбон, кларнет, гитара, бас-гитара, барабаны и клавиши. Играли и пели они какую-то французскую «лабуду», вроде блюза, но сегодня днём, когда они потихоньку репетировали, я набросал им пару мелодий и даже наиграл их на стоящем на сцене пианино.

Сейчас, заиграв, и привлёкши моё к ним внимание, музыканты позвали меня на сцену и тем спасли от очередной атаки «охальниц». Извинившись перед девушками, на самом деле они мне нравились, но хорошего по маленько. Тем более, что «хорошего» было даже слишком много для меня, жившего последние пару лет аскетом.

Пройдя на сцену, и уверенно усевшись за пианино я с уже давно забытым ощущением подтянул поближе микрофон, коснулся пальцем, и, услышав шорох в колонках, сказал:

— Эта песня посвящается двум моим знакомым, приехавшим к нам во Францию из Северной Америки.

Потом я помахал им рукой, тронул клавиши и запел:

— He deals the cards as a meditation.

And those he plays never suspect.

He doesn’t play for the money he wins.

He don’t play for respect…[19]

Вообще, редко в каких иностранных песнях я видел нормальный смысл и логику. В этой тоже было намешано и про карты и про любовь, и домысливать можно было бесконечно. Вот девушки и домыслили до того, что сначала несколько раз переглянулись, а потом разревелись.

Но я не стал их мучить «слезами» а сразу ускорил темп и запел:

— Летний вечер на Елисейских Полях.

Тайное свидание они планировали давно.

Море лиц в переполненном кафе.

Звуки смеха и играет музыка.

Жан-Клод — студент университета.

Луиза-Мария — из другого круга.

Он вспомнил, что вечер их встречи был теплым от смеха.

Слова звучали как музыка, когда она ушла.

Я встречусь с тобой в полночь. Под лунным светом.

Я встречусь с тобой в полночь, но Жан-Клод и Луиза-Мария никогда не встретятся.

Каждая сигарета освещает тысячу лиц.

Каждый час тянется, как тысяча лет.

В полночь все опустело и затих смех.

Я встречу тебя в полночь под лунным светом.

Я встречу тебя в полночь, но Жан-Клод и Луиза-Мария никогда не встретятся.

Летнее утро на Елисейских Полях.

Пустые столики уличного кафе.

Луч света струится сквозь открытую дверь.

Жан-Клод остался, чтобы встретить еще один день.

Я встречу тебя в полночь под лунным светом.

Я встречу тебя в полночь, но Жан-Клод и Луиза-Мария никогда не встретятся.

Кто такие, эти Жан-Клод и Луиза, наверное не знал и Крис Норман, но песня мне нравилась и она понравилась всем в зале ресторана. Многие поняли, что можно потанцевать и ринулись на танцпол.

Музыкантам тоже понравилась песня и гитарист подойдя поближе прошептал:

— Давай ещё что-нибудь на английском, а? Мы подхватим.

Я пожал плечами и покосился на его гитару.

— Тогда тебе придётся пересесть за пианино. Мне сподручнее на гитаре играть. У меня дома такой же стратакастер.

— Да бери. А ты не будешь против, если я включу магнитофон на запись?

— Да пиши сколько хочешь, — развёл руками я.

Мы сыграли, а я спел ещё две песни из Смоков: «Tambourine Man» и «Don’t Play Your Rock N' Roll To Me».[20] Они первые мне пришли на ум. И на этом я решил музицировать закончить. Девчонки-пловчихи, звали меня за столик. Я пожал руки музыкантам, слез под аплодисменты со сцены, был подхвачен под руки своими подружками и, под хохот, свист и улюлюканье гостей ресторана, утащен ими в «номера», правда по пути успев прихватить со стола бутылку вина и какой-то местной «Колы».

Во Франции кроме меня был ещё один художник Пьер-Луи Делаваль. Но он жил и умер в девятнадцатом веке. Об этом мне рассказали мои подружки, когда мы мчались по дорогам Франции в сторону Парижа на моём «Mercedes-Benz W114» выпуска семьдесят шестого года. Оказывается, они уже были в Париже и посетили Лувр, где и увидели Эту фамилию. Потом, когда представился я, они вспомнили и всё время думали, что тот Делаваль, — это я. Сейчас спросили и мы долго хохотали.

После прощальной ночи, я не выспавшийся, решил взять с собой попутчиков. Путь всё же не близкий. Аж целых девять часов. Ха-ха! Да ещё по таким «ужасным» дорогам… Ай-яй-яй! Знали бы вы, французы, как добираться из Владивостока до Хабаровска, когда асфальтированными считается только две третьих пути. Именно считается. Это я говорю про настоящий семьдесят восьмой год. В двухтысячных стало, конечно, значительно получше. Но всё равно, дорога в почти тысячу верст — путь не простой.

Тут расстояние было почти такое же, но на отличной дороге даже после половины пути усталости я не чувствовал. Мерседес шёл ровно и устойчиво, как бомбардировщик. Мы, проезжая мимо придорожных кафе и закусочных, не проезжали мимо. Ха-ха… Девчонки пили пиво, а потому останавливались мы часто.

Я потому и не хотел брать их с собой, потому что просто так ехать девчонкам было скучно и они всячески хулиганили. Высовывали ноги в открытые окна, вы лазили на половину сами. Ну и пиво, конечно. Извозюкали салон моментально, как только отъехали. Но я сказал себе, за всё надо платить, и на их каверзы реагировал только улыбкой и шутками. А чего толку злиться? Это ведь был мой выбор? Салон потом почистим, помоем, зато сейчас ехали весело, с ветерком.

Я арендовал ом в пригороде Парижа с правом последующего выкупа. Это так у них тут называлась рассрочка. Всего дом стоил два миллиона фунтов, а в год обходился примерно в триста тысяч. Не так и много, если иметь ввиду, что дом был двухэтажный, площадью пятьсот квадратных метров, с большой кухней, библиотекой, пятью спальнями, четырьмя туалетно-ванными комнатами, подогреваемым уличным бассейном и располагался в закрытой резиденции в самой лесистой местности на территории большого парка. Всего резиденция состояла из двадцати девяти вилл и в ней жили одни знаменитости. Так мне сказали риэлторы. Например, рядом со мной проживал известнейший во Франции рок музыкант и певец Джонни Холлидей. Ну а с ним сейчас уже целый год проживает известный с семьдесят шестого года рисовальщик Пьер Делаваль, акварели которого уже выставляются в некоторых частных галереях. Одной из которых владею я. Или, вернее, мой фонд, поддержки искусства. Ха-ха…

Про этого Джонни Холлидея я слышал ещё в старости. Коллекционируя пластинки, я заполучил одну и этого «монстра» рок-музыки. Послушал… Ну, это, братцы не рок, а сплошное безобразие. Шансон у французов ещё получается, а вот рок на французском вызывает рвотный эффект.

Порыскал в интернете и узнал, что сей музыкант набрал фуёвую хучу платиновых альбомов, но известен только во Франции. Больше ни где, а во Франции аж до двухтысячных годов публика на него собиралась громадными залами. Посмотрел даже старое видео. Шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годов. Старался парень весьма, и почитателей у него были тысячи, но песни его походили на песни советской эстрады в это же время. Язык не тот для этого стиля. Только английский и всё тут! Ничего не поделаешь! Хочешь петь рок-музыку, пой по-английски, не выёживайся. Да-а-а…

И вот когда девица-риэлтер сказала мне про соседа в лице этого Джонни Холлидея, я сразу понял — это моё. Будет над кем поглумиться. Ха-ха-ха… Дядька постарше меня будет, аж сорок третьего года рождения, но ведь сейчас шёл всего семьдесят восьмой, а значит ему было тридцать пять. А мне по французскому паспорту — тридцать. Хотя выгляжу я чуть моложе.

Мы заехали на территорию по пропуску. Ворота открыл отставной сержант пятидесяти лет по имени Жан. Они дежурили на воротах четверо по какому-то сложному графику, и я их не запоминал. У охранников имелись бэйджики на кармане.

Вышел Жан из будки, проверил мой пропуск, хотя видел, зараза, как я уезжал неделю назад, зашёл в свою будку и нажал кнопку открытия ворот. Девчонки сидели открывши рты и тихие-тихие. Они поняли, что мы заезжаем в какое-то не совсем обычное место. Нас уже обступали старые деревья и хотя листвы на них не было, зима всё-таки, стало как-то сумрачно и тревожно, потому что деревья были очень высокие и их ветви нависали над дорогой, образуя природный коридор.

Глава 14

Мне самому нравился мой дом, а разделить радость его обладания было не с кем, вот я и решил похвастаться им перед девчонками-пловчихами. Грешен как и все. Чего скрывать, скучно мне было на двух этажах в пяти спальнях. Представил, что приеду в пустую одинокую обитель и стало сильно не по себе. Не был я затворником, от слова — «совсем», а рисование — процесс отнюдь не коллективный.

Пытаясь развить в себе навыки рисования, я вдруг понял, что это ну совсем не моё в моём сегодняшнем состоянии. Мне было всего двадцать лет. Я был молод, полон сил и энергий, мне хотелось движения и-и-и… Полёта мысли, желаний и и плотских утех, чёрт побери. К ним мы и обратились, сразу по приезду, оккупировав с девчонками самую большую «хозяйскую» ванную комнату.

Прислуга, вызванная мной из специальной фирмы, обеспечивающей клиентов домашним персоналом, тихо «шуршала» по дому убирая пыль и наводя лоск, а мы наслаждались окружающим дом покоем, щебетом каких-то птиц, зимующих в Париже и зимним солнцем. Привезённое по моему заказу и наскоро замаринованное мясо, переворачиваемое время от времени шеф-поваром, шкворчало на мангале, нарезанные овощи, бастурма и сыры таяли во рту в красном и белом вине, а мы сидели в креслах и отдыхали после длительного переезда по дорогам Франции.

Девчонки уже успокоились. Понятно, что они были поражены и домом и территорией, имевшей приличных размеров лужайку и небольшой лесок из десяти могучих деревьев, ну и тем, конечно, что я не соврал, что это всё моё и что я, действительно, художник. По всему дому были развешены мои акварели. Они, в отличие от картин маслом, рисовались быстро, и их у меня уже накопилось достаточно много для галереи. В одной такой, расположенной на улице Де Леон в доме шестьдесят один. Там же они и продавались. Доход галерея не приносила, но имя моё в Париже за два года уже кое кому стало известно, а это для художника, на самом деле, было главнее, чем доход. Хотя…

— Нарисуешь нас? — спросила Жаннет.

— Конечно, — ответил я. — Но не сегодня. По крайней мере, не сейчас. Сейчас — отдыхаем. Устал я немного, хе-хе, от отдыха в горах и от дороги.

Девчонки тоже похихикали и снова спрятали свои носики в бокалы. Мы хорошо закончили этот день, уснув в шезлонгах на улице и с трудом перебравшись в свои спальни. За несколько дней наконец-то я провёл ночь один и прекрасно выспался.

Несколько дней мы втроём «валяли дурака», то занимаясь переносом их тел на листы бумаги и картона, то занимаясь физкультурой на улице и в тренажёрном зале, то в кровати, то музицируя. Я, между прочим, переслал сюда свою радио и музыкальную аппаратуру. Ну, то есть, сначала в усадьбу Моэма Сомерсета, а потом сюда. Не захотел я оставлять то что «нажито непосильным трудом» кому-то в наследство и снова самому собирать всё заново. Поднадоела эта сборка радио-конструкций в ручную.

Постепенно за два года у меня скопилась приличный комплект музыкальных инструментов и радиоаппаратуры, с огромными четырёх-полостными трёхсот-ваттными акустическими колонками. Я не собирался бросать музицирование и звукозапись. Мой музыкальный проект «Rainbow» закрылся, так откроем другой. Подумаешь, что нормальных французских песен я не знаю, зато знаю много итальянских.

А от Франции до Италии тут рукой подать. Особенно из Ниццы. С Джоном Сомерсетом мы договорились, что я смогу пользоваться виллой, когда захочу. А оттуда до Рима семьсот километров и восемь часов езды на машине. Да в Берлин из Ниццы ехать всего двадцать часов. всю Европу можно объехать за пару дней. То-то они, европейцы, от слов «восемь дней на поезде из Москвы до Владивостока» просто впадают в ступор.

Музицировали мы прямо на лужайке перед домом, где я обычно «сам на сам» играл в гольф. Колонки не боялись влаги, мы их направили в сторону дома, и звук не улетал в небеса, а возвращался, поэтому мы слышали, что творим. А «творили» мы настоящую американскую попсу из репертуара Майкла Джексона. А что? Мне нравились песни Майкла. И его владение телом. Когда-то, я уже говорил, что заставлял своих спортсменов учить его лунную походку и его «состояние мячика». Очень помогало для освоения техники боевого перемещения, знаете.

Так вот, сначала я «забубенил», другого слова не подберёшь, песню «Bad»[21], просто настроив и запустив свой ритм бокс и показал, будто в шутку, элементы этой самой «лунной походки». Девушки возбудились невероятно и попросили сделать что-нибудь ещё подобное. Тогда я сделал «Billie Jean»[22] со всеми его выкрутасами. Девчонки заходились в восторженном визге так, что к нам приехала полиция. Оказалось, что полицию вызвал наш сосед Джонни Холлидей. Мы сильно удивились, когда на площадку перед домом выехала полицейская машина и из неё вышли полицейские в синей «милицейской» форме и сам Джонни Холлидей собственной персоной.

Объяснившись и продемонстрировав причину, вызвавшую девичий восторг, выразившийся в очередном визге, я оплатил штраф, и полиция с соседом уехали. Ещё через тридцать минут приехал на электрокаре сосед с «извинениями» в виде ящика шампанского. Так мы с ним и подружились. Чего я, собственно и добивался, сотрясая воздух трёхсот-ваттными колонками. Полагаю, что Джонни Холлидей тоже вызвал полицию, чтобы ближе познакомиться. Ха-ха…

Дальше мы продолжили музицировать уже вместе с Джонни. Хорошо, что я сейчас был не Джонни, а Пьер, а то, возникла бы путаница. Джонни привёз свою гитару, усилитель, микрофон и исполнил пару своих рок-композиций на французском языке. Однако, увидев на девичьих лицах скуку, переключился на наше совместное творчество.

Сообщив ему, что мы так развлекаемся, исполняя и записывая «мои!» песни.

— Зачем записываете? — спросил Джонни. — Коммерция?

— Нет, я не музыкант, а художник, а записываю, потому что мне нравиться их потом слушать.

— Я тоже постоянно переслушиваю то, что сам исполняю. А чужое слушать не люблю. Так, наверное, все артисты.

— Скорее всего, — усмехнулся я.

— Ты слышал мои песни? — спросил Джонни.

— Слышал. Нормальные. Для французской публики. Больше никто их слушать не будет, зато французы от тебя сходят с ума.

— Это да! — расплылся в удовольствии Холлидей. — А мне и не надо, чтобы меня любили в Америке или в Англии. Там своих музыкантов много. Зато во Франции я один.

— Ну, — подумал я и немного мысленно посмеялся, — не совсем уж ты один во Франции. Однако, в чём-то ты прав.

Мы немного потренировались и записали обе «джексоновские» песни с женским бэк-вокалом, исполненным пловчихами. Прослушали, понравилось и нам и Джонни.

— Почему ты не поёшь на английском? — спросила его Соня. — Ты так похож на американца.

Джонни Холлидёй, действительно очень походил на американского ковбоя. У него было скуластое очень светлокожее лицо, голубые глаза и соломенного цвета волосы. Он был высок, строен и находился в отличной физической форме.

— У меня не получается писать песни на английском. Я пробовал.

— Попроси Пьера. Он нам столько песен спел.

— Ты француз? — спросил Джонни.

— Ага, — ответил я.

— А на французском ты пишешь?

— Пишу, но рок надо петь по-английски. Из своих французских стихов я делаю баллады. А для рока или быстрых песен, как эти, я пишу на английском.

— У тебя хорошо получается. А тяжёлое что-то есть послушать?

— Есть. Давай я принесу плёнку?

— Давай.

Я принёс и мы послушали мои «блэк сабатовские» зарисовки, но они Джонни не «зацепили», хотя он отметил хороший вокал и качественную игру на гитаре. Тогда я взял гитару и исполнил «Still Loving You»[23].

— Да-а-а… Я так не вытяну. Хороший текст! И музыка… Тебе надо записать сингл. Хочешь помогу? А потом мы можем сыграть её на моём концерте. У тебя есть ещё что-то подобное?

— Да, есть немного. Предлагаешь сыграть?

— Пусть сыграет, пусть, — застонали девчонки.

— Давай! Удивляй старика.

Я, хмыкнув про себя, подумав: «кто ещё из нас старик», сыграл и спел ещё две песни из репертуара «Скорпионс»: «Wind of Change», «Send me an Angel», «Holiday»[24].

— Охренеть, какие простые и приятные тексты и какая классная музыка, — воскликнул Джонни Холлидёй. — А эту последнюю… Холидей… Ты не сейчас сочинил? Для меня?

Он заразительно засмеялся. Девчонки тоже поддержали его. Видно было, что он нравился им.

— Нет, конечно. Давно лежит без дела.

— Отличные песни у тебя лежат без дела. Давай выпустим синглы. Продай мне несколько. Лирические мне понравились. А Ветер перемен… Это же про Москву? Там и слова есть такие.

— Ну, да! Про то, как было бы хорошо если бы мы жили в мире.

— Это отличная песня! Скоро Олимпиада в Москве. Давай запустим её, чтобы русские не бросили в нас ядерную бомбу.

— Хорошая идея, — сказал я. — Я не против. Давай попробуем. А песни? Бери любую, кроме «Ветра».

На том и порешили. Мы весь день развлекались музыкой и не только. Я видел, какие взгляды на Джонни бросала Соня и с какой страстью она шепталась с Жаннет, кидая взгляды то на него, то на меня, что я не выдержал и, отозвав её в сторону, дал ей «вольную».

Дело в том, что когда девчонки поехали со мной в Париж, я поставил только одно условие, не строить никому глазки, чтобы мне не пришлось за них драться. И вот теперь, я сказал Жаннет, что освобождаю её от обещания. Она удивилась, спросив: «какое обещание?». Я посмотрел на неё укоризненно, но, глянув на её хитрое лицо, понял, что она шутит, и погрозил ей пальцем.

Короче, Жаннет, как-то незаметно сблизилась с Джонни, и вечером они потихоньку ретировались, пока мы с Соней бултыхались в тёплом бассейне.

Джонни Холлидей тоже, в основном, репетировал у себя в усадьбе, которая была, так же как и моя, двухэтажной, но с домом для прислуги, которая жила у него постоянно. Однако мы с Джоном репетировали у меня. Ему очень понравилась моя музыкальная и звукозаписывающая техника, и мы быстро, в течение месяца, записали первый английский альбом Джона Холлидея из десяти песен. Причём я отказался вступать в его рок-группу и выступил только в роли автора песен.

Себе я, с помощью Холлидея и его музыкантов, записал кроме «Ветра перемен» ещё три песни на два сингла. Это: «When the Smoke is Going Down», «Rhythm Of Love», «Big City Nights»[25]. На обе первые песни мы записали видео-клипы с участием Жаннет, так как эти песни имели очень эротическое содержание. Соня в «Ритме» показала только свою прекрасную попку, зато в «Big City Nights» Соня показала себя во всей красе и на бильярдном столе, и в бассейне, и с клюшкой для гольфа. Там же в клипе мелькнул и Джонни Холлидей, как её партнёр по гольфу.

Видеокамеры у меня были самых последних моделей. Образцов с телевизионного завода «Rainbow» во Францию было переслано много. Мы выставляли сразу несколько видеокамер на одной съёмочной площадке и снимали девушек с разных ракурсов. В создании клипов Холлидей уже имел хороший опыт и съёмками руководил уверенно и задаром. Ещё бы! Я не взял с него ни единого франка за мои десять песен.

«No One Like You»[26] осталась без клипа. Зато «Lorelei»[27], исполненная Джонни, обзавелась клипом с участием Сони. Бельё для неё выбирал и покупал Джонни Холлидей самолично.

Клип «Lorelei» сразу запустили по Парижскому музыкальному телевизионному каналу. Мои три клипа стали крутить чуть позже, после того, когда мы с Джонни и с девочками дали концерт в «Казино да Пари», построенном аж в тысяча семьсот тридцатом году. Вопреки тому, что следует из названия, это место оказалось предназначенным для проведения театральных спектаклей и иных выступлений артистов, а не игорным домом.

Джонни поостерёгся шокировать французских фанатов английским репертуаром и миксировал новые песни со старыми, всем известными и был встречен публикой очень хорошо, так как кроме французских почитателей его таланта в зрительном зале присутствовало много гостей Парижа. Я выступил «на закуску» и сорвал свою долю аплодисментов.

Дело происходило в начале мая, а в июне мы поехали на гастроли по городам Франции и её окрестностям. Заехали, кстати и в Западный Берлин, где я исполнил «Ветер перемен», сопровождавшуюся соответствующим видео-рядом: берлинская стена, русские танки, улыбающиеся советские солдаты, приветливо машущие руками, Красная площадь с мавзолеем и кремлёвскими звёздами. Западными берлинцами песня была воспринята «на ура».

Дело происходило в начале мая, а в июне мы поехали на гастроли по городам Франции и её окрестностям. Заехали, кстати и в Западный Берлин, где я исполнил английскую версию песни «Moscow»[28] группы «Genghis Khan» и «Ветер перемен», сопровождавшихся соответствующими видео-рядами: берлинская стена, русские танки, улыбающиеся советские солдаты, приветливо машущие руками, Красная площадь с мавзолеем и кремлёвскими звёздами, гуляющие по Москве улыбающиеся люди.

Западными берлинцами мои песни были восприняты «на ура» и нам пришлось дать в Берлине ещё несколько концертов уже за «стеной отчуждения», так как на устроителей Берлинских гастролей вышли представители «Москонцерта», курировавшие Берлинскую филармонию, и пригласили нас выступить в Восточный Берлин.

С «Москонцертом» договаривался Джонни Холлидей, но «Москонцертовцы» пригласили на переговоры меня и попросили дополнить видео-ряд роликом про грядущую в восьмидесятом году «Олимпиаду-80». Я согласился и мы отлично отработали целых три концерта в Восточном Берлине. После концертов к нам прибыл представитель советского консульства и официально предложил нам с Джоном Холлидеем совершить концертное турне по главным городам Союза: Москва, Ленинград, Киев в Новогоднее празднование семьдесят девятого года с записью на Московском телевидении.

Джонни Холлидей вежливо отказался, сославшись на его Рождественские гастроли, а вот я, естественно, согласился, удивившись тому, как быстро сработали «гэбэшники». Стоило мне только проявить себя, как механизм содействия проявился.

— Молодец «полковник»! Выполняет договорённости! — подумал тогда я.

Кстати, за работу со мной в Великобритании полковнику присвоили очередное звание генерал-майора и закрепили за «его» британской научно-технической агентурой. Теперь он почти постоянно жил за границей по документам прикрытия Сомерсета: то в Лондоне, то в Соединённых Штатах, то в Индии. Но источники «внебюджетного» финансирования параллельной разведывательной сети он партийному руководству не выдал, хотя конрразведка трясла его, как грушу.

Вернувшись в Париж, мы расстались и с Холидеем, и с девчонками. Пловчихам понравилось выступать на сцене, а шоу у Холлидея были великолепные, хоть и на французском языке, и они вступили в его труппу в качестве бэк-вокалисток. Они тут же, после небольшого организационного перерыва, поехали на гастроли в Соединённые Штаты, пробовать на тамошней публике мои английские песни. Я же стал готовить программу для выступления в СССР.

Из-за отсутствия своей музыкальной группы, мне пришлось обратиться в советское консульство, уже Парижское, с просьбой дать возможность порепетировать концертную программу с какой-нибудь советской рок-группой, назвав, для примера: «Самоцветы» и «Весёлых ребят». Ответ из Москвы снова пришёл незамедлительно, так как всё уже давно было договорено, и меня снова вызвали в консульство, для согласования условий. Договорились, что я арендую вокально-инструментальный ансамбль на время репетиций и гастролей по СССР.

Предложив музыкантам приехать во Францию, я, то есть мой фонд, брал на себя обязанности по содержанию музыкантов и их гостиничному устройству сроком на месяц. Консульство согласилось, оставив на моё усмотрение кого, собственно, выбрать себе в аккомпониаторы.

Глава 15

Всё-таки, прослушав пластинки, что предоставило мне советское консульство, я остановился на самом, на мой взгляд передовом тогда ансамбле, но в усечённом, так сказать составе. Мне не нужны быливсякие там: гобои, трубы. Чем обосновывалась прихоть наших руководителей музыкальных ансамблей содержать духовые группы? Я не понимал ни сейчас, ни в будущем. Воспоминания молодости о джазе? Советские стандарты? Так не было таких. Я многократно разговаривал за «рюмкой чая», когда уже стал признанным исполнителем, знатоком и можно сказать экспертом по ретро-музыке, со многими деятелями данного поприща о том периоде. И они сами не могли ответить на этот вопрос, называя своё состояние неким наваждением. Хотелось впихнуть невпихуемое. Потому и уходили в самостоятельное плавание такие музыканты, как Александр Градский, Александр Барыкин, Юрий Антонов, и многие другие.

В сентябре семьдесят восьмого года в новом международном аэропорту Парижа «Шарль-де-Голль» я встречал семерых членов вокально-инструментального ансамбля «Весёлые Ребята».

Прилетели: руководитель и, одновременно, клавишник Павел Слободкин, Алексей Пузырёв — гитара, вокал, клавишные, Александр Барыкин — вокал, гитара, Людмила Барыкина — вокал, Александр Буйнов — бас-гитара, Валерий Дурандин — гитара, Виталий Валитов — ударные.

Ребята выглядели уставшими и не особенно довольными. Видем потому, что рассчитывали на отдых, а «Москонцерт» продал их какому-то французскому музыканту. За валюту, между прочим продал. Недовольные лица меня удивили, потому что они приехали в Париж на полное моё обеспечение. Правда, командировочных и суточных им пока не выдали.

Лето, как обычно для советских музыкантов и артистов, было сезоном «чёса»[29] в санаторно-курортных городах, а период до зимних праздников — отпускным, репетиционным и просто рабочим по местным Московским площадкам. Далее — новогодний «чёс» по крупным предприятиям и концертным залам.

«Весёлые ребята» были группой «выездной». По Франции они, конечно, не катались, но по Восточной Европе, в том числе Югосллавии, Венгрии и ГДР ездили многократно.

Однако все, кроме Павла Слободкина меня поприветствовали радушно, а вот руководитель ансамбля сразу повёл себя вызывающе. У них был уже опыт работы с Алой Пугачёвой, закончившийся конфликтом и разрывом отношений. Будущая «примадонна», как она сама себя почему-то назвала, стала считать «Весёлых ребят» аккомпанирующей ей группой. Конфликт перерос в скандал с Павлом Слободкиным и они послали друг друга очень далеко и надолго, хотя до этого почти два года были почти мужем и женой. Помнится, будучи в подпитии, я спросил Павла, в году двухтысячном это было, об их отношениях с Алой Борисовной, и он, скривившись, сказал:

— У неё был очень скверный характер.

Потом, помолчав, добавил:

— Хотя… Почему был?

Сейчас мы друг с другом знакомы не были. Хотя про Слободкина я знал почти всё. Мы долгое время общались с ним уже в капиталистическом будущем. У самого Слободкина характер тоже был диктаторский. «Своих» музыкантов он держал в «ежовых рукавицах» и даже штрафовал по любому поводу. Вот и сейчас я столкнулся с его капризами и претензиями. Он прямо с трапа самолёта, увидев перед собой человека, значительно моложе себя, попытался «наехать» на меня. Обратившись к «переводчику» он сказал:

— Скажите ему, что без суточных мы работать не будем. И нам не сказали, где мы будем жить. Ещё… Рабочий репетиционный день — десять часов с пятью перерывами по полчаса, э-э-э, и репетировать будем так, как я скажу.

Я едва удержался от улыбки сразу, но улыбнулся, лишь услышав переводчика.

— Вы, наверное Павел Слободкин? — спросил я. — Очень рад познакомиться. Слышал и о вас, и о вашем коллективе только хорошие отзывы.

Я помолчал улыбаясь.

— Однако, свои песни мне хотелось бы готовить по моему рецепту, как жаркое. Как организовать репетиционное время с вашим коллективом, вы, наверное знаете лучше меня, но перерывов за десять часов будет только два. По одному через каждые три часа. Суточные вы получите сегодня по приезду в мой особняк, где вы будете жить в отдельных комнатах по двое. Там же, после обеда и отдыха, проведём первую репетицию и на ней обсудим организационные вопросы. Вы не переживайте, Павел, мы с вами сработаемся. И вам у меня понравиться.

Я ещё раз улыбнулся, а музыканты стали переговариваться о том, что им придётся жить не в гостинице, а в каком-то доме в комнатах по двое.

— Конечно же, для Людмилы будет выделена отдельная спальная комната.

Мне Людмила Барыкина была не нужна. Откровенно говоря, я, когда мне дали списки музыкантов ансамбля, подумал, что она — жена Александра Барыкина, а оказалось, что даже не однофамилица, потому что у Барыкина настоящая фамилия была Бырыкин. И Слободкин изменил её волюнтаристским образом, что, опять же, характеризовало его, как деспота.

Но я не переживал. По контракту с составом группы я определялся в течение первой недели. Оттого я пригласил нескольких гитаристов и клавишников. Я бы и Слободкина не брал, так как знал его скверный характер. Но, если не взять его, значит он бы не отпустил других. А так… Пусть погуляют по Парижу недельку. Не жалко. Фонд пополнялся за счёт компании «Rainbow» ежемесячно примерно тысяч на пятьдесят-сто фунтов. И это никакими наследниками было не изменить.

Настроение у музыкантов несколько улучшилось, когда им были выданы суточные на неделю в размере семисот британских фунтов. И это тогда, когда джинсы «Ливайсы» стоили восемь, а костюм — пятнадцать. Ещёбольше их настроение улучшилось, когда им показали спальни второго и первого этажа и кухню со специально установленными хоолодильными шкафами, заполненными закусками и термосы с горячими блюдами.

— Кухней и столовой можно пользоваться в режиме двадцать четыре часа, однако спиртным прошу не злоупотреблять. Спиртного много, но знаю, что для русских спиртного много не бывает. Главное для нас работа и сейчас, и возможно, в дальнейшем. Считайте это тестом на стрессоустойчивость.

— Не беспокойтесь, Пьер! У нас в коллективе строгая дисциплина.

— Мне беспокоиться нечего, — улыбнулся я. — Алкоголь работать не мешает.

— Нам тоже! — расплылся в улыбке Саша Барыкин. — И сейчас, значит, — можно?

— Можно, хоть когда. Как русские говорят: «Водка в малых дозах безвредна в любых количествах».

Музыканты, выслушав переводчицу, весело заржали.

Мы неплохо посидели. Я позиционировал себя, совсем не знающим русского языка. В принципе, это я научился делать ещё живя в Британии. Встречались мне на выставках русские представители, которые пытались со мной поговорить и заключить контракты. Да-а-а… Но, как обычно бывает, после четвёртой рюмки вискаря все музыканты вдруг заговорили по-французски, или по-английски. В общем — хорошо посидели. Причём, Слободкин попытался утянуть за собой переводчицу, но та, вероятно выполняя задание начальства, клеилась ко мне, и я воспользовался случаем. Скрывать от КГБ мне было нечего, шпионок с крепким телом я не опасался и потому отдохнул телом и душой отменно. Тело согрела Ксюша, а душу — русская речь. Так что, я засыпал блаженствуя.

Моя аппаратура: микшерский пульт, примочка для гитары с шестью устройствами изменения звука, драм машина, вызвала привычную для меня реакцию музыкантов, то есть попросту — восхитила. Особенно после того, как я продемонстрировал работу драм машины, синтезатора и пульта, записав при них одну из песен, предложенных для репетиции — «Ветер перемен».

То, что получилось, музыкантов шокировало.

— Это же готовая для пластинки запись, — проговорил барабанщик.

— Да-а-а… Ровно записано, — покивал головой Слободкин — Без всплесков.

— Соляк, знатный, — кивая головой, проговорил Барыкин.

— А басуха? Откуда там басуха? — спросил Буйнов. — Фонограмма?

— Не совсем. Это так работает электронная драм машина. Она может выдавать сразу пять ритмических треков, набранных заранее. Я просто нажимаю вовремя кнопку на пульте, что на полу. Можно барабанную сбивку, запустить и она встанет в строчку. Вот, например…

Я сыграл рифы «Смог ин зе воте» и когда нажал на одну из кнопок на коробке, барабаны исполнили: «Та-да-да-да-та-да-дам!».

— А можно просто запустить бит песни, где эта сбивка присутствует заранее.

— Охренеть, — проговорил барабанщик. — Это, что можно любую партию набрать?

— В принципе, если бой однообразный и повторяющийся, то да. Если нет, то можно разложить на несколько треков и включать их по очереди.

— Ты хочешь сказать, что барабаны хранятся в этой коробке? — спросил Слободкин, тыча пальцем в пол.

— Нет. Это только кнопка. Сама машинка вот, — я показал на небольшой ящичек. — Это драм машина.

— Слышал я про такие, — покивал головой ркуководитель группы.

— В синтезаторе тоже есть функция записи и ритмов. Он тоже выведен на эту ножную педаль.

Я снова нажал кнопки. Из колонок послышался ритм барабанов и проигрыш клавиш, я вступил гитарой, за мной вторила бас-гитара. Спев и сыграв один куплет того же самого «Тумана над водой», я остановился, выключив музыку.

— Э-э— … И зачем тогда тебе мы? На сцене постоять?

Я разулыбался.

— Думаю, что с вами музыка будет более живой. Да и… Я у вас чему-нибудь поучусь, вы у меня, глядишь и будет польза для обеих сторон. Для меня, для вас, для Франции, для России. Мир, дружба, жевачка, — сказал я по-русски.

Раздав партитуры всего предполагаемого и согласованного в Москонцерте репертуара, я оставил бобины с записью композиций и оставил музыкантов в покое на пару дней. Сам занялся заказом сценических костюмов, атрибутики, светового и звукового оборудования. Кое что делалось по моим чертежам и схемам, что-то закупалось готовое.

На третий день я ознакомил музыкантов с репетиционным планом и мы приступили к работе, начав с более сложных ритмически. Всего в нашем репертуаре значилось двенадцать песен. Все они были написаны зарубежными авторами про Советский Союз и исполнялись в разные временные периоды: какие-то во время холодной войны, какие-то во времена перестройки. Ни одна песня не была антисоветской, даже пресловутая «Moskou» группы «Чингис Хан» или «Распутин» группы «Бони-М». Да что там, песня из сериала про Джеймса Бонда «Из России с любовью» и та имела вполне приличный текст.

Мы с полковником специально подобрали английские песни об СССР, чтобы они «разлетелись» по миру в преддверии Московской Олимпиады и возбудили к ней интерес. Главное, что идея была поддержана не только руководством КГБ, а именно самим Юрием Владимировичем Андроповым, но и идеологическим отделом ЦК КПСС, которому сообщили о французском музыканте с коммунистическими взглядами, лояльно относящемся к Советскому Союзу. То есть, решение о моём участии в «раскрутке» СССР было согласоваванно на самом «верху».

Павла Слободкина моя музыка не вдохновила ожидаемо. Это было видно по его лицу. Было видно, что он, зная условия контракта, намеревается покинуть меня и, судя по всему, склоняет к этому самых нужных ему членов коллектива. Всех он забрать не мог по условиям контракта. Это только если мне никто не придутся по «душе» и я сам от них откажусь, то пришлют других.

Но я уже знал, кого оставлю, если они согласятся сами, и стал работать с выбранными мной кандидатами индивидуально, похваливая и обходя вниманием их ошибки. Как не странно, одной из выбранных мной оказалась Людмила Барыкина. Во-первых, она старалась, во-вторых, — она была чем-то похожа на афро-американку. По крайней мере — причёской, а-ля «чёрный одуванчик». Мне, почему-то, сразу захотелось ей отдать «Имеджин» Евы Касиди. Сразу чувствовалось, что певица склонна к блюзовому стилю исполнения. На финал концерта «Имеджин» подойдёт однозначно. Хотел её исполнить сам, но пусть эту жизнеутверждающую песню исполнит советская певица. Почему нет?

Однозначно оставался барабанщик Виталик Валитов. Он сразу мне понравился своим повышенным старанием. Если бы не старался, значит оставаться не хотел, я так мыслил. Поэтому на четвёртый вечер на ужине я придержал его за руку, когда он проходил мимо меня с бокалом какого-то коктейля и показал глазами «на выход». Выйдя из столовой, мы прошли в комнату для звукозаписи, где мы всегда репетировали. Закрыв за собой плотно дверь, я обернулся к Виталику и спросил:

— Скажи прямо, тебе нравится моя музыка.

Виталик молча закивал, потом добавил.

— Все песни отпадные. Даже старые аранжированы так, что стали лучше, чем были. Та же Битловская «Бэк ин зе ЮССА» звучит совсем по новому.

— Хотел предложить тебе Виталя поиграть со мной немного подольше наших гастролей. Паше моя музыка не интересна.

— Да! — отмахнулся барабанщик, — Ему никакая музыка не интересна, кроме своей.

— И это правильно! — перебил я. — Так ведёт себя любой создатель, которого интересуют только его творения. Меня, допустим, тоже не интересуют его песни, хотя некоторые из них не так уж и плохи. Но, на самом деле, большинство хороших песен написал не он, а Тухманов, Антонов и некоторые другие авторы. Так ведь?

Барабанщик кивнул, но вдруг у него округлились глаза.

— Э-э-э… Ты говоришь по-русски?

— Немного, — улыбнулся я.

— Э-э-э… Так мы, это, иногда, того…

— Поносили меня? Ничего страшного. Нужно знать о себе правду. Да, вы и не особо поносили меня. Только ты не говори никому, ладно?

— А переводчица, она из…

Я прикоснулся указательным пальцем к своим губам.

— Она знает. А больше ни кому. А то воды в рот наберут. Так ты как?

— Не знаю даже… «Весёлые ребята» — известная группа. Москонцерт всё-таки. Хорошие заработки. Да и подзаработать можно. Паша отпускает и по кабакам постучать, когда работы нет. А ты? О и сейчас говорит, что «надо сваливать». Я и думаю. Ему откажешь, потом не возьмёт обратно.

— У меня деньги есть. Пластинки вышли. Этот альбом на диске выпущу. Кстати с него в министерство культуры будет отстёгиваться маленькая копеечка. За ваше в нём участие. И-и-и… Хочу создать в Союзе музыкальный коллектив на постоянной основе. У меня есть песни и на русском языке. Ты видишь, у меня неплохо получается говорить. Могу поставить русские песни. Понравится — давай со мной.

— Да мне и твои английские нравятся. Такие у нас по Союзу пойдут, только шуба завернётся! Все кабаки возьмут в репертуар, если Министерство культуры пропустит.

— Конечно пропустит. Согласовано уде всё. И слова и музыка.

— Клёво! Но стрёмно, как-то! Тут привычно уже.

— Как хочешь! Подумай. Принуждать не стану. Только с Москонцертом у меня договорённость на два года. На семьдесят девятый и восьмидесятый. Новый состав, если вы свалите, я наберу легко. Ты видишь. Даже если они на выучат партитуры, я запущу фонограмму и всё. У меня партии всех инструментов записаны. Я больше хочу помочь вам. Хочу, чтобы в Союзе появилась другая музыка. Пусть пока меня не выберут на песню года. Да и бог с ней. Пусть там поют Магомаев, Лещенко и Кобзон. Молодёжная музыка не там. Она другая. Хочешь покажу?

Виталий кивнул. Достав из железного ящика, закрытого на три замка, бобину я поставил её на магнитофон и включил сначала не громко, а потом, подумав: «Да, какого, собственно, хера?! Кого мне бояться?!», врубил погроме. Ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду…

— Белый снег! Белый лёд! На растрескавшейся земле!

Одеялом лоскутным на ней город в холодной петле.

Уже во время третьего куплета в студию заглянул Саша Барыкин.

— Чё это вы тут делаете? — спросил он, когда музыка стихла.

— Слушаем его песни, — сказал Виктор, почему-то нахмурившись.

— Какие, же это его? Это какого-то парня из Владивостока. Она уже года четыре, как гуляет по магнитофонам. Не дают её играть. Говорят, только на записях и играет.

— Потому и запретили играть публично, что это я наложил вето. Я дал этому парню исполнить её и ещё несколько песен, сразу обозначив своё авторство. У меня есть с ним соглашение. Знакомый попросил дать хорошему парню несколько песен. Как-то так…

— Точно твои? — изумился Барыкин. — Ты же по-русски не говоришь!

— Кто тебе сказал? — усмехнулся я. — Слушаем дальше?

— Давай, — сказал Виталий.

— Можно я с вискариком? — спросил Барыкин.

Я развёл руки.

— Нужно.

— Тогда и я сбегаю.

— Бутылку возьми, оливки и мне бокал, — попросил я.

— Нихрена, как ты ловко по-русски «шпрехаешь»! Где научился?

— В колледже.

— Шпион, что ли? — хохотнул Барыкин.

— Если бы был шпион, хрен бы вас сюда отпустили! — я посмеялся.

— Это точно! Клёво ты ругаешься! Всё в жилу так!

Пришёл барабанщик Виталик и Буйнов, закрыли дверь студии. Я включил магнитофон, взял у Виталика стакан с виски и сел в «своё» кресло.

Проиграли «Кукушку», «Когда твоя девушка больна».

— Ну да! Это они! — сказал Барыкин. — Я во Владивостоке был, искал того парня. Сказали, уехал. А что ещё есть из такого же?

— Есть кое что…

Сняв эту бобину, те песни «Цоя», которые шли дальше, «светить» пока не хотелось, поставил другую. Она начиналась с «Поворота».

— Е*ануться! — сказал Буйнов. — Это бомба!

— Согласен! — покивал головой Барыкин. — Ядерная сто пудовая!

— Включай ещё! — попросил Виталик и смачно хлебнул из стакана.

Послушали «Напои меня водой», «Дыхание», «Позови меня тихо по имени», «Город золотой», «Что такое осень?»[30].

— Хватит, наверное, на сегодня? — спросил я притихших музыкантов.

— А что, ещё есть? — встрепенулся Буйнов.

— Есть, немного, — ответил я.

— Да-а-а… Есть, но не про нашу честь, — грустно сказал Барыкин.

— Почему не про вашу? — хмыкнул я. — Играйте со мной, будут и ваши тоже. Ещё и вместе сочиним.

Ребята удивлённо посмотрели на меня.

— Он группу набирает. На постоянку. Для работы в Союзе с русскими песнями.

— Всех берёшь? — спросил Буйнов.

— Пока вам предлагаю, — неопределённо ответил я. — Мне нужен минимум квартет. Остальное, даже трубы или скрипки, выжмем из инструментов. Если нужно будет. Но это вряд ли. Не люблю духовые.

— А кто их любит? — хохотнул Барыкин.

Глава 16

Неделя прошла быстро первые два дня музыканты разбирали партитуры и слушали мои записи. Кроме тех-четырёх песен, что мы с группой Джонни Холлидей записали на синглах, было ещё десять композиций, в основном про Россию, Москву: Iron Maiden — «Mother Russia», Matt Monro — «From Russia with Love», Boney M. — «Rasputin», The Vibrators — «Disco in Moscow», Sting — «Russians», Robbie Williams— «Party Like A Russian», Chris DeBourgh — «Monnlight and vodka», Pet Shop Boys «Go west», The Beatles — «Back in the USSR», Майкл Джексон — «Stranger in Moscow», Dark Lunacy — «Heart Of Leningrad»[31].

Я решил, что наши люди, имеются ввиду «хомо советикус», английских слов всё равно не разбирают и тексты их, как информационная составляющая песни, не интересуют. А значит, песни народом должны будут приняться за внешнюю составляющую, то есть — за звук.

Как и ожидалось, на рабочем собрании седьмого дня Слободкин сообщил, что им не песни понравились и они уезжают.

— Кто уезжает? — спросил я, немного напрягшись. — Поднимите руки.

С ребятами уже было оговорено, кто остаётся, но всё же. Кто уезжает, те подняли.

— Э! Э! Вы чего? — выпучил глаза Павел Слободкин, глядя на пятёрку отважных. — А ну ка, подняли руки! Или вас потом в Союзе нигде не примут. На свадьбах играть будете!

— Паш, ты не злись и не обижайся. Нам музыка Пьера понравилась. Зачем ты говоришь сразу за всех. Ты моё мнение спрашивал? Зачем ты так? — спросил Саша Барыкин.

— А ты зачем говоришь за всех? — осклабился Слободкин.

— Затем, что мы между собой обсудили. Видишь, они руки тоже не подняли?

— Мы остаёмся Паша, — подал голос барабанщик Виталя. — Отрепетируем положенный месяц и вернёмся. Осталось три недели всего.

— Некуда возвращаться будет, — криво усмехнулся руководитель «Весёлых ребят». — Свято место пусто не бывает.

— Зачем ты так? — спросил Буйнов. — Какая разница, что сюда приедут другие наши ребята?

— Хрена себе, какая разница. Другие приедут и тоже заработают по штуке баксов. Хотите себе всё «лавэ» получить? И другие хотят!

— Ага! А ты и с них по сотке слупишь? — спросила Людмила Барыкина.

— Ты, вообще молчи! Взяли её, понимаешь, безголосую, а она тут бунт устроила.

Я хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

— Собрание постепенно перешло в ругань, а ругань в моём доме не приветствуется. Павел, согласно контракту, уезжают те, которым не подошли условия. Хотите уехать, пишите претензии с обоснованием вашего решения. Их вы передаёте в консульство и консульство отправляет вас в Союз. И поторопитесь, Павел. Сегодня последние сутки вашего пребывания в этом доме. И спасибо вам за работу.

Расстались с другими музыкантами мирно. Честно говоря, консульство мной уже заранее было уведомлено, о том, что до конца месяца останутся пятеро: гитарист Саша Барыкин с Людмилой Барыкиной, Саша Буйнов со своей бас-гитарой, клавишник Алексей Пузырёв и барабанщик Виталий Валитов.

Кто выбрал Союз, уехали. Однако оставшиеся музыканты немного взгрустнули и я устроил им туристическую поездку «по городу Парижу» с выдачей следующей суммы суточных за неделю. Приехавшие под вечер ребята были уставшие, но возбуждённые. Возбуждало их количество и качество шмутья, купленного на выданный мной аванс. Мне на них смотреть было приятно. Отчего? Не знаю. Просто приятно. Так я соприкасался с покинутой четыре года назад Родиной. Мне очень хотелось домой. Но куда?

Вздохнув, я пошёл в столовую, налил себе коньяка, зашёл в студию и включил последний диск группы Пинк Флойд «Animals»[32] выпущенный ими в семьдесят седьмом году. Постепенно на музыку собрались и другие члены нашей команды и переводчица. И мы снова неплохо отдохнули.

— Это хорошая традиция, начинать рабочую неделю с нормальной пьянки. Мне она нравится, — сказал Саша Барыкин.

— И мне, — подхватила Людмила Барыкина, кружась под звуки «стринга» и лай собак.

— Хорошо поработали. Почему бы не расслабиться? — пожал плечами я.

— Да, что мы там наработали? Каша в голове! — скривившись словно от кислятины, сказал Буйнов. — Как мы хоть называться станем? Есть имя для группы?

— Есть, — сказал я. — «Земляне». Причём, название тоже согласовано с «Москонцертом».

— Так мы, что, от «Москонцерта» работаем? — удивилась Людмила.

— Вы — да, — подтвердил я. — Пока не закончится мой контракт. А контракт годовой. Вы у меня в аренде. Причём, вы всё-таки определяйтесь чётче, потому, что через месяц по условиям контракта вы никуда деться от меня не сможете. Только в случае форсмажора.

— А это как? — спросила Людмила.

— В случае гибели, — хохотнул Виталик Валитов. Он уже был в курсе условий контракта.

— У меня сын часто болеет, — грустно сказала она. — Он с мамой моей сейчас.

— Хочешь, подлечим его здесь? — спросил я. — Что у него?

— С лёгкими вечные проблемы.

— А заработки такими же останутся? — спросил Пузырёв.

— Нет. Это мой вам «усиленный паёк». Суточные у вас по контракту — двести фунтов в неделю. В Союзе вы снова попадаете на ставку «Москонцерта». Хождение валюты в СССР запрещено, а рублей у меня нет. Что нам организуют ваши начальники, то и получим. Однако, до этого ещё дожить надо. Я остальным ребятам не говорил, но после месяца репетиции, мы сделаем небольшой перерыв, во время которого вы скатаетесь домой, отвезёте подарки. Там я порешаю кое-какие вопросы с вашим «Москонцертом» и вернусь в Париж. А вы вернётесь сюда чуть позже, в конце октября. Тут мы с вами закончим оттачивать программу и числа десятого декабря вернёмся в Союз.

Как раз закончилась одна сторона альбома, я встал и перевернул диск.

— Суточные такие же ждать? — спросил Барыкин, запивая вопрос вискарём.

— Такие же, Саша. Но за такие суточные я из вас всю душу выну. Столько не получают даже полицейские в Париже. И такие деньги, только для вашего рывка. В дальнейшем, что заработаем, то и будем есть. Вернее, что вы заработаете, на то и будете существовать. У меня имеются и иные доходы. Это чтобы между нами не было недопонимания. Тут, — я ткнул пальцем в пол, — настоящий социализм. «От каждого по способностям каждому по труду». Пашем и стараемся. Стараемся и пашем. Всё, что наработаем, запишем и отдадим в печать. Всё, что издадим здесь, наше полностью. Мои пятьдесят процентов, вам по десять. Это, замечу вам, много. Через три недели откроете счета и можете положить оставшуюся валюту здесь, чтобы не отобрали там. На них же покапает гонорар от продажи пластинок.

— Круто! — не выдержал Виталик.

— Можете оставить деньги в фонде, тогда про них вообще не узнают в «Москонцерте». Где и кому надо, естественно, будут знать.

Мы посмотрели на переводчицу. Ксюша даже не зарделась, а только кивнула.

— Если можно, я бы открыл счёт в банке, — сказал Буйнов.

— Дело в том, что по предварительной договорённости мой фонд в Москве откроет валютный счёт и получит возможность конвертации валюты в рубли. Вы сможете вывести фунты в рубли, или купить на них что-нибудь за границей. Мы это обязательно организуем. Мне и самому придётся долгое время жить в Союзе, а без некоторых продуктов или вещей я уже не могу. Думаю, мы организуем небольшой коммерческий магазинчик.

Ребята изумлённо переглянулись, а я решил пояснить.

— Вы оставите деньги в фонде. У вас будут на руках фондовские чеки, которые вы сможете в Москве обналичивать или реализовать по другому. Со счетов в Парижском банке снять деньги будет сложно. С ваших счетов по вашим письменным ордерам деньги будут перетекать на счёт Фонда, а с него на счёт Внешэкономбанка в Москве. Понятно?

Наконец-то все понимающе закивали.

Тут поднял руку Лёша Пузырёв.

— Слышь, Пьер, а группа «Земляне» то уже существует. При доме культуры имени Феликса нашего Дзержинского в Питере. Они распались, правда, этой весной, но соберутся, наверное.

— Да, пофиг, — пожал я плечами. — Моя группа «Земляне» зарегистрирована в «Москонцерте» ещё в мае этого года. Хотят играть, пусть играют. Страна у вас большая. Но, ты сам сказал, что они распались.

— Ну да, распались. Только их администратор набирает сейчас других музыкантов. Я знаю его. Это Андрей Большев. Он и меня к себе звал. Но я сюда уехал. Он Вовку Киселёва подтянул из группы «Апрель». Вовка не хочет своё название менять. Спорят они, наверное, до сих пор, как называться будут.

— Вот и пусть называются «Апрель». Хорошее название, — дёрнул плечами я. — А мы будем «Землянами».

— Ну, да, — хохотнул Буйнов. — А были ещё «Россияне»…

— Это — вообще не наше, — улыбнулся я.

Закончилась вторая сторона альбома.

— Вот — вещь! — со значением в голосе сказал Саша Барыкин и вздохнул. — Пишут же люди музыку…

— Им разрешают её писать… И играть… — Сказал Буйнов так вздохнул, что покачнулась ткань, прикрывавшая барабаны. Я посмотрел на них и, подумав, сказал:

— В Союзе тоже грядут перемены. Олимпиаду в Москве проведёте, много гостей из за рубежа приедут. Вот, меня пригласили свои песни спеть. Вас разрешили привлечь к концертам.

— Главное, чтобы потом не привлекли за сотрудничество с иностранными разведками, — буркнул Барыкин.

Переводчица нахмурилась. Я хмыкнул.

— Не привлекут. По сути, вас выбрали, чтобы вы показали, на что гаразды советские рок-музыканты.

— Рок-музыка у нас запрещена. Даже слов таких произносить нельзя, — продолжил спорить Барыкин.

— Музыка музыке рознь. Вон взять к примеру Мика Джагера. Он опустился до того, что решил сыграть в каком-то фильме Сатану. Это нормально? Или другие рок-музыканты. Несут всякую похабщину и непотребство со сцены, жопы и гениталии показывают. Это же гадость! Для чего? Чтобы запомнили. Проще простого пукнуть на балу и прослыть поручиком Ржевским. Не так ли?

Все засмеялись.

— Это точно! Поручик Ржевский — ходячий анекдот, — засмеялась Людмила.

— Я правильно понимаю, что среди нас нет поручиков Ржевских? — спросил я настороженно.

— Нет, конечно, — скал Виктор вытирая слёзы, выступившие от смеха. — Можешь, ты, Пьер, художественно объяснить.

— Так, художник, млять, — хрюкнул, давя смешинку, Буйнов.

— Ну и хорошо, — облегчённо выдохнул я. — Стараемся ребята, чтобы наша музыка соответствовала образу современного прогрессивного советского человека.

Все удивлённо вылупились на меня. Даже Ксюша.

— Ну, ты и выдал! — крутя головой выдохнул Буйнов. — Как наш политрук в армии.

— Кстати, по-английски слово «земляне» произносится, как «Ёслингс», — сказала Людмила.

Все замолчали.

— Не говори никому, Людочка, — пробасил Буйнов. — Ослингами чтобы не прозвали.

— Пока мы — группа Пьера Делаваля. Нам этого достаточно, — проговорил Саша Барыкин.

— А по-французски «земляне» — «терья», — сказала переводчица Ксюша.

— Тоже гадость какая-то, — скривился Виталик. — Мне нравится название «Земляне» на русском. Земляне, инопланетяне… Почему у них названия не о чём? Пинк флойд? Дип Пёрпл? Вот что означает «Лэд Зеппилин»? Как не переводили, фигня получается. А нам нужно, чтобы название мело смысл. Вон, Битлы… Взяли слово «Жуки» и поменяли, сука, одну букву. Почему нам не назваться «Жуки»? Ведь Битлы не поют про насекомых.

— Будут, — подумал я, — и «Жуки» и «Божьи коровки» и «Звери». Даже будет рок-группа с красивым названием «Ленинград», лидер который будет петь матом и показывать со сцены срам. Много чего будет ещё в этой России. Или нет? Будет, будет, скорее всего. Всё будет тоже самое. Отпускают вожжи коммунисты. Удержат ли? Вопрос. Как удержать «Птицу Тройку» несущуюся вскачь с брошенными возницей поводьями?

Глава 17

В целом за три недели с десятком песен музыканты справились. Мы проводили в студии не по девять часов, а с утра и до вечера. Я проигрывал партию каждого инструмента с определённого места партитуры. Музыканты смотрели на мои руки и повторяли вслед за мной. Пока я давал правильную аппликатуру одному, другие, вслед за мной, отрабатывали свои движения. Так получалось проходить один и тот же отрезок четырежды.

Помогало и то, что несколько видеокамер записывали, как играл каждый из нас, а потом на получасовых перерывах мы прокручивали видео-записи сразу на четырёх экранах через видеопроекторы с жидкокристаллическими излучателями. Вообще, у меня в доме была «куча» видео-приставок JVC, «куча» видеопроекторов «Rainbow», «куча» стационарных видеокамер высокого разрешения, расположенных по всей усадьбе. Стационарные камеры записывали каждый на свой бобинный видеомагнитофон.

Для видеооборудования была отведена целая комната, названная нами «видеостудия», где Лёша Пузырёв «нарезал» клипы и монтировал ролики. Получалось у него, скажу откровенно, так неплохо, что после просмотра первой, собранной им песни, мне захотелось сделать его штатным видео-мастером. Иногда мы репетировали на улице, иногда выезжали в Париж с инструментами и всегда с нами имелись видеокамеры. Пригодятся, я думал, для видеороликов. Так оно и получилось.

Через три недели я купил билеты на чартерный рейс и мы вылетели в Москву. Чартерный рейс был тем хорош, что вёз туристическую группу, а у туристов, как известно, багаж невелик. Зато у нас было с собой и шмутья, и радиоаппаратуры предостаточно. Мне не было известно, что задумает «Москонцерт». По идее, на время гастролей они должны будут «передать» меня в Россконцерта, занимавшийся гастролями зарубежных музыкальных коллективов в Российской федерации. Как и Союзконцерт в союзных республиках. У меня и контракт, на самом деле, был подписан тройственный: с «Россконцертом» и с «Москонцертом».

У «Россконцерта» своих артистов не было. Он брал их по филармониям и отправлял на гастроли на запад наших, и завозил из за рубежа чужих и тоже передавал их в республики. Вот поэтому я ехал в Москву с тревожным сердцем. Хотя, не только по этому. Гэбэшная составляющая меня тоже очень напрягала.

Полковник мне говорил, что я ухожу закордон нелегально аж для всего Комитета. Сейчас я перехожу границу официально и с поддержкой КГБ. Так вот, кто я теперь, по сути, я не понимал. Полковник мне сказал, вести себя так, будто я настоящий француз. Да и ладно. Но, как я потом проявлюсь в «своём» «первом образе Евгения Семёнова», мне было не понятно. По словам того же полковника, который уже стал генералом, тому Евгению подняли по метрикам возраст до семнадцати лет, на момент моего перехода, «отправили» на работу в закрытый НИИ лаборантом, провели заочное обучение в МФТИ и сейчас я мог перейти на очное отделение сразу на пятый курс.

Такой вариант нами обговаривался, но сыграло то, что партийное руководство клюнуло на французского певца-музыканта, готового распропагандировать СССР на западе, фактически за свои деньги издав альбом, посвящённый Советскому Союзу и предстоящей Олимпиаде в Москве. Я даже обещал нарисовать на конверте пластинки Кремль, для чего вёз мольберт, краски и намеревался просить разрешения на «пленер» на Красной Площади. Пока мои музыканты отдыхают и решают свои проблемы, я хотел сделать акварельные зарисовки Москвы, чтобы потом в Париже устроить свою выставку.

А вообще-то, мне хотелось задержаться до ноябрьского военного парада, чтобы зарисовать его. В принципе, для того, чтобы отработать концертную программу времени у меня было предостаточно. В конце концов, сыграем под фонограмму. Музыкантов я уже приучил, что иногда такими вещами можно и нужно пользоваться, чтобы не подвести зрителей. Всякое в жизни бывает. Особенно, если у тебя по четыре концерта в день, как было у нас когда-то. Да-а-а…

Нас встретила представитель «Россконцерта» Маша, мы получили свой багаж, и погрузили его в грузовик зил. Автобус «ЛИАЗ» отвёз нас, как сказала Маша, на «нашу базу». Нашей базой, к моему удивлению и к ещё большему удивлению моих коллег, оказалось МГУ, что на Воробьёвых горах.

— Пока вы будете обитать в помещении и на сцене театра МГУ, — сказала Маша.

— Охренеть, — сказал Саша Барыкин. — Отсюда, кажется год назад, попёрли какой-то авангардисткий театр и сцена пока пустует. МГК распорядилось закрыть. А нас, значит, вместо них разрешили? Феноменально! Может быть разрешат обкатать программу на студентах?

— Для того и поселили вас к ним. Готовы уже сейчас попробовать?

— Сейчас? — удивились все.

— Готовы-готовы, — утвердительно покивал головой я, полагая, что для того, чтобы «раскачать» фойе театра МГУ, той аппаратуры, что он привёз, вполне достаточно.

Мне был прекрасно известна эта площадка, где мы когда-то в девяностых даже занимались каратэ. Сам зал театра был великолепен во всех отношениях, особенно своей акустикой. А вот фойе слегка эхонировало. Но ведь не обязательно вытаскивать аппаратуру в фойе. Пусть в зрительном зале слушают.

— Хорошо, что там театра нет, — подумал я. — Можно будет пульты настроить.

— Мы правильно поняли, что сейчас в театре мы будем одни?

— Да, правильно, — сказала Маша. — Можем договориться про общежитие.

Я удивлённо воззрился на представителя «Россконцерта».

— Общежитие? Кому?

— Ну, вам. Или вашим товарищам. Вы же иногородние?

Я обернулся к «товарищам». Они прыснули, едва сдерживая смех. Я тоже улыбнулся.

— А вы знаете, давайте, — сказал я. — Только у меня прописка Парижская.

— Ничего страшного. У нас в МГУ учатся и студенты из зарубежных стран.

— Так вы из МГУ? — спросил я, почему-то с облегчением.

— Да.

— А я думал, из «Росконцерта».

— Я — комендант Дома культуры МГУ, — горделиво произнесла Маша. — Театр в моём заведовании. Кроме театра у меня ещё спортзалы и другие места культурного и спортивного пользования.

— Здорово. Вам же нужна комната в общежитии?

— Общага МГУ? — задумчиво произнёс Виталик. — Никогда там не был.

— Будешь, — сказал и хохотнул Буйнов. — Я пас. Жена узнает, из дома выгонит.

— И я — пас.

— И я.

Желающих получить комнату в общаге МГУ не нашлось.

— Ну, тогда и я пас. Отдельную комнату ведь не дадут на одного?

— Почему не дадут. Вы проходите по заявке Московского Городского Комитета КПСС. Распоряжение на шесть отдельных комнат в особом крыле общежития, предназначенных для особо-важных персон.

— Обалдеть! — вырвалось у Буйнова. — Особо важных персон. Кому сказать, не поверят. Тогда мне — однозначно.

— И мне!

— И мне!

— И мне!

— А вы, Машенька, ничего не перепутали? — спросил я настороженно.

— Я никогда ничего не путаю, — так же горделивоо произнесла комендант Дома Кльтуры МГУ.

Театр МГУ меня снова поразил величием и мраморным великолепием.

— Тут лебединое озеро играть, а не рок, — подумал я, взойдя на сцену и оглядывая зал.

— О! — выдохнул я в зал, напрягая нижний резонатор.

— Охрененная акустика! — восхитился Саша Буйнов. — Тут, чтобы зал качнуть, и стоваттников хватит.

Пока студенты, тихо переговариваясь, рассуждая, кого это к ним занесло, затаскивали аппаратуру, мы осматирвали сцену, её коморки и гримёрки со складом атрибутики.

— Мест на тысячу, — уверенно сказал Саша Барыкин, оглядывая зрительный зал. — Солидная площадка. Не уж-то разрешат шумнуть?

Тут появился Виталик, он оставался за старшего на разгрузке.

— Закончили, шеф, — сказал он. — Никто не забыт и ни что не забыто. Грузовик отпустил, всё равно он, собака дикая, везти наши вещи отказался.

— Перегрузите в автобус. Мы уже договорились.

— Ок-кей! Тут тимуровцы свою помощь предлагают в расстановке аппаратуры. Допустим? Иногда бывает полезно.

— Пусть будут. Пуст фамилии напишут.

Мальчишки — их было десятеро — потолклись в сторонке и принесли список. Я взял и спрятал в карман.

— А вы что за группа? — спросил один из них.

— Что играете?

— «Земляне», — сказал Буйнов. — Музыку играем.

— На ящиках бирки иностранные… Вы из-за границы приехали?

— Прямо из Парижу. Проездом в Казань! — Буркнул тот же Буйнов.

Ребята насторожились, а потом расплылись в улыбках.

— Это вы «двенадцать стульев» цитируете, — сказал один.

— Гуманитарий, что ли? — спросил Саша.

— Филологи, — улыбнулся другой студент.

— Вот повезло-то как сразу, — тихо проговорил Барыкин.

— Может, вы ещё и стихи пишите? — спросил я.

Ребята переглянулись.

— Пишем, а что?

— Меня интересуют стихи без длинных слов, без глубокого смысла и с запоминающимся рефреном.

— Рефрен — это припев, что ли? — спросил ещё один, прокравшийся ближе всех ко мне. — Вы песни имеете ввиду. Мы и песни пишем. У нас даже свой ансамбль был. Тут при театре. Ребята выпустились и закрыли его.

— Несите, — сказал я. — Но мы только из лучших стихов песни делаем. На мгновенную победу не рассчитывайте.

— А сами то вы что играете? Синий-синй иней?

— Или увезу тебя я в тундру? — пошутил кто-то из глубины студенческой толпы.

— Мы играем свои песни.

— Свои песни не играют даже «Весёлые Ребята» и «Самоцветы».

Мои музыканты переглянулись.

— Ладно, ребята. Вы ступайте. Спасибо за помощь. Приходите на завтрашнюю репетицию, и услышите, что мы поём.

Ребята ушли.

— Маша, а там, в «вип» номерах, действительно прилично?

Маша сначала не поняла, что такое, «вип», а потом явно обиделась.

— У нас международные делегации останавливаются и не жалуются.

— Извините, Маша, не хотел обидеть. Я про то, что нужно мне в гостиницу ехать. У меня номер забронирован в гостинице «Москва». Позвоните, что завтра выкупите. Или вообще откажитесь. Зачем вам оттуда сюда на метро каждый день добираться?

— Дело говорит комендант. Если тут работать, то общага — самое то место проживания. Но ведь мы не собираемся сразу впахивать?

Все уставились на меня, а я задумался.

— Предлагаю мужчинам собраться завтра. Расставить и подключить аппаратуру. Не знаю, что придумал «Росконцерт». Думаю, завтра всё будет ясно. Но даже если ничего не будет, пока вы будете отдыхать, я настрою аппаратуру, свет. Хочу на седьмое ноября тут остаться. Десять дней чем-то надо заниматься… Вас трогать желания не имею.

Все обрадовались и заторопились в автобус, а мы с Машей пошли в сторону общежития.

* * *

Я, пообедав в столовой МГУ, больше похожей на ресторан, отдыхал в своём «общажном» люксе, и почти дремал, когда зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал я, и тут же зевнул.

— Кто дремлет днём, не дремлет ночью? — недовольно спросил голос «генерала». — Почему поменял адрес проживания?

— Так, э-э-э, предложили двухместный люкс поближе к месту работы, — растерялся я. — А вы, разве не в курсе?

— Не в курсе. Скажи, чтобы пропустили.

— Вас не пускают? — я фыркнул.

— Тут строго.

— Слушаю, вахта, — сказали в трубке.

— Пропустите этого человека.

— А как его фамилия? — спросил вахтёр.

— Он сам скажет.

— Понятно, — хмыкнул в трубку дедок, и я представил у него на голове фуражку с голубым околышком. Очень хорошо представил фуражку и зрачок его глаза, виднеющийся из-за мушки с целиком револьвера. Ха-ха…

Генерал вошёл и к моему удивлению, приобнял меня.

— Привет-привет, перекати поле. Или лучше — Фигаро? Тот тоже и пел, и плясал…

Генерал сел в кресло, раскрыл портфель, вытащил и включил глушилку.

Так вот ты какой, Пьер Делаваль! — проговорил генерал. — Отлично выглядишь! Спорт не забросил?

— Не-е-е… Прёт всё так же. Если не пробегу в день километров десять, хотя бы, ломает, словно от, э-э-э, нехватки, э-э-э, ну вы поняли.

Понял-понял. Наши устали за тобой бегать. Тоже уже в борзых превратились.

— Вижу я ваших. Они не скрываются.

— Не скрываются, — кивнул головой генерал. — Как идут дела по формированию банд-группы?

— Рок-группы, товарищ генерал, — укоризненно взглянув на него, сказал я.

— Да, какая разница? — махнул он рукой. — Всё равно, бандиты вы. Вы ещё хуже — диверсанты.

— Вот те здрасте! — всплеснул я руками. — Сами организовали, а сами отбаяриваетесь? Не-не-не… Я сидел бы сейчас в Париже и рисовал свои акварели, да музычку время от времени поигрывал, пластинки выпуская и денежку зарабатывая.

— Денюжку! — пробурчал генерал. — Всё бы тебе денюжку зарабатывать. Капиталист прямо какой-то. Ты где рос?

— А я же говорил. Тлетворное влияние того мира, в который превратили СССР ваши коллеги. Там сплошной капитализм. Да и мы тут к тому и идём, похоже. Нет? Я ошибаюсь?

— Ладно, не умничай, — вздохнул генерал. — Ещё не всё ясно. А ты, много будешь знать, скоро состаришься.

Я поперхнулся водой, закашлялся и вернул стакан на стол.

— Э-э… Это, что, намёк на моё здоровье?

— Поговорка это. Значит слушай. Действительно в кулуарах ходят слухи о создании подконтрольного управлению «И» неформальной организации, объединяющей такие банды как ваша, только взращённые на нашей, блять, земле. Таких, оказывается, тьма тьмущая. В каждой подворотне, в каждом доме культуры. Даже в сёлах и деревнях на палках играют самоструганных. Эта организация вроде как должна сдержать самых буйных. То есть, они сами себя, вроде как должны задушить.

— Херня это всё! — сказал я. — Они придушат конкурентов, а сами станут жирнее в три раза. Вы будете думать, что вы контролируете их, а они будут думать, что им всё сойдёт с рук и будут тоже давать подпольные антисоветские концерты. Как и те, которых этот ваш «Рок клуб» будет гнобить и не пущать.

— Ты даже название знаешь?

— Я даже имена фамилии и отчества знаю, если эта «неформальная организация» появится в восемьдесят первом году в «Питере». Но он нахрен не нужен, этот ваш «Рок клуб». Эти прикормленные вами твари станут кумирами в центре, а на периферии станут восприниматься, как боги. А потом будут хвалиться, что они, сука, боролись с коммунизмом. Этот ваш выкормыш Стас Намин, внук Микояна! Вырастет в ярого антисоветчика и будет гордиться этим. Не надо запрещать играть другим. У всех должны быть равные возможности. Не создавайте дефицит. Что у вас за манера, создавать во всём дефицит?

Глава 18

Генерал помолчал, потом сказал.

— Юрий Владимирович хочет с тобой встретиться.

У меня самопроизвольно распахнулся рот.

— Э-а-а… Это какой Юрий Владимирович? Ваш, что ли?

— Наш-наш, товарищ лейтенант.

— Да вы охренели! — просипел я и впился ртом в стакан с водой, активно стуча о стекло зубами.

Пока я пил и пил воду, генерал рассказал мне, что после четвёртого курса МФТИ и окончания военной кафедры, мне было присвоено звание лейтенанта бронетанковых войск и я был принят на службу в комитет государственной безопасности.

Мою подноготную вышестоящему начальству генерал вынужден был вскрыть, потому что… Потому, что так получилось. Спалился, мой генерал, короче. Как спалился, я тогда не знал, но погорел он, как говорится, на доверии. Однако за самоуправство его не наказали, а повысили и даже похвали.

— Так что ты, э-э-э, Пьер, не щимись. Юрий Владимирович в курсе всего и очень благодарен тебе. Он теперь на многое по другому смотрит. Ты был прав, они пытались маневрировать в том, что творила антипартийная группа. Их вычислили, показали Леониду Ильичу, и сейчас постепенно изводят. А за технологии обещал представить к государственной награде. Так, что готовь дырочку.

— Ага. Во лбу. Учёты у вас старые остались?

— Не-не. Пересмотрели. Нелегалов всех перевели на закрытый учёт. Даже старых. Перетасовали как колоду карт. Кого-то просто, как ты говоришь, от-фор-ма-тировали и законсервировали. И сделали это одномоментно.

— Брежнева перестали наркотой пичкать? — спросил я.

— Перестали-перестали. Врачей отстранили. Через Щёлокова Леониду Ильичу доложили.

— Что, и со Щёлоковым сговорились? — я почувствовал, как мои глаза вылазят из орбит.

— Сговорились, — вздохнул генерал. — Одно дело делаем.

— Да, ладно?! — опешил я. — Не уж-то поняли, что из-за вашего противостояния…

— Поняли-поняли, э-э-э, Евгений. Не заводись.

— Оху*ть! — прошептал я.

Я совсем не ожидал, что моя жизь так развернётся. Совсем. Где КГБ, и где я?

— Зачем мне служба в, э-э-э, КГБ? — спросил я. — И как это возможно? Без меня, мен женили? Так получается?

— А ты бы хотел проходить по учётам, как агент? Раз уж раскрылась наша авантюра, то лучше уж так. Не хочешь же ты пойти в армию танкистом?

— Я, вообще-то, французский подданный, — напомнил я. — У меня паспорт Французский.

— Напомнить, по чём у нас бьют, Женя? Перестань переливать из пустого в порожнее. Сам потом поймёшь, что так — лучше всего. Уже через три года получишь старлея, ещё через три — капитана, потом — майора…

— Ага! А потом — переворот и «американцы в городе».

— От Брежнева получено разрешение вести оперативную разработку политбюро. Помогла твоя информация о предателях внутри партийного аппарата. А про Огородника разрешено снять фильм. Как ты и говорил, дело решили показать Юлиану Семёнову, чтобы он написал сценарий. Мы не вмешивались в выбор сценариста. Так само складывается. Но пока процесс не пошёл.

— А по Калугину что-то сделали?

— По Калугину работают. По нему и по Яковлеву. Твоя справка о нём лежит в сейфе у Юрия Владимировича. Это у него настольная книга, он говорит. Как и все твои другие записки о будущем. Надо же… Я, наверное, книгу напишу с таким названием: «Записки о будущем». Фантастическую. Вот, уйду на пенсию и напишу. А про «Рок клуб»… Это ты зря. Есть мнение, что именно он снимет социальную напряжённость. Это местные партийные бонзы из всего создают дефицит, как ты правильно сказал. У них сущность такая — «заккукливать» ситуацию вокруг себя. Я читал записки и предложения сотрудника, закреплённого за музыкантами в Ленинграде. По команде Андропова, между прочим. Он сильно озабочен молодёжным движением. То хиппи, то фашисты, то, сейчас, рокеры. Есть предложения, поступившие с самого верха, начать управлять этим процессом. Партия пытается спихнуть проблему на «комитет», но это их работа. Есть мнение не заниматься музыкой, если нет идеологической диверсии. Если внутри движения нет агентов влияния зарубежных спецслужб. Поэтому, «комитет» не собирается создавать в Ленинграде ячейку капиталистического общества. Наоборот.

Я пожал плечами.

— Почему только в Ленинграде? Рок-клубы надо создать везде по Союзу. Понятно, что вы думаете, что в одном месте легче контролировать процесс, но нет. Наоборот. Если где-то разрешено играть рок, а везде запрещено, то обязательно возникнут «перегибы на местах». Пусть музыканты имеют возможность «высказаться». А ещё лучше — записаться.

— Вот это и скажешь Юрию Владимировичу при встрече. Собирайся.

— Так вечер уже. Почти ночь.

— Это нормальное для него время. Поехали.

* * *

Глаза Юрия Владимировича сквозь затемнённые стёкла очков как не странно не казались ни маленькими, как при близорукости, ни большими, как при дальнозоркости, и мне подумалось, что причина носки очков была иной, нежени плохое зрение. Видимо из-за затемнённых стёкол очков, в кабинете руководителя Комитета Государственной Безопасности было очень светло.

— Так вот ты какой, Евгений Семёнов, — оракул будущего, — безо всякой окраски в голосе проговорил Андропов. — Здравствуй. Молодец, что приехал.

Я удивился.

— А как иначе?

Андропов усмехнулся.

— Иначе? Иначе бывает, что не возвращаются. Сам ведь знаешь. Читаю твои предсказания каждое утро. Как это у тебя получается, видеть будущее?

Я покрутил головой.

— У меня нет ответа. Как и на то, что творится с моим телом.

— Ах, ну да. Тебе же сейчас должно быть сколько? Семнадцать? А выглядишь на двадцать пять. А ну, привстань, пожалуйста, — попросил он.

Я поднялся из кресла. Он оглядел меня и вздохнул.

— Хорошее тело. У меня никогда такого не было. В молодости упал в море за борт корабля. Застудил почки. От них и пошли все болячки.

— Я знаю про все ваши болезни, Юрий Владимирович. Не будем о грустном…

Начальник КГБ недовольно покрутил головой.

— Ты написал. Я читал. Восемьдесят четвёртый год… Совсем мало мне осталось.

— Кому-то ещё меньше, — пожал плечами я. — Семьдесят лет — приличный возраст.

Мне, почему-то совсем не было страшно. Я смотрел на высшее лицо зловещего комитета государственной безопасности и, почему-то, не боялся.

— Ты жесток! — покачал головой из стороны в сторону, Андропов.

— У меня есть для вас предложение, Юрий Владимирович…

— Кхе-кхе! От которого невозможно отказаться?

— Вполне возможно, — улыбнулся я. — Дело в том, что у меня и группа крови изменилась. Первая положительная стала, а была вторая, тоже положительная. И я совершенно перестал болеть. С семьдесят четвёртого года не болел. А раньше в год по три-четыре раза: легкие, простуда, ангина, грипп. Специально проходил диагностику в Лондонской клинике. Диагностика показала, что все органы работают, как часы.

— И что? Я искренне рад за тебя.

— Кстати, вспомнил… В Афганистане, куда вы отправитесь в начале восьмидесятого, вы подхватите грипп, который и добьёт ваш организм. С гриппом, оказывается, не так всё просто. Есть очень сложные формы вируса, над разработкой которых, к слову, активно работают в лабораториях США. Не едте в Афганистан. И вообще… Предохраняйтесь. Есть аэрозоли, вдохнув которые можно очень сильно заболеть.

— Про аэрозоли я в курсе. Сами такое оружие разрабатываем. Так, какое предложение?

— Можно попробовать перелить вам мою кровь, — сказал я. — Хуже — точно не будет. А вот, лучше — вполне вероятно.

— Хм…

Юрий Владимирович встал с кресла и прошёлся по кабинету.

— Возможно-возможно… Интересное предложение. Надо отдать твою кровь на исследование.

Я покрутил головой.

— Не надо отдавать мою кровь на исследование. Или принимаете предложение и организуете тайное переливание, или я в эти игры не играю. Не хочу становиться подопытным кроликом.

— Что такое? — удивился Андропов. — Почему? Что такого случится, если твою кровь исследуют?

Я хмыкнул, улыбнувшись.

— Они сильно удивятся. И у ваших эскулапов возникнет много вопросов к владельцу такой крови. Потом они ведь начнут переливать её свинкам, мышам и получат любопытные результаты, которые их ещё больше удивят.

— Какие результаты? — спросил Андропов.

— Результаты омоложения. Когда я узнал о том, что у меня изменилась группа крови, я попросил Джона Сомерсета провести испытания на некоторых его пациентах. Получилось то, что я и предполагал. Кстати… Товарищ генерал, тоже подвергся этому эксперименту, но не знает об этом. Как он на ваш взгляд выглядит?

Андропов крутнул головой, хмыкнул.

— До неприличия молодым.

— И это не пластическая хирургия, Юрий Владимирович.

— Интересно. Я подумаю над твоим предложением. Переговорю с генералом. Много ему перелили твоей крови?

— Около полулитра.

— Прилично. Не жалко крови для гэбэшника?

Я прищурился.

— Для будущего генсека, Юрий Владимирович, который постарается удержать СССР от развала.

— Однако, Леонид Ильич стал чувствовать себя значительно лучше. Сбудется ли твой прогноз теперь.

Я пожал плечами.

— Кроме вас, там есть кому, его травить. Он же всё равно пользуется снотворными средствами?

— Привык, — вздохнул Андропов.

— Черненко, Тихонов, другие члены Политбюро…Все ему снотворное носят.

— Цвигун, вроде, контролирует. Мы говорили с ним об этом.

— Надеюсь, не о суровом будущем СССР?

— Именно о нашем суровом будущем и говорили, но не о твоих прогнозах. О них не знает никто. Кстати. Давай поговорим, наконец-то о том, ради чего я тебя позвал. О твоей работе. У тебя здорово получилось продвинуть микро-транзисторные технологии. Если я правильно понял, и так говорят наши научные эксперты, это технологии не сильно удалённого будущего, но без их освоения, что-то более новое не освоить. Но ведь тебе видны технологии дальнего будущего, или нет?

— Нет. Сильно дальнего не видны. Наверное, всё таки я должен понимать принципы. Например, в голове есть информация о квантовых технологиях, принципы которых я не понимаю, а поэтому и реализовать не могу.

Я почти не врал. Мозг моего реципиента хорошо воспринимал технологии девяностых годов, но категорически не воспринимал более современные мне, хотя разум воспроизводил какие-то схемы и даже теоретические выкладки. Откуда он, мозг, их брал — мне понятно, так как я лично в своей «той» жизни ни этих схем ни справок точно не видел. Но об этом я молчал.

— Того, что я дал — пока предостаточно. Освойте. Не сможете освоить, зачем давать вообще что-то? Логично?

— Логично, — ответил Андропов, тяжело вздохнув. — Осваиваем.

— Я писал, что очень важно освоить технологию резки кремния. Нужно бросить все силы на разработку резательной техники и соответствующего инструментария. Это кажется не главным, однако не главного в данном производстве нет. Что-то упустите, а потом будете стоять с протянутой рукой. И причём, надо разрабатывать пилы большого диаметра. До четырёхсот миллиметров. Не останавливаться на достигнутом и ни в коем случае не «почивать на лаврах». Те успехи, что сейчас делает ваша наука и техника — это мизер, по сравнению с тем, что надо сделать.

— Наша наука и техника, — поправил Андропов.

— Чего? — не понял я. — Ах, да! Наша, конечно!

— Не всё в наших силах, но своих сотрудников, курирующих соответствующие предприятия, мы активизировали. Хозрасчёт мешает, чтоб ему пусто было!

— «Что нам мешает, то нам поможет», помните фразу из фильма? — спросил я, имея ввиду «Кавказскую пленницу». — Объявите конкурс, назначьте премии…

— Не можем мы так вмешиваться в производство, — скривился Юрий Владимирович.

— Поговорите с комсомольцами, коммунистами. Они — движущая сила.

— Ты серьёзно так считаешь? — удивился Андропов.

— Конечно, — кивнул я. — Даже с музыкантами. Дайте комитетам комсомола команду взять шефство над ними. Пусть работают с хиппи, панками, фашистами. Дискутируют. Пусть они создадут площадки. Только не отпускайте их в свободное плавание. Там сейчас пройдёт основная линия идеологического фронта. Она уже идёт, эта война, и, к сожалению, мы её проигрываем. Готовьте молодёжь. Если партия не может, или не хочет готовить, готовьте вы.

— К сожалению, и у нас нет таких специалистов. Забыли коммунисты труды Ленина, Маркса и Энгельса. Извратили. В том-то и беда, Женя, что некому учить молодёжь. Туда редко идут случайные люди. Это если на переферии… На заводах и фабриках. И то… А здесь все места заняты сынками и дочками руководителей, которых не заставишь учиться марксизму-ленинизму. И уж точно не отправишь дискутировать с фашистами или даже хиппи.

— А вот вы знали, например, как прошёл первый рок-фестиваль в Соединённых штатах Америки? — спросил я.

— Это какой, коммерческий или свободный? — переспросил Андропов.

— О, как! Подготовились, значит?

— Подготовился! — хмыкнул руководитель КГБ СССР. — Да я перечитал все справки за последние десять лет по этому, мать его, рок-н-ролу и хэви металу. Хотя у меня и других дел по горло. Веришь?

— Верю, Юрий Владимирович, но отмечу, что не ожидал.

— Ну, так и что, про фестиваль?

— А то, что информации о том, что на коммерческом фестивале шестьдесят седьмого года в Калифорнии спецслужбы США испытывали на своих гражданах наркотики в наших средствах массовой информации не было. Как не было и того, что этим всем безобразием занималось недавно созданное ЦРУ и ряд тоже недавно созданных организаций, позиционирующих себя, как «левые». Это: так называемая «Франкфуртская школа», «Тавистокский институт», «Институт политических исследований» и ещё ряд других.

— Хм! — странным тоном хмыкнул Андропов и с интересом посмотрел на меня. — Откуда известно сие тебе даже не спрашиваю. Скажешь: «Оттуда», как в «Брилянтовой руке»?

— Так и скажу. Это, судя по всему, что-то из будущего. Какие-то публикации.

— Что тебе ещё известно про «Вудстоксский фестиваль»?

— Финансирование фестиваля осуществлял Джон Робертс, владелец фармацевтической империи «Block Drugs», базирующейся в Пенсильвании. Они и поставляли наркотики и другие сильно действующие психотропные препараты. Это был проект ЦРУ «МК-Ультра», имевший целью поиск и изучение средств манипулирования сознанием, например, для вербовки агентов или для извлечения сведений на допросах, в частности с помощью использования психотропных химических веществ (оказывающих воздействие на сознание человека). Вы должны знать об этом.

Я посмотрел на Андропова выжидающе.

— Я знаю об этом, — хмыкнул он. — Странно, что ты знаешь это, но… Воспримем сей факт, как данность. В семьдесят пятом году сенаторы инициировали расследование этой программы Конгрессом США, но большинство документов уже было уничтожено. И что ты хочешь? Чтобы мы об этом рассказали советским гражданам? Зачем? Чтобы прорекламировать наркотики?

— Чтобы уберечь от наркотиков. Это тоже проблема элиты СССР. Кстати, как с Высоцким? Что-то попытались сделать?

— Попытались, — Андропов снова скривился. — Ещё в семьдесят шестом, когда он только начал, его взяли с кокаином. Сажать не стали. Закрыли в клинику по согласованию с Мариной Влади. Но… Он словно делает всё специально. Сейчас он перешёл на морфий.

— Ему нельзя играть в театре, — проговорил я сокрушённо кивая головой.

— Так и это говорили с ним, и Высоцкий этим летом ушёл из «Таганки», а Любимов, чтобы тот вернулся, предложил ему роль Свидригайлова в «Преступлении и наказании».

— Охренеть, — не выдержал я. — Они все вокруг него там, что, его смерти хотят?

Андропов пожал плечами.

— Артисты, мать их. Странный народец. Они все поголовно или пьют, или на кокаине. И установка от Леонида Ильича этих народных наркоманов не трогать. Даже за более серьёзные преступления.

Глава 19

— Да-а-а… Артисты — особый народ. Творческий. Система «станиславского», блять! Она разрушает человека. Убивает. Тот, кто её придумал — враг человеческий. На западе другая система. Не сопереживания, а мимикрии, надевания масок, а наши рубят сук на котором сидят. Вот и Высоцкий. Загубит он себя!

— Да и и чёрт с ним! — скривился Андропов. — Кто он тебе, что ты за него так переживаешь?!

— Ну, — я не нашёлся, что сказать. — У него хорошие песни. Народ будет помнить его долго.

— Не думаю. Всё-таки, он не Пушкин. Поэт маргиналов и шизофреников. Всё! Хватит о нём! Расскажи подробнее, что планируешь здесь, какие мысли? Твои предложения я читал.

Я дёрнул головой и хотел сказать, что, де: «не вам писано», но о своём отношении к тому, как меня «записали в чекисты», промолчал. Рассказал о том, какую «идеологическую диверсию» хотел провернуть в Союзе. Юрий Владимирович одобрительно хмыкнул, услышав про создание отделения фонда развития гражданских инициатив и рок-клуба.

— И какова миссия твоего «Фонда»?

— Содействие развитию гражданского общества, поддержка гражданских инициатив в области социальной защиты населения, правового просвещения граждан, развития культуры, искусства, науки, образования, — отчеканил я. — Дело в том, что листая «записки из будущего»…

— О! Ты так называешь свои паранормальные способности?! Сразу чувствуется поэтическую личность. Мне, кстати, нравятся твои стихи. Простые, понятные, с хорошим смыслом. Продолжай, пожалуйста. Извини, что перебил.

— Ага… Так вот… В Соединённых Штатах есть такой мерзавец… Сорос его фамилия, а зовут Джорж. Ага… Бизнес-магнат, да-а-а… Так вот, этот Джорж в следующем году создаст в «Штатах» несколько фондов «Открытое общество». Фонды станут оказывать финансовую поддержку группам граждан по всему миру с заявленной целью содействия правосудию, образованию, здравоохранению и независимым средствам массовой информации. Будет иметь множество филиалов в разных странах и регионах. В том числе и в СССР. Заявленные задачи, понятно, ложные. Истинные — переманивание научно-технических кадров, шпионская деятельность, создание агентов влияния и, в принципе, подрыв общественного устройства.

— Хорошо излагаешь! — оценил Андропов и, хмыкнув, спросил. — Готовился, что ли?

— Не без этого… Так вот. Открывая филиал нашего фонда в СССР, мы перехватываем у Сороса инициативу и делаем, ту же самую работу, только без негативных последствий для СССР. Мы сами будем давать гранты на научную деятельность, культурные проекты, медицину.

— Хм. Ты считаешь, Сорос — проект ЦРУ? — спросил Андропов.

— Однозначно. Об этом много информации в будущем.

— Тогда они тебя просто уберут. В смысле — ликвидируют.

— Не будет смысла. Я передам полномочия по управлению филиалом вашим людям. И сразу переведу большую часть средств фонда на Московские счета.

— У тебя сейчас сколько денег? — с интересом посмотрел на меня Андропов.

— Не так уж и много. Около десяти миллионов фунтов. Лет на десять хватит, а там видно будет, куда катится СССР.

— Всё так безнадёжно? — снова скривился Андропов.

— По моему — да. Не победить вам «пятую колонну». Там Яковлев, Калугин воду мутят. Слишком уж ваши ряды разобщены. Нет у вас того единства целей, которое есть у мирового масонства.

— Тебе известна цель, которую преследует мировое масонство? — усмехнувшись, спросил Андропов.

— Конечно. Подчинить мир, разрушив государственные суверенитеты, и получить полный контроль природных ресурсов и рынков сбыта.

— Хм! Лаконично и вполне полно. Удивительно чётко у тебя организован процесс мышления. Чувствуется инженерная логика, но ведь ты нигде ничему не учился. Британский колледж не всчёт. Как так?

— Сам в шоке, — усмехнулся я. — Чувствую себя словно в меня вселился чужой разум.

— Шизофрения?

— Не думаю. Это не раздвоение личности. Просто, словно меня напичкали знаниями и умениями. Причём, знания могут проявляться по требованию. Но знания не разносторонние и не всегда глубокие. Словно из публичного доступа. Как из сети интернет. Знаете, что это такое?

— Теперь знаю. И да. Твой куратор рассказывал про твои «видения». А идея с фондом хорошая. Мы организовали тебе встречи с Госконцертом. Теперь ещё организуем встречи с руководителями нашего «фонда мира» и с его учредителями. Там куча всяких комитетов. У нашего «Советского фонда мира» бюджет, конечно, побольше твоего, но и задачи помасштабнее. Но, возможно, некоторые точки соприкосновения вы найдёте. По крайней мере, бесполезными эти знакомства не будут.

— Тогда, мне бы желательно арендовать офис.

Юрий Владимирович улыбнулся.

— Чем тебе театр в МГУ не устраивает. Занимай кабинет директора. Пока гостиницу Космос не построят. Это примерно к середине семьдесят девятого. Думали то ты в неё въедешь, но… Хотя… Обживайся в МГУ без оглядки на «Космос». Музыкальная площадка там отличная и публика изголодавшаяся по танцам. Опять же — гуманитариев много. Ты только не пугай их альтернативной экономикой и хард-роком. Постепенно вливайся в массы. «Лилипутика» своего играй, «снег кружится»…

— «Лилипутика»? — удивился я. — Какой нам «Лилипутик»? Нам ещё наш репертуар репетировать и репетировать. Кстати, хотел попросить разрешения остаться до середины ноября.

— Конечно оставайся. Тебе вообще пока не надо в Париж возвращаться. Там, когда узнают про твои дружеские инициативы в СССР, журналисты замучают. Папараци всякие, ЦРУ… До конца года побудешь в Москве. Репетируйте тут… Потом «Огонёк Голубой» с вами отснимут, концерты дадите. И… Есть мнение, что рок-клуб мы создадим не в Ленинграде, а в Москве. Сейчас подумалось, что на базе театра МГУ будет — самое то. Думаю, аудитории там для и для «Рок-клуба» и для дискуссионного вполне предостаточно. И режим пропускной, жёсткий. Лишние, хулиганы и другие подрывные элементы не проникнут. Ты же писал о беспорядках, вот мне и подумалось. С Виктором Васильевичем Гришиным поговорили… Это первый секретарь КПСС в Московском горкоме. Обещал тебе в помощь инструктора горкома комсомола направить. Культмассовика. Пусть организовывает диспуты, встречи.

— А можно двух?

— Да хоть пятерых. Твой бюджет. Вернее, — твоего фонда.

— Для дискуссий надо набрать профессионалов, например — журналистов-международников, политологов. Можно в печать давать отчёты о проведённых дискуссиях, с оценкой результата дискуссии.

— Где же ты оппонентов найдёшь? — усмехнулся Андропов.

— Подготовим. У вас диссиденты есть?

— Диссиденты всегда есть.

— Начнём не с политики, а с экономики. Поднимим социальные вопросы: пьянство, наркоманию.

— Во-о-о-т. Там и поднимете тему Вудстокского рок-фестиваля.

— Эх, найти бы кого-нибудь из наших, кто был там… Или не наших. Может американских журналистов? Из коммунистов или просто лояльных Союзу. А? Пусть расскажут о жизни в США!

— Хм! Интересная мысль! Я подумаю! Можно из МГИМО выпускников к вам отправить.

— Правильно. А мы им вопросы позадаём. Кстати, полномочного представителя СССР в ООН Аркадия Шевченко[33] взяли?

— Взяли, — вздохнул Андропов, — С поличным взяли! Твой куратор и взял. Прямо в Нью-Йорке. Покололся, гад, там же. С семьдесят пятого года на США работал, стервец. Правда мы его уже с семьдесят шестого вели… Близкий друг Анатолия Громыко, кстати… Да-а-а…

— Сына министра иностранных дел? — удивился я. — Охренеть! И чего ему не хватало?

— В чистосердечном признании написал, что «приобщившись к номенклатуре в 1973 г., он возненавидел режим, который действовал не в интересах народа, а лишь узкой группы партийной элиты. Стремиться к новым благам становилось скучно. Надеяться, что, поднявшись еще выше, я смогу сделать что-нибудь полезное, было бессмысленным. Перспектива жить внутренним диссидентом, внешне сохраняя все признаки послушного бюрократа, была ужасна. В будущем меня ожидала борьба с прочими членами элиты за большой кусок пирога и беспрестанная партийная возня. Приблизившись к вершине успеха и влияния, я обнаружил там пустыню».

— Сука! — возмутился я. — Не хочешь жить в номенклатуре, поменяй работу иди на завод! Растреляли?

— Пока нет, — вздохнул Андропов. — Громыко — старший землю роет.

— И что? Выроет что-нибудь?

— Дороется, — скривился Юрий Владимирович. — Вообще… Спасибо тебе особое за всех этим мерзавцев, что нам раскрыл. Мы тут тебе, э-э-э, «звезду героя» и орден Ленина у Леонида Ильича подписали. Но не обессудь. Вручать не буду, только покажу.

— Чего?! — мой рот раскрылся неприлично широко.

Андропов достал из стола обычную картонную папку с тесёками, развязал её, открыл, достал твёрдую «грамоту», встал и зачитал.

— Президиум Верховного Совета СССР, — читал Андропов указ, а у меня всё тело покрылось «гусинной кожей» и стало так холодно, что челюсти мои застучали друг о друга.

— Вот блять! — Мысленно выругался я. — При всём уважении, других слов нет! Нашёл же время! Сердце чуть не остановилось. И это с моим-то здоровьем!

Фамилия моя в указе не прозвучала. Сказано было просто — «по представлению председателя КГБ СССР от двенадцатого августа одна тысяча девятьсот семдесят восьмого года».

— Служу Советскому Союзу, — выдавил из себя я.

— Подпиши…

Он положил на рабочий стол какие-то документы. Я сел на стул, склонился над ними, но ничего не увидел. Из моих глаз текли слёзы.

* * *

«Культурная ситуация сегодня свидетельствует о том, что „нация“ и „национальная культура“ не являются высшей ценностью именно для тех деятелей культуры, которые определяли развитие главных эстетических направлений и формировали главные концепты современности. Мы можем назвать такие из них, как геокультура, метакультура, глобальная культура, а с 90-х годов навязчиво присутствовала концепция „постколониального типа культуры“, характерная для современной культуры после „перестройки“.

Собственно, Дж. Сорос и создавал те многочисленные институции, которые и реально повлияли на экономику и культуру „новой России“. Он не скрывал своих целей и задач: характеристика советского общества как „закрытого общества“ (тоталитарного типа) была тем ключом, который взламывал советскую идеологию. Вместо „закрытого“ было предложено „открытое“, что само по себе привлекательно для большинства граждан. Но последствия „открытости“ никем не были изучены, и никто из политических и культурных деятелей России не в состоянии был что-либо противопоставить антагонистической паре „закрытое — открытое“ (об особом характере открытости русской культуры и философии как альтернативе соросовскому „открытому обществу“, к сожалению, никто и не вспомнил)»[34].

Я проснулся в холодном поту. Перед глазами продолжали прыгать буквы, слоэженные в слова, прочитанные мной где-то в году двадцатом третьего тысячелетия. Эти слова поразили меня. Они демонстрировали глубину падения нашего общества. Закрыв глаза, я «дочитал».

«Национальными ценностями не был озабочен никто, кто решал, определял и направлял реформирование (перестройку) страны. Горбачев говорил как о ценности об „общем европейском доме“, не уточняя, где начинаются и где заканчиваются его смысловые границы. Политики-реформаторы не имели ни малейшей самоидентификации с Россией, — мало того, в условиях России чуть ли не всякое политическое мышление превращалось в инструмент аннигиляции национального сознания»[35].

Меня пробил озноб. Я понял, что «костьми лягу», но Сороса, в Союз не допущу. Правда он приедет в СССР только в восемьдесят седьмом году. Но до этого времени мне «кровь из носу» надо поднять национальный вопрос русскости и доказать, что советское общество не является закрытым. Миру доказать.

Почему-то вспомнилась фраза из «Бриллиантовой руки»: «У тебя на закрытый, а открытый перелом». Вспомнив, я улыбнулся.

— Хрен им, а не СССР, — подумал я.

* * *

Я позавтракал в университетской столовой и отправился в театр.

— Позвоните Марине Петровне, — сказал довольно молодая вахтёрша, всего лет тридцати девушка, загорелая и с веснушками, вероятно оставшимися, как память, от лета.

— Хорошо, — сказал я и протянул руку к ключам, на которых висели алюминиевые бирки, на одной из которых я увидел слова «гримёрная», на другой — «худрук», на третьей — «директор». Всего ключей, сцепленных верёвочкой, было штук десять.

— Нет-нет, позвоните прямо сейчас. Марина сказала, что сама вас проводит.

— Да что там провожать? — отмахнулся я. — Сам разбирусь.

— Не-е-е… Так нельзя. Там же имущество. Акт приёма-передачи на ответственное хранение, то, сё…

Я улыбнулся.

— Ах… Да-да! Забыл. «Опись, протокол, сдал-принял, отпечатки пальцев», — процитировал я ту же «Бриллиантовую руку». Это же классика у русских!

— А вы, правда, француз? Из Парижа приехали?

— Ага. Проездом в Казань, — вспомнил я вчерашнюю шутку.

Девушка не была гуманитарием и на шутку отреагировала вопросом.

— Почему в Казань? Там, что, будет театральный фестиваль?

— Почему театральный фестиваль? — удивился я. — Мы музыканты.

— А Маша сказала, что вам отдали наш театр. У вас музыкальный театр?

— Что-то типа того, — неопределённо покрутив перед собой руками, согласился я.

Пока мы разговаривали вахтёр набрала на диску телефона четыре цифры и передала трубку, в которой мне послышалось: «Алё», мне.

— Хелло, — сказал я. — Машенька, это вы?

— Я, Пьер. Вы долго гуляете по Москве и долго спите. А кто-то за вас работает…

— Кто работает? — удивлённо спросил я с одесской интонацией, перебив её.

Маша на некоторое время замолчала, потом продолжила:

— Не покладая рук работает. Я работаю. Мне из Горкома партии в девять часов привезли контракты и я их уже с нашей стороны подписала, между прочим. Осталось подписать вам и я сдаю их в канцелярию.

— Мне подойти к вам?

— Нет-нет, я сейчас приду. Буквально через пять минут. Я тут, неподалёку. Ждите на вахте.

Комендант и вправду, натурально прибежала через пять минут. Я, ради интереса, засёк время и удивлённо вскинул брови, когда двери распахнулись и по гранитному полу зацокали Машины каблучки. Комендант увидела моё движение тела в сторону руки с часами и покраснела.

— Сказали сделать быстро и сообщить в горком партии. У нас это очень серьёзно. Они и так уже перезванивали. И там недовольны, что контракт ещё не подписан.

— Недовольны? — удивился я, рассмеялся и подумал, что с получением Советского гражданства я пока повременю. А то ещё в партию вступать заставят.

— Не-не, — подумал я. — Уж лучше вы к нам.

— Пошлите, покажу вам помещения, ваше имущество, подпишем акт приёма-передачи.

— Опись-протокол, — снова пошутил я.

— Ага, — серьёзно согласилась Мария Петровна.

— Совсем у них тут с чувством юмора беда, — подумал я. — Хотя… На работе она. Какие тут шутки, когда из горкома звонят?

Глава 20

Что удивительно, контракт на аренду «Большого Зала Дома Культуры МГУ» был составлен лаконично, но грамотно. В него были вписаны все реквизиты фонда Пьера Делаваля, которые я указывал в договоре с концертными организациями, временные рамки, ограниченные одним годом с преимущественным правом продления аренды. Стоимость аренды составляла тридцать тысяч фунтов стерлингов в год.

Дворец культуры и внутреннее убранство театра было выполнено в классическом архитектурном стиле: мрамор, колонны, лепнина, арочные узорчатые потолки. В большом зале на потолке не очень низко висела огромная круглая люстра. Он имел сцену со зрительным залом на восемьсот мест с партером, полукруглой галёркой, бельэтажом, ложами и, мать его, бенуаром[36]. Короче, и сам дворец, и Большой зал театра были шикарны. Как тут будут смотреться и слушаться наши музыкальные эксперименты я, честно говоря, не представлял, но был благодарен Богу, что нас не заселили в здание на Герцена, где сейчас базировался студенческий театр, и которое ранее являлось храмом святой мученицы Татьяны. Вразумил господь бог Юрия Владимировича, что театр в храме — ещё куда ни шло, а вот сатанинский рок — это было бы черезчур. Да и я, хоть и являюсь убеждённым атеистом, но не рискнул бы опоганить святое место крамольной музыкой. Да-а-а… Председатель КГБ это, вероятно, просчитал.

— Я познакомлю вас с директором Дворца культуры и коллективом, — сказала Маша.

— О, как! — подумал я. — Есть и директор, и коллектив.

— Ведите, доброе дитя, — произнёс я пафосно и трагически вздохнул.

Комендант посмотрела на меня и прыснула в кулачок.

— Ну, слава Богу, — подумал я. — Хоть эта шутка не пропала всуе.

Мы прошли по коридору потом через мраморное колоннадное фойе и Маша стукнула в дверь с табличкой «Директор ДК».

— Входите, — сказали из-за двери женским голосом.

Оказалось, что во Дворце культуры МГУ имеется штат методистов «культ-массовиков» и даже свой худ-совет. Имеется и ежегодный план работы, который как раз и верстался на следующий семьдесят девятый год.

Меня встретили очень приветливо и попытались напоить растворимым кофе, от которого я отказался, чем сразу вызвал к себе уважение. Кофе был, даже в Москве, дефицитом, но я и в своей жизни не пил растворимый. В моё время появилось много мелко-молотого, быстрозавариваемого кофе. И здесь я приноровился измельчать зёрна на кофемолках до такого же порошкообразного состояния. Оказалось, что только в этом и дело. И почему я раньше сам не догадался так молоть? Не понимаю.

Но у меня с собой было… Поэтому я достал из портфеля молотый смешенный из нескольких сортов кофе и девушки с радостью и некоторой экзальтацией заварили его. Наслаждаясь ароматом и вкусом, обсудили предварительный план работы, на котором уже стояла «виза» какого-то горкомовского партийца.

План я вчера набил на пишущей машинке помощника Юрия Владимировича буквально за двадцать минут. Мои руки уже привыкли к клавиатурам телетайпов и пишущих машинок, а потому получилось это у меня очень залихватски.

— Та-а-а-к… Дискуссионный клуб «Интеллект», научно-технический клуб «Это вы можете», рок-клуб «Музыкальный ринг»… Э-э-э… А «рок-клуб», — это, простите — то, что у нас в СССР запрещено? — спросила директор Мая Сергеевна.

Я пожал плечами.

— Я не в курсе, что у вас в СССР запрещено, Мая Сергеевна. У нас это разрешено. Да и у вас, как мы видим, — я ткнул пальцем в подпись третьего секретаря Московского горкома КПСС. — Может что-то изменилось, а вы не заметили.

— Кхе-кхе… Нам приходят методички. Кхе-кхе… Извините. Вы — иностранец… Поехали дальше…

Мы «поехали» читать мой план работы дальше.

— Гранд на изучение молодёжного среза советского общества… Один миллион фунтов… Солидно… Гранд на исследование и разработку концепта «русская культура» и современные практики культурного наследования. Интересно. Это вы свои средства будете тратить на наши научные исследования?

— Это деньги фонда, Мая Сергеевна. Миссия у него такая.

— Да, кстати. Хотелось бы ознакомиться с уставом вашего фонда.

— Французским владеете? — спросил я.

— Не вполне, — порозовела директор дворца культуры МГУ.

— Тогда я дам вам чуть позже уже адаптированный текст. Завтра прибудет рейс с нашим оборудованием. Там много чего интересного приедет: Компьютеры, копировальная техника.

— Копировальная техника? У нас запрещено, — взволновалась Мая Сергеевна. — Даже пишущие машинки на учёте.

— Всё сейчас будет немного по-другому, Мая Сергеевна. Аж целое постановление совета министров по нашему фонду выйдет. Не переживайте. Мы не переступим нормы советского закона.

* * *

ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 23 октября 1978 г. N 177.

О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НА ТЕРРИТОРИИ СССР ФОНДА «КУЛЬТУРНАЯ ИНИЦИАТИВА»

В целях обеспечения деятельности на территории СССР фонда «Культурная инициатива» Совет Министров СССР постановляет:

1. Утвердить прилагаемое Положение о деятельности на территории СССР французского фонда «Культурная инициатива» (в дальнейшем именуется Фонд).

2. Разрешить Внешторгбанку СССР по согласованию с Министерством финансов СССР открывать Фонду специальные счета в рублях и иностранной валюте для зачисления поступающих ему средств.

3. Министерству иностранных дел СССР рассматривать в кратчайшие сроки просьбы о выдаче виз лицам, въезжающим в СССР по делам Фонда, и обеспечить членам Совета попечителей, Правления и другим должностным лицам Фонда многократные въездные и выездные визы.

4. Государственному комитету СССР по вычислительной технике и информатике и Академии наук СССР обеспечить Фонду возможность автоматизированного обмена информацией с зарубежными сетями ЭВМ и банками данных через Национальный центр автоматизированного обмена информацией, функционирующий на базе Всесоюзного научно — исследовательского института прикладных автоматизированных систем Государственного комитета СССР по вычислительной технике и информатике и Академии наук СССР.

5. Мосгорисполкому предоставлять по заявкам Фонда помещения для проведения семинаров, конференций и других мероприятий, а также обеспечивать размещение участников проводимых мероприятий и иностранных гостей Фонда в гостиницах, предоставление транспортных услуг и других видов обслуживания в первоочередном порядке, с оплатой всех видов услуг, как правило, в советских рублях.

6. Советам Министров союзных республик, исполкомам краевых и областных Советов народных депутатов, Мосгорисполкому и Ленгорисполкому принимать меры к обеспечению жилищно — бытового, медицинского и других видов обслуживания иностранных граждан, прибывающих в СССР для работы по линии Фонда. Расчеты по предоставленным услугам осуществлять на коммерческой основе в советских рублях.

7. Госплану СССР и Госснабу СССР в целях содействия Фонду в выполнении его проектов выделять Фонду на договорной основе в порядке оптовой торговли необходимые сырье, материалы и оборудование.

Утверждено

Постановлением

Совета Министров СССР

от 23 октября 1978 г. N 177.

ПОЛОЖЕНИЕ

О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НА ТЕРРИТОРИИ СССР

ФОНДА «КУЛЬТУРНАЯ ИНИЦИАТИВА».

1. Фонд «Культурная инициатива», являющийся благотворительной организацией, средства которой целиком направляются на финансирование проектов и программ Фонда и оплату его накладных расходов, пользуется правами юридического лица.

2. Средства Фонда образуются за счет взносов попечителей Фонда и доходов от собственной социально — культурной и хозяйственной деятельности, доходов, получаемых от проводимых Фондом мероприятий, поступлений от участия в совместных предприятиях, отчислений в виде денежных средств, материальных и культурных ценностей, даров от советских и зарубежных организаций и граждан и иных поступлений.

3. В целях реализации проектов и программ, отобранных на конкурсной основе, Фонд имеет право:

а) оказывать финансовую помощь в рублях и в свободно конвертируемой валюте советским организациям и гражданам, участвующим в реализации указанных проектов и программ;

б) направлять за счет средств Фонда в зарубежные страны советских граждан для прохождения стажировки и изучения опыта работы в иностранных культурных, научных и учебных учреждениях и организациях, на предприятиях и в фирмах;

в) устанавливать стипендии советским учащимся, студентам и аспирантам;

г) осуществлять концертную деятельность по согласованию с Министерством культуры СССР, организовывать, проводить и участвовать в культурных мероприятиях, выставках — продажах, лотереях, аукционах и других мероприятиях как совместно с советскими организациями и учреждениями, так и самостоятельно;

д) определять цены на товары и услуги предприятий и организаций Фонда и на билеты на проводимые им мероприятия.

4. Фонду предоставляется право с соблюдением требований, предусмотренных действующим законодательством:

а) продавать, предоставлять в аренду и в дар печатно — множительное, компьютерное, видео- и иное оборудование организациям и гражданам;

б) создавать предприятия и организации для осуществления хозяйственной деятельности и вести строительство за счет собственных средств;

в) создавать по согласованию с Госбанком СССР банковские и кредитные учреждения для кредитования за счет собственных средств Фонда организаций и лиц, участвующих в реализации его программ, в рублях, и, по согласованию с Внешэкономбанком СССР, в свободно конвертируемой валюте;

г) в рамках своих целей и задач создавать полиграфические предприятия и осуществлять издательскую деятельность.

5. При реализации проектов и программ Фонд имеет право создавать на территории СССР совместные предприятия с участием советских и зарубежных научных, культурных и других организаций.

Деятельность совместных предприятий с участием Фонда и зарубежных партнеров регулируется законодательством о порядке деятельности на территории СССР совместных предприятий с участием советских и иностранных организаций.

6. Фонду предоставляется право непосредственного осуществления внешнеэкономической деятельности, соответствующей его целям и задачам.

7. Фонд, его представительства и отделения на территории СССР освобождаются от уплаты налогов, государственной и таможенной пошлины и других сборов, вносимых в государственный бюджет.

В случае если ввозимое в СССР имущество предназначено по заявлению Фонда для возмездного отчуждения или передачи в аренду, оно подлежит обложению таможенной пошлиной в общем порядке.

Та часть прибыли предприятий и организаций Фонда, которую они передают в Фонд, а также в другие фонды, созданные на территории СССР с благотворительными целями, освобождается от уплаты налогов.

8. Фонд отвечает по своим обязательствам всем принадлежащим ему имуществом.

Советское государство не отвечает по обязательствам Фонда, а Фонд не отвечает по обязательствам Советского государства.

9. Имущественные права Фонда подлежат защите в соответствии с положениями советского законодательства, установленными для советских государственных организаций.

Имущество Фонда, находящееся на территории СССР, не подлежит реквизиции и конфискации в административном порядке.

10. Фонд может открывать на территории СССР свои представительства и отделения по согласованию с Советами Министров союзных и автономных республик, исполкомами краевых, областных Советов народных депутатов.

11. Фонд непосредственно вступает в отношения с центральными органами государственного управления Союза ССР и союзных республик, с местными органами управления и другими советскими организациями.

12. Фонд самостоятельно решает вопросы найма и увольнения, формы и размеров оплаты труда, а также материального поощрения в советских рублях работников Фонда.

13. Оплата почтовых отправлений, телеграмм, использования каналов компьютерной связи, телефакса и других средств связи производится Фондом по ставкам, предусмотренным для дипломатических представительств.

При передаче информации для печати, радио и телевидения Фонд пользуется тарифами и ставками, установленными для средств массовой информации[37].

* * *

Постановление должно было выйти сегодня. Мы и остальные граждане Союза СССР, естественно, его ббы вообще не увидели, но у меня была ксерокопия, подготовленного помощниками Юрия Владимировича, пилотного проекта с оригинальными подписями и надписями «Согласовано» руководителей всех перечисленных в постановлении ведомств и учреждений.

Когда я вынул документ из портфеля и положил на стол, глаза и рты девушек изумлённо приоткрылись. Мая Сергеевна даже потёрла пальцем чернильную подпись руководителя «Внешторгбанка».

— Это согласованная копия, — пояснил я. — Так что можем уже с сегодняшнего дня приступать к работе.

— Э-э-э… Могу я, э-э-э, на время оставить постановление у себя. Мы перепишем его и по каждому пункту придумаем мероприятия.

— Оставляйте, конечно, но не потеряйте. Мне хотелось бы сохранить этот документ для истории.

— Конечно-конечно, — закивала головой Мая Сергеевна. — Давайте, мы покажем вам ваши, э-э-э, ваш офис.

Мы прошли на большую сцену, где уже толклись, другого слова не скажешь, Барыкин и Буйнов. Они явно куда-то спешили. Увидев меня они встрепенулись.

— Слушай, Пьер, тут такое дело, — сказал Саша Барыкин, пряча глаза. — Мы же, в принципе, контракт выполнили. Месяц оттарабанили. Вроде, всё отрепетировали. На гастроли, или что-там будет, мы приедем по твоему свистку. Да и ты хотел задержаться до дня революции. А мы с Сашкой исчезнем пока, окей?

— Что случилось, Александр? — удивился я.

— Исчезнуть нам надо, Пьер.

— Когда появитесь-то? — спросил я.

— Двадцатого ноября, — сказал Буйнов.

— О, бля! — опешил я. — Удивили вы меня. Хотел уже десятого в Париж возвращаться.

Я врал, но враньё не выбивалось из намеченного плана, а мне их надо было чем-то «напрячь», а то они до самого нового года могут исчезнуть. Контракт же выполнили. Я понял, что с ребятами лоханулся. А они, вероятно, узнав подробности контракта, решили свинтить на отдых. Деньги-то есть. Стоп. Какие деньги? Ведь рубли я тут ещё не получал.

— А деньги?

— Есть деньги, — махнул рукой Буйнов. — вчера уже товар увезли. Деньги ляшку жгут!

Он разулыбался.

— Валите! — махнул рукой я.

— Горящие путёвки, шеф! Жёны пищат!

— Валите, — снова махнул я рукой. — Жёны — это святое.

Ребята тут же исчезли. Мая Сергеевна с улыбкой посмотрела на меня.

— Хорошо вы сказали: «Жёны — это святое!» Это ваши музыканты?

— Ага!

— Они наши, советские?

— Ваши, ваши, — сказал я и вздохнул.

Репетиции сегодня не будет. Да-а-а… И аппаратуру придётся самому ставить и подключать…

— Хорошие ребята. Жен любят. А говорят, музыканты — неверные мужья.

— Нормальные мужья, — буркнул я.

Мы осмотрели моё хозяйство. Нормальное хозяйство. Главное — есть много разных кладовок, а кабинеты директора театра и худрука хоть и были небольшими, но имели окна. Мысленно я уже составлял список нужного мне оборудования.

Глава 21

— Тут у вас кондиционеры есть?

Мая Сергеевна задумалась.

— Вентиляция есть. Кондиционеров нет. Ставить негде. Здание старое. Переделывать нельзя.

— Ладно, решим. У нас есть портативные кондиционеры, которые можно установить в комнате. На вас заказывать?

— Если можно, — захлопала ресницами директор Дворца культуры МГУ.

— Я правильно понял, что могу здесь, — я показал на задник и обвёл сцену рукой, — установить оборудование. Мы собирались сегодня начать репетицию, но теперь не знаю.

Тут в Большой зал вошли несколько студентов. Директор дворца напряглась.

— Это, скорее всего, наш актив. Вчера нам помогали. Нам будут нужны эти ребята-помощники. Мая Сергеевна расслабилась.

— Ах, да. Вы тогда выпишите им пропуска. У нас тут строго.

— Я вчера оставлял на вахте список. Пусть выпишут.

— А! Да-да! Хорошо. Я скажу Машеньке.

— Привет, ребята! — крикнул я. — Поднимайтесь на сцену.

С десяток парней с опаской поднялись на сцену. Каждый протянул мне руку. Пришлось пожимать, обходя всех вдоль ломанной шеренги. Заметил незнакомые лица. Остановил взгляд на одном новеньком и вопросительно вскинул бровь.

— Это Саша Семцов, — сказал ближайший к нему вчерашний «старичок». — Он в нашем ансамбле играл, пока их не разогнали. Вы сказали вчера, что будете собирать новую группу, вот мы и позвали.

— Молодцы! — искренне радуясь, похвалил я. — Хорошо, что привели музыканта и сами пришли. Мои устали от репетиций в Париже, видите ли.

— В Париже?! Ух, ты! Вот бы и нам. А вы француз, — кто-то спросил.

— Вчера уже говорил кто я и зачем приехал. Поспрашивайте товарищей. В дополнение к вчерашнему скажу, что мы получили разрешение вашего правительства на работу нашего Фонда в СССР. Вот постановление! Почитайте!

Я взял из рук Маи Сергеевны листы мелованной бумаги и отдал ребятам.

— Скажу только, что любые ваши инновационные предложения будут с интересом рассмотрены фондом и, возможно, воплотятся в жизнь.

— Э-э-э… А что такое «инновационные»?

— Инновационные? Это значит новые.

— Какие, например, новые? — спросил кто-то недоверчиво.

— Какие «например новые», — улыбнулся я. — Ну-у-у… Например, поставить в фойе автоматы с шоколадками и другой мелкой снедью. Есть за границей такие автоматы. Называются — торговые.

— У нас в Москве тоже есть торговые автоматы. Напротив «Ленкома» есть магазин Автоматторг. Там почти нет продавцов. Он молочные продукты продаёт, сыр, масло…

— Ну, вот. Это я, как пример сказал. Не хотите автоматы с шоколадками, придумайте что-то другое.

— Смотря какие шоколадки. Вот если с коньяком…

Все скромно посмеялись, даже я улыбнулся.

— В Крыму и Сочи есть автоматы с вином, — сказал кто-то, вздыхая.

Я стоял, с интересом оглядывая ребят. Соскучился по русским лицами и русскому молодёжному менталитету. Лондонский Королевский Колледж, даже воспоминанием о нём, меня вводил в депрессию. Тьфу, тьфу, тьфу… Очень там всё «не наше». Тут — «русский дух, тут Русью пахнет», а там… Бр-р-р… Там пахнет дермецом уже сейчас. Даже не дерьмецом, а тухлятинкой загнивающего капитализма.

— Сатана там правит ба-а-а-л! Та-та-да-та-та! — мысленно пропел я. — Тьфу-тьфу-тьфу!

— Так, ребята. Спасибо, что пришли. Кто ещё из вас музыканты? Поднимите руки. Понимаю, что все новенькие?

Ребята кивнули. И подняли руки. Новеньких было трое.

— Назовитесь.

— Борис Тихонов — ударные.

— Вячеслав Арбузов — клавиши.

— Николай Попков — бас-гитара.

— Александр Семцов — ритм-гитара.

— Почему только ритм?

— Соло у нас другой парень вёл. Он выпустился в том году.

— Понятно. Отлично. Выносим аппаратуру на сцену. Пошлите покажу, что выносить.

Ха-ха… Вынесли всё. Даже тумбочку моего супер-синтезатора и драм-машину. Мая Сергеевна заверила, что без меня в Большой зал никто не посмеет войти. Подключили пульты, усилители, колонки. Мая Сергеевна в конце-концов ушла и я открыл один из холодильных ящиков с пивом.

— Закрой зал, — сказал я какому-то парню и отдал ключ.

Из другого ящика мы достали подсолнные орешки арахиса в вакуумной упаковке и рассевшись на пустых ящиках из-под аппаратуры, принялись «отдыхать». Ребята, понятное дело, вскрывали банки с пивом «Carlsberg» с осторожностью, а вакуумные пакеты с орешками чуть-ли не с восторгом. И я их понимал. Сам попробовал «это дело» только в восемьдесят восьмом или восемьдесят девятом годах.

— Я такое чешское пил «Будвайзер».

— Чешское? — удивился я. — Вроде бы это американская марка? Нет?

— Мне в Чехии рассказывали, что они с американцами судятся за название уже несколько десятилетий. Это в Чехии есть местечко с таким названием, где варят пиво с шестнадцатого века. — воодушевился парень, понимая, что приобрёл в моём лице заинтересованного слушателя.

— Интересно. Хотел спросить музыкантов… Что играли? Какой репертуар?

Музыканты переглянулись. Они сидели одной кучкой.

— «Битлов», в основном, «ролингов», «Джулай монинг»… Наши песни: «Девчонку», «Течение» Антонова… Много чего…

Я встал с ящика, открыл корф, достал гитару…

— У, мля, стратакастер, — проговорил гитарист, переглядываясь с басистом и вздыхая.

Включил гитару в пульт, потыкал драм-машину пальцами, придвинул стойку микрофона, сделал в него ртом: «Ц-ц-ц», проверив эхо и ткнул пальцем в пульт. Драм-машина отсчитала четыре раза стук барабанных палочек друг о друга и я выдал классический «A Hard Day’s Night»[38].

Синтезатор был настроен на раскладку моего голоса на три (в некоторых местах), а ударные молотили со всей «дури». Я тоже не сдерживал свой гитарный напор и мысленно веселился, видя как расширяются у ребят глаза и сыпется изо рта арахис. Как их не снесло звуковым напором со сцены я не знаю. Хе-хе-хе…

— Офигеть, сказал кто-то!

— Это что было? — спросил Николай Попков. — Звукозапись?

— Нет. Это просто музыкальное сопровождение моего синтезатора. Поддержка ритма. Голос и гитара мои. Вот…

Я снова нажал кнопку на пульте. Застучали палочки, потом пошёл барабанный и басовый ритм.

— Во-во… Бас, — ткнул он пальцем в колонку.

— По гамме гоняет в зависимости от моего гитарного звука.

— Хрена себе! Так не бывает. Задержка сигнала должна быть, — сказал один из зрителей.

Я посмотрел на него с интересом.

— Шпрехен зи? — спросил я его.

— Понемногу, — усмехнулся он. — четвёртый курс. Факультет вычислительной математики и кибернетики.

— О, как?! Это я удачно зашёл, — пробормотал я, а громко сказал. — Есть отставание, но очень маленькое, почти не заметное.

— Фига себе! Так не бывает! — продолжал упорствовать студент.

Я пожал плечами.

— Поверь глазам своим. Там новейшие процессоры. С сумасшедшей тактовой частотой.

Студент хотел что-то спросить, но я остановил его раскрытой ладонью.

— По музыке вопросы есть?

— Как ты это делаешь. Там же три голоса слышно.

— Голос раскладывается на терцию и квинту. Вот тут я кнопочку ногой нажимаю, — я показал, — и всё.

— Охренеть! Зачем тебе тогда ещё кто-то?

— Скучно одному играть, — серьёзно сказал я. — Да и импровизацию никто не отменял. Живое, оно и в Африке — живое.

— А можно попробовать? — спросил Саша Семцов.

— Сыграть? — спросил я.

— Да, не-е-е. Я понимаю… Гитару в чужие руки не дают. Спеть…

— Не вопрос. А гитара ещё одна есть. И бас. Сыграем, — спросил я, хитро сощурившись, словно приглашая «срезаться в картишки».

— Да, ептыть, — вырвалось у бас-гитариста, и он обтёр руки о тряпочку для рук. Их было много, вложенных в ящики. Любил я вытирать руки. Но и пачкался почему-то часто. Да-а-а…

— Мля-я-я… Фендер-бас, — простонал Попков.

— И у меня «Стратакастер», — похвалился Семцов.

— Извиняйте, — развёл я руками перед барабанщиком. — Амати ещё в полёте.

Я посмотрел на часы.

— Да. Только-только вылетели.

Ещё вчера с международного переговорного я связался с Джоном Сомерсетом и как лицо фонда попросил отправить заготовленный заранее груз на Парижский адрес, а следом переадресовал его тому же получателю в Москву. Так как юридическое лицо оставалось прежним французским, то платежей не добавилось и под экспотрные запреты я не попадал. А то, что в Союзе моё имущество растамаживалось по хитрой схеме, это уже другой вопрос. Я почему и не захотел создавать совместный с СССР фонд. Завезу сюда кучу всякой техники и отдам в долговременное пользование. Ха-ха! Ещё и завод по производству процессоров открою, млять! Наверное… Посмотрим. Итальянцы же построили «Автоваз» в Тольяти. Почему я не могу? Да-а-а…

Музыканты разобрали гитары. Я включил тюнер настройки, реагирующий зелёными огоньками на правильно настроенный звук. Саша Семцов и тут прифигел.

— Бля-я-я! — уже не стеснялся выражаться он. — Как в космосе. Это кто такую хреновинку делает?

— Фирма «Рэйнбоу» в Британии, — сказал я.

— Это те, кто компьютеры бытовые выпускают, — добавил студент-кибернетик. — С процессорами новейшими.

— Точно, — подтвердил я. — Они. Готовы? Настроились?

— Что тут настраиваться-то? — удивился бас-гитарист. — Даже стыдно как-то. Никакого слуха не надо.

Я хмыкнул.

— Сначала сами, без всего.

Саша нахмуренно-сосредоточенно кивнул, что-то сказал Попкову, подёргал струны. Потом ударил по ним. Короче, сыграли они неплохо. Видно было, что когда-то играли вместе. Со второго проигрыша Семцов запел начало песни. На третьем я прокрался к пульту и нажал кнопку. Ударили барабаны, голос Семцова разложился, в музыке появилось «мясо». Я чуть-чуть «поковырял» свою гитару, добавив соло.

— Пи*дец! — выразил кто-то из студентов своё отношение к происходящему.

— О*уеть! — согласился ещё кто-то.

Семцов в Попковым уставились на меня выпученными немигающими глазами.

— Это что было? — спросил Попков. — Я так никогда не играл.

— Хороший бас, — согласился я.

— Да, я инструмент в руках год не держал. Так не бывает.

— И у меня гитара сама играет, — удивлённо разглядывая свои пальцы, прошептал Семцов.

— Классно выдали! — кто-то из студентов поднял большой палец вверх. Его поддержали другие.

— Сыграй ты что-нибудь! Пока я очухаюсь. Словно загнанная лошадь, — попросил Сенцов отдуваясь.

— А ты думал, — хмыкнул я мысленно. — Со мной только так и не иначе.

— Что-нибудь? Что-нибудь? — пропел я на мотив «Пять минут».

Подошёл к пульту, потыкал в него и в драм-машину пальцами, включил ритм и подойдя к микрофону начал гитарное соло Би-Би Кинга в моей любимой «The Thrill Is Gone»[39].

— Да что же такое-то? — простонал гитарист сидя на ящике. — Это же такой соляк!

— Что за день такой волшебный? — добавил кто-то.

— Мы уже третью пару пропускаем… — вставил третий.

— Ну и хрен с ней. Отработаем. Такое редко бывает, чтобы пиво, орешки и музон, — сказал и засмеялся четвёртый. Его поддержали счастливым и расслабленным смехом ещё некоторые студенты. И я их понимал. Мне самому было «кайфово». Особенно после «чумового» соло Кинга, которое я не только выучил «от и до», но и разбавил своими «фишками».

С удовольствием присев на ящик и присосавшись к банке с пивом, я выдохнул.

— А вот для горла пиво не желательно. Лучше коньяк.

— Ха! — выдохнул, чуть не подавившись пивом, бас-гитарист. — Коньяк — всяко лучше! А что, есть?

Я улыбнулся, почувствовав хватку советских студентов.

— Есть, но пить здесь не будем. И не сегодня. Сегодня мы просто знакомимся.

Я обвёл взглядом студентов.

— Пить крепкие напитки нужно с проверенными людьми. Думаю, ещё дойдём и до них. Но не сегодня и не здесь.

— Пиво — тоже хорошо. Мы не певцы, — сказал то-то и все рассмеялись.

Пива у меня было много и туалет был рядом с гримёрками. Попросив соблюдать чистоту и порядок показал его студентам. Все продолжали оттягиваться по пиву и курить прямо на сцене, благо, что вентиляция работала исправно и тянула со сцены всё, не особенно тяжёлое, а мы с музыкантами продолжили играть.

Сыграли почти весь Битлз[40] почти не тормозя. Некоторые песни сыграли по несколько раз, чуть переиначив. Я начинал, ребята подхватывали, подпевали очень в тему. Да, по другому и быть не могло. Не понятно как это происходило, но все, кто со мной начинал играть, практически не «лажали».

— Сука! — сказал кто-то в перерыве. — Словно на концерте Битлов сидим.

— Просто охренительно.

— Жаль девчонок тут нет. Они бы приторчали. Особенно от «Мишель»[41].

— А «Ван дэй»?

— А «Би хэппи»?

— А «Иф ай гив май хат»?

— А мне «Кэнт бай май лов» нравится.

— А мне «Клоуз ё айз».

— А мне до этого дня Битлз вообще не нравился. А теперь я в шоке.

— Девчонки приторчали бы от самого Пьера, — произнёс кто-то очень разумно и не сильно громко.

Студенты переглянулись.

— Да и наш Сашок с Николенькой со своими фирмеными гитарами словно светятся. Хана нам, ребята. Всех девчонок уведут.

— Ха! Всех?! В МГУ? Их тут тысяч тридцать будет. Хрен сотрется, пока перепробуешь!

Так они обсуждали нас, пока мы отдыхали. Ну… Отдыхали-то ребята. Меня чтобы вымотать, надо постараться. А шутка на счет «стёртого хрена» мне понравилась. О том, что нас ожидают тучи поклонниц я как-то не подумал.

— Надо, кстати, — подумал я, — в магазин беспошлинной торговли завезти побольше презервативов. Явно будут пользоваться повышенным спросом. Хе-хе… Поставить тут в фойе автомат с презервативами! Хе-хе! Вот будет хохма! Выгонят тебя, тогда, из Союза ссаными тряпками. Пьер, мать твою! Э-э-э-х! Не поймут. Блять! Себе поставлю! Тут в клубе. Ха-ха! Тогда уже и бордель открывай! Изыди, сатана!

Я мысленно, не смотря на то, что атеист, со словами: «господи прости меня грешного», перекрестился. Есть Бог или нет, я не знаю, а вот, что тёмные силы существуют — не сомневался.

— Где девчонки, ребята, там блядство, — сказал я громко. — И это я не только о сексе. Если здесь появятся девчонки, то они всё внимание будут перетягивать на себя. И это не в укор им. Природа у них такая. А если на них не будут обращать внимание, они будут скандалить и всё равно к себе внимание привлекут. Поэтому на кораблях в древности и не было женщин. Где они, там свара.

— Пьер, вы не любите женщин? — с любопытством спросил Семцов, хитро сморщившись.

Я открыто улыбнулся. Ещё не хватало, чтобы меня в «антагонизме» заподозревали.

— Женщин я люблю. И даже по нескольких сразу. Я про работу. Если работаем, то женщин нет, отдыхаем, то с ними. Отделяем, так сказать, мух от котлет.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся кто-то. — Котлеты мы сами любим.

— Вот-вот, — кивнул головой я.

— А мы, что, уже работаем? — спросил Николай Попков.

— Мне вы подходите. Принимайте решение сами.

— А что делаем? — спросил Семцов.

— Пока делаем танцы. Потом у меня есть русские песни. Читали в постановлении? Можем осуществлять концертную деятельность. Как-то так… Так что делайте ставки, господа-товарищи. Кто со мной — тот герой.

— Я с тобой, — сразу сказал Семцов.

— Я тоже, — сказал Попков. — Я так, как сегодня, никогда не играл.

— Я, признаться, тоже, — буркнул Семцов.

Мы сложили гитары.

— А есть какая-то музыка? — спросил кто-то. — Хорошо сидим.

Я поставил бобину с нашими репетиционными записями и мы продолжили пить пиво. Как я помнил из своей молодости, пива студент мог выпить литров пять-восемь. Особенно, если туалет рядом. Хе-хе…

Глава 22

— Кстати о кибернетике, — вдруг сказал я. — Тебя как зовут? Напомни пожалуйста, — попросил я студента-кибернетика.

— Валентин Миронов.

— Так вот, Валентин. Будем тут делать центр глобальной компьютерной сети. Ну, вернее, не центр, а узел. Уже летит оборудование. Слышал про «Академсеть»?

— Это в Ленинградском Физико-техническом институте имени Иоффе?

Я кивнул.

— Мы ездили туда на практику после первого и третьего курса.

— И как?

— Здорово. Они создали вычислительный центр общего пользования. Ой! Коллективного пользования! Говорят, что уже восемнадцать научных организаций Ленинграда пользуются услугами центра. Представляешь, когда мы были там после первого курса на ознакомительной практике, там пользовались перфокартами, а сейчас там вводят данные не с помощью перфокарт, а с помощью компьютерных терминалов.

— Во-о-о, — подумал я. — Это уже прогресс. В моё время в семьдесят восьмом только думали переходить на терминалы.

— Отлично, — покивал я головой. — Вот и тут сделаем что-то типа такого же. Поставим сервера, протянем локальные сети МГУ, соеденим их с Академсетью. А потом выйдем на зарубежные центры. Читал в постановлении: «обеспечить Фонду возможность автоматизированного обмена информацией с зарубежными сетями ЭВМ и банками данных»? Хочешь этим занятся?

— Конечно хочу!

— Ну, вот! Собирай команду! Зачтётся вам как дипломная работа.

— Я на четвёртом курсе ещё.

— Ну, тогда как курсовая работа. Придётся писать коммуникативные программы. Мои компьютеры чуть-чуть другие, нежели машины, что стоят в вашей лаборатории. Компьютерную лабораторию сделаем. У каждого на столе будет стоять персональный компьютер. Круто?

— Здорово! Когда начинать?

— Думаю, что дня через три. Завтра получу оборудование. Мне ещё с вашим руководством поговорить надо, а мы ещё и не познакомились даже. Ха-ха…

Пиво допили через полчаса и студенты, отягощённые пенным напитком и арахисом, попрощавшись, побрели из Большого зала. Закрыв его, я, имея в руках большой плед, отправился в кабинет директора театра, где имелся старенький, видевший, вероятно, многое, диванчик. Накинув на него плед я прилёг и с удовольствием проспал до того момента пока не позвонил телефон.

На удивление я был бодр. Пиво никак не отразилось на моём лице, которое я, как только поднял голову с диванного подлокотника, сразу увидел в большом зеркале. Видимо директор был женщиной, — подумал я. — Или что-то типа этого… Кхе-кхе…

«Кхе-кхе» я уже сказал вслух, поднял трубку с аппарата и приложил к уху.

— Слушаю! — сказал я.

— Товарищ Делаваль, здравствуйте. Это приёмная ректора Московского Государственного Университета.

Девушка, произносила слова раздельно и получалось именно с большой буквы.

— Очень хорошо! И?

— Э-э-э…

Девушка «зависла».

— Лапушка, я вас слушаю, — нежно произнёс я слегка охрипшим от утреннего ора битловских песен голосом.

— Анатолий Алексеевич хотел бы встретиться с вами, товарищ Делаваль.

— Конечно-конечно, — так же нежно произнёс я, добавляя французский акцент. — А правильно понимаю, что Анатолий Алексеевич — это ректор Московского Государственного Университета.

Я так же выделил каждое слово в названии ВУЗа.

— Правильно поняли. Когда вам будет удобно?

Мне вдруг показалось, что в трубке, кроме девичьего взволнованного, присутствует и тяжёлое мужское дыхание. Поняв, что это точно не «гэбня», я улыбнулся.

— Тогда, когда удобно Анатолию Алексеевичу.

— Прекрасно! Тогда можно сейчас. Вы же у себя в Театре?

— Да. Я в театре, — подтвердил я, не став ерничать, типа: «а куда вы звоните?»

— Знаете где кабинет?

Я знал где кабинет ещё по своей прошлой жизни.

— Найду.

— Ждём.

Я поднялся с дивана и прокрался в большой зал, где переоделся в тёмно-синий классический костюм, белую рубашку с тёмно-бордовым галстуком «хэнд мэйд», темно-синие Германские туфли «Саламандер» и носки той же фирмы. Взял фирменый бумажный пакет какого-то Французского бутика с заготовленным подарком, надел классическое тёмно-бордовое пальто с синим шёлковым шарфом, такого же цвета шляпу и отправился в резиденцию руководителя МГУ.

Встретившаяся мне по пути директор Дворца культуры так и осталась стоять с раскрытым ртом. Я, понимая, её состояние, только приветливо улыбнулся.

— Ничего, привыкнут, — подумал и вздохнул я, отметив, каким взглядом она проводила мой пакет с фирменой французской надписью. Да-а-а… Ну, ничего-ничего. Пройдёт.

Сдав на вахте ключ обомлевшей от моего вида вахтёрше, широко шагая по асфальтовым дорожкам, отправился в административный корпус. Пройдя с помоьщю пропуска вахту, поднялся на лифте на десятыый этаж и нашёл приёмную ректора. Вошёл. Встретился взглядом с глазами секретаря, миловидной брюнетки лет тридцати с коротким «каре» на голове.

— Здравствуйте! Я Пьер Делаваль.

— О! Очень приятно! — сказала она.

— А так? — спросил я, вытаскивая и кладя на стол блок американской фруктовой жевательной резинки.

— Так ещё приятнее, — сказала с широкой улыбкой девушка. — Раздевайтесь.

— Прямо тут? — удивлённо глядя на неё, спросил я.

— Можете пока снять только пальто, — поддержала мою шутку она. — Анатолий Алексеевич не любит экстравагантных артистов. Так театр и разогнал.

— Понятно. Спасибо за подсказку. Буду вести себя осторожнее.

— Вы весёый! — сказала девушка и постучала в дверь кабинета ректора. — Анатолий Алексеевич? Товарищ Делаваль пришёл.

— Пусть заходит, — буркнули из глубины кабинета.

Я вошёл. Ректором оказался мужчина возрастом чуть за пятьдесят, с высоким лбом, седыми волосами, зачёсаннями назад, в очках с чёрной оправой, пухлой нижней губой и волевым с ямочкой подбородком.

— Да-а-а, — подумалось, — такой точно не любит шутить.

На нём был надет костюм-тройка на лацкане которого был приколот какой-то маленький крулый значок с непонятнымы мне символами.

— Здравствуйте, Анатолий Алексеевич, — поздоровался я первым.

— Здравствуйте, товарищ Делаваль.

Ректор встал из своего кресла и мы пожали руки.

— Странно, почему они меня называют «товарищем»? В компартию Франции я не вступил. А может тоже меня «вступили» без моего согласия. Или сразу в КПСС? С них станется! — подумал я.

— Присаживайтесь. Вы очень молоды. Не страшно ввязываться в такую, э-э-э, в такое противостояние с западом?

— Какое противостояние? — удивился я с «одесской» интонацией.

— У вас хороший русский язык.

— Много упражнялся. Так какое противостояние.

— Ну, как же. Против СССР давно существуют санкции, железный занавес, так сказать. Ограничение в продажах оборудования, например. Мы не можем купить компьютеры, а вы их нам просто дарите, говорят? Или меня ввели в заблуждение?

— Молодец мужик! — восхитился я. — Сразу меня за яйца схватил.

— Леночка, нам кофе пожалуйста. Вам с молоком или чёрный?

— Только молотый, если есть, заварите пожалуйста и чёрный, конечно, — попросил я, не стесняясь привередничать. — Противостояние, говорите? Может быть… Но я частное лицо. Это моё дело, как тратить мои деньги. Я художник, музыкант, у меня неплохое наследство. Добрые люди переводят деньги на бобрые дела. Почему бы не помочь государству, заботящемуся о своих гражданах. Во Франции тоже была своя революция. Но мы не будем пока о моих мотивах. Я, в первую очередь, захотел помочь вашим музыкантам. Потом подумал, что без компьютара мне у вас будет скучно. Я уже успел привыкнуть к нему, к Британской библиотеке, откуда можно скачивать книги. Придумал сделать локальную сеть у вас и связать её с глобальной сетью. Я веду свой дискуссионный блог. Можно сделать такую же площадку у вас.

— Сколько компьтеров вы хотите нам подарить? — спросил ректор в лоб.

— Молодец, мужик! — ещё раз похвалил его я мысленно.

— Сколько надо будет, для того чтобы организовать коммуникативную логальную сеть и учебный процесс, столько и поставим. На каждый рабочий стол и для учебного процесса. У каждого студента-кибернетика на столе должен стоять персональный компьютер, который должен мочь связываться с Ленинградской Академсетью.

— Это несколько тысяч единиц, — настороженно прищурясь сказал ректор. — Большие деньги.

— Да. Думаю на всё про всё уйдёт миллионов десять фунтов стерлингов.

Секретарша принесла кофе.

— Может коньяк? — спросил академик.

— Не отказался бы. Кстати и вам коньяк.

Я поднял пакет с пола с коробкой «Курвуазье» про который забыл, продемонстрировал коробку и передал пакет ректору.

— Благодарю. За такие подарки мы должны вас на руках носить… Я не про «Курвуазье», конечно.

— Я не за этим приехал, Анатолий Алексеевич. Я за справедливость. А её в мире нет. Вот и пробую создать баланс.

— Противостоять?

— Ах! — махнул я рукой. — Называйте. как хотите. Там прижтут, не прогоните?

Ректор приподнял брови и улыбнулся.

— Думаю, что нет.

Мы выпили налитый секретарём коньяк «Арарат» и закусили шоколадными конфетами с черносливом. Запили коньяк хорошим кофе.

— Вам нравится Москва? — спросил ректор.

— Мне нравится СССР. Москву я ещё не видел. Хочу порисовать её.

— Вы, действительно, художник? — удивлённо спросил хозяин кабинета. — Чем пишите?

— Всем подряд, но люблю акварель.

— Сложный инструмент. Вернее, тонкий. Сам в юности увлекался.

— Хочу Кремль порисовать, Красную площадь, улицы.

— Пишите МГУ. Тут есть чудесные ракурсы. Ленинские Горы.

— Обязательно. Раз здесь поселили, отсюда и начну.

— У вас ещё и репетиции? Слышал как вы сегодня наяривали.

— Где это вы слышали, — удивился я.

Ректор показал на кнопки «интеркома».

— Включаю и слушаю, что делается в театре. Имейте ввиду.

— Ха-ха! — хохотнул я. — Спасибо, что предупредили.

— Да-да. Предупредите и своих ребят, чтобы держали себя в рамках приличия. Я понимаю, что вам нужны помощники и студенческая поддержка. Вы молодец, на самом деле. Только приехали, а уже и музыкантов среди студентов нашли и кибернетиков. Но прогуливать им не давайте.

— Спасибо за понимание. А мы конкурс устроим. Кто хорошо учится, тот и участвует в программе «Глобальная сеть». Это будет, кстати, наш первый грант. Вот его и разыграем.

— По грантам, мы с вами потом покумекаем, — осторожно покосившись на меня, проговорил ректор. — Есть достойные учёные и разработки.

— Покумекаем, — согласился я.

— Если я правильно понимаю, наше новое культурное веяние связано с предстоящей олимпиадой. Привлекательность СССР показать. И нашему Университету оказана честь стать альмаматер культурной программы. Но надо понимать, товарищ Делаваль, что русская культура и культура народов СССР не в «буги-вуги», а в других формах. Понимаете?

— Понимаю, Анатолий Алексеевич, но я делаю то, что могу. Если у вас есть предложения, давайте обсуждать. Полагаю, что у министерства культуры уже имеются коллективы, готовые представлять СССР на международной арене. Мне хочется поддержать молодых музыкантов, которые смогут стать достойными конкурентами зарубежным рок-группам. Внимание зарубежной молодёжи не привлечёшь русским хороводом или лезгинкой. Эти танцы хороши, но это старина. Это здорово, что мы её чтим, но надо показать миру, что и в современном искусстве СССР хоть и не «впереди планеты всей», но по крайней мере на достойном уровне. А для этого надо играть современную музыку и петь на английском языке, чтобы молодёжь понимала разницу в менталитете. Ведь западная рок-музыка, в основном, действительно ущербна. Некоторые опускаются до «обычного» сатанизма и глумятся над человеческими ценностями. Мы должны дать другой рок. Советский.

Ректор слушал меня очень внимательно, а когда я закончил, сказал:

— Кажется, я понял вашу задумку. И у вас есть, что сказать западной молодёжи?

— Есть. Думаю, в следующем году мы проведём Международный музыкальный фестиваль. Но даже если тексты песен не будут слишком советсскими, одно то, что рок-группа из-за «Железного Занавеса» такая же, а может где-то и лучше западных, очень удивит тамошнюю молодёжь и она потянется к нам. Они увидят, что мы такие же как и они.

— Интересно. Вы уже ассоциируете себя с нами.

— Что? — не понял я.

— Вы сказали «мы», предполагая себя?

— Это случайно. Я бы, честно сказать, вообще не хотел бы фигурировать в активной позиции. Но не знаю, получится ли? Одно дело то что мы сейчас репетируем с вашими музыкантами. Это, вроде как мой «домашний» проект. Там песни об СССР, Москве, русских людях. Зарисовки, так сказать музыкальные. И альбом планируется сделать с вкладками, где будут мои картинки-акварели с видами Москвы.

— Интересная задумка, — покивал головой ректор. — Вы уж тогда и наш университет туда вставьте.

— Обязательно! — заверил я его. — Сегодня вечером и приступлю.

— Экий вы, э-э-э, — ректор некоторое время не мог подыскать слово. — Активный. Да! Это правильно! Приехал работать — работай, а если отдыхать — отдыхай. Вижу, что вы приехали работать.

— Работать, Анатолий Алексеевич. Когда можно приступить?

— К чему? — удивился ректор.

— Прибудет оборудование завтра. Оформление займёт сутки. И уже сразу можно начать прокладывать кабель-трассы в учебной аудитории, подключать их к охранной сигнализации и помещение серверной.

— Нужен проект, — озабоченно нахмурился ректор. — Его надо согласовать с первым отделом. Кстати, странно, что товарищ Петров ещё с вами не познакомился.

— Товарищ Петров, наверное, получает ценные указания. Поверьте мне, Анатолий Алексеевич, эти работы не нарушают режим секретности, а наоборот, приближают момент постановки на контроль.

— Но кто этим будет заниматься? Нужны подрядные организации.

— Полагаю, товарищ Петров и займётся, — усмехнулся я. — У меня вчера уже состоялась беседа с моим, так сказать, куратором.

— Да-да, мне доложили, что вас увозили, — посерьёзнел ректор.

— Ну, вот. Сейчас вам надо определиться с помещением под серверную. Это где будут стоять основные компьютеры, хранящие основной массив данных и обеспечивающие маршрутизацию между рабочими станциями. Мне нужно не более десяти квадратных метров, но с вентиляцией.

— Мы, вообще-то, планировали делать что-то похожее на «Академсеть», поэтому и помещения и даже проект кое-какой имеется. Даже согласованный. Финансирование не выделили.

— Ну вот! — обрадовался я, честно говоря, рассчитывая на этот проект. Мне было известно, что такой проект существовал, но реализован был только частично в пределах административного корпуса, и то, только в девяностых годах. Зато МГУ первыми запустили программу «Студент» и «Учебный документооборот».

* * *

Из кабинета ректора МГУ я вышел окрылённый. Умным и современным оказался Логунов Анатолий Алексеевич, профессор и академик, создавший альтернативную теорию гравитации. Я помнил, что областью научных интересов Логунова были, кроме гравитации, квантовая теория поля и физика высоких энергий. Он был настоящим и деятельным учёным когда-то. Сейчас он показал себя как отличный и цепкий администратор, заботящийся о данном ему в управление учебном заведении. И это меня радовало.

Я спустился в столовую и неплохо перекусил, так как комбинат питания МГУ функционировал до восемнадцати часов. Взяв с собой пяток котлеток и буханку только что испечённого белого хлеба, нравился мне перекус перед сном, я снова отправился в Театр. Там у меня была вся моя одежда и нужные для рисования «причиндалы». Да и диванчик мне понравился. Хоть и старый, годов, наверное, пятидесятых, но удобный.

— Там буду пока обитать, — решил я.

Глава 23

Московский государственный университет состоит из множества зданий, а центральный корпус из нескольких пристроек в которых расположены некоторые факультеты, актовый зал театр и администрация. То есть, чтобы пройти к ректору не надо было выходить на улицу. Но мне хотелось показать себя в пальто, кашне и шляпе, а не просто в костюме. Просто костюмы есть у многих, а шляпы — редко у кого. Мода на шляпы в СССР прошла.

Переодевшись в «костюм художника»: тёплую куртку, высокие утеплённые ботинки, вязаный берет, и взяв ящик с «причиндалами», вышел на крыльцо южного (театрального) входа и решил, что начну здесь. Отсюда открывался вид на памятник Михаилу Ломоносову, стоящему, к слову, спиной к университету.

Я хмыкнул, разложил стульчик, мольберт с красками и мелками, и принялся переносить видимое глазами на картон. Очень быстро я увлёкся и перестал обращать внимание на то, что твориться у меня за спиной. Без такого умения рисовать на улице просто не возможно, и в этом я достиг нужного уровня «Дзэн».

Закончив один набросок, я убирал исчерченный лист, чуть разворачивался, меняя ракурс, и продолжал волшебство переноса объёмного изображения на плоскость картона. Примерно через два часа у меня скопилось восемь зарисовок образующих «панораму с театрального крыльца». Я так назвал свою композицию. Причём последний правый угол панорамы рисовался с уже включёнными фонарями. Получилось оригинально, что и подтвердил знакомый женский голос.

— Очень оригинально получилось, — сказала Майя Сергеевна. — Вы потом красками будете заканчивать?

Я обернулся.

— Да. Завтра в это же время, — я посмотрел на часы. — О! Восемь часов! Два часа пролетели как сон.

— Вы удивительно увлекающийся человек, — покачала головой женщина. — Я уверена, что вы совершенно не замечали, что вокруг вас кружат люди. Некоторые заглядывали к вам в рисунки из за спины. Я шикала на них, но они даже переговаривались. Но вы не обращали внимание. Удивительно!

Я посмотрел на Директора Дворца культуры.

— Мне нравится рисовать. Да и красиво у вас вокруг. Завораживает.

— Вы сверху посмотрите. Там наверху есть площадки. Вид с высоты птичьего полёта. Вы сегодня были у Анатолия Алексеевича, говорят. Хорошо поговорили? — ловко перешла она к нужной ей теме.

— Хорошо. Отличный у вас руководитель!

— Это так, — женщина горделиво выпрямилась. — Он лауреат Ленинской премии и член Верхового совета.

— Здорово! Поэтому мы и договорились быстро. Деловой человек. Хотел спросить… У вас же есть секция самбо?

— Да. Тут же на втором этаже. Сейчас у них тренировка, кстати, заканчивается. Можно с тренером поговорить, если хотите тренироваться. Вы ещё и спортсмен?

— Всего по немножку, — сказал я и скромно потупил взгляд. — Пойду, подмёрз немного.

— Всего хорошего.

— Да, ещё хотел спросить… Могу я иногда ночевать у себя в кабинете. Не хочется что-то сегодня в общежитие идти.

— Так вот же оно, — удивлённо махнула рукой Майя Сергеевна на примыкавшее к высотке многоэтажное здание.

Я состроил извиняющееся лицо.

— Я, порой, бываю такой ленивый…

— Ничего себе — ленивый, — воскликнула и фыркнула директор Дворца культуры. — Конечно можете. Мне сказали сделать так, чтобы вам было максимально комфортно работать. Так что пользуйтесь своим театром как хотите.

— То есть, могу благоустраиваться?

— Э-э-э… Что вы имеете ввиду?

— Ну, там, мебель всякую. Ремонтец косметический… Пыль стереть, то, сё…

— Косметический? — Майя Сергеевна усмехнулась. — Если только косметический, то можете. Перепланировки только по проекту и согласованию.

— О, кей!

— Всего хорошего, — повторила женщина.

— И вам хорошего вечера, — сказал я и вернулся в здание.

Забыв наполнить термос чаем, я, действительно, продрог. Конец октября семьдесят восьмого года в Москве был стылым, как, впрочем, и обычно. Сколько таких октябрей мной прожито в Москве! Э-хе-хе…

Отнеся художественные «причиндалы» в коморку театра и наскоро закинув в себя котлету, я переоделся в синий спортивный костюм с маленьким французским флагом на левой стороне груди, взял сумка с дзюдогой и пошёл в борцовский спортзал.

Я знал этот клуб самбо и знал главного тренера Виктора Александровича Куприянова, возглавлявшего секцию с восемьдесят пятого года. Мы поддерживали приятельские отношения и часто соперничали на ковре. Своими спортсменами, конечно. Можно сказать, что мы дружили с ним, так как довольно часто встречались просто так, распить бутылочку коньяка, или хорошего вина с шашлыками у меня дома и поговорить о политике.

Сейчас Виктор Алексеевич ещё не появился на спортивной университетской кафедре, куда придёт работать только в семьдесят девятом году. Кто руководил секцией самбо в настоящее время, мне было не известно, но я не волновался, что мне не позволятт тренироваться, справедливо полагая, что спортсмены всегда найдут общий язык и понимание.

Легко найдя зал, я вошёл и с удовольствием вдохнул довольно свежий воздух, только слегка имевший характерный запах пота. Едва уловимый запах аммиака говорил о том, что спортсмены сидят на белковой диете и ограничивают себя углеводами.

— Это не есть «гуд», — подумал я и встретился взглядом с пожилым мужчиной лет пятидесяти, одетым в куртку-самбовку, спортивные трусы и мягкие борцовки, разговаривавшим с довольно большим парнем и по росту, и по весу.

Сделав два шага в их сторону, я расслышал:

— Ну, нет у меня для тебя спарринг-партнёра, Толик. Никто не хочет с тобой бороться. Мало того, что ты большой, ты же ещё и грубый, как бычий хер на морозе. Беречь надо партнёров, Толя. Не могу я тебе их давать, чтобы ты гробил моих спортсменов. Иди к своим «вэвэшникам» и ломай их сколько твоей душе угодно.

— Но я же здесь тренировался, Вадим Васильевич. Я к вам привык.

— Привык он! — выплеснул из себя тренер, и с явным облегчением прервав разговор, обернулся ко мне. — Что хотели, молодой человек?

— Здравствуйте. Я Пьер Делаваль. Только вчера приехал в Москву и буду заниматься в университете театром и другими инновациями. Хотел бы у вас в зале поддерживать спортивную форму.

Я сразу своими словами дал понять, что какая-то «спортивная форма» у меня есть и это сработало.

— Вы надолго к нам? — спросил тренер заинтересованно.

— Думаю, да, — вздохнул я, показывая, что «тут хорошо, но дома», всё-таки, лучше.

— Вы француз? Занимались, э-э-э, дзюдо?

— Да, — подтвердил я.

— И вес у вас, э-э-э, где-то восемьдесят?

— Восемьдесят два.

— Рост высоковатый для борца. Сто девяносто?

— Сто восемьдесят семь. Зато для карате в самый раз.

— Вы обладаете карате? — заинтересовался тренер.

— На уровне мастера.

— О, как! Неплохо. Вот вам и спарринг партнёр. Толик тоже обладает навыками карате и борется неплохо.

Я мысленно поаплодировал тренеру.

— Отлично! Могу идти переодеваться?

— Идите. Сейчас начнётся тренировка взрослых спортсменов. Вам сколько лет?

— Двадцать пять.

— Прекрасный возраст для спорта. Переодевайтесь.

Он показал в сторону раздевалки.

— И ты переодевайся, — сказал он Толику. — Повезло тебе. Но смотри мне.

Тренер погрозил спортсмену пальцем.

— Только посмей мне сломать француза.

— Я нежно, — пробасил Толик.

Тренер нервно дёрнул головой и показал Толику кулак. На фоне ладони Толика прижатой к груди в порыве искренней благодарности мосластый и немаленький кулак тренера, всё же не впечатлял. Но я уже не смотрел на них. Давно я не нормально тренировался. В Лондоне ходил в несколько спортивных клубов где преподавали дзюдо, но нормальных соперников в них не было и я явно свою спортивную форму упустил. Базу карате и бокса поддерживал самостоятельно, а вот с борьбой не задалось.

Тренер нервно дёрнул головой и показал Толику кулак. На фоне ладони Толика прижатой к груди в порыве искренней благодарности мосластый и немаленький кулак тренера, всё же не впечатлял. Но я уже не смотрел на них. Давно я не нормально тренировался. В Лондоне ходил в несколько спортивных клубов гдепреподавали дзюдо, но нормальных соперников в них не было и я явно свою спортивную форму упустил. Базу карате и бокса поддерживал самостоятельно, а вот с борьбой не задалось.

Заняв свободную кабинку, переоделся в кимоно и сланцы, закрыл кабинку на ключ и с некоторым трепетом прошёл в зал, где поклонился на входе и оставил тапочки у стенки рядом с ковром «лицом» к выходу. Занимающихся босиком было мало, так же как и тапочек. Я предпочитал практиковать спортивное дзюдол и карате без спортивной обуви, в отличие от боевого. Для этого использовалась специальная обувь с жестким носком, удар которого в определённые точки тела был, практически, ноккаутирующим. Да и «голой» ногой все передние удары, что прямые, что боковые, я предпочитал бить основанием пальцев ступни. Даже лоукики. Дистанция больше и удар получается неожиданнее. А если попасть в нужную точку, то нога «отстегнётся» мгновенно. Да-а-а…

Так я думал, разминаясь самостоятельно, как сказал тренер, и поглядывая на моего будущего спарринг-партнёра толика у которого ноги, торчавшие из спортивных трусов, походили на колонны Дворца культуры МГУ. Они были такие же квадратные. Хе-хе…

Разогревшись самостоятельно и дождавшись начала тренировки, мы под руководством тренера провели стандартный борцовский разминочный комплекс. В Союзе он был везде одинаковым, поэтому я не тормозил и было видно, что тренеру нравилась моя гибкость и работа на переднем и заднем мосту. Понятно, что я легко отжимался, приседал, кувыркался, делал колесо и фляки.

Когда начали отработку приёмов в парах, Громила Толик, весивший под сотню, сначала обращался со мной, как с фарфоровой куклой, но тотом вошёл в раж и тренеру пришлось несколько раз утихомиривать его, слишком уж агрессивно Толик проводил броски. Казалось, что просто сейчас разорвёт, таская меня то в право, то в лево, выводя из равновесия и накручивая на бедро или плечо.

Я некоторое время терпел, потом перехватил запястье его правой руки, пытавшейся меня схватить, обеими руками и шагнул правой ногой в правую сторону, а затем крутнулся против часовой стрелки своей левой ногой всё ещё не отпуская его предплечье. Толик взлетел в воздух, мелькнул ногами и упал на спину. Крутнувшись вокруг его головы, не выпуская его руки, я перевернул его на живот, завел его руку за спину и сделал «первый контроль».

— Что это было? — просипел Толик после хлопка ладонью о ковёр.

— Название броска тебе ничего не скажет. Это приём из арсенала айкидо[42].

— Хрена себе! Ты мне чуть руку не оторвал!

— Ты слишком агрессивен. Я почти ничего не делал, только перехватил покрепче твою руку. Ведь за запястье в дзюдо хватать можно?

Это я обратился к тренеру, подошедшему к нам.

— С тобой всё в порядке? — спросил он Толика.

Уже перевернувшийся на спину громила, задумчиво смотрел в потолок.

— Как не странно, но да. Покажешь ещё раз?

— Да, хоть два раза! — улыбнулся я. — Понравилось?

— Охренеть как! — искренне сказал Толик.

— Рука не болит в локте, в плече? — спросил тренер.

— У-у, — отрицательно покрутил головой мой спарринг-партнёр. — Что мне делать?

— Что делал, то и делай. Ты же хотел схватить прямой захват? Вот и хватай.

В этот раз Толик уже не так ретиво кинулся за захватом, но мне и не нужна была его инерция. Сбив его руку обеими ладонями вниз и пропустив её мимо себя поворотом таза, я повторил приём с зашагиванием правой ноги в сторону и проворотом тела вокруг неё против часовой стрелки. Толик снова взлетел в воздух, взмахнув ногами как птица, крутнулся и припечатался спиной о ковёр. В зале снова послышался коллективный «Ах!».

— Практически — бросок через переднюю ногу. Передняя подножка, только с скручиванием руки. Но, думаю, судьи за такой бросок дадут «шидо». Предупреждение. А могут и дисквалифицировать.

Я подумал, что Анатолию не очень важно спортивное единоборство, раз он служит во внутренних войсках. Тебе нужна реальная защита, ведь так? — спросил я у спарринг-партнёра. Тот кивнул.

— Ну вот и захотелось показать.

— И много ты знаешь таких приёмов? — спросил Толик.

— Их в айкидо тысячи, — скромно сказал я, не ответив на его вопрос.

Толик поднялся.

— Ведь можно представить, что в моей руке нож, правильно? И реакция его тела естественная, да, тренер. Убрать переднюю ногу не всегда получается, а вот убрать живот разворотом таза, это возможно. А ну, сделай медленно!

— Идите в дальний угол зала и там развлекайтесь. Не мешайте тренировке, — сказал тренер вроде как сердясь, но на самом деле очень даже заинтересованно.

Я показал Толику работу таза, как правильно зафиксировать ударную руку. Он в это время напряг своё тело, превратившись в столб, но я прижал его руку к телу и с его помощью вывел соперника из равновесия. Так в виде бревна он и грохнулся о ковёр.

— Так по жёстче будет, — прохрипел он, отдыхая на ковре. — Но как ты смог меня бросить? Ни у кого не получалось, если я напрягался.

— Давай ещё кое что покажу. Вставай.

Я подал ему руку и он поднялся, поджав ноги в коленях.

— Вот смотри. Ты бьёшь. Я уклоняюсь, фиксирую руку и бью тебя ногой.

Я не сильно пробил ему в живот правой (задней) ногой. Толик от неожиданности охнул, «схватив» удар солнечным сплетением. Обмяк и легко крутнулся в воздухе.

— Охренеть! — снова восхитился он, похлопывая ладонью по ковру. — Это же то, что нужно.

— Главное, что не требуется большая площадь. Можно ведь и не бросать, а просто завалить вращая его руку вокруг оси плеча. Вот так.

Я показал прием без «полёта», чуть сильнее вогнав ему свою ногу в его пресс.

— Су-у-у-ка! Хорошо-то как. Давай я.

Мы долго разучивали полюбившийся Толику приём, а я видел, как улыбается тренер. Наверняка зарисует приём и будет использовать в боевом самбо. Очень уж он не только эффективный, но и эффектный.

— Вы нормально бороться-то будете? — наконец не выдержал тренер. — Давайте прекращайте баловство. Схватка пять минут. Пусть француз покажет себя безо всяких подлянок. Дзюдо, так — дзюдо.

— И самбо, — сказал я.

— Ну, хорошо. И самбо…

Мы вышли в середину, остальные расселись по краю ковра у стенок.

Толик был здоров, как бык. Вернее, как великан. Но и по-великански инертен. Захват я ему не отдавал и мы кружились и кружились. Наконец, мне это надоело, я сделал проход в одну ногу, накрутился на неё в стиле Грейси, повалил его и провёл защемление ахилесова сухожилия.

Дзюдо я считал ущербным видом спорта из-за отсутствия в его арсенале болевых приёмов на ноги. Что за прихоть японская? Может у них в древности существовало какое-то табу на касание мужских ног? Ведь даже хватать за ноги было запрещено. В чём дело? Почему? Не понятно.

— Отличный проход! — даже вскрикнул тренер. — А ну как покажи ещё раз. Толик не сопротивляйся!

Я снова выполнил проход в одну ногу с захватом пятки, накрутил на себя Толика, попытался сделать болевой на ахилес, но Толик напрягся. Тогда я перехватил ступню по-другому, крутанулся и сделал переход на скрутку пятки. Толик ойкнул.

— Хе-хе! — обрадовался тренер. — Не будешь мешать. Просил же показать. А он… Как он тебя, Толян?! Такую ножищу…

— Да он, как удав, вокруг моей ноги! — простонал Толик. — Это какая-то незнакомая техника.

— Да! Что это да борьба? — спросил тренер. — это точно не дзюдо, потому что в нём нет болевых приёмов на ноги, и не самбо. Я, по крайней мере, такого входа не знаю.

— Это — джиу-джитсу.

— Сука, — выругался тренер и оглянулся на спортсменов, но на него смотрели взрослые мужики и он махнул рукой. — Век живи, век учись, а всё равно дураком помрёшь. Моя любимая поговорка.

Глава 24

— Нет в мире совершенства, как сказал в своей сказке про «маленького принца» наш писатель Антуан де Сент-Экзюпери.

— И он прав, но стремиться к совершенству надо, — сказал тренер и захлопал в ладоши. — Продолжаем! Продолжаем работать! А вы снова ползите в свой угол.

* * *

Давно я так не уставал физически, как в спаррингах с Анатолием. МЫ ещё немного поборолись, причём Толик перестал «рвать меня как Тузие грелку», так как я тут же проводил какую-нибудь «пакость», как он называл мои контрмеры. Чаще всего я постукивал его по болевым точкам. Например, втыкал ему большой палец в подмышечную впадину, или хватал его за локоть противоположной рукой и заводил локоть вовнутрь. Намаялся я с ним, короче, пока приручил. Хе-хе…

Обмыв тело в одной из театральной душевых, с трудом добрался до своего кабинета, напился чая со свежим хлебом с котлетками и, постелив свежие простыни и любимую подушку, заснул с чистым сердцем праведника.

Утром мне снова удалось сходить на пленер, причём, сразу после получасовой пробежки в быстром темпе. Я даже не обмывался, а только обтёрся, переоделся и пошёл рисовать памятник Ломоносову на фоне фасада Дворца культуры и высотки МГУ.

Вернувшись, и узнав, что мне звонил товарищ Симонов, я понял, что меня ждут по условленному позавчера адресу. Приняв «ванну и чашечку кофе», оделся во вчерашний костюм, свежую рубашку, туфли, пальто с кашне и шляпой, прошёл МГУ насквозь и вышел через северное (парадное) крыльцо. На проспекте меня ждала чёрная «Волга» со знакомым водителем, которого представил мне лично Юрий Владимирович.

Везь день я ездил по инстанциям. Сначала в Московский горком КПСС, где меня, на специально созванном совещании, познакомил со всеми секретарями сам товарищ Гришин. Их же ознакомили и с постановлением Совета министров СССР о деятельности моего фонда на территории СССР.

Я рассказал «товарищам» вкратце о своих первых впечатлениях л Москве, об университете, о вчерашнем разговоре с ректором и наших с ним планах компьютеризации МГУ и подключении его к глобальной сети. Доложил, что сегодня встречаю первые контейнеры с электроникой и другим оборудованием и о том, что уже завтра начнётся монтаж кабель-трасс установка серверов. Половина из того, что я сказал, товарищами не воспринялось адекватно про причине дезориентации в терминах. То есть поняли меня примерно наполовину, но кивали и высказывались по существу предстоящей деятельности фонда одобрительно.

Сразу из горкома партии я отправился в аэропортовскую таможню, куда привёз постановление совета министров. Но оказалось, что там уже есть своё внутреннее распоряжение, согласно которому всё «прилетевшее из Парижу» оборудование было перемещено в обычные склады. Я забрал только небольшой контейнер с серверами, пятью рабочими станциями, маршрутизаторами, принтерами и расходниками к ним, видеокамерами, радиоаппаратурой.

Прямо из таможни я позвонил коменданту Маше и попросил ей снять с занятий нескольких студентов, чтобы разобрать контейнера. Груз был собран по небольшим ящикам, а потому вполне транспортабелен.

Сам я отправился в Москонцерт, оттуда в Росконцерт, а оттуда в Министерство культуры СССР. Наш кортеж от объекта к объекту разрастался и к конечной точке уже составлял четыре машины ГАЗ −24 «Волга». Впереди ехала «Росконцертовская», так как имела на крыше синий проблесковый маячок. В итоге посовещавшись в Минкульте до обеда, меня накормили в министерской столовой и отпустили восвоясе, попросив сообщить, когда будем делать контрольный прогон концертной программы. Я, объевшийся как удав котлет по-Киевски, только и мог делать, что кивать головой, как лошадь.

Репетиция была назначена на пять часов вечера. На восемь часов была назначена тренировка. Сразу после тренировки я хотел совершить «расслабляюще-успокаивающую» пробежку вокруг университета. Сегодня моего спарринг-партнёра Толика быть не должно, а нагрузки уменьшать нельзя. Раз уж взял ьакой темп, надо держать.

После Минкульта меня отвезли во Внешторгбанк, где я подписал нужные карточки и документы, тем самым открыв в банке рублёвый и валютный счета. В банке мной особо не интересовались и это дало мне возможность немного расслабиться и даже вздремнуть, когда девушка заполняла какие-то формы. Так что, к пяти часам я вернулся в университет бодрый и полный творческих начинаний. Меня уже ждали. Пятеро студентов сидели в фойе перед Большим залом и репетировали на двух акустических гитарах, причём барабанщик Боря стучал барабанными палочками по мраморному подоконнику.

Мы поздоровались.

— Это — Славик! Это — Миша! Они гитаристы и поют неплохо.

Я вопросительно посмотрел на Семцова.

— Вы же сказали «тащите всех».

— Это все? — вопросил я сделав удивлённое лицо.

— Пока только этих нашли. Объявление написали и вывесили. Придут ещё. Может быть и сегодня. А зачем нам много музыкантов? Оркестр будем делать?

— Будем несколько составов делать. Несколько рок-групп, — сказал я.

— Как это? — спросил Самцов.

— А так это! Как в футболе команда? Первый состав, второй. Высшая лига, первая, вторая, третья. У нас, братцы, не халям-балям, а «Всесоюзный Рок-клуб». Вон, — показал я пальцем, открыв дверь входа на сцену, на ящики.

— Барабаны прилетели? — спросил Борис Тихонов.

— Прилетели, прилетели, на головку сели, — проговорил я. — Вон ящик подписан «Амати друмз». Ферштейн?

— Ферштейн, — разулыбался Борис.

— Вскрывай, — разрешил я. — Остальное не трогать. Хотя… Откройте вон тот, где написано «Фендер — С» и достаньте две гитары.

— Там что, «Стратакастеры»? — изумился Семцов и, широко раскрыв глаза, посмотрел на меня.

Я кивнул.

— У всех будут одинаковые инструменты причёски и костюмы. Вы должны будете заменить выбывшего товарища так, чтобы никто не заметил подмены.

— А зачем? — спросил новенький, по имени Михаил.

— Так забавнее. Вы будете играть лучшие песни и возможно, станете лучшими музыкантами. Если будете работать, так как и скажу и покажу. Причём, работать и здесь и дома. Месяца три будут очень тяжёлыми. Я дам вам упражнения. И гитаристам, и бассистам, и клавишникам, и ударникам. Уже пришла множительная техника. Распечатаю и дам вам уроки.

— А что мы будем играть? — спросил Славик.

— Музыку, Славик, музыку. Играл когда-нибудь на электро-гитаре?

Тот покрутил головой.

— А на такой гитаре хорошо играешь?

— Школа классической гитары с отличием.

— На железе играешь, смотрю. Освоишь тогда и электро. Пальцы уже привыкли к железу?

— Давно играю.

— Хорошо. Бери фендер, настраивай. А ты, Михаил, играл на электричке? Что, тоже нет? Ну ничего-ничего. Освоите. Попробуете сегодня. Всё, ребятки, я переодеваюсь, а вы пока налаживайтесь. Саша, покажи ребятам.

Семцов стоял перед открытым ящиком, где как карабины в пирамидах, стояли пять гитар.

— Это же «Стратакастеры», Коля!

— А тут пять басовых «Фендеров», — показал, идеотически улыбаясь, на другой чёрный ящик Попков.

— Серьёзный дядечка, — услышал я, находясь за задником.

— Бабла у него, во! — сказал Семцов. — И играет он, как Бог! Так что, держитесь нас, пацаны, не прогадаете. Видишь, оказывается, он не одну группу хочет организовать, а несколько.

— Так одинаковых! — воскликнул Попков. — Зачем одинаковых?

— Не понятно для чего? Он же сказал: «выступать одновременно с концертами с одним и тем же репертуаром». И чтобы подмены были в любой момент. У него слышал песни какие русские? Ни у кого таких нет. Думаешь, не пойдут на его концерты. То есть, на наши концерты.

— Не думаю, уверен, что пойдут. Тексты, конечно, немного странные, но прикольнве.

— Представляешь, если у нас будет штук пять одинаковых групп и они поедут по всем городам. Пи*дец всем «Песнярам» и «Добрым молодцам». Да и «Весёлым ребятам». Смоет их, нахер, его музыка.

— Да-а-а… За*бали эти старики с их говёнными репертуарами.

— Вот Пьер с нашей помощью эти конюшни и зачистит! — послышался голос Славы Арбузова.

— Ну-ну, — подумал я и усмехнулся. — Нашли, бля, Геракла! Пришёл чистить «Авгиевы конюшни». Не-е-е ребята. Всё будет совсем не так. Я вас просто научу играть нормальный, правильный рок. Не могу же я разорваться на тысячу частей.

Я придумал вести «мастер класс», после встречи в минкульте. Они почему-то зацепились за прописанную в постановлении совета министров возможность ведения мной концертной деятельности. Минкульт интересовала валюта, а значит гастроли моей рокгруппы за рубежом. Но я-то хотел вести пропаганду тут в Союзе. И вот я подумал, что почему бы не гастролировать и зарубежом и по СССР? Не устроить ли, подумал тогда я, что-то типа интервенции. И если поначалу я хотел сделать отбор, то потом понял, что нужен масштаб.

И пришла мне в голову идея открыть на базе нашего рок-клуба мастеркласс?

Когда я вышел на сцену, гитаристы кучковались отдельно, барабанщик настраивал по тюнеру барабаны, бас-гитарист вместе с клавишником что-то ковыряли в синтезаторе, добывая из него забавные звуки, и тихо этому радуясь.

— Так, ребята… Объявление первое. В эту субботу играем танцы.

— Как в эту?! Это же послезавтра! — воскликнул Семцов.

— А что тебя смущает? — пожал плечами я. — Битлов вы знаете. Только на них можно отыграть танцы.

— Да, какой там знаете?! — воскликнул Арбузов. — Я пришёл домой, попробовал поиграть на фоно, что играли мы… Я и половины не смог воспроизвести, а тут наяривал…

— Вот и будешь тут наяривать, — перебил его я, чтобы не углубляться в мистику. — Мы танцы тут играть будем, а не у тебя дома.

Ребята рассмеялись.

— Да. Кхе-кхе… Честно говоря, и я так никогда не играл, как тот раз. Ты колдун какой-то, — пряча глаза, выразился Попков.

— Всё-всё-всё, — замахал руками я. — Это называется «харизма» и лидерские качества. Они у меня есть. И на этом давайте закончим обсуждение моей персоны. Я бы сюда не приехал, если бы не был уверен, что у меня, то есть у нас с вами, всё получится. Я просто знаю некоторые секреты игры на музыкальных инструментах, которым вас обучу. Закрыли тему?

— Закрыли, — согласился Семцов. — Что во-вторых?

— Во-вторых, покажу вам несколько новых песен на русском языке, которые сегодня будем разучивать. И не бойтесь облажаться. Запомните раз и на всегда. Зритель не должен страдать от того, есть у вас насторение играть или его нет. Есть голос у лидера, или он его вчера потерял. Раз они пришли слушать музыку, они должны её услышать. А для этого, что нужно?

Ребята молча вытаращились на меня.

— А для этого нужна хорошая фонограмма, — закончил я свою мысль. — Я показывал вам, что могу сам сыграть и спеть практически любую песню, если я знаю слова, хе-хе, конечно. А если не знаю, то пусть играет фонограмма, а я буду открывать рот под чужой вокал. Но это совсем крайность. Поэтому, выберем те песни, фонограммы которых у меня уже есть. И их, откровенно говоря, дофига. Даже русских. Поэтому, если что вдруг пойдёт не так, включим фонограмму вашего инструмента и всё. Сейчас покажу.

Я достал из сегодня растаможенного ящика восьмидорожечный магнитофон, поставил на него бобину, включил воспроизведение. На ней я перепевал песни Любэ.

— Вот сейчас отключу одну дорожку с партией баса.

Звук бас-гитары пропал.

— Включу.

Появился.

— Минус ритм гитара.

Гитара смолкла.

— Минус барабаны.

Остался бас, голос и клавиши.

— Убираю бас-гитару и клавиши.

Мой голос исполнял песню про коня в поле.

— Мы запускаем фонограмму только с барабанами и играем, но знаем, что в любой момент можем включить любую партию. Понятно.

— Понятно, — сказал барабанщик. — Так я, что вобще не нужен?

— Почему? Я могу оставить только «бочку». Барабаны я обычно на две дорожки пишу. Басовый всегда отдельно. Он забивает остальное.

Пока разъяснял, песня закончилась.

— Хорошая песня, — сказал новенький Миша. — Но под неё танцевать как-то стрёмно. Выводишь так девчонку на танец, а звучит: «Выйду ночью в поле с конём…»

Все заржали. Я тоже.

— Действительно. Её просто на концерте испоолним. Потом разучим. Слушаем вот эту.

Заиграла песня «Атас»[43]. Постепенно лица у ребят вытягивались, они стали переглядываться, хмуриться.

— Что скажете? — спросил я по окончании.

— Почему это нет хлеба? — спросил Попков, пряча глаза. — Есть хлеб.

— Ты о чём? — невинно спросил я.

— Ну, ты поёшь, что хлеба нет, но полно гуталина. Ещё какого-то горбатого главаря приплетаешь.

— Кхе-кхе, — кашлянул и нахмурился я. — а что фильм «Место встречи изменить нельзя» на экраны ещё не вышел?

— Какой-какой?

— «Место встречи изменить нельзя». С Высоцким и Конкиным в главных ролях.

— Не-е-е-т, — удивлённо вытянули лица ещё больше ребята.

— Тьфу, ты! — сплюнул я. — Снимают ещё, наверное. Я сценарий читал и вот навеяло. Там милиционеры в сороковых — сразу после войны — ловят банду «Чёрная кошка», а у неё гловарь по кличке «Горбатый». Вот…

Семцов покрутил головой.

— Не поймут нас. Вот фильм выйдет, тогда, может быть.

— Да-а-а… Ну давайте следующую слушаем. «Дуся-спортсменка»[44] называется.

Начало вроде ребятам понравилось, потом они снова стали переминаться и переглядываться.

— Что опять не так? — нахмурился я.

— Ты, Пьер, только не обижайся… Грубая она какая-то, — сказал Семцов. — Девчонки могут обидиться. Я такую играть не буду.

— Дуся-агрегат, — сказал и хихикнул Попков. — Смешно.

— Уйдёт от тебя твоя Ирка, будет тебе «Смешно», — буркнул Семцов. — Моя — точно обидится. Она у меня ручным мячом занимается. И так стесняется своих мышц. А тут ещё я такой: «Ты агрегат, Дуся, Дуся, ты агрегат…»

— Её у него Дашкой зовут, а он её ласково Дуся называет, — пояснил Арбузов.

— Понятно, — насупился я. — Слушаем дальше. Песня называется «Клетки»[45].

Наблюдая за ребятами, негативного воздействия на них этой песни я не заметил.

— Прикольная песня. Это про хипарей, да? Про стиляг?

— Да, хорошая песня! И по прягать под неё можно. Ритм такой, заводной. Дальше давай.

— Ну, эта, точно не подойдёт, промотаю, — сказал я и потянулся к магнитофону.

— Да, чё ты? Пусть играет. Песни то хорошие, — сказал Борис Тихонов. — Только для танцев не подходят, а так… Клёвые песни. Давай послушаем, а?

— Ну, давай, — усмехнулся я и включил «Ночь»[46].

— Да-а-а, — протянул Семцов. — Песня — вещь, но грустноватая.

Они переглянулись с ребятами.

— Да-а-а, — протянул Семцов. — Песня — вещь, но грустноватая.

Они переглянулись с ребятами.

— Давай дальше.

— Короче, — не выдержал я. — Ставлю и слушайте. Пойду в столовку схожу.

— Что-то сегодня у меня всё желание репетировать пропало. Может, когда коржик в чаем съем появится — подумал я и включил магнитофон. Я начал знакомство студентов с «моими» новыми песнями с репертуара группы «Любэ» из хулиганства и из желания проверить их на «патриотизм». Естественно, было бы глупо рассчитывать на то, что песни этой группы подойдут для танцев. Под них и в наше время не особо танцевали.

Дальше шли песни: «Не Губите Мужики», «Хулиган», Трамвай «пятёрочка», «Давай-наяривай», «Самоволочка», «Люберцы», «Ребята с нашего двора», «Не валяй дурака, Америка», «Улочки московские», Любэ и Игорь Матвиенко «Ты неси меня река», «Ясный сокол»[47].

Глава 25

Когда я пришёл через сорок минут, на сцене стояла тишина, не смотря на то, что все не бездельничали, а занимались музицированием. Тихим музицированием. Слышно было только барабанщика, и то в весьма «лайтовом звучании».

— Ну как? — спросил я жизнерадостно.

— Гхм, — сказал Семцов. — Э-э-э… Ты извини, Пьер, но для танцев такие песни не проканают. Слишком они, э-э-э, со смыслом. Их слушать надо. Как песни Высоцкого. Не станем же мы танцевать под, э-э-э, например под: «я друзья вам на мозги не капаю». Эти песни мы обязательно разучим, но для танцев нужны другие.

— Ладно! Хорошо! Тогда давайте сегодня ещё раз прогоним Битлов и запишем. Сейчас расставлю микрофоны к барабанам и приступим.

Расставили микрофоны, подключили их к пульту, а пульт к широкоплёночному, полуторадюймовому, магнитофону «Scully 284». Его особенностью было то, что блок с двенадцатью ламповыми усилителями у него был выносной. Большинство Британских студий в начале семидесятых годах писало музыку на восьмиканальные «Scully 280», как и я. Теперь пишут на двенадцатиканальные двести восемьдесят четвёртые. Мне нравился ламповый звук и я не стал переделывать его усилители.

Зачем? Когда у меня имелся шестнадцатиканальный и полностью интегральный «Sculle-100» под двухдюймовую ленту с офигительной головкой и с возможностью ставить на звукозаписи метки, что очень важно для оператора. Вот его усилители с высоко-пороговой диодно-транзисторной логической защитой от шума я немного переделал. Но показывать сейчас «Sculle-100» ребятам я не стал. Хорошего помаленьку.

Они и от двенадцатидорожечного «Sculle-284» прифигели. Причём, на этом двести восемьдесят четвёртом и обычная четырёхдорожечная магнитофонная плёнка тоже прослушивалась, и восьмидорожечная, ну и двенадцати, конечно. Только ограничитель надо было устанавливать.

— Всё! Поехали! Вы, ребята, — обратился я к новичкам, — пока так на струнах поиграете, без подключения. Смотрите на меня и повторяйте движения. Даже те, что я делаю телом. Все повторяют мои движения. Даже если я буду прыгать, как обезьяна. Очень важно не стесняться себя. Нельзя на сцене стоять колом, или как «во поле берёзонька». Потом на видео посмотрим, как двигаются западные рок-группы. Но с них тупо копировать поведение не надо. С меня можно. Всё, поехали «Э хад дейс найт». Раз, два, три, четыре…

Мы прогнали весь вчерашний «битловский» репертуар и ребята отработали на «хорошо». Даже барабанщик. Чуть отставал иногда и я ему включил фонограмму. Потом покажу им, как вели себя «битлы» и «молотил» по барабанам Ринго Стар. Сам садится за барабаны и показывать пока не стал. Не захотел принижать, так сказать.

Играли каждую песню по несколько раз, больше уделяя внимания поведению на сцене. Ребята знали песни «Битлз» неплохо. Лишь в некоторых песнях я показал другие аккорды. Ну и клавишнику, которого нет в знаменитой четвёрке, показал, как ненавязчиво поддерживать основную партию. Незаметно приблизилось время тренировки и я объявил об этом ребятам.

— Вы ещё и самбист? — удивился новичок Миша. — Я тоже кэмээс по самбо был. Забросил с учёбой.

— В здоровом теле, здоровый дух, — сказал я. — Хотите, продолжайте заниматься. Вот эту плёнку можете послушать.

Поставив на простой бобинник «Tic» обычную четырёхдорожечную плёнку с песнями «Ласкового мая», наигранными и напетыми мной когда-то на «скорую руку», я ушёл переодеваться для спортзала, где провёл прекрасные два часа, теша своё тело максимальными физическими нагрузками.

Громилы-Толика сегодня не было и мне доставался то один, то другой «нормальный» соперник. Все борцы были многоопытными перворазрядниками или даже мастерами спорта. Так что и сегодня мне приходилось не сладко, тем более, что с ними пользоваться «подлянками» было неприлично. Боролись по правилам самбо. Сегодня тренер проводил короткие спарринги по круговой системе «все со всеми».

Особо не стараясь победить, а больше нарабатывая технику и приглядываясь к каждому борцу, я то проигрывал, то выигрывал, но всё же попал в следующий круг спонтанного соревнования, а в итоге «завоевал» третье место.

Тренер отчего-то хмурился, поглядывая на меня. Я не выдержал, подошёл и спросил:

— Что не так, Вадим Васильевич?

— Всё не так. Ты кто такой, Пьер, что валишь моих лучших ребят? Я же вижу, что ты не особо упираешься, когда борешься. Ведь так?

Я пожал плечами и согласился.

— Так. А зачем. Мы не на соревнованиях. Ребятам и дальше надо выигрывать, а проиграв какому-то залётному французу, можно потерять веру в себя. А мне это точно не надо. Я здесь, чтобы только поддержать форму. Вот сейчас ещё нагружу себя железками и всё будет окей.

— Не забьёшь себе мышцы? — с сомнением спросил тренер. — Может не надо железо. У нас отдельные дни ОФП для этого есть.

— Не-е-е… Нормально. У меня мышцы не забиваются и связки не ржавеют. Я их тяну постоянно и ударной техникой разгружаю. У вас же здесь и секция бокса есть?

— Конечно есть. Рядом зал бокса. Геннадий Смирнов и Амаяк Карапетян руководят. Хочешь и там форму поддерживать? Экий ты разносторонний… Смотри, там ребята шустрые. Быстро лампочку стряхнут. Могу поговорить с тренерами.

— Не надо. Я сам. Пока здесь позанимаюсь. Тело вспомнит нагрузки. Давненько не брал в руки шашек.

— Ты точно не русский? — усмехнулся тренер. — Лихо ты вворачиваешь наши шутки.

— Не беспокойтесь. Коренной Парижанин.

— Ну-ну. То-то вокруг тебя «контора» крутится. Ты не шпион, чай?

— А какая разница? Всё равно будут крутится.

Тренер удивлённо посмотрел на меня и улыбнулся.

— У нас кто только не занимается. Вьетнамцы, африканцы, кубинцы… Там у Карапетяна два неплохих кубинца занимаются. Тебе их техника должна понравится. Профессиональная. Они в США боксировали.

— Понятно.

— Ты говорил, что по карате чёрный пояс имеешь? У нас, говорят, скоро карате разрешат официально. В спорткомитете уже приказ готовят. «О развитии борьбы каратэ в СССР»… В марте этого года, была создана Всесоюзная комиссия по борьбе каратэ, которая несколько месяцев занималась созданием реестра инструкторов и групп каратэ по всей стране. Не хочешь открыть секцию у нас в университете? Я могу поговорить в спорткомитете, получишь корочку инструктора. Многие наши студенты интересуются. Я руководитель кафедры физкультуры… Многие спрашивают. Есть некоторые, кто уже занимались или занимаются.

Я покрутил головой.

— Не-е-е… Какой из меня тренер? Мне бы себя удержать в форме. Да и не сижу я на месте. Подготовим концертную программу и на гастроли. Мне хватит того, что мы с Толиком друг друга попинаем. А вот на бокс я чуть позже запишусь.

Мне не нужно было карате. В СССР карате не приживётся. Комитет государственной безопасности так же как и с музыкантами поступит и с каратистами, только ещё жёстче. В музыке власть не почувствует угрозы, а вот каратистов посчитает передовым отрядом революционных отрядов. А потому через четыре года карате запретят, а кое кого из спортивных мэтров посадят. Того же Алексея Штурмина, и его товарища Льва Орлова. Правда по статье за валютные махинации. Именно за карате посадили всего одного каратиста — Гусева.

Запрет карате и репрессии начались после того, как оказалось, что профсоюз «Солидарность» в Польше в своих аакциях устрашения граждан, поддерживающих правительство, опирался на бойцов-каратистов. Ярузельскому пришлось ввести военное положение и запретить «Солидарность», но ржаветь и разрушаться польская власть продолжала стремительно. Происходили несанкционированные митинги и погромы, где и проявляли себя молодые люди крепкого телосложения с характерно набитыми суставами-костяшками на кистях.

Вот в СССР и приняли закон о запрете недавно разрешённого спорта. Правительство побоялось сходных с польскими событиями. Хотя, наверное, зря. Не имелось в СССР направляющей силы в виде католической церкви. Римским Папой в семьдесят восьмом году выбрали поляка Кароля Войтыла, названного Иваном Павлом Вторым. Этот Папа с самого начала весьма сочувственно относился к движению «Солидарность», а когда в Польше было введено военное положение, Иоанн Павел встал на путь активной борьбы с Ярузельским.

В июне 1982 года папа лично встретился с президентом Рейганом, они проговорили почти два часа — между собеседниками был заключён секретный альянс, направленный на борьбу с польским коммунизмом. С этого момента римско-католические приходы Польши стали настоящими центрами антигосударственной пропаганды — через негативные церковные проповеди, что очень сильно подрывало авторитет власти…

В СССР такого не будет. Тут произойдёт революция сверху. Горбачёв сдаст Польшу, приняв ультиматум США «о непрепятствии развитию демократических процессов в Восточной Европе». После чего Войцех Ярузельский был вынужден снять запрет на деятельность «Солидарности».

В июне 1989 года «Солидарность» одержала победу на многопартийных выборах в парламент, что, впрочем, никого не удивило — на фоне мощной организованности этой структуры, её многолетней пропаганды и общего экономического кризиса, вызванного западными санкциями. В следующем, 1990 году, лидер профсоюза Лех Валенса был избран президентом страны — коммунизм в Польше пал окончательно, страна вошла орбиту влияния западного мира…

Падение коммунистического режима в Польше лично я считал началом развала СССР. Но, надеюсь, в этот раз комитет государственной безопасности СССР не даст разгуляться Папской креатуре. Хотя, как СССР справится с внешним долгом Польши к семьдесят девятому году достигшему десяти миллиардов долларов, представлялось с трудом. Да, чего там. Никак не представлялось.

В 1970 г. Польша не имела долгов. После 1971 года внешняя задолженность возросла до 8,4 миллиардов долларов, в 1981 году составила 25,5 миллиардов, а под конец 1987 года равнялась 39,2 миллиардов. Параллельно росла процентная ставка польского долга. В 1971 −1975 годах она составляла 5–6 %, в 1976–1979 годах — 8–10, в 1980–1981 — 15–20 %, причем банки США в 1980 году подняли ее до 21,5 %. Таким образом, в 1971–1987 гг. западные банки дали ПНР в долг 47,5 млрд долларов, а ПНР выплатила им за тот же период 50,6 млрд долларов в счет погашения задолженности, и при этом ее внешний долг остался равен 39,2 миллиардов долларов.

Хуже всего то, что Соединённые штаты были готовы предъявить финансовые требования не к одной обанкротившейся Польше, а ко всем странам Варшавского блока одновременно, что поставило бы их все в кризисное положение. Этим, наверное и прижали американцы Горбачёва.

К сожалению падение Польши в долговую, даже не яму, а пропасть, зашло уже далеко. Что характерно, в правительстве Польши уже давно взошли «всходы капитализма» посеянные католическими ксендзами и другими британскими агентами влияния. Если в СССР они только всходили, то в Польше уже заколосились. Поэтому мне не верилось, что СССР можно было спасти. Движение паровоза вниз, летящего к «коммуне», уже началось. Смогут ли правители Союза Советских Социалистических Республик его затормозить? Да, и захотят ли? Э-хе-хе…

Говорят, что если предупреждён, значит — вооружён. Ну, предупредил я Комитет Государственной Безопасности через «полковника» ещё в семьдесят четвёртом голу о грядущих событиях в Польше: вокруг её долговых обязательств и о том, что на Польский экспорт наложат санкции, так как она, дура (Польша), станет торговать медью, углем и сталью по ценам ниже рыночных, и что? Кто её, дуру (Польшу), остановит? Ведь она рассчитывала и рассчитывает с этой экспортной валютной выручки гасить кредиты. И ведь её никто не предупреждал, что кредитная ставка может быть увеличена в одностороннем порядке. Э-хе-хе…

После тренировки мы ещё немного пообщались с ребятами, не желающими расходиться по домам и общажным койко-местам. Мы попили чая и кофе с коржиками, которых я накупил целый «фирменный» пакет. Девушка на раздаче в студенческой столовой смотрела на меня как на врага народа, когда я сгребал коржики в разрисованный рекламой духов пакет. А я в это время смотрел на неё и думал, что если начать всех одаривать сувенирами, то с меня не «слезут» пока не погоню. А погоню, стану врагом ещё больше, чем теперь.

— Пусть уж лучше считают жадным буржуином, — решил я. — Может быть потом, как-нибудь. Если найти повод… Без повода дарить подарки почему-то не поднималась рука.

Ребята жевали коржики, запивали их чаем и таинственно переглядывались. Я, предчувствуя серьёзный разговор, помалкивал, развалившись на огромной подушке, наполненной мной пакетами с полипропиленовыми шариками, которыми были заполнены ящики с аппаратурой. Подушка принимала любую форму. У меня были такие подушки в моём доме. Внукам очень нравилось на них сидеть и играть на своих гаджетах или читать книжки.

— Послушайте, Пьер, — решился наконец Семцов. — У нас есть предложение по поводу вторых и третьих составов, э-э-э, ваших рок-групп. Мы же послушали ваши песни… И-и-и… Э-э-э…

— Да не тени ты кота за хвост, Саша! Мне уже сейчас нравится твоя мысль.

— Как это? — удивился Семцов. — Я же её не выразил.

— Я, Саша, за любой кипеж, кроме голодовки. Рожай мысль. В смысле, выражай.

— Хорошо. У вас, Пьер, очень разностороннее творчество. Мы слышали ваши английские песни, потом эти, э-э-э, про лес, э-э-э, «не губите мужики». Сейчас слушали танцевальные, лёгкие. Всё нам очень понравилось, но кому-то больше понравилось одно, кому-то другое. Вон, Мишане, вторая плёнка понравилась, а мне, Борису, Славе и Николаю третья — танцевальная.

— Ну, и хорошо. В чём мысль?

— Давайте разучивать сразу три направления, — предложил Семцов.

— Ну, наконец-то, — подумал я.

— Мы набберём много ребят-музыкантов. Такие песни захотят петь все. И играть на таких инструментах. Они же сами играют. Вон, Мишаня со Славой уже наяривают. Мы им подключили наушники, включили вторую плёнку и подключили гитары.

— Так Славик, что, на басу играет? — удивился я, увидев второй басовый «Фендер» на сцене.

— Да, он захотел попробовать и у него получается. Отличный у вас пульт! Столько возможностей!

— Вы — молодцы! Разобрались!

У нас Славик врубается в радиоэлектронику. Он даже сам себе синтезатор собирал.

— Да, ну, какой там синтезатор? — стыдливо покраснев, замахал руками клавишник. — По сравнению с этим, мой — детский конструктор.

— Отлично! — обрадовался я. — Я согласен! И вообще, ребята. Хотелось бы дольше инициативы. Ваши идеи — мои деньги.

Я поднял кружку с чаем вверх, солютуя.

— За хорошие идеи!

— Ура! — сказал Миша. Он был искренне воодушевлён.

— Ура! — поддержали остальные, тоже расплывшиеся в улыбках.

Глава 26

Ничего крепче сегодня мы не пили, хотя, ребята искоса поглядывали то на бустые банки из-под пива, то на меня. Вчера они забрали несколько пустых банок «под пепельницы», но пустых, которые они сложили в ящик из аппаратуры, осталось ещё много. Вчера выпили ровно сто банок. Нормально, да?

— Да, кстати, ребята. Раз, вы вроде как, участники моего проекта, мы должны обговорить условия контракта: обязательства мои и ваши, ваше вознаграждение, условия аренды музыкальных инструментов… Понятно, да?

— Гхм! — сказал бас-гитарист Николенька. — А какие обязанности?

Я теперь понял, почему его ребята так прозвали. Не только за его фамилию, сходную по звучанию с христианским культовым служащим, а ещё и за его наивное и светлое выражение лица в тот момент, когда он спрашивал о чём-то. Лицо его становилось наивно-вопрошающим и он часто-часто моргал глазами. Это выглядело так наивно…

— Обязанности? — дёрнул плечами я. — Обычные. Раз я хочу, чтобы вы играли мои песни, я обязан вам обеспечить условия: снабдить инструментами, аппаратурой, площадками для выступления, репертуаром, наконец, временем для репетиций. Да, много какие условия. Оплату вашего труда, наконец… А вы обязаны условия контракта выполнять: посещать репетиции, чётко выполнять мои задания, разучивать песни, участвовать в выступлениях. А то, знаете как бывает? Тренируется спортсмен, тренер на него время тратит, надеется, что он выступит на соревнованиях и завоюет первое место. И спортсмен хорошо тренируется и ему по силам это первое место завоевать. Но подходит время выступать, а спортсмен струсил и не вышел на соревнования. Так часто бывает в любительском спорте. У профессионалов такого не бывает. Там контракт. Нарушил, попал на штрафные санкции. Так и вы. Так что сразу решайте. Мне нужен результат. Даже не мне, а нам всем нужен результат. Сами видите, эстраду надо спасать от шаблонного убожества. На себя я беру обеспечить вас всем, что нужно, чтобы вы стали лучшими и в музыкальном плане и даже в материальном.

— Вы, что будете нам платить деньги? — широко раскрыв глаза прошептал Арбузов.

— Конечно! И деньги, заметьте, очень даже немалые. Пока, во время репетиционного периода, я вам предлагаю по пятьдесят рублей в месяц. Если вы этот месяц выдерживаете — полчаете по пятьдесят рублей. Вдобавок, если в этот месяц будут какие-то выступления, например суботние танцы, то по десять рублей каждому за выступление.

— То есть в субботу я получу червонец? — спросил Семцов.

— Да. Каждый из вас полцчит червонец.

— Зае… Э-э-э… Зашебись! — выразился Семцов. — Червонец — это хорошо!

— Червонец, это очень хорошо! — подхватил Николенька. — А два червонца лучше.

— Два червонца ещё будете получать, не ссы-ы-ы, э-э-э, не переживайте.

— А нам в субботу участвовать нельзя? — спросил Славик.

Я посмотрел на него нахмурясь, приподняв правую бровь и почесывая затылок, показывая таким образом, как я сильно задумался.

— Ну-у-у, если вы выучите «Улочки московские» и «Ты неси меня река», то давайте.

— За два дня? Да легко! Мы уже сегодня их играли. Там простые аккорды и бой простой. Только там клавиши, как гармонь играет…

— За клавиши не переживайте, — успокоил я Мишаню движением ладони. — Я же показывал как это всё просто делается, когда есть фонограмма, а фонограмма к субботе будет. Слава постоит и пошевелит пальцами.

Славик скривился.

— Вот ещё. Я тоже выучу, если надо. Прикольные песни. Всё равно их учить, а битловские песни все без клавиш. Так… Херня всякая.

— Логично, — согласился я. — Партитуры я вам дам.

— Да я и сам сниму, — буркнул Арбузов. — Что там снимать-то?

— Молоток! Дерзай, но партитуры уже есть. А если мы второе отделение будем делать, то этими двумя песнями не отделаемся. Слабо десяток к субботе осилить?!

— Если партитуры есть, я и с листа сыграю, — фыркнул Славик.

— Ну, монстр! — восхитился я. — Работаем завтра с самого утра. Могу от занятий освободить.

— Это было бы неплохо!

— С ректором договорено. С завтрева у вас свободное посещение.

— Хрена себе! — восхитился Барабанщик.

— Но условие одно! Хорошая учёба. Если учёба требует, она на первом месте. Так что, лабораторные и практические занятия лучше посещать. Преподы не любят освобождённых общественников.

— Это точно! Мы уже в курсе. Четвёртый курс всё-таки.

— Ничего. Поставим компьютеры и принтеры. Совсем другое дело будет. Дипломы распечатывать, чертежи, схемы. Рефераты прямо из Битанской библиотеки.

— Серьёзно? — изумился Тихонов. — Мне два реферата по зарубежным авторам. Кровь из носу на следующей неделе сдать нужно.

— А мне по квантовой физике, — вздохнул Славик. — Там такого, наверное, нет.

— Другие есть источники. Уже завтра у нас будет связь с Академсетью. Поищем. Да и на зарубежных площадках должно быть. В Гарварде, например. Или в том же Лондонском университете. Не ссы, э-э-э, не переживайте, научу, где и как искать. Только вы можете зависнуть в глобальной паутине. Там так много интересного, что мама дорогая. Практически любая литература, детективы, исторические романы. Даже на русском языке. В Академсети столько книг художественных. Учёные только и делали, что распространяли «самиздат», а поэтому столько книг перепечатали и сохранили в компьютерной памяти…

Я им не сказал, что скачал в «свой» датацентр в Британской библиотеке уже кучу всего. И настроил специальную программку-«скачивалку» так, что она во-первых качает со всех «датабаз» определённую информацию, по настроенному мной алгоритму, а я могу скачивать из «своего» датацентра всё что угодно с максимальной скоростью. Аж два мегабита в секунду. Причём на серверах Британики работала программа-поисковик, типа «Яндекса».

Впрочем у меня имелся удалённый доступ к «своему» «рабочему столу» на компьютере в Лондоне. Джон Сомерсет следил, чтобы он был включен постоянно. Без меня производство работало не очень хорошо. А потому, приходилось участвовать в рабочем процессе. Контроль и учёт, мать его, оказывается не только при социализме нужен, а и при любом общественно-политическом строе. А с моими таблицами, куда вносились всякие разные производственные статистические данные мог работать только я. Умные ребята, приехавшие из Союза «по путёвке» КГБ, пока не могли. Да-а-а…

— Вы научите нас? — с надеждой в голосе спросил Арбузов.

— Вам однозначно повезло, ребята, что именно вы первые познакомились со мной и у нас с вами намечаются интереснейшие проекты. В идете в первых рядах, так сказать, э-э-э…

— Строителей коммунизма, — серьёзно спросил Арбузов.

Я опешил. Главное, что другие ребята не засмеялись, а смотрели на меня очень серьёзно.

— Э-э-э… а счёт коммунизма, не уверен. Не готов судить… Кхе-кхе… А вот про передовые ряды прогрессоров, могу сказать точно.

— Прогрессоры? Это как у Стругацких? Но ведь там прогрессоры на совсем отсталых планетах ускоряли развитие общества. А у нас-то СССР! Впереди планеты всей!

— Э-э-э, — я думал, как выкрутиться. — Любой учёный или даже передовик производства — прогрессор. Они же своим трудом или изобретениями ускоряют прогресс?

— Ускоряют, — согласился Мишаня. — Странно, я почему-то так не думал. Значит и мы тоже можем быть прогрессорами?

— Конечно. Затормозил немного Советский Союз в развитии культурных мероприятий. Вот нас и позвали, чуть чуть ускориться. А то олимпиада на носу, а у нас одни матрёшки и балалайки с медведями, хе-хе…

— Вы так говорите, словно вы уже здесь давно живёте, Пьер.

Я мысленно поморщился. Кося-я-я-к!

— Я так много читал и думал про СССР, и так много встречался с вашими людьми там во Франции, что мне кажется что я здесь живу тысячу лет. Я очень хорошо знаю вашу историю. Наверное, лучше вас. Историки среди вас есть?

Ребята покрутили головами.

— Тем более. И Литературу вашу я знаю очень хорошо. Я прочитал все книги всех ваших классиков: Толстого, Чехова, Лескова, Куприна, Пушкина, Лермонтова… Да всех я прочитал. Могу поспорить. Назовёте произведение, я расскажу про что и назову персонажей. Но мы, — я остановил Арбузова, — сейчас не станем меня экзаменовать. Хорошо. В другой раз как-нибудь. Сейчас уже поздно. Будем расходиться. Значит, подведём итог. Завтра я распечатываю контракт и мы подписываем его, Окей?

— Окей! — закивали головами ребята.

— И там будет про пятьдесят рублей? — спросил Семцов.

— И про пятьдесят и про десять, и про штрафные санкции, если вы пропустите репетицию или выступление.

Я усмехнулся.

— А вы как думали? Я капиталист. А вы — лохи. Поэтому читайте контракт внимательно, чтобы я вас не закабалил штрафами. Специально такие условия пропишу, чтобы вас по рукам и ногам повязать и ничего не заплатить.

— Это зачем вы так? — чуть не подавился крошками коржика Славик Арбузов.

— Чтобы вы знали, что капиталистам верить нельзя. Хотя, мне можно, — я вздохнул.

— Вы как Мюллер — Штирлицу сказали: «Никому верить нельзя. Мне можно».

— Так и есть, — снова вздохнул я. — Никому верить нельзя. Всё! По домам!

* * *

Четверг и пятница прошли в репетициях и переговорах с ректором. Оборудование пришло и я передал его Университету с условием, что его установка будет осуществляться под моим контролем. На всех машинах стоял пароль и запустить их кроме меня не мог никто. Пароль был прописан в самом «Биосе».

«Монтажники» из организации «Специэлектросеть» прибыли в четверг и участвовали в приёме передачии имущества и в опечатывании комнаты, в которую сие оборудование складировали. Монтаж витых пар начали в тотже четверг, сразу после подписания между нами соответствующего контракта. Молодцы ребята, действовали без проволочек.

Себе е в Театре я установил пять машин, наскоро протянув кабеля между тремя кабинетами и двумя гримёрками. У себя я установил кроме рабочего компьютера, сервер, набитый различной информацией, уже скачанной из Британского датацентра и моими программами. Я тут же подключил модем и соединился с Академсетью через заведённый там ещё вчера аккаунт, который позволял выходить в глобальную паутину. Гостевые аккаунты, давали права доступа к ограниченным ресурсам.

Пока я занимался компьютерными технологиями, ребята-музыканты старались вовсю. Ещё утром я распечатал заготовленные ранее контракты и заставил их внимательно их прочитать. Семцов и Арбузов нашли расставленные мной подводные камни и сильно удивились.

— Хрена себе, — сказал Арбузоа. — Ведь мы ему ещё и должны будем.

Я похвалил ребят и контракты поправили, почиркав прямо по печатному пастовым карандашом. Подписали. И вот они с самого утра отрабатывали контракт, стараясь неимоверно. Особенно Мишаня со Славой. Слава Арбузов взял над ними шефство и действительно быстро сориентировался в ритмике и аккордах новых песен и подобрал клавишные партии.

Он, оказывается, неплохо играл и на электро-гитаре, а потому оказался ценным кадром. Я шёпотом сказал ему, что его субботнее выступление будет тарифицироваться по двойному тарифу. Арбузов дёрнул бровью, но я понял, что он этого от меня и ожидал, так как вздохнул он облегчённо и принялся репетировать с удвоенным энтузиазмом.

Кстати, пришло ещё трое музыкантов: один ударник-пианист, гитарист-баянист и пианист-аккордионист. Тоже ребята со средним семилетним музыкальным образованием. Но никто из них на электронных инструментах не играл, а потому они сразу и добровольно ушли во «вторую лигу», но тоже согласились подписать контракт.

Я тут же назначил кураторов, повысив им ставки за наставничество и репетиционный процесс, как говориться, пошёл. Это пока я занимался компьютерами. После обеда я включился в репетицию с Мишаней, Славиком Арбузовым, Славиком Орловым и новым барабанщиком. Как я и предполагал, первые трое уже уверенно шли в моём кильватере, а новый барабанщик чуть подтормаживал и нервничал.

Минут через двадцать я сказал ему.

— Ты думаешь, они репетируют год?

Костя кивнул.

— Они репетируют два дня. Даже нет… Второй день. Кроме вот его.

Я показал на клавишника.

— Он репетирует третий день.

Барабанщик раскрыл рот и вымолвил:

— Да, ну, на?

— Точно. И завтра ты уже будешь барабанить, как Николя.

Я стал называть Николеньку на французский манер «Николя» и я видел, что ему это нравилось.

— Ты же чувствуешь, что под барабанную фонограмму стучать легче?

— Ага, — сказал Костя. — Точно легче.

— Ну вот. Так что успокойся, работай и всё у тебя получится.

В пятницу мои новые музыканты кое как разучили шесть песен. Ещё четыре песни никак не давались, но у меня всегда имелись «тузы в рукаве», а именно куча фонограмм для песен на русском языке, которые я мог исполнить один. Взять того же «Лилипутика». Его я всё-таки хотел запустить на «сладкое», если создастся определённая атмосфера.

В пятницу с утра висели объявления о танцах, распечатанные на принтере. На листе ватмана формата А-1 было написано: «Московский Рок-Клуб МГУ приглашает на Танцевально-музыкальный вечер». На объявлении красовались силуэты знаменитой Ливерпульской четвёрки, с гитарами и ударной установкой на больном барабане которой имелась многообещающая надпись «Beatles». Рисунок я наскоро нарисовал сам, и отсканировал планшетным сканером, собранным на заводе «Rainbow» по купленной у Hewlett-Packard лицензии и доработанной мной лично технологии, перенёс его на компьютер в графический редактор и распечатал его вместе с текстом.

До своего лазерного принтера Hewlett-Packard доберётся только к восмьдесят четвёртому году, а к сканеру только к восемьдесят седьмому году. А мне нужно было раньше. Вот я и довёл технологии до нужной кондиции и до нужного мне размера. А-1 это вам не А-4. Хе-хе… Хотя и с А-4 форматом сканеры и принтеры наш завод выпускал. Однако расходники на лазерный принтер были очень дорогими, поэтому тексты контрактов я предпочитал печатать на ленточных принтерах с их характерным звуком движения каретки «бз-з-з-ык, бз-з-з-ык, бз-з-з-ык, бз-з-з-ык». Музыка восьмидесятых, мля. Хотя и в девяностых ещё на них печатали. Да-а-а…

Параллельно с лазерными «Rainbow» освоили выпуск струйных принтеров. Технологии и струйных, и лазерных принтеров мной были переданы «куда надо» и я рассчитывал на их быстрое воплощение в СССР. Однако прошло три года, а принтерами в СССР так и не «пахло». Я за три года вон чего в Британии наделал, а они тут продолжали «чинить да рядить».

— Так кто там впереди планеты всей? — подумал я, вспоминая сегодняшний день и разглядывая довольно симпатичное объявление.

Дело в том, что к моему «кипящем» всевозможными технологиями мозгу добавлялось то, что вся новая аппаратура и новейшее оборудование, приходившее к нам в институт: первые принтеры, компьютеры, сканеры, я знал досканально, так как обслуживал их ремонтировал и даже самолично отливал из пластмассы сломанные зубчатые колёса. Поэтому «Rainbow» и смогла в кратчайший срок наладить выпуск оргтехники по слегка изменённым мной технологиям. Знал я слабые стороны этой аппаратуры, а потому добавил немного прочности некоторым узлам.

В субботу мы до обеда выучили ещё одну песню, и на этом репетиции основного состава я прекратил. Остальные музыканты, а их количество увеличилось ещё на три человека, разбились на группы и продолжали разучивать репертуар. Я сидел на своём полипропиленовом «мешке» пил кофе, чай, молоко, дремал, получая кайф от того, как работают другие люди. Однако всё-таки периодически вставал, подходил, советовал, показывал.

У музыкантов были персональные наушники, соединённые, как и инструменты, через индивидуальные усилители и небольшие микшерские пульты а ля мой «монстр», в группы, поэтому никто никому не мешал и все получали максимум эффекта от репетиции. А я вообще «тащился» от процесса. Ребятам, я видел, тоже всё очень нравилось, особенно концертные костюмы, привезённые мной из «Парижа».

Это были вроде бы «обычные» классические костюмы тройки, но они были пошиты из чёрной «блескучей» ткани с «искрой». Костюмы в лучах софитов давали «бриллиантовый» блеск очень классно смотревшийся на чёрном фоне. К костюмам прилагались чёрные туфли с черными носками, чёрные галстуки на резинках и белые хлопковые сорочки. Отобрав себе костюмы по размерам, ребята отправились в парикмахерскую, имевшуюся на территории университета, чтобы привести в порядок руки и причёски, для чего я выдал им журнал мод с образцами стрижек.

Из парикмахерской музыканты вернулись без «мандража», весёлые и жизнерадостные. В пять часов вечера мы выставили в фойе аппаратуру, огородили металлическими столбиками с верёвкой в бордовых бархатных чехлах сцену. Красиво смотрелись колонки и усилители с металлическими шилдиками «Raindow», уже известной, кстати и за пределами Британии маркой. Правда, я сейчас к ней никакого официального отношения не имел, но всё равно гордился. Хорошие колонки. Триста ватт на них было написано. Блуждающие по фойе студенты постепенно стекались к ограждению и тыкали в аппаратуру и ударную установку пальцами. То и дело слышалось священное для СССР слово «фирма».

Борис Тихонов вызвался «охранять» аппаратуру и уселся за синие барабаны на вращающийся стульчик с той же фирменой надписью, что и на барабанах, «Amati». Он сначала просто, вроде как, «настраивал» барабаны, а потом застучал вступление из «Распутина», услышанное им на воспроизвёденной мной записи. Песни группы «Bony M» уже гуляли по домам советских граждан в виде пластинок, выпущеных заводом «Мелодия» в апреле этого года, но без песни «Распутин». На магнитофонах песня «Распутин» звучала, так как вошла в июльский фирменый альбом «Nightflight to Venus», но дошла ещё не до всех в СССР, например не дошла до Бориса, который до встречи со мной слушал только тяжёлый рок.

Потом Борис застучал вступление из песни «Nightflight to Venus»[48]. Это он так, типа, разминался, хотя я знал, что на руках у него имелись солидные натёртости. Погрозив ему пальцем, я ушёл к себе в кабинет немного выровнять спину на диване, где и продремал почти до семи часов, когда в дверь кто-то чем-то замолотил и с тревогой в голосе не объявил, что пора на сцену. Это был Арбузов.

Поднявшись с дивана, глотнув чая и быстро переодевшись, я, взяв гитару, вышел и увидел толпу народа. Слегка охренев, я пробрался сквозь плотную массу и увидел своих музыкантов в полном составе, скромно переминавшихся со своими инструментами и окружёнными гудящими, словно рой пчёл студентами. Увидев меня, музыканты оживились. Не долго думая, я прошёл к микрофону и спросил своих:

— Готовы?

Мне кивнули все.

— Тогда, поехали!

Я включил микрофон.

Глава 27

— Привет, ребята! — сказал я. — Как настроение?

— Нормально! — крикнули из толпы. — Начинайте уже!

— Кто там такой нетерпеливый? — вопросил я и посмотрел на часы, надетые на правую руку, чтобы не мешать работе запястья. — О! Уже почти семь вечера! И в правду пора начинать! Трудная неделька была?

— Да-а-а! — раздалось из гущи студентов, отделённых от импровизированной сцены, собранной из деревянных помостов, несколькими дружинниками с повязками.

— Ну тогда начинаем! Держите «A Hard Day’s Night»[49]!

Включив пульт, я сказал в микрофон: — «One, two, three, four…», и ударил по струнам. Ребята дружно подхватили, а я увидел, как в первых рядах студенты и студентки пораскрывали рты от навалившегося на них плотного качественного звука. После этой песни, сразу последовали все остальные песни «Beatles» из отрепетированного репертуара.

Народ сначала офигевал, а потом начал дёргаться в такт и в конце концов перешёл на качественный молодёжный пляс.

Я уже говорил, что не очень сам любил танцевать под тяжёлый рок. По моему, медленно рок-н-рольные песни «Beatles» как раз подходили для быстрого «зажигательного танца». Настоящий рок-н рол был «сумасшедшим», а у Битлов те же сто двадцать ударов в минуту, как и у диско. Нормальный танцевальный темп.

Я подмигивал музыкантам, свободно двигался по сцене, и ребята на третьей песне осмелели и тоже стали кривляться, подмигивать друг другу, и даже раздавать шуточные пендали. Правда, сцена была маленькая и я приостановил их активные перемещения. Но, ангелы-хранители уберегли нас от аварии и мы, после моего объявления, ушли на перерыв. Всего ребята безперерыва отработали полтора часа, выграв все самые интересные Битловские песни.

Публика тоже напрыгалась и в перерыве потянулась в специально открытый по моей просьбе буфет, в ассортименте которого в оснвном были прохладительные напитки в картонных стаканчиках, пирожки, коржики и шоколадные конфеты, продававшиеся поштучно.

Пока наш первый состав «типа отдыхал», я оставался на сцене и отвечал на вопросы, каксющиеся нашего Рок-клуба. Были такие интересанты в толпе. Рассказав, что наш клуб преследует цели развития прогрессивного направления в музыке под названием «рок» и ещё раз объявив, что мы набираем всех, кто желает в этом деле участвовать и даже обеспечиваем инструментами и репетиционными площадками, я сообщил, что у нас, кроме западной музыке есть и наша. Пригласив второй музыкальный состав. Я объявил:

— Мы сейчас исполним вам несколько музыкальных композиций нашим вторым составом. Пока первый отдыхает. Поехали ребята!

Отыграв «Улочки Московские», мы тут же перешли на «Не Губите Мужики», потом на «Хулигана», «Трамвай „пятёрочка“», «Давай-наяривай», «Самоволочка», «Люберцы», «Ребята с нашего двора», «Не валяй дурака, Америка», «Ты неси меня река», «Ясный сокол»[50]. Постепенно зал снова наполнился танцующими. Кое где слышались возгласы: «Давай фирму!», но они почему-то быстро стихали.

Хотя… Почему «почему-то»? Хе-хе… Я специально попросил ребят из нашего «Рок-клуба», не участвовавших в выступлении, подежурить в зрительном зале. Да и дружинники были сориентированы заранее. В общем, последние четыре песни, сопровождались аплодисментами и криками: «молодцы!». А на «Не валяй дурака Америка!» многие подпевали припев. Мои «агенты влияния» начали подхлопывать ещё на «Давай-наяривай», а к концу нашего выступлениия у всех слушателей, никто так и не затанцевал «по-нормальному», на лицах появилось одухотворение и слёзы. Особенно, когда я всё-таки исполнил сначала «Ночь яблоком стучит в окно», а потом «Выйду ночью в поле с конём». Как не странно и удивительно, под неё много танцевали.

— Всё, друзья мои! На этом первый музыкальный вечер нашего «Московского Рок-клуба» завершился. Всем спасибо! Все свободны! — объявил я. — Спасибо за внимание. Ждём вас в гости! Приходите с идеями, песнями и просто так! Мы открыты каждую пятницу с шестнадцати часов. Не откажемся от вашей помощи в перенесении аппаратуры.

Помощников оказалось хоть отбавляй, около десяти человек. Почти все они оказались музыкантами, причём пятеро из них имели опыт игры на электроинструментах. Правда в школьных «деревенских» ансамблях, но для меня это не имело значения. У меня было, что дать каждому и что взять от каждого. Договорились, что они придут в понедельник и тогда мы «трезво» всё обсудим.

А мы с моими музыкантами решили завтра выехать на природу и пожарить шашлыки. Тут на Воробьёвых горах я знал отличные места. Знали их и ребята. На майские праздники сюда обычно многие москвичи ходили с семьями, с друзьями.

Все эти дни я заполнял холодильники. Сначала тот, что у меня был в комнате в общежитии. Потом тот, что стоял в моём кабинете в Театре, вчера я набил двухкамерный холодильник, прилетевший из Парижа. Я когда узнал, что мне придётся задержаться в СССР не на один год, попросил Джона Сомерсета отправить многое из моих, полезных мне здесь вещей. Даже здоровенный раскладной мангал, сделанный из толстостенного дюраля из которого на заводе «Rainbow» фрезеровали радиаторы под транзисторы, и двадцать штук шампуров, заказанных мной на том же заводе из полуторамилиметровой нержавейки. Просто я знал, что в СССР не у каждого есть шампуры, а не то что мангал. Кирпичи с собой в лес в рюкзаках возили. Хе-хе…

В том числе холодильник был забит разными пряностями, специями и одноразовой пластиковой посудой и контейнерами. Плюс на складе после растаможки лежало ещё много чего интересного, как, например апельсины, ананасы, манго, другие не скоро портящиеся фрукты. Близился Новый Год, а как я без подарков. А овощи и фрукты надо научиться хранить. А этому, как и всему надо было учиться. Тем более, что возможности складов СССР мне были известны. Вернее — невозможность сохранения чего бы то ни было. Вот я и завозил с Союз реф-контейнера, пока арендуя дорогущие складские площади аэропорта. Но в понедельник генерал обещал мне показать территорию одной незаметной воинской части, расположенном в южном Подмосковье. Совсем недалеко от Воробьёвых гор.

— Тут в посёлке Мосрентген, расквартирована в/ч 75384. Это первая отдельная стрелковая бригада охраны Министерства обороны СССР. Чуешь? Охраны! Во время Великой Отечественной войны воины батальона несли службу по охране Главного командования Красной Армии в осаждённой Москве и во время выездов представителей Ставки Верховного Главнокомандования на фронт. Когда по решению правительства из столицы в глубь страны были эвакуированы некоторые наркоматы и правительственные учреждения, часть личного состава убыла для обеспечения охраны вместе с ними. Там поставишь свои контейнера. Там много чего хранится интересного. Так что за свои фрукты-овощи не беспокойся. Кстати, получи документ прикрытия.

Генерал выдал мне красную корочку на которой было написано «Московский городской комитет КПСС». На левом развороте было написано: коммунистическая партия советского союза, московский городской комитет удостоверение № 3167, тов. Семёнов Евгений Семёнович, инструктор особого сектора, печать, подпись Гришина. Но правом развороте имелась моя фотография с печатью «Московский горком КПСС» с номером в правом нижнем углу, а слева имелась полоса с графикой как на сторублёвой или какой другой купюре бордово-коричневого цвета.

Увидев такую «ксиву», я охренел. А больше всего охренел от «своей» фамилии и имени «Семёнов Евгений Семёнович».

— А что это за сектор такой «особый»? — спросил я, немного отойдя от шока.

— Особый, он и есть — особый. Секретная часть, по иному. Пусть думают, что МГК из тех реф-контейнеров кормится фруктами-овощами. Желающих стащить меньше будет.

— А что, и на тех бойцов надежды нет? — спросил улыбаясь я.

— Даже себе нет доверия, бывает же, что случайно пукнешь? А тут реф-контейнер и запах апельсинов. Его ты, батенька, ничем не скроешь.

Он вздохнул.

— Как и запах копчёностей. Развратишь ты народ советский изысками зарубежья.

— Так надо самим копчёностей побольше производить. Пусть фермеры колбасу делают.

— Как в Польше? Они там ветчину на экспорт вывозят, а в магазинах пусто. А народ бунтует, что колбаса есть, а ветчины нет. Денег много, а купить, видишь ли, нечего. А то, что потребности растут бесконечно, не понимают. Не останавливается человек на яблоках. Ему потребуются бананы, потом ананасы, манго, папаи всякие, туфли есть кожаные, нужны с бриллиантами. Тьфу! Нет предела человеческой жадности и требованиям. Вон цари-короли жрали от пуза. Всего, было вволю, но, млять, приедается оленина, зайчатина, трюфеля. За специями посылали корабли за три девять морей. Только чтобы разнообразить жорево. А обычный гражданин мяса не ел никогда в жизни. А сейчас, млять, мясо не то ему в магазине. Крабы на полках. Крупы, рис, картошка, дачи-огороды у девяноста процентов. Нет, млять, всё мало. Холодильники, автомашины… Тьфу, млять!

— Чего возбудился, товарищ генерал? — спросил я.

— Поляки, зае*али! Да и наши, оказывается, тоже набрали внешних валютных долгов! Тоже под семьдесят миллиардов!

— Хрена себе! — изумился я.

— Да это вроде как, херня. Европа вся сидит на штатовских кредитах. И там кредиты поболее наших. Но ведь ты мне открыл глаза, а Юрий Владимирович этим, млять, придуркам цекашным. Это кто, млять, такой умный, млять, в совете министров, млять, что СССР под гильотину кредитную затащил? Сейчас цены на сырьё рухнут, штаты ставку задерут кридитную, и кабздец нам.

— Сколько-сколько долг? — спросил я, холодея.

— Семьдесят с хером миллиардов.

— Ё* вашу мать! — вырвалось у меня.

Я схватился за голову.

— Да кто же вам, дуракам, даст их, эти миллиарды выплатить? Разве для того кредиты дают, чтобы лохи их выплачивали? Кредит даётся, чтобы у лоха забрать всё. Бл*ть! Это пи*дец! А он не лечится! Ты правильно говоришь, товарищ генерал! Ставки поднимутся, а сырьё подешевеет, а на наш экспорт наложат санкции после нападения СССР на Афганистан. Всё! Приплыли. Не будет у вас валюты. Не чем будет долги отдавать.

Я тут понял, чем прижали Горбачёва. Не долгом поляков, а долгом всех стран Варшавского договора, в том числе и СССР. Угроза государственного банкротства, млять и эмбарго. Вот и перевернули наши «старцы» шахматную доску, развалив СССР, сбросив таким образом со своих плеч средне-азиатских и кавказских «спиногрызов». Нахер они не усрались России-матушке, высосанной ими до нельзя, и поставив под угрозу выплату государственного долга, как после революции семнадцатого года.

Потому ГКЧП и сделали попытку августовского государственного переворота девяносто первого года, а не правовую передачу власти, чтобы до поры до времени пугать кредиторов, оставляя возможность «не считать государство легитимным». И поделили потом госдолг на всех членов Союза ССР, кроме ушлых Прибалтов, отделившихся ранее. На Россию легло бремя выплаты шестидесяти процентов долга, что сильно не устраивало кредиторов, понимавших, что сорок миллиардов долларов им никто и никогда не вернёт. Потому и получила Россия возможность порговаться с США, приняв на себя весь долг СССР, а к нему все зарубежные активы, например активы Внешторгбанка.

И тут я понял, что иначе, как развалить СССР, «под шумок» вывезти золото-бриллианты за границу, там их конвертировать, завезти обратно и выплатить этой валютой государственный долг, выхода не было. Как я уже сказал генералу: «Никто выплатить кредиты просто не даст». Польша и в две тысячи двадцатом году по прежнему «торчала» всё те же двадцать миллиардов. Как и ФРГ, взявшая на себя долг ГДР, Болгария, Венгрия, Чехия и Словакия.

— У Югославии двадцать миллиардов долга, — продолжил генерал разрушать мои иллюзии. — И этой самой капиталистической среди стран СЭВ капиталисты мешают развиваться, вводя эмбарго и разжигая межнациональный конфликт. Как ты и говорил, всё движется к тому, что война в Югославии неизбежна.

— Разделяй и властвуй! — брякнул я.

Генерал замолчал и уставился на меня.

— Ты на что намекаешь? — спросил он. — На то, что надо разделить СССР?

— Э-э-э… Как бы… Нет, но, похоже, что другого выхода нет.

— Вот и наши аналитики говорят, что другого выхода нет, — вздохнув, выдавил из себя генерал. — Понимаешь, э-э-э, Пьер, нельза вылезти из «жопы» без развала СССР.

— А без грабежа народонаселения можно? — буркнул я и взорвался. — Без дефолта девяносто восьмого года по внутренним, блять, долгам, можно? Без веерных отключений электроэнергии? Без развала армии и флота? Без сдачи нашей, в конце концов, э-э-э, зарубежной структуры? Вашей структуры, генерал.

Глава 28

Генерал нахмурился.

— Никто ничего и никого лишнего не сдаст. Всё «уже украдено до нас», помнишь в «Операции — Ы». Сам же в курсе, что и до нас прятали источники финансирования и консервировали, кхм-кхм, «структуру», потому что протекало ручьём. А мы с тобой придумали велосипед. Но, к слову сказать, хороший велосипед. Сейчас вокруг твоей «Радуги» ещё несколько смежных производств Джон организовал. А по поводу технологий… Как не жаль, но ты своими компьютерными технологии СССР из болота не вытащишь. Погоду компьютеры не сделают. Они могут рассчитать, помочь развить другие производства. А по каким технологиям? Где их взять? Мы даже нефть и газ качаем по технологиям начала века. Руду и уголь добываем кайлом и отбойными молотками. Не дают ведь нам новые технологии. Покупать за валюту? Это надо брать кредиты. А чем отдавать? Сюда технологии завлечь можно, только пустив их на наш рынок, а для этого надо, лечь на спину, поднять лапы, сказать, что мы буржуинские и превратиться в сырьевой придаток. На время! — возвысил он голос. — Мы даже не можем разрешить крестьянам колбасу коптить. Это «откат к временам НЭПа», а это — ай-яй-яй! Оппортунизм! Контрреволюция!

Генерал в сердцах стукнул правым кулаком себе по левой ладони.

— Так-то вот! — Он посмотрел на меня сурово и добавил с непонятной интонацией. — Пьер.

После выступления я лежал на своём диванчике в кабинете, вспоминал вчерашний разговор и размышлял о безрадостной судьбе СССР. О его неминуемом распаде и неминуемой трагедии миллионов советских граждан, воспитанных в идеалах строителей коммунизма. Ведь многие верили в светлое будущее по настоящему. Но дело оказалось и не в коммунизме даже, а в банальной борьбе за рынки сбыта и ресурсы. И не важно для любого капиталиста, Мальчиш-кибальчиш ты, или Мальчиш-плохиш, главное, чтобы ты подставлял свою, извиняюсь, попу. Да даже если и подставляет кто, как морская свинка или овца на британкой парусной шхуне, он всё равно будет съеден, если пришло время обедать.

Поняв, что без коньяка не уснуть, я заглотил граммов семьдесят армянского прямо из бутылки и только тогда быстро заснул.

* * *

Воскресенье было солнечным. Кроме шашлыков я достал из закромов бадминтон, портативную кассетную деку «Grundig CN830» семьдесят седьмого года выпуска, переделанную в полноценный магнитофон с небольшими, но мощными выносными колонками. Купил её сразу, как она появилась в продаже за её Hi-Fi звук. Вставить внутрь пару усилителей на микросхемах не составило труда, а аккумулятора хватало часа на четыре громкого воспроизведения.

Ещё накануне утром во время пробежки нашёл знакомую мне по будущему полянку в лесу, и поэтому смело вёл на неё своих новых компаньонов, каждый из которых шёл нагруженный рюкзаком или сумкой. С меня ещё было мясо, купленное мной на рынке и замаринованное с утра в луке, горчице, соли и минеральной воде «Нарзан». По секрету скажу, что я всегда в мясо добавляю сахар, как бы его не готовил.

Мяса было много разного, почти двадцать килограмм замаринованной мякоти, но и людей собралось аж двадцать четыре человека. Целый взвод, однако! Ребята взяли с собой своих подруг, много водки и разливного пива. Ограничивать их в чём бы то ни было не стал. Люди взрослые. Пусть сами за себя отвечают. У меня было несколько пакетов разливного вина. Его наливают через ниппель в пластиковый пакет, а потом в ниппель вставляют специальный краник и разливают.

Я ещё вчера вечером выдал им положенный за выступление заработок и мы расписали, кто за что отвечает в воскресенье. Подбив сегодня в театре итог, мы ещё докупили хлеба, набрали воды в мои пластиковые фляги и отправились в лес, нагруженные, словно верблюды.

Поляну некоторые, как оказалось, знали и вскоре уже не я был проводником, а кто-то из молодёжи. Поэтому я пристроился в самый конец и с удовольствием вдыхая осенний воздух, сдобренный запахами опавшей листвы и деревьев, созерцал, как веселиться и радуется жизни молодёжь. А мне отчего-то стало так грустно, что захотелось плакать. Крутился-крутился я как белка в колесе, о оказалось, что никому не нужна моя инициатива. Даже с микроэлектроникой я погорячился.

— Не может сейчас СССР показать наличие передовых технологий, — сказал вчера мне на прощание генерал. — Наличие процессоров и аппаратуры, показать может. А самих технологий и производств — нет. Не укладывается это в концепцию СССР как сырьевого придатка. Может быть лет через двадцать, тридцать…

Сейчас мне стало понятно, что и с музыкальной «темой», я цекашным старцам кажусь смешной обезьяной, которая решила поучить человека жить. Нахер им не нужна эта музыка. И не боятся они никакой музыки бунта, как называли рок-н-рол на западе. А не боятся потому, что их дети и внуки слушают и играют эту музыку. Чего её боятся? Или как можно это запретить, если твоё дитятко, просит?

Я понял, что условия «не пущать» создаются умышленно, чтобы было кого и за что привлекать к ответственности и к сотрудничеству. Кого и как вербовать, если все законопослушны? А так, разрешили карате, а потом запретили. Оп-па, на! Вот тебе и улов! Среди Рок-музыкантов гэбэшники навербуют стукачей. Градский Саша мне сам рассказывал сколько раз он давал подписку стучать. И сколько его друзей не стесняясь о том же рассказывали. Прикалывались даже. Хвастались. А тут я такой появился с инициативой сделать мир лучше. Чтобы жить стало лучше и веселее. Да-а-а…

— Что с вами, Пьер? — спросила одна из девушек, что прибыли на сэйшн скорее всего по мою душу. Или скорее по моё тело. Или за всем сразу. Их было аж четверо. Другие явно были «чьи-то», а эти пришли с подругами у которых были парни, а теперь все четверо кучковались вместе. Это смотрелось бы забавно, если бы мне не было так мерзопакостно на душе.

— Вы чем-то расстроены? Почему? У вас вчера такое успешное было выступление. Вы так здорово пели и играли. Я никогда такого не видела и не слышала. Хотя я люблю Битлз. У меня есть на магнитофоне все их песни. Но вы пели даже лучше Джона Леннона и Пола Маккартни. И играли намного интереснее. У них нет такой импровизации, какую исполняли вчера вы. Я тоже заканчивала музыкальную школу по классу скрипки. Возьмёте меня к себе в ансамбль.

Девушка выпалила домашнюю заготовку, покраснела и замолчала, потому что молчал я. Чёрт, я забыл, что девушки, тоже учатся музыке А с девушками я работать не намеревался.

— Чёрт! — выругался я мысленно, не уж-то и другие девушки — тоже музыканши? Тогда они точно пришли по мою душу.

— Подустал я что-то, — улыбнувшись, сказал я. — Трудная неделя выдалась. Как приехал в Москву, так и закрутилось.

— А вы правда — француз?

— Правда. Не похож?

Девушка покрутила головой.

— Вы по-русски говорите, лучше меня.

— А вы, что, не русская? — удивился я.

— Я грузинка.

— О, как! — вырвалось у меня. — Скрипачка?

Девушка кивнула.

— Понятно. Что-то совсем не хочется о работе говорить, — поморщился я. — Давайте завтра?

— Всё трезво обсудим? — спросила девушка, напомнив мне мое вчерашнее выражение, прозвучавшее со сцены. — А сегодня не трезво что будем обсуждать?

— Всё трезво обсудим? — спросила девушка, напомнив мне мое вчерашнее выражение, прозвучавшее со сцены и добавила чуть прищурившись. — А сегодня не трезво что будем обсуждать?

Я посмотрел на «грузинку» с усталой улыбкой, но ответить не успел.

— А меня зовут Рита, — сказала другая девушка шагнувшая к нам. — Я тоже не русская. Из Прибалтики. Латышка. Я из Лиепае. И тоже пою. Не поступила после школы целый год работала в варьете. Сначала танцовщицей, а потом певицей. Пела песни Эллы Фицжеральд.

— Фицджеральд? Так у неё же в некоторых песнях три октавы. Или ты такие не пела?

— Пела! — горделиво выпятив грудь третьего размера. — У меня тоже три октавы. Я ещё в школе училась в консерватории. Хочешь спою?

Я едва сдержался чтобы не поморщится, а потом решил похулиганить, тем более, что на поляну мы уже пришли.

— «Чик ту чик» знаешь? — спросил я.

— Знаю.

— Славик, а ну ка дай гитару, — попросил я гитариста из второго состава.

— Только я начну, а ты поддержишь, ок?

Рита кивнула и как-то сразу подобралась. Я заиграл на гитаре главную тему и запел низким басом:

— На небесах, я на небесах

И мое сердце бьется так, что я едва могу говорить.

И у меня так бьется сердце, что я едва могу говорить.

И, кажется, я нахожу счастье, которое ищу.

Кажется, я обретаю счастье, которое столько ищу,

Когда мы вместе танцуем щека к щеке.

Когда мы танцуем вместе, щека к щеке.[51]

Потом вступила Рита:

— Да, рай, я на небесах.

Да, на небесах, я на небесах,

И заботы, что окружали меня всю неделю,

Меня волнует, что окружают меня всю неделю.

Кажется, они исчезают, как полоса везения игрока.

Словно исчезают, как удачная полоса у игрока,

Когда мы вместе танцуем щека к щеке,

Когда мы танцуем вместе, щека к щеке.

— Хорошо получилось! — сказал я по завершении.

Собравшиеся пооплодировали вяло. Все были заняты приготовлением «хлеба насущного» и были не в кондиции, чтобы петь, а в кондиции, чтобы пить. Уже разливалась по разной таре разная жидкость и я разложил свой шезлонг, отдав, гитару Рите. Вернее она её сама у меня взяла, когда я не знал, куда её деть, желая заняться шезлонгом.

А Рита, оказывается, ещё и на гитаре могла, что и продемонстрировала, продолжив музицировать и репертуар знаменитейшей джазовой певицы. Джаз в её исполнении не мешал. Тянучие мелодии она пела тихо, ритмично. Однако после «Самэтайм» Славик гитару у Риты забрал и заиграл «Улочки московские». Многие начали подпевать и закусывать, так как всё-таки по первой рюмашке мы уже выпили.

Мы сразу договорились, что я в действо не вмешиваюсь и я не вмешивался, расположившись под любимой мной берёзой, тоже старой, но на сорок лет «моложе», чем я её в последний раз видел. Запивая холодную водку крепким горячим несладким чаем из термоса, я получал несказанное удовольствие от весёлого молодёжного гомона, шуток, смеха. Для ребят, я, конечно, был инородным телом, руководителем ии начальником, от которого зависело очень многое, тем более, что они узнали о моих «нетворческих» проектах по компьютеризированию университета.

То есть, для них я был ещё более непонятным субъектом, чем простой иностранец, ведь я тратил громаднейшие деньжищи на чужеродных мне людей. Например, на них, которых обучаю рок-искусству и ещё плачу за это деньги. Ведь они знали, что за танцевальный вечер университет мне деньги не платил. Пока не платил. Ха-ха… Лично я не собирался постоянно спонсировать музыкантов. Скоро они станут приносить мне доход, собирая на свои концерты стадионы.

— Вы тут так сидите, — вдруг услышал я голос «грузинки», — словно это ваш родной дом. Как на даче в беседке. И кресло у вас такое… Удобное для отдыха, но не для застолья. На брёвнах мы там все вместе, а вы как-то отдельно.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Света.

— Ты соврала, что ты грузинка, да? — спросил я, улыбаясь и щурясь на солнце, как кот.

Девушка покраснела и опустила взгляд.

— Как вы догадались?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Интуиция.

— Но я грузинский язык хорошо знаю и песни их знаю. Мы с родителями в Тбилиси долго жили. Папа и мама в Тбилисском университете преподавали. Они распределились туда после МГУ. И я там родилась. Но я русская, конечно. Мы сюда вернулись, когда мне уже пятнадцать лет было.

— Да, ладно, тебе. Не объясняй. Раз родилась в Грузии, значит наполовину грузинка. Нормально всё.

Я поднял налитую мне Мишаней рюмку с водкой и приблизил к картонному стаканчику для мороженного. Увидев, одноразовую советскую посуду, я улыбнулся. Светлана восприняла улыбку на свой счёт и тоже улыбнулась.

— Хорошее вино. Французское? А я в Грузии так и не попробовала вина, — с сожалением скривилась она.

— Попробуешь ещё. Какие твои годы?!

Я выпил водку, закусил бутербродом с селёдкой и солёным огурцом.

— Вы бы пошли всё-таки к общему столу, Пьер. Там и место для вас ребята держат поближе к костру. Прохладно тут.

Девушка зябко повела плечами и поправила шерстяной шарф. Начался ноябрь. Температура падала и приближалась к зимней. На университетском термометре с утра я видел ноль градусов. Сейчас на солнышке, наверное, было градусов пять-семь «тепла», а может и десять.

— Я посижу тут, Света, немного. Очень сильно устал. И не переживай за меня. Куртка и штаны у меня зимние. Сама иди грейся.

Я был настойчив и девушка, поджав губы, отошла. Ну почему они любят «заботиться» о мужчинах, а на самом деле, навязывать им свою волю? Ну спроси ты, прежде чем руководить, тепло ли я одет? Хочу ли я суеты? Ведь нашёл же себе место у берёзки, чуть в стороне ото всех, значит не хочу.

В правой ручке кресла-шезлонга в специальном «гнезде» удобно размещался картонный стаканчик с водкой, наполненный на половину, а на левой был прикреплён небольшой «столик», на котором лежали бутерброды. Термос с чаем стоял в таком же «гнезде» слева. Я прищурил глаза и, засыпая, стал проваливаться в плотную вату, заглушающую все звуки.

Мы с ребятами договорились ещё вчера, а сегодня я напомнил что хотел бы отдохнуть на природе и для меня шашлыки и водка — не главное. Поэтому они, видя, что я задремал, не стали будить меня тогда, когда пожарилась первая партия мяса на шампурах.

Поспав часок, я взбодрился, и, совершив небольшой променад в направлении обозначенном для мужчин, а потом сполоснув руки под пластиковой емкостью из под кока-колы, теперь наполненной водой, уселся в гущу ребят, с энтузиазмом поглощавших мясо. Место для меня в виде раскладной брезентово-аллюминиевой табуретки так и «держали».

Укрывши грудь и живот большим полотенцем, я тоже взял шампур и впился зубами в сочную, хорошо прожаренную мякоть.

Глава 29

Две другие «одинокие» девушки, увидев, как я нежно и аккуратно «отбрил» первых двух, так ко мне в этот день и не приблизились. Они скромно жевали мясо, пили французское вино и лишь изредка поглядывали в мою сторону, вероятно прикидывая в уме варианты вербовочного подхода. Ха-ха… А я, выспавшись, и слопав огромный шампур с мясом, ударился «во все тяжкие». Взяв в руки гитару, я беззастенчиво исполнял песни Сергея Кузнецова: «Белые розы», «Розовый вечер», «Маскарад», «Седая ночь», «Старый лес», «Лето», «Тающий снег», «Медленно уходит осень», «Глупые снежинки», «Вечер холодной зимы», «Что ж ты лето», «Забудь»[52].

Первый состав, уже готовый переключиться на русский репертуар: Тихонов, Семцов, Арбузов и Попков, поддержали меня музыкальным сопровождением. Они уже частично были знакомы с этими песнями, а потому рьяно принялись импровизировать вокруг моего ритма.

В промежутке между «Маскарадом» и «Седой ночью» одна из девушек сказала:

— А я уже слышала эти песни. И «Белые розы» и «Розовый вечер». На плёнке у меня есть. Как-то купила у знакомой цыганки на Арбате. Давно уже. Года три назад.

— И у меня есть, — сказал кто-то.

— И у меня…

Подхватили «слушатели».

— На коробке написано, что какой-то Владивостокский ВИА под управлением Семёнова Е. С., — сказала первая девушка.

— Семёнов Женя, это один мой знакомый мальчишка из Владивостока. Он эти песни пел, но автор не он. Я своим ребятам объяснял, — сказал я улыбнувшись, и мы продолжили радовать молодёжь музыкой и пением. Да и радоваться сами. Хороший был день, хороший вечер и уснул я с хорошим настроением.

Следующую неделю мне пришлось посвятить всевозможным согласованиям проекта компьютеризации Московского государственного университета имени Ломоносова. Также я посетил Моаковский физико-технический институт, куда я тоже планировал завезти штук сто компьютеров «Rainbow», фотолитографический аппарат, модернизированный специалистами того же «Rainbow» до крайней кондиции точности и «мелкости», и облагодетельствовать программой «Autocad» и научить ею пользоваться. Чем, в общем-то и занимался, демонстрируя возможности этой программы. Правдаи тут я отключил свёл возможности использования искусственного интелекта до минимума.

Уже во вторник я читал ознакомительную лекцию на факультете радиотехники и кибернетики в МФТИ по операционным компьютерным системам. Как кто? Да, как простой сотрудник одного засекреченного НИИ. Я надел тяжёлые светозащищённые очки, прилизал свои космы и вполне себе сошёл за советского научного работника.

В пятницу я с Казанского вокзала выехал в город Медногорск, где в Оренбургском доме отдыха нашёл мать автора «моих» песен Сергея Кузнецова Валентину Алексеевну. Она работала директором этого вполне себе симпатичного учреждения. Сергею было сейчас четырнадцать лет. Он работал киномехаником в этом же доме отдыха и почти не учился в школе. Очень сильно отстал по болезни, едва не остался на второй год в шестом классе и учёбу в седьмом почти забросил. А я уже второй час убеждал Валентину Андреевну отдать Сергея мне.

— Да как так, Евгений Семёнович? Какая Серёже Москва? Ему школу закончить надо. Хотя бы восемь классов. И почему Серёжа? Свет на нём клином сошёлся?

— Один отдыхающий, имеющий, между прочим, консерваторское образование, рассказывал, как музицирует ваш сын на вашем рояле, что стоит в зрительном зале за кулисами. У него талант, сказал этот человек, а мы ищем таланты. У нас в Москве новая волна. Образовали музыкальный кружок при МГУ Ломоносова, где собирают музыкально одарённых детей и готовят из них профессиональных артистов.

— При чём тут МГУ Ломоносова? — в очередной раз удивилась Валентина Алексеевна моему очередному повторению моей «легенды». — Где МГУ и где музыка?

— Там есть целый театр, вот на его базе и существует эта студия.

— Ну, не знаю. А где он будет жить?

— В общежитии, — уверенно сообщил я. — Он ведь у вас ещё и сам песни сочиняет. Хорошие песни, говорят.

— Нет, не отдам я сына в чужие руки. Один он у меня. И школу ему надо закончить.

— Не закончит он школу здесь. Некому здесь за ним следить, — наседал я. — А там, под присмотром хорошего педагога и под предлогом получения музыкального образования, ваш сын, глядишь и получит и общее среднее образование, и музыкальное.

Я устало посмотрел на мать известнейшего в моём времени автора песен. Мне хотелось как-то компенсировать ему моё воровство. Ведь кроме песен у этого человека и не было ничего в жизни. А обворовывая его, я фактически лишал его жизни. Правда, он всё равно тогда самостоятельно закончит экстерном музыкальную школу, поступит в музыкальное училище, бросит его, уёдёт служить в армию, там создаст музыкальный ансамбль, поступит работать в детский интернат и снова, встретившись с Шатуновым, создаст свой «Ласковцый май», на который у него ещё найдутся песни, которые он когда-то писал Андрею Разину.

Правда Сергей Кузнецов жалел потом, что создал этот проект, но судя по всему, изменить историю с «Ласковым маем» я не в состоянии. Печальная вышла история, прямо скажем. В конце концов писать он свои песни начнёт только через пять лет. Может, наоборот, «мои» песни подтолкнут его к творчеству? Так думал я, сидя в поезде «Медногорск — Москва», грустно глядя в окно на мелькающие мимо полосатые чёрно-белые столбики. А ещё я подумал, что не нужен мне чей-то «Ласковый Май» и знаете почему? Да потому, что мне, пока я больше суток (в один конец) ехал на поезде, предлагали купить спетые мной в семьдесят третьем году песни раз пять или шесть. И не только на бобинах, но и на кассетах. Да-а-а… И чем я хотел кого-то удивить?

— О, кстати! — встрепенулся я от дрёмы, навеваемой перестуком вагонных коолёс. — Вагонные споры! Кого ты хотел удивить?! Вот кого я бы с удовольствием удивил и лишил радости творчества! Так и что мне мешает? — спросил я себя, улыбнулся и спокойно уснул под звучащие в голове слова песни и перестук барабанов:

— «Вагонные споры — последнее дело, когда уже нечего пить»[53].

* * *

Пока меня не было ребята от репетиций не отдыхали, а репетировали дома, и я с удовольствием принял у них по приезду экзамены.

Мишаня Кравец со Славой Орловым, ударником Димой Барановым и клавишником Виталей Чаусовым со своим заданием справились на отлично. Все русские песни, отданные им мной, они выучили и, в принципе, могли, нормально, а не так как на танцах, поддержать меня на рок-фестивале в «Черноголовке». За Славу Арбузова я, почему-то, совсем не боялся. Тот, и вправду, играл любую тему с листа. Хоть Баха, хоть, Моцарта, а хоть «Назарет».

Да-да, братцы, послушав этих ребят, я решился на выступление среди мэтров советского рока на фестивале в «Черноголовке». В конце концов сегодня было только тринадцатое ноября, а мероприятие начиналось двадцать пятого ноября. Так что у нас были в запасе ещё почти две недели.

Первый состав учил репертуар «Ласкового мая» и тоже преуспел. Я послушал их, морщась своим мыслям, но ребята напряглись.

— Тут вот какое дело, ребята, — начал я. — Немного прокачав ситуацию с этими песнями, мне стало понятно, что соваться на большую эстраду с ними не комильфо. Заюзанные эти песни.

— Какие-какие? — озадачился Попков.

— Использованные — значит. На танцах играть их нормально, а вот выступать с ними на сцене — зазорно. Их уже поют на танцах на всех площадках Москвы и не только, скажу я вам, Москвы. Они меня в поезде достали в конец, честно говоря. Так что, «нихт цишен», — не стреляем. Будем жарить иностранщину. Пусть Мишаня со Славочкой жарят русский рок, а мы с вами будем зарить зарубежную музыку. Готовы?

— Готовы! — разлыбились музыканты. — Мы и хотели, когда думали, что ты нами будешь руководить, а тут — на русском петь. Не комильфо, как ты говоришь.

— Вот и хорошо! И даже отлично! Причём иностранщину играть и петь будут абсолютно все. И девочки тоже! Готовы?!

— Готовы! — заверещали все четыре девчонки.

Я их ещё в тот понедельник прослушал и очень даже удивился. У Риты по-правде в голосовом диапозоне имелись чистые три октавы и неплохой джазово-блюзовый репертуар. У Светланы очень неплохо получались песни Сьюзи Кватро. Саксофонистка Маша не пела по понятным причинам, но изображала на своём инструменте игру «с удавом» под такие высокие ноты, что низ живота подтягивало вместе с со всеми мужскими причиндалами к самому подбородку. Хе-хе… Надежда тоже не пела, потому что играла на барабанах. Очень мощно играла.

Прослушав их я понял, что, по сути, у меня вдруг образовалась девичья рок-группа. И мне было чем загрузить девчонок.

Я их ещё в тот понедельник прослушал и очень даже удивился. У Риты по-правде в голосовом диапозоне имелись чистые три октавы и неплохой джазово-блюзовый репертуар. Её я «озадачил» песнями «Блонди». У Светланы очень неплохо получались песни Сьюзи Кватро и я сразу подумал, что ей подошли бы песни Джоан Джетт. Саксофонистка Маша не пела, по понятным причинам, но изображала на своём инструменте игру «с удавом» под такие высокие ноты, что низ живота у меня подтянуло вместе со всеми мужскими причиндалами к самому желудку. Хе-хе…

Надежда тоже не пела, потому что играла на барабанах. Очень мощно играла и пока не пела. У меня запоёт обязательно. Как и Маша. Дыхалка у неё — будь здоров и ноты держать она может — точно. Прослушав их я понял тогда, что, по сути, у меня вдруг образовалась девичья рок-группа. Я и загрузил девчонок, сначала наиграв и напев нужное и «подгрузив» ребятами — гитаристами, и слушая сейчас понимал, что это получается не рок-группа, а «бомба».

Девочки так спели, что я решил ехать на фестиваль двумя составами.

Уже назавтра во вторник мне позвонил Артёмий Троицкий.

— Евгений Семёнович? — спросил он.

— Да. Слушаю.

— Я Артёмий Троицкий. Мне позвонили из ректората МГУ Ломоносова и попросили включить ваши вокально-инструментальные ансамбли в список принимающих участие в фестивале в Черноголовке. Я правильно понимаю, что ансамблей два?

— Два, Артёмий Кивович. Точно — два. И давайте называть друг друга по имени? Мы ещё молоды для отчества, да? Вам двадцать четыре, мне двадцать пять… Или вы предпочитаете официоз?

— Нет-нет! Я за неформальные обращения. Мы же с вами, рок-н-рольщики?

— Ну, да, — усмехнулся я. — Так и что за вопрос?

— Э-э-э… Дело в том, что фестиваль готовится давно и заявки уже не принимаются. Ты же понимаешь, что фестиваль это место, время и деньги оплаченное за них. Место известно — это дом культуры НИИ РАН и время на него двое суток: суббота и воскресенье. И время расписано на всех, подавших заявки. Пониаешь? Вставлять вас не куда. Красть у каждого выступающего по песне, чтобы отдать тебе? Не думаю, что это справедливо.

— Если дело в деньгах, мы сами заплатим столько, сколько нужно. Мы готовы выступить самыми последними в любой из дней. А лучше, одна в первый день в конце, а вторая во второй. Нам то нужно двадцать минут. Да хоть десять. А я заплачу, как за час.

— Там дорого. Час — двести рублей стоит.

— Да и фиг с ним! Это разве деньги?

— Ну ладно. Со временем понятно. Но, э-э-э, мы не знаем формат твоих рок-групп. Всех мы прослушивали заранее. Кого-то давно знаем, кто-то новый. А твои группы? Слышал, что они совсем сырые. Не опасаешься облажаться?

— Не опасаюсь. Думаю, мы вас удивим. Одна группа у нас девчачья, играет фирму.

— Ну-у-у, это не пойдёт. У нас играют только свои произведения.

— Песни мной написаны. Но на английском языке. А парни поют на нашем. Тоже мои песни. Новьё.

— Прослушать можно?

— Можно, конечно, послезавтра у нас репетиция с пятнадцати часов, приезжайте.

— Я правильно понимаю, что вы в Театре МГУ устроились на Большой сцене?

— Правильно.

— Шикарно живёте.

— У нас ещё и своя студия звукозаписи имеется.

— Как это, «студия звукозаписи»? И что у вас за аппаратура? На что и через что пишите?

В голосе Троицкого слышалось недоверие.

— Всё фирменое. В основном Британское. Презжайте увидите. А заодно и посмотрие, как мы записываем.

— Можно я приеду не один? — нерешительно спросил Троицкий.

— Да, пожалуйста! Хоть в десятером. Зал у нас на тысячу мест.

— Буду! — коротко бросил Троицкий. — До свидания.

— До свидания.

Я положил трубку телефона и некоторое время сидел глупо улыбаясь. Хорошо всё-таки иметьь куратора в КГБ. Попросил и тут же позвонил сам Троицкий. Музыкальный, млять, критик, мать его!

Двадцать четыре года детёнышу, а уже себя считает музыкальным критиком. Хотя сам очень остро относился к собственной критике. Очень болезненно. Да и все его пророчества о становлении новых звёзд ни одно не сбылось. Однако пользуясь папиным положением, ездил в соцстраны где видел выступления западных рок-групп, а чём писал статейки в «Ровестник» и делился впечатлениями о них на музыкальных тусовках. Естественно, ему все просто заглядывали в рот и не смели спорить с его мнением.

Вот и сейчас все — и я тоже — вынуждены считаться с мнением Артёмия Троицкого, самолично приглашающего рок-группы на фестиваль.

Троицкий привёз с собой аж девять человек. Ровно к пятнадцати ноль ноль в Большой зал тевтра вошли: Троицкий, Макаревич с «машинистами»: Кавагое, Мазаевым и Борзовым и группа «Високосное лето» в полном составе: Ситковецкий, Кельми, Кутиков, Ефремов, Абрамов. Их всех я, конечно же, знал и весьма зрелом возрасте и по молодым фотографиям тоже.

Я со многими встречался в живую. Некоторые даже тренировались у меня. Но когда это было? Да и не у меня, а у того меня, который ещё во Владивостоке живёт. Да-а-а…

Мы пришли, естественно, зарание и уже готовы были играть и, конечно же, писать. На сцене был только первый состав. Девчонки со своими гитаристами сидели в зале.

— Привет.

— Привет.

Мы все поздоровались.

— А это ваши роковые девушки? — спросил, сильно картавя и одновременно шепелявя, Макаревич. — Очень интересные у них костюмы. Все в коже и с клёпками. Крутой прикид. Если они наполовину того, что на них надето играют, мы их обязательно возьмём на фестиваль.

Наши девчонки одарили главного «Машиниста» кривыми и презрительными ухмылками.

— Мы тебя ещё на этом фестивале вздрючим, — прошипела барабанщица Надежда.

— Тихо-тихо девочки! — улыбнулся я. — Это наши гости. Не обижайтесь на них. Они нервничают. Пиво будете?

— Какое у вас? — спросил Троицкий.

— Да, обычное. Московское. Бутылочное. Вон ящик стоит в первом ряду. Усаживайтесь. Устраивайтесь. Мы уже начинаем. Прослушивание не затянется на долго.

— А портвешок есть? — спросил Кутиков.

Я покрутил головой.

— Жаль. Хотя… Нам не петь. Можно сегодня и по пиву.

Все гости расселись, откупорили бутылки.

— Раз, два, три, четыре, — сказал я.

— О, гляди! У них «Фендера»! Богато живут, — услышал я голос Кутикова и ударил по струнам.

Мы исполнили: «Поворот», а потом сразу «За тех, кто в море», «Костёр»[54], «Разговор в поезде». Исполнили не очень качественно, потому что играли в живую для записи, а потом для прослушивания с обсуждением. Но для гостей наша игра стала очень неожиданным и скорее всего не очень приятным сюрпризом.

Гости стали переглядываться уже с первой песни. Переглядываться, переговариваться. Некоторые встали и перешли на второй ряд, чтобы «скучковаться».

— Ну как? — спросил я. — Годится для фестиваля рок-музыки?

Глава 30

— Откуда у тебя такой звук? — не отвечая на мой вопрс, спросил Троицкий.

— Оттуда, — пошутил я, показывая на колонки.

— Да нет, серьёзно. Вы же в живую играли. Это видно было. А звук плотный, как на записи. И всё вывешанно, как на весах аптечных. Всего везде в меру. Причём было видно, что ты что-то постоянно нажимал ногой. И это не гитарная примочка. Что там у тебя?

— У меня хороший пульт. Можно сказать — умный пульт. В нём своего рода компьютер, который анализирует входящие сигналы, преобразует их и выдаёт по определённым установленным заранее параметрам. Нужно мне соляк выразить, я отключаю выравнивание. Или включаю нужный мне режим. Что такое компьютер — это понятно?

Троицкий хмыкнул.

— Понятно-то понятно, но где тут компьютер? Я сам на машине сижу, считаю, э-э-э, фигню всякую.

— Так ты персоналку не видели? — я усмехнулся.

Покрутили головами все сразу.

— А вон стоит телевизор, видите, а на столе коробка. То и есть компьютер. Два мегабайта оперативной памяти. Дата-накопителей твёрдотелых — четыре по три гигабайта.

— Сколько-сколько? Это… Э-э-э… Двенадцать гигабайт? Да, ну, нах?

На лице Троицкого играли эмоциями, хаотически сменяя друг друга, маски: недоверия, непонимания, священного ужаса…

— Э! — Подал голос Кутиков. — Хватит вам тут! Компьютеры, млять! Как ты звук такой делаешь, скажи? У меня в ГИТИСе нет такого пульта. Этот звук хоть так пиши.

— А мы и записали, — сказал я. — Можем прослушать. Слава, отмотай немнго назад.

Славл горделиво пощёлкал кнопками «Тика» и в колонках зазвучала снова, примерно с середины последняя песня.

Такого не может быть, — сказал Кутиков. — Я три года записываю музыку и у меня ни разу такого не было, чтобы вот так вот взять и записать все инструменты так, как надо. Сразу. Сколько проб делаем, да?

Он обернулся к Ситковецкому.

— Сколько е*ёмся, а до сих пор не записали все песни так как хотелось бы.

— Сравнил песни «Високоса» и его, — скривился Макаревич. — У него же они прямые, как трамвайные рельсы, а вы всё экспериментируете со своим арт-роком. И правильно он, кстати, делает, что сводит всё под линейку. Это и есть настоящмй рок. Простота и темп. Хорошие песни. Мне понравились. А с таким звуком, он точно первым будет. Моё решение — на фестивальне пускать.

Я охренел от такого заявления.

— И мне понравилось, — сказал Ситковецкий. — Просто, как всё великое. Первое место ему точно обеспечено. Так что я тоже против его участия на фестивале.

— Да, подождите вы! — подскочил Кутиков. — Если мы его сейчас прокатим, то он хер нам расскажет, как он пишет и где взял такую аппаратуру. И песни у него классные. Не будьте паразитами!

— Ты аккуратнее в выражениях! — брезгливо скривившись, проговорил Макаревич.

— Сам пошёл на*уй, крохобор, — огрызнулся Кутиков. — Пригласил в клавишники сына председателя жюри и считаешь, что у тебя первое место в кармане? А вот х*й тебе сейчас, а не первое место!

— Ты на кого хвост поднимаешь, нищеброд? — выпятил нижнюю челюсть Макар.

— Сейчас снова въ*бу. Останешься перед фестивалем без зубов и не сможешь петь.

Макаревич оглянулся на Ситковецкого.

— И вот нахрена ты его взял? — спросил он. — Ты же знаешь, что он мудак?

— Это кто ещё из нас мудак? — возмутился Кутиков. — Он кидает нас с Кавагое на бабки и я ещё и мудак?! Оригинально!

— Сядь и успокойся уже! — командным тоном приказал Ситковецкий. — Потом разберётесь. Не место тут выяснять отношения. А взял я его, Макар, чтобы он посмотрел студию звукозаписи. Тёма сказал, что заявлена аж «студия». Точно говорю?

— Точно, — сказал я. — Девушек послушаете и покажу.

Девушки к тому времени уже вышли на сцену и подключили свои гитары.

— Хрена себе! У девок тоже «фендера»! — восхитился Кавагое.

— И прикид, отпадный! — добавил Кельми с сожалением в голосе. — Клёвую кожу испортили. Такая куртка баксов сто пятьдесят стоит, а её клёпками истыкали. Варвары… И штаны кожа. Ремни классные. Такие по пятнадцать бакинских. А они все в коже. Е*ануться!

— И прически у них…

— Чёрненькая — пи*дец какая, — прошептал кто-то со второго ряда.

— А светленькая…

— Ша, пацаны! — оборвал всех Троицкий.

Я девушкам не мешал, а лишь ткнул пальцем в пульт. Барабаны вступили, попав в долю с драм машиной. Гитара Риты вступила вовремя и песня «I Hate Myself For Loving You»[55] группы «Joan Jett And The Blackhearts» на сцене классического театра зазвучала забойно. Тёмненькая латышка Рита и внешне была похожа на «Джоан» и вела себя так же развязно и вызывающе, как и Джоан Джетт.

Ребята тоже держались под стать своей лидер-вокалистке. Светлана пока держалась чуть в стороне, терзая клавиши синтезатора. Вторым инструментом, как, практически у всех скрипачей, у неё было фортепиано.

— Полночь, начинаю злиться, где тебя носит? Ты сказал, что встретишься со мной, а сейчас уже без четверти два. Я знаю, что я доставучая, но по-прежнему хочу тебя. Эй, Джек, это факт, что по городу ходят толки о нас. Я отворачиваюсь, а ты всё придуриваешься. Я вообще-то не ревную, мне не нравится выглядеть нелепо. Я дни и ночи думаю о тебе. Ты отнял моё сердце и забрал мою гордость.

Я смотрел на гостей, а гости смотрели на моих музыкантов натурально раскрыв рты. Я был доволен, тем что догадался включить видеокамеры заранее.

— Это что такое было? — спросил Кельми.

— «Слэйд», мля. Чистый «Слэйд», — прошептал Троицкий.

Я сделал знак и девушки начали вторую песню — «Different»[56]. Тут уже Светлана подтянула к себе второй микрофон и вступила на втором куплете. Но начала Рита, обратившись в зал, ткнув в него пальцем.

— Отбрось все пустые разговоры. Просто иди своей дорогой. Ты видишь все по-другому. Забавно ломать стереотип и видеть, как он крепнет, и теперь ты тоже другой. Живи своей жизнью вне коробки. Отбрось все пустые разговоры. Они сосредотачиваются на том, чем ты не являешься. Просто иди своей дорогой. Да, когда ты идешь по кварталу, движение начинается и останавливается. Потому что ты источаешь разницу. Смотри, они обращаются с тобой грубо, но ты крепкий орешек.

Когда группа перестала играть и в зале повисла тишина, Кавагое тихо прошептал:

— У них даже не фонит ничего. Что за на*уй?

— Это твои тексты?

Я беззастенчиво кивнул.

— И на западе ничего похожего нет? Очень похоже на «Слэйд» — сказал Троицкий.

— Хотите «Слэйд»? Девочки давайте покажем мальчикам «Mama Weer All Crazee Now» но по-нашему. Окей?

Девчонки и мальчишки воодушевились от показанных мной втихаря больших пальцев, и уже совершенно беспредельно исполнили «Mama Weer All Crazee Now», но в нашей интерпретации.[57] Тут сразу пели и Рита со Светланой, и барабанщица Надежда, и ребята на подпевке. Получилось очень мощно и задористо.

В снова наступившей тишине громко прозвучал шёпот Ситковецкого:

— Бросаю музыку и ухожу в монастырь.

— Ага… В женский, — хмыкнув, съернчал Кельми. — Вот к таким чертовкам.

— Я раздавлен, товарищи, — выразился Макаревич. — Как они сделали Слэйд, так они сделают нас. И с этим надо что-то делать.

— Слэйд — ладно, но тексты первых двух песен и музыка — высшего уровня. Думаю, они бы вошли в десятку Британских и Американских чартов, — сказал Троицкий. — Что будем делать? Отказать им под предлогом их вызывающего поведения. Так нас потом все заплюют. У них тут что-то типа рок-клуба образовалось. Причём с разрешения МГК КПСС и ректората. Правда не знаю, слышали ли старшие товарищи то, что исполняют эти студенты? Они ведь студенты?

— Студенты-студенты, — ответил я улыбаясь.

— А что ты улыбаешься, Евгений Семёныч? Тебя за такой рок распнут как Иисуса Христа. И нас распнут, если мы допустим вас на фестиваль.

— И за русские тексты тоже? — улыбнулся я. — Ты уже готовишь нам «эпитафию», речь у нашей могилы? И мотив подобрал, чтобы нас не допускать на фестиваль? Да имел я ваш фестиваль ввиду! Если уж на то пошло. Думаю, что мы и так себя проявим в скором будущем. А тексты, между прочим, согласованы на самом верху. На самом-самом.

Я показал пальцем вверх.

— И правильно сказал Саша Кутиков, если у вас уже расписаны все места, то что там на фестивале делать. Ли жюри уберите, или, хотя бы, Игоря Саульского из своего состава, не позорьтесь. Как говорится, или трусы наденьте, или крестик снимите. Сидят они тут павлины-мавлины.

— Ты что борогизишь? — спросил Троицкий, несколько напрягшись. — Ещё никто, ничего не решил.

— А почему они, — я указал пальцем на «зрителей», — должны что-то решать? Они участники и заинтересованные лица.

— Да пусть идут. Чего вы на них взъелись? Нормальные ребята. Мы потом позора не оберёмся, если сейчас зарубим их, — сказал Кельми и рассмеялся. — Дядя Юра Саульский их всё равно не пропустит. Хоть они там гимн советского союза исполнят.

— Вы, ребята, зря здесь за языками не следите. У меня тут вокруг камеры понатыканы и микрофоны. Всё, что вами сказано, может быть использовано против вас.

Образовалась тишина, во время которой «зрители» внимательно обшаривали взглядами зал и сцену и отмечали таки наличие водео-камер.

— Что за хрень? Это что за шпионская техника? Не бывает таких видеокамер!

— Ну как не бывает? Вот они перед вами. И микрофоны, я уверяю, тоже имеются. Я, наверное запись сегодняшнего совместного выступления отнесу в горком партии. Прямо Гришину Виктору Васильевичу. Мы только вчера с ним встречались на тему фестиваля. Думаю, он сделает определённые выводы. А ещё лучше… Да, правильно. Так будет лучше. Проводите фестиваль, а я потом статью напишу в «Комсомольскую правду». Назову статью «Дети лейтенанта Шмидта от рок-н-рола».

— Не опубликуют, — буркнул Троицкий.

— Предлагаешь проверить? — спросил я, глядя на Артёмия без улыбки.

— Что ты хочешь? — спросил Макаревич.

— От тебя, ничего. Да и ни от кого из вас ничего. Не вы решает. Не ты и не Троицкий. Кто вам такое право дал?

— Да ты не знаешь! Всё уже решили за нас! — возвысил голос Троицкий.

Макаревич ткнул Троицкого в бок. Тот отмахнулся.

— Да пусть пишет, гэбист херов.

— Я, между прочим, пишу для себя. Для истории, так сказать. А то что ввы тут наговорили всякого, я не при делах.

— Отдай запись! — потребовал Кельми.

— Почему?

— Так будет по джентльменски.

— Ты знавал джентльменов и знаешь, как поступают они? — удивился я. — Так вот я тебя огорчу. Джентльмены ведут себя по джентльменски только по отношению к джентльменам. Вы джентльмены? Ну, так что же вы, товарищи, путаете меня.

— А ты джентльмен, что ли? — буркнул Троицкий.

— Ну, вообще-то, ещё неделю назад моя фамилия была Делаваль, а звали Пьер. В общем-то так и зовут по Французскому паспорту. А по Советскому паспорту я Семёнов Евгений Семёнович.

— Так ты тот Делаваль, что приехал к нам в Союз с фондом? — раскрыл рот Троицкий. — Вот мля-я-я-ть. Так бы сразу и сказал. Это тот парень, пацаны, что репетирует большой концерт в зале «Россия» с Барыкиным, Буйновым и Валитовым. Перед «Бони-М» кстати они выступают. Пятнадцатого, кажется, декабря.

— Да слышали мы, — поговорил Ситковецкий. — Богатенький Буратино. А я думаю, откуда у него такая аппаратура? Гитары…

— А я думаю, схера ли он так классно играет на гитаре? А это оказывается настоящая фирма! — Сказал Кутиков. — Его диск с Холидеем и синглы в Европе чарты громят. У меня есть. Ребята из ГДР запись прислали. Они там концерт давали. Так ведь?

Все вдруг повеселели и стали такими добрыми-добрыми. Даже Макаревич, почувствовавший запах больших денег, вдруг улыбнулся мне. Жаден был Андрюша. Оттого и разругались они с Кутиковым. Да и потом ни с кем не будет находить из-за денег «общий язык».

— Конечно, тогда, его надо взят на фестиваль. Сверх программы! Пусть покажет, как надо делать рок! — сказал Макаревич.

Эта ситуация мне вдруг до боли напомнила сцену из кинофильма «Гараж», когда в очереди восстановили ветерана отечественной войны, узнав, что он ветеран. Ха-ха… И даже Троицкий сморщился так же как председательша, вынужденная в срочном порядке менять решение.

Я смотрел на них и мне хотелось сказать: «А не пошли бы вы вон, господа-товарищи!», и если бы мне было двадцать пять лет, как по паспорту, я бы так и поступил, но я был стар, мудр и терпелив. Я-то наехал на них только потому, что хотел напугать их и как-то спозиционировать себя перед ними, как француза. Не начинать же первому: «А вот я, ещё и француз…». Херня это. А так, вроде как представился вынуждено. Да-а-а…

— Ситуёвина, — почесал затылок Кельми. — И что делать сейчас? Наговорили тут некоторые. Говорил ведь, что хорошие ребята. Наши. Это сразу видно.

Кельми встал и, разведя руки, то ли в извинительном жесте, то ли в желании обнять, сделал несколько шагов ко мне. Но я остался стоять. Слева от сцены внизу. Не увидев от меня нужной ему реакции, Кельми развернулся к своим «товарищам» с такими же распростёртыми руками и обратился к ним:

— Ну, что, братцы, усралися, так усралися, надо признаться честно. Товарищ Делаваль приехал из самого городу Парижу, чтобы нести нам доброе-вечное, а мы его на фестиваль его родной рок-музыки не пускаем. Смешно-с, товагищи. И будет, конечно, не очень приятно прочитать об этом в «Комсомольской правде». Да, Тёмыч? Я бы на месте гражданина Делаваля назвал статью: «Как меня встретил „Русский Рок“».

— А что? Мы всю правду сказали! — иезуитски улыбаясь, сказал Макар. — Абсолютную правду. Я и сейчас скажу, что товарища Делаваля, или как его там, э-э-э, не следует допускать до фестиваля в качестве конкурсанта. Мы тут учимся, так сказать, играть рок, а он заявляется соревноваться? Вот это уж точно не по джентльменски, или как там?

— Я поясню, если не все поняли, — сказал я. — Студенты настоящие. Занимаются со мной кто неделю, а кто — две. Песни и музыка мои — да. Но ведь и вы можете играть мои песни. Кому дать?

— Э-э-э…

Троицкий сначала впал в ступор, потом сказал:

— Логично.

— А что есть? — Спросил тут же Макаревич.

— Много чего. Но об этом разговор будет после. Сначала хотел бы услышать ваше решение, товарищи.

Все посмотрели на Троицкого.

— Т именно, что хочешь участвовать? И никак иначе, да? Гостем не прокатит?

— Не прокатит! — покрутил головой я.

— Но там, действительно, всё давно решено, — сказал Троицкий.

— Думаю, даже, что на некоторое время вперёд, — сказал и хохотнул Кутиков.

Глава 31

Я посмотрел на Александра и улыбнулся ему. С его стороны я ощущал искреннее добросердечие. Ха-ха! И желание добраться до моей студии звукозаписи, под которую я перестраивал малую — репетиционную — сцену театра. Это был небольшой зал человек на тридцать зрителей. Помнится в дальнейшем его переделали под небольшой спортзал. Сейчас там имелась сцена, которую я пока не собирался разбирать, и свалка старых театральных кресел, которую мне уже разобрали и складировали в один угол.

Именно на сцену я пока установил аппаратуру. Хотел сначала наоборот, а потом подумал, что сверху виднее. Может быть когда-нибудь я отделю записывающую аппаратуру стеклом, но пока и так мне абсолютно всё нравилось.

Там у меня стоял огромный, больше моего сценического в четыре раза, микшерский пульт, который я собирал две ночи, так как дни были заняты абсолютно. Стояли многоканальные магнитофоны, компьютер, в котором я «выпиливал» что-то подобное «FL Studio» и так и не мог «допилить» уже года три.

В зале стояли усилители, комбики, микрофоны, барабаны, шкафы. Сюда я и привёл «гостей», когда Троицкий тоном товарища Саахова сказал: «Ну, хорошо!» и при этом с таким намёком посмотрел на меня, что мне подумалось, что придётся «двадцать пять баранов и холодильник» в институт, где работает Артёмий, завезти. То есть: двадцать пять компьютеров и сервер.

Гостям студия понравилась.

Кутиков, с видом специалиста, осмотрел пульт, и, с моего молчаливого согласия, потрогал кнопки и ползунки.

— Так, э-э-э, что, сюда можно приходить и писать? — с ноткой недоверия спросил Кельми.

— Можно, — кивнул головой я. — Тут будет продюсерский и звукозаписывающий центр лэйбла «Delaval». Он, кстати, зарегистрирован во Франции.

— А это, что за станок? — спросил Ситковецкий, заглянувший в каморку, когда-то служившую раздевалкой.

Я таинственно улыбнулся.

— А догадайся.

— Какой-то сложный проигрыватель, — сказал Кельми, тоже заглянувший в каморку.

— Да это станок для нарезки винила! — воскликнул Макаревич. — Я такой видел у… У одного человека.

— Ну, наверное, не такой, — усмехнулся я.

Этот «резак» собирали по моему проекту и он был один в один как тот виниловый рекордер T560 немецкой компании Souri’s Automaten Ulrich Sourisseau, что стоял у меня дома. Несмотря на то, что устройство выглядело так, будто его собрали на коленке в гараже, и у Т560, и у моего детища результат получается вполне профессиональным. В стандартный комплект T560 входил механизм для нарезки, алмазный резак, микроскоп с 40-кратным увеличением, 40 Вт и 220 В лампа, все необходимые кабели и адаптеры, блок питания и 19-дюймовый основной блок со встроенным корректором RIAA, регуляторами глубины дорожки и температуры режущей головки. Я же снабдил его: пылесосом, модифицированным микшером, лучшим в мире усилителем, и внес множество других усовершенствований.

— Это, что, можно пластинку сделать? — спросил Кавагое.

— Можно. Вот смотри.

Я подошёл к железному двустворчатому шкафу и распахнул его. Музыкантам открылась волшебная для них картина — в левом отделении шкафа стояли в специальных пазах виниловые болванки, упакованные в полиэтилен, а рядом уже нарезанные мной пластинки. Я сделал пробную «партию» из десяти штук «битловского репертуара» моего первого состава. Им на память. И даже «конверты» заготовил, правда пока без рисунка.

— Вот нарезал пробную партию «битловского репертуара» моего первого состава. Мы играли его тут на танцах. Послушаем?

Все, кто втиснулся в каморку, кивнули. Я взял один диск и мы вышли в «студию». На бывшей сцене имелся и рекордер. Я включил его и положил на него диск. Послышался характерный потрескивавший звук в колонках, а потом зазвучал «A hard days night» и другие композиции.

После прослушивании первой стороны, я спросил:

— Как вам запись?

— Это кто играл? — спросил Кавагое.

— Я с ребятами.

— А пел?

— Я… С ребятами.

— Там расклад на три голоса один в один, — обернувшись к «зрителям» сказал Кавагое. — Охренеть.

— Хорошая запись, — перебил его Троицкий. — Разрешение есть?

— У меня есть не разрешение, а постановление совета министров, где мне разрешена звукозапись и её тиражирование как на магнитных, так и на иных носителях. Но я пока печатать пластинки не собираюсь. А вот станок по отливке матриц поставлю. Но не здесь. А «Мелодия» будет штамповать.

— У них винил — гавно, — сказал Кельми. — Спиливается за раз. А у тебя пласты фирмовые, смотрю. У них радуга просматривается.

— Да, фирма.

— Зря не собираешься пласты печатать, — сказал, скривившись, Макаревич. — Прибыльное дело.

— Там видно будет, — пожав плечами, сказал я. — Если дадут возможность, обязательно открою завод.

— Когда можно будет воспользоваться твоей студией? — спросил Ситковецкий.

— После фестиваля. Сейчас сильно занят репетициями.

— Что там вам репетировать? — удивился Ситковецкий. — У вас уже всё на мази. Давай лучше мы к тебе придём завтра- послезавтра. Поможешь нам звук сделать. Не нравится мне звучание наше.

Я поразмыслил немного, посмотрел на Кутикова с вспыхнувшими глазами и с надеждой во взгляде. Я, вообще, в той жизни сильно уважал Кутикова. Подружиться нам не удалось, но пересекались мы с ним довольно часто. У него был прекрасный характер. Хотя… Почему это — был? Я улыбнулся именно Кутикову.

— Но ведь ты играть будешь, а не за пультом сидеть, — сказал я Александру.

— Всё равно интересно.

— Да, ничего интересного нет, — попытался охладить его я. — Компьютер прослушивает звук и подгоняет его под определённые звуку параметры. Например, бас по отношению к гитаре — восемьдесят процентов. Голос тоже восемьдесят. Барабаны шестьдесят, клавиши — шестьдесят. Ну, и так далее. Вот и будет тебе на записи именно столько.

— Прямо вот так вот? То есть, ты сразу режешь уровень?

— Режу. Можно потом вручную где-то поднять, где-то опустить. При первой перезаписи. Но чаще всего, это уже излишества. Шаманизм. Камлать можно до второго пришествия. И не факт, что то что нравится вам понравится публике. Как пиво. Можно варить со всякими добавками, как нравится тебе, но понравится ли оно всем? А может толдько таким же как ты придуркам. А все будут отворачиваться и блевать в сторону. Поэтому есть тип пива, который пьёт большинство. Средний по вкусу и которого можно много выпить. Лагер называется. Так и музыка. Первый пинк Флоид всем нравится? «Амма Гама»? Во-о-о-т… Хрень собачья. Эксперименты. А зато потом нашли свой звук и их полюбили миллионы. А вот если бы продолжали пукать и издавать другие звуки в микрофоны, то их слушало бы от силы тысяча человек. Есть любители и на дерьмецо. Да-а-а…

В глазах и на лицах «гостей» наблюдалась заинтересованность.

— Так и что? — спросил Кельми. — Приходить завтра?

— Час пользования аппаратурой — стольник, — сказал я.

— Согласен, — сразу сказал Ситковецкий.

Я покрутил головой.

— Это ещё не всё. Проработка идей для композиций, сочинительство мелодий, наставничество музыкантов при работе в студии звукозаписи, а также контроль за качеством звукозаписи, сведения и мастеринга, то есть работу музыкального продюсера, я пока оцениваю в тот же стольник, но потом, если вы захотите продолжать записываться здесь — контракт обязателен. Не хочу и не стану записывать говно. Под моим лейблом будут рождаться только коммерческие проекты. Честно говоря, мне ваши эксперименты с арт-роком не очень нравятся. Эксперименты — хорошо, но центру и мне нужны бабки, а поэтому нужны хорошо продаваемые вещи.

— Я не совсем понимаю работу музыкального продюсера. Ты хочешь вмешиваться в «наше» сочинительство? — Ситковецкий выделил слово наше.

— Я же говорю, если вы захотите. Но, я и не говорю, что ваши песни — дерьмо. Было бы так, даже пробовать не стал бы. Что его пробовать? Музыка у вас приличная и, главное, народу нравится, а потому может продаться. Поэтому, если вы не разрушите, то что создали, добро пожаловать на запись и в дальнейшем. Но если вы захотите, чтобы я вмешивался во все перечисленные мной процессы, повторю: проработка идей для композиций, сочинительство мелодий, ваше наставничество при работе здесь, а также контроль за качеством звукозаписи, сведения и мастеринга. Слово сочинительство стоит через запятую. Продюсерский контракт обязателен, а значит и мешательство в сочинительство.

— Но ты же сам будешь сводить и «мастерить», ну и, э-э-э, контролировать качество?

— И что, эта работа не должна оплачиваться? А мне так кажется, что должна, и даже дороже обычныхрасценок. Продюсер и оператор в одном лице — стоит гораздо дороже.

— Ха! — хохотнул Кельми. — Чувствуется капиталист. Как же ты в СССР жить будешь? Тут социализм, гражданин! А скоро коммунизм построим. В восьмидесятом году. Через два года, однако.

— Ой! — скривился я. — Не смешите мои тапочки! Того дурака, что такое сказал, на кол надо было посадить, а не давать спокойно умереть в семьдесят семь лет.

— Кого это ты имеешь ввиду? — усмехнулся Кавагое. — Бывшего генерального секретаря КПСС?

Я посмотрел на него, никак не реагируя на провокацию, помолчал, подумал.

— Согласен на двести, — сказал Ситковецкий, и на подумать о будущем.

— Согласен, так согласен. Хрен с вами! Сегодня суббота. Приходите во вторник, — вдруг сказал я, удивляясь самому себе. У меня правда было много дел.

— А что не завтра? — спросил Ситковецкий.

— Так завтра же воскресенье, — удивился я. — Выходной.

— Ха! А ещё капиталист! — рассмеялся Кавагое.

Я ещё больше удивился.

— Ха! А ещё еврей! У вас же тоже один выходной, но «железный». В субботу, или нет?

Кавагое почему-то покраснел.

— У нас во Франции в воскресенье даже не все магазины и заправки работают, — хмыкнув, продолжил я.

— А что тогда не в понедельник? — продолжил наседать Ситковецкий.

— В понедельник двадцатого должны прийти из «отпуска» Буйнов и Компания. Продолжим работать над выступлением.

— Ха-ха! — рассмеялся Ситковецкий. — Они укатили на гастроли в составе «Ребят». Куда-то на юг. Ты не знал?

— О, мля! — удивился я. — Не знал.

— Давно «Ребята» планировали. Даже бас-гитариста искали, когда Буйнов во Франции гасился. А тут вернулся и сразу его Слбодкин призвал «к ноге». Там у них строго. Чуть что не так, получи по загривку, ещё проштрафился — получи «волчий билет».

Мне почему-то поплохело и это, вероятно, отразилось на лице.

— Да ты не переживай, они к декабрю вернутся.

— Они меня нае*али, — подумал я, стараясь не показать вида, что меня тошнит от человеческой подлости.

— Ну, уехали, так уехали. Отдохну хоть. Я и не планировал с ними репетировать. Ведь хотел вообще во Францию вернуться, да ребята толковые попались в университете. Поэтому решил остаться.

— Так решил, что гражданство принял? — усмехнулся Кавагое.

— Давно мечтал, — просто сказал я. — Вы тут сами не понимаете, где живёте. У вас в песне поётся: «где так вольно дышит человек», а вы не понимаете. Большое видится на расстоянии. Это я вам как художник говорю.

— Ты художник? — удивился Макаревич. — Я тоже рисую. Графику в основном.

— Графика — это круто! — покивал я головой одобрительно. — Я, тоже графику люблю, но больше, всё же краски.

Я взял акустическую гитару, повесил её на плечо и, к удивлению остальных, тронул струны.

— На маленьком плоту[58]

Сквозь бури, дождь и грозы

Взяв только сны и грёзы,

И детскую мечту,

Я тихо уплыву,

Лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить

Мир, в котором я живу

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчит. Им и сытней, и проще на твёрдом берегу. Им не дано понять, что вдруг со мною стало, что вдаль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше — будь, что будет. Из монотонных будней я тихо уплыву на маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

— Чья песня? Твоя? — спросил Кутиков, чуть прищурив глаза.

Я отрицательно покрутил головой.

— Одного вашего музыканта. Навеяло.

— Бардовщина, — махнул рукой Ситковецкий. — Ну, так когда пишем?

— В понедельник тогда приходите, — сказал я, поняв, что, песня не впечатлила.

Как и в моём мире, «Плот» будет долго пробиваться «сквозь бури дождь и грозы», пока не выйдет на простор и не зазвучит из каждого утюга. Ведь не приняли его ни музыканты, ни Бари Алибасов — руководитель «Интеграла», где сейчас играл Юра. Ха-ха… Да-а-а… Не пришло время.

У каждого человека свои предпочтения, а уж у творческих людей и подавно. О том я и говорил некоторое время назад. Каждый из нас живёт в созданном самолично персональном мире. И в, принципе, нас мало интересуют чужие миры. Бардовщина! Вот так вот!

— Всё! С утреца?

— Давайте созвонимся. У меня другие были планы на утро. Я позвоню. Телефон оставь свой.

— А у тебя тут какой? — спросил, ткнув пальцем в аппарат, Ситковецкий.

— Давайте созвонимся. У меня другие были планы на утро. Я позвоню. Телефон оставь свой.

— А у тебя тут какой? — спросил, ткнув пальцем в аппарат, Ситковецкий.

Я сказал, он записал в маленький алфавитный блокнот. Я записал его номер в свой блокнот. И проводил гостей к выходу.

— С девчонками бы поближе познакомиться, — сказал Кельми.

— Покумают сей1 час. Потом как-нибудь, — улыбнулся я. — Расстроили вы их.

Мне была понятно их поведение и я на них даже не злился. А вот моя молодёжь могла и подраться. Там такая Надежда! Я случайно посмотрел на неё раздетую — зашёл в девичью раздевалку — со спины посмотрел, но там такая рельефная спина! А в одежде — нормальная, симпатичная девчонка.

— Ну, так сейчас успокоим, — «улыбнулся» Макаревич.

— В морге тебя успокоят, — сказал я низким баритоном. Макаревич вздрогнул, а я улыбнулся. — Кавказская пленница. Очень люблю этот фильм. Потом-потом ребята. Всё, пока. До понедельника.

Войдя в Большой зал увидел девчонок и парней пьющих чай и кофе с какими-то плюшками. Они придвинули столы, стоящие обычно ближе к сцене, к передним креслами и мирно попивали горячительные в прямом смысле напитки.

— Вам налить кофе, Пьер? — спросила Светлана.

— Налей чаю, — кивнул я. — Пересохло в горле. В понедельник писать будем в нашей студии «Высокосное лето».

— Ух ты! У них крутая музыка! — сказал гитарист Толик из «девичьего состава».

— У вас уже круче. Уж поверьте мне. Потому они и, э-э-э, испугались пускать вас на фестиваль. Вы круче, но не зазнавайтесь.

— Мы круче, потому что ты с нами, Пьер. Мы все прямо чувствуем твою силу, когда играем. Это не только я… Все говорят. Правда, ребята? — спросила Рита. — Ты, наверное, колдун. Когда ты уедешь, карета превратится в тыкву, а наше платье в обноски?

— Ха-ха! — рассмеялся я. — Ну, я ещё долго тут тереться буду. И не бойтесь на счёт платья. Это пока сценические костюмы, но вы купите себе ещё круче. Вот поедем на гастроли западный мир на уши ставить и купите себе всё, что захотите.

— Тавк у вас же есть уже главный состав! — сказал Семцов.

— Вы все — главный состав. Понимайте это. Каждый из вас уже лучший музыкант в Союзе. Только заакрепить надо моё в вас вливание. Вы — лучшие.

Глава 32

Всё воскресенье я посвятил изучению «базиса и надстройки» социалистического общества, сравнению их с капиталистическими, и попыткой их совмещения. Скрестить ужа с ежом никак не получалось. Простыми словами, организация какого-то ни было производства здесь в СССР, по моим прикидкам не имела смысла. Никакая схема из придуманных мной не работала и я подумал:

— Ну и к чёрту! Не стану открывать в СССР завод по производству грампластинок или колбасы. Никого я тут этим не удивлю, не обрадую и ситуацию с дефицитом не изменю. Оно мне надо? Да и возможно ли победить систему в одиночку? Если уж комитет государственной безопасности ничего сделать не может, то я тут кто?

В очередной раз поняв, а таких попыток уже накопилось с сотню, что не в моих силах справиться со скатыванием «бронепоезда» в пропасть, я позвонил «генералу».

— Товарищ генерал, никак не могу определиться с направлением своей деятельности. Нет ли у вас каких-нибудь мыслей по этому поводу? — сказал я, после тога, как мы обменялись приветствиями.

Голос у генерала был сиплым. Вероятно, мой звонок разбудил его. Я посмотрел на настенные часы. Восемнадцать тридцать две…

— Кхе-кхе, — откашлялся генерал. — Вот, не берёт тебя, Пьер. Выкроил минутку, чтобы вздремнуть, а тут ты, со своим звонком. Кхе… Ты в Союзе всего двадцать дней, а надоел мне, хуже горькой редьки. В Британии от тебя было меньше вопросов и хлопот.

Мы могли говорить свободно, так как и у меня, и у генерала на столах стояли кодировщики сигнала, а комната оборудованы постоянно работающими глушилками.

— Чего тебе не ймётся? Ты с жильём своим определился. Что ты как пёс помойный в кабинете ночуешь? Понаедут журналюги зарубежные, а у тебя и жилья нет. Ты смотрел квартиру на Косыгина?

— Смотрел.

— И что?

— Это не серьёзно, товарищ генерал. Жить в трёхэтажном гостевом доме, предназначенном для иностранных правительственных делегаций? Это смешно!

— Это, млять, ты делаешься смешным и нас позоришь, проживая в кабинете директора театра. Ты не понимаешь что ли, что ты тоже — правительственная делегация, а рассуждаешь как последний босяк проживающий в СССР с рождения. У тебя менталитет советский! Ты палишься по полной. Жил в Париже в особняке, а тут довольствуешься каморкой Папы Карло…

Генерал перевёл дыхание и снова откашлялся.

— Чтобы сегодня же переехал на Косыгина. Или в крайнем случае на Мосфильмовскую. Но лучше на Косыгина. Там, всё-таки, под нашей охраной особняки.

— И что я там буду делать в двух этажах?

— А что ты в Париже делал? То и там делай. Вечеринки закатывай, выставки свои. Богема к тебе потянется.

— Богема — это цыгане, — напомнил я. — Тогда зачем я здесь студию звукозаписи делаю?

— Как это — зачем? А где ещё? Там себе домашнюю студию сделаешь, в театре будет рабочая. Всё правильно. И ещё. Раз уж позвонил, скажу. Там в университете есть такая Игумнова Зоя Петровна. Это жена Кузнецова, кандидата в члены Политбюро, первого заместителя Председателя Президиума ВС СССР. Она читает лекции по «основам марксизма-ленинизма» на географическом факультете. Баба она неплохая, но её закусило, что целый Большой театр, как они называют твою сцену, отдали какому-то рок-клубу. Она курирует «Клуб географов „Паганель“», куда приглашает каждый месяц представителей МИДа. А раньше в поточной аудитории факультета проходили даже концерты, но их запретили. И вот вы тут со своим роком. Обиделась она, короче. Дама возрастная. Девятьсот третьего года рождения.

— Ух, ты! Семьдесят пять тетке?! И она ещё буянит?

— Осторожнее с ней! — не принял моего тона генерал. — Если придёт, лучше вообще молчи. Хотя вряд ли тебе это удастся. Стой! Что значит «буянит»? Вы встречались?

— Встречались, — ответил, вздохнув я. — На той неделе заглядывала в театр воо время репетиции. Спасибо, что предупредили, но, полагаю, уже поздно. Я её уже послал.

— Куда послал?! — испугался генерал.

— Куда? В Московский горком партии и в Совет министров.

— И что она сказала?

— Сказала, что пойдёт и туда, и туда. А что мне ещё оставалось, если она верещала, как бензопила «Дружба» и никак не хотела уходить? Грозилась костьми лечь. Вспоминала, как закрывала предыдущих театралов.

— Странно. Там же у них на двадцать первом этаже многие выступали: Высоцкий в этом году, группа «Цветы» в начале семидесятых, — Так она, наверное и закрывала, чтобы самой перебраться, а тут мы…

— Ладно. Что сделано, то сделано. Сегодня же чтобы ночевал в отведённом тебе доме. А то не дай бог ещё она тебя с девками в кабинете застанет, беда будет.

Моё лицо запунцовело.

— Какие девки, товарищ генерал? Французо туристо! Облико морале!

— Всё-всё! Знаю я твоё облико, предпочитающее двух блондинок, вместо одной. И это… Не сегодня — завтра к тебе люди приходить станут и узнают, что ты живёшь, как несчастный Буратино. Не позорься и нас не позорь. Уже сейчас за тобой наши папараци пытаются охотиться. А после фестиваля и подавно. Привыкай, обживайся.

— Здесь я ещё ни с одной. Ей Богу! Уже уши в трубочку сворачиваются.

— Вот и я о том же. А потому перебирайся в отдельное жилище.

— Так они же тогда вообще от меня не съедут, кхе-кхе. Попрячутся по комнатам на трёх этажах…

— Всё, хорош балагурить. Ты что звонил-то?

— Кхе-кхе! Да, уже ничего, наверное.

— И хорошо, что ничего. Верной дорогой идёшь, товарищ Пьер. Тут вокруг тебя такая буча закручивается. Только держись. Всё! До связи. Мне не звони. Сам наберу будешь нужен. Можешь провести в Театре свой фестиваль, но только после нового года. В январе, допустим. Мы нормальное жюри подберём. А ты бандитов своих готовь, чтобы рвануло так рвануло. Сразу после января пойдут официальные гастроли твоей главой банды…

Я перебил.

— Тут, это, дошли слухи что мои, э-э-э, Буйнов и Барыкин, снова к Слободкину вернулись.

— Как так? Это же срыв контракта?

— Да там рублёвый штраф ерундовый. Думаю Слободкин заплатит из своих, а эти оболтусы потом отработают.

— Не выдержала кишка? Ха-ха… И что делать будешь?

— Не знаю ещё. Думаю пока.

— Ну, думай-думай. На Новогодний вечер и концерт в России мы их, как ты там говоришь? Мотивируем! А дальше ты уж сам. Я не знаю, как можно кого-то заставить петь под пистолетом?

— Хм! Это мысль, — пошутил я.

— Ага! Всё! Отбой!

— Отбой! — согласился я, положил трубку и стал собираться на вечернюю пробежку.

До ворот особняка на Косыгина, 67 добежал минут за двадцать тихим ходом. Показав в окошко охраннику раскрытое удостоверение, был допущен на территорию. Со мной поздоровались, словно я каждый вечер возвращаюсь домой в это время:

— Добрый вечер, Евгений Семёнович.

— Добрый вечер, — ответил я.

— Будете смотреть особняк?

— А что его смотреть. Смотрели уже. Переезжать буду, — улыбнулся я. — Сегодня так переночую. Завтра вещи перевезу.

— Работники уже разошлись. В доме никого, только мы с коллегой. Он внутри территории. В объекте номер один. Можете его вызвать, если нужно будет помочь. На входе кнопка.

— Мне показывали. Думаю, сам справлюсь.

Проёдя на территорию, прошёл по асфальтовой дорожке, что вела от ворот к двухэтажному зданию. Когда меня водили по усадьбе, говорили, что её жилая площадь триста девяносто квадратных метров, а нежилая — двести девять. Год постройки усадьбы — пятьдесят шестой год. Дом кирпичный. Территория — полтора гектара с «небольшим» леском от самого дома до улицы Косыгина пятьдесят метров и по улице Косыгина сто пятьдесят метров. Это семьдесят пять сотых гектара только леса. То есть половина территории — лес.

Ссыкотно мне было, честно говоря, жить в такой усадьбе в СССР. В Париже было не ссыкатно, а тут… Напротив, если мне не изменяет память, располагается бывшая дача Хрущёва. А в двадцатые годы третьего тысячелетия в этом доме проживал бывший министр обороны Сердюков. А тут я со свиным рылом в калашный ряд. Хотя…

Правильно, конечно, рассуждает генерал. Я в СССР вкладываю огромные деньжищи. Мои, между прочим, деньжищи. Золото предка тут сыграло лишь роль паровоза, а приумножил то я богатство сам. Своими трудами! Только в фонде у меня сейчас было чуть меньше ста миллионов и ежемесячно «капало» по пять-шесть. А если брать корпорацию «Rainbow» то там в обороте крутится миллионов пятьсот и в недвижимости уже почти миллиард фунтов-стерлингов.

Продажи компьютеров и другого электронного оборудования у фирмы идут, как «из пулемёта», так как процессоры фирма не продаёт и изготовить подобные компьютеры ни у кого не получается. А те процессоры, которые кто-то выковыривает из игровых приставок и пытаться на их базе собрать аналог «моего компьютера», немного другие. А графические процессоры с их параллельной структурой, позволяющей выполнять и не графические вычисления, вплоть до обучения нейронных сетей! Материнская плата в моём компьютере имела не один, а несколько, не на много отличающихся друг от друга процессоров. Не на много, но… Надо знать как и для чего. А это не знал никто, кроме меня.

Я не стал подниматься на второй этаж, а посмотрев лежащую на круглом, застеленом белой скатертью столе гостиной газету «Правда» от 11 ноября, включил телевизор. По первой программе заканчивался хоккейный матч СК «Салават Юлаев» — ЦСК. Армейцы выигрывали три — один. Хоккей я не очень любил, а потому пошёл на кухню и заглянул в морозилку двухкамерного холодильника.

Я угадал. Пельмени там были. Причём ручной лепки, в пластиковом контейнере, а не в картонных коробках. Газовая плита была мной включена и вскоре вода бурлила и пельмени варились. Пока я занимался пельменями, начался «Клуб кинопутешествий» который я с удовольствием посмотрел. Рассказывали про Алтай, Гималаи, Рериха. Понравилось. В театре я телевизор не смотрел. Комендант грозилась принести, но я категорически отказывался.

В двадцать один ноль-ноль началась программа «Время». Я переключил на вторую программу. Поэзия Дудина. Хм! Кто такой Дудин и зачем мне нужна его поэзия, я не знал. На четвёртой программе шёл международный конкурс Чайковского. Да-а-а… Переключился на программу «Время» и вскоре под хорошо поставленные ровные голоса дикторов задремал.

Проснулся от камерной музыке и увидел на экране «Горизонта-723» прыгающих в балетных пачках девиц. О, мля! Балет я ещё больше не любил, чем хоккей.

— Может кто умер, — подумал я, но на экране вдруг появился диктор и стал комментировать увиденное мной.

— Нет, жив ещё Леонид Ильич, — понял я и, встав с дивана, снова переключил на другую программу.

На второй шёл какой-то телевизионный спектакль. Я посмотрел в программу.

— Д. Пристли «Он пришёл», — прочитал я. — Телеспектакль. Ага, что-то английское.

«Добрых товарищей» Джона Пристли я читал года два назад в Британии. Мне роман понравился. Играли наши актёры неплохо, но я всё равно уснул прямо в спортивном костюме. Британские романы тягомотны даже если хороши.

Утром, совершив моцион, я выбежал на пробежку в сторону университета, сказав охраннику, что буду к обеду. На воротах стоял другой человек, который взял «под козырёк» и сказал:

— Предупрежу обслугу.

Позвонил Ситковецкому в восемь тридцать, а в девять часов они уже прибыли в театр. И это не смотря на понедельник. Жигули «копейку» Кельми они, используя мою протекцию, загнали на «театральный дворик» прямо под фасад МГУ.

Настраивали аппаратуру минут тридцать, потом прогнали первую композицию, которую они называли «Увертюра». По мне так поолная хрень, но я даже не поморщился, а сделал всё, что мог, «вытянув» пустоту тактов.

— Но что можно сделать, если нет музыки, — думал я.

Прослушали запись. Вем понравилось. Следом проиграли песню «Ловец снов», настроили компьютер, записали, прослушали. Снова претензий не было. Причём как я не пытался урезать голос, Ситковецкий настоял на доминировании голоса над музыкой, хотя по лицам некоторых, например Кельми и Кутикова, было видно, что оони солидарны со мной. В общем, как не старался и не настаивал на своём видении музыки, получилось следующее[59]. Я переписал запись на обычную плёнку и передал Ситковецкому, а он передал мне двести рублей. Потребовалось для заработка таких денег три часа работы.

— Хороший бизнес, — сказал Ситковецкий.

— Это? — спросил я, показывая двести рублей. — Эти деньги даже капли пота моей не стоят. Но к сожалению, это цена вашей музыки. Больше она не стоит.

— Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? — выпятив нижнюю челюсть, выступил вперёд Ситковецкий.

Теперь он сделал запись и смотрел на меня пренебрежительно, как на сантехника, пришедшего починить канализацию.

— Это так и есть, — сказал я. — И не обижайся, а сравни эту музыку с музыкой любой зарубежной группы, например той же «Пинк Флойд», или, если брать твой любимый арт-рок, Electric Light Orchestra.

— Да, чпо ты вообще понимаешь в арт-роке? Это тебе не хард-рок, где колбась по струнам и барабанам и в шуме никто не разберёт слов. Это настоящее искусство. Есть у тебя настоящее искусство, французский выскочка?

Ситковецкого трясло. Он был нормальный парень и считался лучшим гитаристом Союза. И потом он выправится. Сделает группу «Автограф», где чуть-чуть подправит уровни звука. Это общая беда наших ансамблей — звук, как решето.

Услышав в словах Ситковецкого вызов, я пошел к пульту, вставил в синтезатор нужный картридж, нашёл правильную программу, включил и сев за клавиши исполнил одну из моих любимых композиций группы ELO «Ticket To The Moon»[60]? Со всеми клавишными вариациями и раскладкой голоса на три в нужных местах.

Я пел и смотрел на изменяющееся лицо Ситковецкого. Он явно порывался уйти, но что-то его удерживало. Наверное — музыка. Я исполнял песню из следующего концерта ELO, вышедшего в восемьдесят первом году. Зачем я это делал? Не знаю, но мне было стыдно за то, что делают эти ребята. Стыдно и жаль их таланта. Им настолько промыли мозги, и так обложили красными флажками запретов, что они даже желая, не могли делать хорошую музыку. Может быть я хотел своим примером сломать барьеры, порвать верёвку с флажками. И видит Бог, я не хотел над ними издеваться или выставлять себя как некоего, прости Господи, Мессию. Музыка в моих руках было лишь средством, пробуждающим СССР ото сна.

Глава 33

Ситковецкий скривился.

— Ты попробуй на русском сочини что-то путное.

— Дело не в языке, а в музыке. И даже не в музыке, как как её записывать. Вы пришли записать, я попытался записать так как я её понимаю, однако записал, как хотел ты. Записать, записал, но имею право на своё субъективное мнение. Причём мнение человека, знающего рынок. Правда зарубежный. Ваш не знаю. Он пока ещё странный, ваш музыкальный рынок и поэтому, даже такое творчество как твоё пока востребовано. Ибо нет такого, как на западе.

— Ибо… Откуда ты приехал и где учил русский язык? — Ситковецкий уже слегка подостыл.

— Из Франции и во Франции, — ответил я. — Ты не обижайся. Я бы на твоём месте наоборот прислушался. Холидея тоже я продюсировал и записывал и сравни его предыдущие диски с последним. Это я не хвастаюсь, а констатирую факт. Просто я знаю, как должно звучать и что надо сделать, что бы так звучало.

— А другие, значит, не знают? — хмыкнул Ситковецкий.

Я говорил спокойно, мягко, без нажима. Мне нужно было, чтобы он пришёл ещё, чтобы они пришли ещё.

— Давайте просто попробуем записаться ещё раз с моими заморочками. Вы даже продюсерские мне заплатите, только если понравится то, что получится. Ок? Только материал я вам подберу сам. Договорились?

Я протянул ему руку. Ситковецкий оглянулся на компаньонов и пожал плечами.

— Ну как на такого обижаться?

Да он просто прекрасный торгаш. Продаёт себя! Читал про такое! На западе выживают только те, кто может себя продать, — сказал Кельми.

— У Холидея и вправду последний диск лучше предыдущих, — сказал Кутиков. — Значит, это ты его мастерил?

Я кивнул. Ситковецкий шагнул ко мне и протянул руку.

— Договорились. Созвонимся. Спасибо за запись и за советы.

Мы попрощались. Я решил их не провожать, а задержался в студии. Задержался, чтобы немного «выпустить пар». Перенервничал я немного. Я знал, что этот альбом «Високосного Лета», записанный в моём мире Кутиковым в студии ГИТИСа так и не увидит свет до девяносто восьмого года. Почему? Не знаю. Знаю, что Кельми с Ситковецким рассорились, группа распалась и Кутиков вернулся к Макаревичу. Макаревич, как говорили, упросил Кутикова вернуться, так как остался вообще без музыкантов. Поуходили от него все.

Говорили, что Кельми предлагал Ситковецкому немного упростить музыкальный стиль. Кельми тяготел к попсе и я его понимал. Даже сейчас я видел на лице Кельми понимание и одобрение. Как, кстати и у Кутикова. Я даже опасался, что кто-нибудь из них скажет: «Я ведь тебе говорил». И тогда был бы конец моей игре. Ситковецкого я бы потерял. А сильно этого не хотел. Это был, действительно, лучший и самый перспективный гитарист в Союзе.

И тут я вспомнил про другого «перспективного» музыканта и набрал телефон Константина Никольского, которому звонил ещё в пятницу и с которым договорились созвонится в сегодня в понедельник после обеда. Константин, как оказалось, ушёл из «Группы Стаса Намина» и не прижился в «Фестивале», то есть сейчас нигде не играл, а поэтому на приглашение «записать его песни» отреагировал сначала с недоверием, а потом, когда я сказал, что с утра буду писать «Високосное Лето», с энтузиазмом.

— Ловлю мотор и еду, — коротко бросил Никольский, положил трубку, а уже через тридцать минут стучался в мою дверь, на которой я ещё неделю назад повесил табличку «Студия звукозаписи» и «Нажмите кнопку», а над дверью световое табло «Идёт запись! Не входить!». По серьёзному всё. Хе-хе! Поэтому, Никольский сразу нашёл, то, что искал. И «позвонил». В студии вместо звонка вспыхнула красная лампочка и я крикнул:

— Входите!

Константин, осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Увидев меня, сидящего в чёрном кожаном звуко-режесёрском кресле, он улыбнулся. Я спустился в студию.

— Нифига себе, как у тебя тут… Э-э-э… Серьёзно. Кутиков мне рассказал. Я звонил ему в субботу. Были они? Писались?

— Писались.

— Нормально?

— Нормально.

— Ты предлагал записаться. Э-э-э… Что ты имел ввиду?

— Да, понимаешь, — я улыбнулся. — Я тут сделал минусовки твоих песен. Предлагаю записать твой голос и «пустить песни в народ». За деньги, конечно.

— Э-э-э… Поясни, во-первых, что такое «минусовки», а во-вторых кто это станет их продавать?

— Минусовки это фонограмма без голоса. Продавать буду я. У меня есть разрешение издавать и продавать. И даже не платить налог, если все деньги поступают и используются в рамках деятельности фонда. Я тебе рассказывал чуть-чуть.

— Ну, да. А мне какой с этого навар? — удивился Никольский.

— У моего Фонда есть статья расходов на поддержку творческих инициатив, композиторов, художников и тому подобных граждан.

— А-а-а… Понятно! Ну, нормально. А где ты взял эти «минусовки»?

— Сам наиграл.

— Наиграл? — удивился Никольский. — Хрена себе как ты неуважительно к моей музыке… Ты уверен, что ты правильно наиграл?

— Уверен. Сейчас включу.

Я включил рекордер на воспроизведение и зазвучали песни Никольского. Константин слушал и какое-то время хмурился. После третьей композиции он скрестил руки, прося остановить музыку.

— Какой же это минус? Это, млять, плюс! Тут и голос и гитара. Я-то здесь нахрена?

— И голос и гитара убираются. Как и всё остальное. Тут шестнадцать каналов. Можно любой отключить.

— И это кто поёт?

— Я.

— Хм! И интонации все мои и акценты с ударениями. Не то что некоторые, млять, исполнители. Понаписали херни всякой! Стыдно слушать.

— Так и я про то же. Слышал, что ты не доволен, гуляющими записями. Да и путают тебя с «Машиной Времени». Им твои шедевры приписывают.

— Да, знаю я, — поморщился Никольский. — Только ты про шедевры, это, загнул слегка.

— Если только слегка, — улыбнулся я. — Ну так что? Пишем?

— А х*ли? Пишем конечно! Только я одну аустику взял. Ты говорил, что у тебя есть «фендер»?

— Даже такой же красный, как у тебя.

— Вообще нормалёк!

Однако гитару пока Константин брать не стал, а распевшись гаммами сказал что готов писать голос. Подвёл его к микрофону, дал наушники и мы записали первое, что шло у меня на записи: «Музыкант»[61]. Прослушали.

— Ну как? — спросил я.

— Идеально! — Никольский был задумчив. — Ты знаешь… Можно я не буду переписывать гитару? Она тоже исполнена идеально. Как ты так подобрал многозвучия? Я над ними долго мудрил. И так и так пробовал. И сыграно тобой так, словно ты выстрадал эту музыку, прямо как я. В армии такая была жопа… И клавиши тут в тему и другая аранжировка.

— Оставляем?

— Оставляем и… Спасибо тебе, что позвал и… Что так играешь мою музыку.

— Да, брось ты. Тебе спасибо. Мне твои песни очень нравятся.

Следом записали «Зеркало мира», «Поиграй со мной, гроза», «Я сам из тех…», «Ночная птица», «Когда поймешь умом», «Мой друг художник и поэт», «До свиданья, милый друг»[62].

К сожалению больше я не знал песен, написанных Никольским до семьдесят девятого года, а потому и не записал на эту плёнку других. Когда эти песни закончились, Константин даже расстроился.

— А другие ты не записал?

— Я, наверное их не знаю, ведь я не местный, — засмеялся я.

— Ах! Ну, да! Ты так здорово говоришь по-русски, что я забыл, что ты француз. А ты точно — француз?

— Поедем весной в Париж, я покажу тебе мою трёхэтажную виллу. Там, кстати, рядом Джонни Холлидей живёт. Знаешь такого французского рокера?

— Конечно знаю.

— Я с ним играл почти полгода. Диск ему записал.

— У тебя ловко получается. И играешь ты классно. И на барабанах, и на клавишах, и на гитаре? Группу не набираешь?

— Да как не набираю. Набрал одну, концерты отыграем — разбежимся. Короткий проект. Молодёжь набрал к фестивалю готовлю. Помогаю пока. Сейчас в зале репетируют.

— Можно посмотреть? — заинтересовался Никольский.

— Пошли. Пока поставлю переписывать, посидим, посмотрим, что там делается, кофе попьём.

В зале ребята работали, разбившись на группы и надев наушники.

— А по чём это стучат ребята? Барабанщики да?

— Барабанщики, да. Это электронные барабаны.

Электронные барабаны фирмы «Rainbow» пришли ещё в ту пятницу, но растаможил я их только в эту среду. С ними было удобнее полноценно репетировать на одной сцене нескольким коллективам. Надел наушники и колоти от души по шестигранным подушкам. Причём мои ударные были значительно лучше первых ударных установок, которые выпустит компания Simmons. Хначительно. Опять же потому, что я знал как их сделать такими, какими они стали в двадцатых годах третьего тысячелетия. У меня у самого дома были такие. Ха-ха…

Никольский налил себе большую кружку заваренного в кофеварке кофе и внимательно смотрел на репетирующих. Потом сказал:

— А послушать можно?

— Ха-ха! Ты же просил посмотреть? А теперь ещё и послушать…

— Я, как-то, не думал, что у тебя тут так наворочено, — тоже посмеялся Никольский. — Зашифровано…

Я встал, перебрался к пульту, переключил коммуникаторы и зал вздрогнул от тяжёлого девчачьего рока. Краем глаза я заметил, как вздрогнул и пролил на себя кофе Никольский.

— Там салфетки есть, — прокричал ему я.

— Охренительно! — прокричал Константин, беря салфетки и вытирая джинсовую рубашку. — Всё, хана рубашке. Будешь должен!

— Сам виноват! Крепче руки иметь надо и нервы, — прокричал я смеясь.

— Предупреждать надо, — громко смеялся Никольский.

Кофе в стеклянном кофейнике тряслось, словно от землетрясения.

— Потише сделай! — крикнул Константин.

Я сделал звук нормальным.

— Что у тебя за девчонки такие?! — удивлённо крутя головой спросил он. — Где ты их взял?

— Тут. Сами пришли.

— Да они играют как богини! Ха! Нет-нет! — он рассмеялся. — Как чертовки! Это ты их настропалил?

— Совсем немножко.

— Ага! Они на тебя косятся, как тигрицы в клетке. Те тоже вроде не замечают дрессировщика, а сами на стек посматривают и на хозяина.

— Выдумываешь! — отмахнулся я, но мысленно согласился с ним. Надо бы уменьшить н а них своё давление. Хотя… Может так и надо. До фестиваля, по крайней мере, пусть потерпят.

— Тут ко мне Серёжа Кавагое и Женя Маргулис подкатывались… Э-э-э… Ты, кстати, зачем Серёгу евреем назвал?

— Я назвал?! — удивился я. — Не мог я назвать его евреем. Он же японец.

— А он говорит, что назвал. В пятницу, когда вы обсуждали, можно работать в воскресенье или нет.

— Ха! Так это я в общем. Если бы Маргулису сказал, тот бы точно обиделся. А так смотрел на Кавагое, а говорил для всех евреев.

— Ха-ха! Понятно! Я поясню ему. Так вот… Подходили с предложением сделать группу типа «Машины Времени». Серёге не нравится, как Макар поёт и что он на себя одеяло тянет.

— А как он тянет? Он песни пишет, он их и поёт. По-моему неплохо поёт. Своеобразно, конечно. Немного по бардовски. Голоса у него нет, но народу нравится.

— Народу нравится, потому что другого такого и рядом нет. Воскресенье распалось. Стас Намин мудрит с музыкой и кормится из госкормушки. Нет других, но Женька с Серёгой уйдут. Сергей точно уйдёт, а Маргулис… Если будет куда. Макар сложный, хотя и добрый. Он быстро загорается, перепрыгивает как воробей, с темы на тему. Короче… Я не могу. Учусь. Времени совсем нет. А ты, смотрю, берёшься за всё и сразу.

— Ты предлагаешь мне с ними сойтись?

— Ну…

— Да, пусть приходят. Посидим… У меня коньяк есть нормальный. Трезво всё обсудим. И ты приходи, приводи ещё ребят. Места на всех хватит. У меня тут большой проект намечается. Очень большой. Сейчас вокруг этого рок-клуба всё крутится станет. Уже крутиться начинает. Концерты проводить будем, музыку записывать.

Никольский слушал внимательно и дышал глубоко, словно всасывая в себя, вдыхая воздух свободы.

— Куда приходить? Сюда?

— Зачем сюда? Мне на Косыгина особнячок выделили. Пока не построю себе что-то приемлемое, — сказал я скромно, но смело глядя в глаза Никольскому.

— На какой Косыгина? На этой, что ли? — Константин мотнул головой куда-то влево.

— А у вас две улицы Косыгина? Не знал. А где вторая?

— Да, одна улица, — нахмурился гость. — Там только верхние обитают. Какой адрес?

— Шестьдесят семь. Напротив Хрущёвской дачи.

— Е*темать! Вот куда тебя занесло?! Приедем, конечно. Когда приезжать?

— Да в эту пятницу и приезжайте, — мясо пожарим. А, нет! Мы ж в Черноголовку едем. Можно и в будни. Тема горит. Надо ковать железо пока оно горячо.

— Большой проект говоришь? Тогда может большой сбор сделаем? Как у Гайдара в «Тимуре». Ха-ха!

— Не-е-е… Большой сбор рановато. Нет у нас ещё команды. И вряд ли будет. Каждый себе рвать будет А мне надо с каждым по отдельности поговорить. Как вот собрать вместе Макаревича, Кутикова, Кавагое? И таких доброжелателей много. Музыканты индивидуалисты и люди творческие, любят только себя и своё творчество. Остальных ненавидят в разной форме и степени. Сам же знаешь.

— Ты тоже? — спросил Никольский, с явным интересом.

— И я. Только у меня амбиции другие. Хочу сделать из вас такую мощь, чтобы на западе все охренели. И поэтому я готов делиться с вами и своим умением, и своим творчеством и, даже, своими деньгами.

— Е*ануться! — прошептал Никольский. — Ты кто?

— Конь в пальто! — рассмеялся я.

— Может по коньячку?

— Нельзя. Когда идёт репетиция, даже я не употребляю. Приезжайте завтра. Говорю… Берите всех своих, э-э-э, близких по духу. Не даром же именно к тебе пришли Кавагое и Маргулис. Значит у вас есть что-то общее.

— У меня есть, где взять кое-какую аппаратуру. Они же бесштанная команда. Пользуются гитарами, усилителями, колонками Мелик-Пашаева. Ованес — парень горячий, амбициозный и предротимчивый. Он на них хорошие бабки поднимает, и пишется на афише крупными буквами — «художественный руководитель — ОВАНЕС МЕЛИК-ПАШАЕВ». Ха-ха! Знаешь, как Макара это заедает?! Он ведь написан мелким шрифтом: «Музыкальный руководитель Андрей Макаревич». Ха-ха! Кто платит, тот заказывает музыку. Пока платит Макару Ованес — он рулит. А Андрюшу на х*й посылает, когда тот начинает ерепениться. Ха-ха! Вот такие кандебоберы.

— С аппаратурой я помогу. Готов сдавать в аренду, с условием страховки и с условием моего продюсерства.

— Как Ованес? Правильно. Но тот, правда в творчество не лезет.

— И я не особо стану лезть. Да и не всем помогать буду. Короче, надумаешь — приезжай.

— А что тут думать? Эти перцы ждут моего звонка. Поэтому, завтра и приедем. Что брать?

— Что будете жрать, то и берите. С меня много мяса, коньяк и пиво.

— Понятно! Завтра будем! Пошли, заберу плёнку. Смотри, мастер копию не стирай.

— Охренел, что ли? Это же история! Да за неё лет через пятьдесят я особняк себе куплю.

Никольский рассмеялся и зарделся как девица.

— Скажешь тоже… Особняк…

* * *

На следующий день ко мне приехали трое: Никольский, Кавагое и Маргулис. Мы неплохо посидели, но изначально они, вернее Маргулис, поведал об их проекте. Что, де, и он и Кавагое давно мечтают сделать что-то похожее на группу «Машина Времени», но без Макаревича. Почему-то им не нравилис его песни. Ха-ха! Честно говоря и мне первая «Машина» тоже не очень нравилась.

Но у них нет, говорил Маргулис ни аппаратуры ни поэта-песенника. Признались, что после отказа Никольского, уже поговорили с Алексеем Романовым. Тот, вроде непротив, но тоже кроме пианино и двенадцатиструнной гитары ничем не владеет. Зато имеет запас оранжировок и есенных текстов.

— А что вы не взяли его с собой? — спросил я.

— Занят он сегодня, а терпеть мы не могли.

Сказал, что дам им всё, что будет нужно, помогу записать, и почти не стану вмешиваться в творческий процесс. Сделают программу — организуем концерт. Порешали вопрос за тридцать минут, а потом только ели, пили и делились околомузыкальными новостями.

На фестивале в Черноголовке мы победили.

Примечания

1

КР — контрразведка.

2

Управление «С» Первого главного управления КГБ СССР — подразделение КГБ СССР, выполнявшее функции нелегальной разведки. До июля 1954 года функции нелегальной разведки осуществлял 8-й отдел ПГУ КГБ СССР.

3

«A Light In The Black» — https://rutube.ru/video/89ed11480771f819fe687faf3930d9a9/?r=plwd

[4] «Run With The Wolf» — https://rutube.ru/video/4db8304a164030e4eab348d13f88c6e2/?r=plwd

[5] «Long Live Rock „n“ Roll» — https://rutube.ru/video/0138a5a15013a0d3f0179b6cecea2332/?r=plwd

[6] «Gates of Babylon» — https://rutube.ru/video/a473034019c1f8b34092fcb67760121c/?r=plwd

4

Deep Purple «Child in Time» — https://rutube.ru/video/f188aa341afe4365d6c2b024310a33ea/?r=plwd

5

ЗОЖ — здоровый образ жизни.

6

Elton John — «Rock n' Roll Medley» — https://rutube.ru/video/40650b76dd481008aed20164f960c791/?r=plwd

7

Adriano Celentano «Confessa» — https://youtu.be/78NELYY11Vw

8

Joe Dassin «Et si tu n’existais pas» — https://youtu.be/fVCAFvIq_F8

9

Joe Dassin «Salut» — https://youtu.be/OlNC6gK2y0I

10

Joe Dassin «A toi» — https://youtu.be/TxAAB58nNLs

11

Ricchi E Poveri «Sara Perche Ti Amo» — https://youtu.be/h9ozyZkI064

12

Ricchi e Poveri «Come vorrei» — https://youtu.be/hYYWgCyh_DQ

13

Система автоматизированного проектирования или система автоматизации проектных работ (англ. Computer-aided design (CAD)) — автоматизированная система CAD.

14

Вид лицензионного вознаграждения, периодическая компенсация, как правило, денежная, за использование патентов, авторских прав, франшиз, природных ресурсов и других видов собственности.

15

Воскресение «Слепили Бабу На Морозе» — https://rutube.ru/video/97853f58cdf8d6d2d08e911ac550dc8c/?r=plwd

16

Телеметри́я — область науки и техники, занимающаяся вопросами разработки и эксплуатации телеметрических систем — комплекса автоматизированных средств, обеспечивающих получение, преобразование, передачу по каналу связи, приём, обработку и регистрацию измерительной (телеметрической) информации и информации о различных событиях с целью контроля на расстоянии различных объектов и процессов.

17

Тут отсылка к песне В. Высоцкого.

18

Происходит от поговорки «собака умнее своего хвоста, но если бы хвост был умнее, то он бы вилял собакой».

19

Sting — Shape of My Heart — https://youtu.be/NlwIDxCjL-8?list=RDEMRxjMvSN0u29GWwn8KxUzWA

20

Smokie «If You Think You Know How To Love Me» — https://youtu.be/1WN1pYvZ_bw

Chris Norman «Don’t Play Your Rock „N“ Roll To Me» — https://youtu.be/QhYJ-9gigb0

21

Michael Jackson «Bad» — https://rutube.ru/video/474d9451dfd5d186ddf313cf6d41d51d/?r=plwd

22

Michael Jackson «Billie Jean» — https://rutube.ru/video/1ba162d4619fff78f82be7a45477fa8e/?r=plwd

23

Scorpions «Still Loving You» — https://rutube.ru/video/0f134d48236c750ee24be39033c199de/?r=plwd

24

Scorpions «Wind Of Change» — https://rutube.ru/video/9b14581cf1ffc4f9dfaf1cfeb474ea08/?r=plwd

Scorpions «Send Me An Angel» — https://youtu.be/1UUYjd2rjsE

Scorpions «Holiday» — https://rutube.ru/video/4af74cef92a6cf570958059a62f5e0e3/?r=plwd

25

Scorpions «When The Smoke Is Going Down» — https://rutube.ru/video/465a839a2f7e39bcf07fa24c623faed0/?r=plwd

Scorpions «Rhythm Of Love» — https://rutube.ru/video/b36f2dc06f87d9186c957bfc14150b21/?r=plwd

Scorpions «Big City Nights» — https://youtu.be/LBJQEJKBq-k

26

Scorpions «No One Like You» — https://rutube.ru/video/1c77df5efacb2fd9e9563c8896831df6/?r=plwd

27

Scorpions «Lorelei» — https://rutube.ru/video/da57775f8014bc2bb5220401a7ba411f/?r=plwd

28

Genghis Khan «Moscow» — https://rutube.ru/video/5ee7f54a1a92c01d84c37c1351ce7c34/?r=plwd

29

«Чёс» — сезонное, чаще аншлаговое, зарабатывание денег на выступлениях.

30

Гарик Сукачев — «Напои меня водой» — https://youtu.be/GmpMZozMLb4

Наутилус Помпилиус — «Дыханье» — https://youtu.be/joPrHoNQI7M

Любэ «Позови меня тихо по имени» — https://youtu.be/Eqe6cmZsbt0

«Под Небом Голубым Есть город Золотой» — https://youtu.be/aubC1rCb6Bo

ДДТ — «Что такое осень» — https://youtu.be/5KC-iscJtsI

31

Iron Maiden — «Mother Russia» — https://rutube.ru/video/6996f0d164b64da9803adb9bec23efc8/?r=plwd

Matt Monro — «From Russia with Love» https://rutube.ru/video/d4aeffa134ebc245687299b94bd54c16/?r=plwd

Boney M. — «Rasputin» — https://rutube.ru/video/724a768132b24ea602b5435902202234/?r=plwd

The Vibrators — «Disco in Moscow» — https://rutube.ru/video/10e4aed84f8063ca9fe57a0cc2d3c005/?r=plwd

Sting — «Russians» — https://rutube.ru/video/8f4112a5978ea1571d9b41e59b0b3e8a/?r=plwd

Robbie Williams— «Party Like A Russian» — https://rutube.ru/video/2ec1c9dcce281fc4f817a379e2cfa521/?r=plwd

[7] Chris DeBourgh — «Monnlight and vodka» — https://rutube.ru/video/7ce222dfd3dd89de6bf900e764dc0173/?r=plwd

Pet Shop Boys «Go west» — https://rutube.ru/video/144a30130ff590cd45099c9b0c932013/?r=plwd

The Beatles — «Back in the USSR» — https://rutube.ru/video/4e018b5c526467511728c2e898f62f50/?r=plwd

Michael Jackson «Stranger In Moscow» — https://rutube.ru/video/89e9ff803ffb8942e087ea5837eb2d56/?r=plwd

Dark Lunacy — «Heart Of Leningrad» — https://rutube.ru/video/a3ec450e694c53494c7f6d9f49c78b67/?r=plwd

32

Pink Floyd — Animals (Full Album) 1977 — https://youtu.be/D4KQae9oMWs

33

Аркадий Николаевич Шевченко — советский дипломат, чрезвычайный и полномочный посол СССР, в 1973–1978 годах — заместитель генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности ООН.

В апреле 1978 года отказался вернуться в СССР из длительной служебной командировки в США. Первый перебежчик — советский дипломат, чиновник самого высокого ранга из числа перешедших на Запад в годы Холодной войны. В СССР заочно был приговорён к высшей мере наказания за измену Родине.

34

К. А. Кокшенева — Концепт «русская культура» и современные практики культурного наследования.

35

Там же.

36

Галёрка — верхний ярус зрительного зала театра, где расположены самые дешёвые места.

Бельэтаж — второй этаж сразу после бенуара, расположенный ниже нумерованных ярусов и амфитеатра.

Ложа — группа мест, отделённая от соседних боковыми перегородками или барьерами.

Бенуар — часть зрительного зала в театре, ложи по обеим сторонам партера на уровне сцены или несколько ниже.

37

ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 23 февраля 1989 г. N 177 О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НА ТЕРРИТОРИИ СССР СОВЕТСКО — АМЕРИКАНСКОГО ФОНДА «КУЛЬТУРНАЯ ИНИЦИАТИВА».

38

The Beatles «A Hard Day’s Night» — https://rutube.ru/video/487e1e04ea648c43a11bff06e6512e36/?r=plwd

39

B. B. King «The Thrill Is Gone» — https://rutube.ru/video/191955c42b732bae20beb098432c326f/?r=plwd

40

The Beatles Video collection — https://rutube.ru/video/504655fb02919fc1f225502219327d21/?r=plwd

41

The Beatles «Michelle» — https://yandex.ru/video/preview/17011226016962220377

42

https://rutube.ru/video/89893b7bbf3d502aeca511a53b40c7a3/?r=plwd

43

Любэ «Атас» — https://rutube.ru/video/08cd55190162da03320c154a4129a89c/?r=plwd

44

Любэ «Дуся-Агрегат» — https://rutube.ru/video/4c868426ceeb98f3ac01c5a8d234c008/?r=plwd

45

Любэ «Клетки» — https://rutube.ru/video/c812c84522be668e61f60ad921a3534b/?r=plwd

46

Любэ «Ночь» — https://rutube.ru/video/4867d1db374a493ea3bb62808adc1463/?r=plwd

47

Любэ «Не Губите Мужики» — https://rutube.ru/video/50279d3ef11504ad8b33611ec9dcc77f/?r=plwd

Любэ «Хулиган» — https://rutube.ru/video/a3833a16eb775ad4ce0866dd2f8f9b68/?r=plwd

Любэ — «Трамвай „пятёрочка“» — https://rutube.ru/video/bca3aa62675d85899c0dde8f4f7e40d3/?r=plwd

Любэ — «Давай-наяривай» — https://rutube.ru/video/038b384e0fcea1356d2c16b550cceac1/?r=plwd

Любэ — «Самоволочка» — https://rutube.ru/video/57d9ecda404ed78e9e3eb09cd25fb0b8/?r=plwd

Любэ «Люберцы» — https://rutube.ru/video/55b65ae4ecaad965d4383cef070c3433/?r=plwd

Любэ «Ребята с нашего двора» — https://rutube.ru/video/929858c331899c52120e3acf14bbe652/?r=plwd

Любэ «Не валяй дурака, Америка» — https://rutube.ru/video/bfefe0df99aab267f41205ae4793cdf5/?r=plwd

Любэ «Улочки московские» — https://rutube.ru/video/a682bf2d1a27f355fc431b894f4769a8/?r=plwd

Любэ «Ты неси меня река» — https://rutube.ru/video/4c9fe8b82fed563caab84d791789b02f/?r=plwd

Любэ «Ясный сокол» — https://rutube.ru/video/08a0ce5e2a71fa32a0375c6d3f7d2a51/?r=plwd

48

«Nightflight to Venus» — https://rutube.ru/video/6e2dd80385f3c7991654d38d3b280591/?r=plwd

49

The Beatles — «A Hard Day’s Night» — https://rutube.ru/video/4dc0c690ef8778c93a25a85c719b732b/?r=plwd

50

Любэ «Не Губите Мужики» — https://rutube.ru/video/50279d3ef11504ad8b33611ec9dcc77f/?r=plwd

Любэ «Хулиган» — https://rutube.ru/video/a3833a16eb775ad4ce0866dd2f8f9b68/?r=plwd

Любэ — «Трамвай „пятёрочка“» — https://rutube.ru/video/bca3aa62675d85899c0dde8f4f7e40d3/?r=plwd

Любэ — «Давай-наяривай» — https://rutube.ru/video/038b384e0fcea1356d2c16b550cceac1/?r=plwd

Любэ — «Самоволочка» — https://rutube.ru/video/57d9ecda404ed78e9e3eb09cd25fb0b8/?r=plwd

Любэ «Люберцы» — https://rutube.ru/video/55b65ae4ecaad965d4383cef070c3433/?r=plwd

Любэ «Ребята с нашего двора» — https://rutube.ru/video/929858c331899c52120e3acf14bbe652/?r=plwd

Любэ «Не валяй дурака, Америка» — https://rutube.ru/video/bfefe0df99aab267f41205ae4793cdf5/?r=plwd

Любэ «Ты неси меня река» — https://rutube.ru/video/4c9fe8b82fed563caab84d791789b02f/?r=plwd

Любэ «Ясный сокол» — https://rutube.ru/video/08a0ce5e2a71fa32a0375c6d3f7d2a51/?r=plwd

51

The Very Best Of Ella Fitzgerald — https://rutube.ru/video/4cb4b5a0329c77ffc3d4123c27aba318/?r=plwd

52

Ласковый май — «Белые розы» — https://www.youtube.com/watch?v=2YbLemgJZ4o

Ласковый май — «Розовый вечер» — https://www.youtube.com/watch?v=IZjjd41Y6pU

Ласковый май — «Маскарад» — https://rutube.ru/video/f9b09861040abd7d8977d58fab0d1e9a/?r=plwd

Шатунов — «Седая ночь» — https://rutube.ru/video/727a4632f125a17927e4c7e5393704bc/?r=plwd

Ласковый май — «Старый лес» — https://rutube.ru/video/8119c9aab28dc96ab66aa19c78c76c7f/?r=plwd

Ласковый Май — «Лето» — https://rutube.ru/video/d7987e780b45096fa301e5a3f91b242b/?r=plwd

Ласковый Май — «Лето» — https://rutube.ru/video/d7987e780b45096fa301e5a3f91b242b/?r=plwd

Шатунов — «Медленно уходит осень» — https://rutube.ru/video/da94a00a3d07d6375c7ffa4c33c3b893/?r=plwd

Шатунов — «Глупые снежинки» — https://rutube.ru/video/80e61068e8c906eceb5dfd5166e2d589/?r=plwd

Шатунов — «Вечер холодной зимы» — https://rutube.ru/video/bdaf9e3df65093007df6ea46624667fe/?r=plwd

Шатунов — «Что ж ты лето…» — https://rutube.ru/video/eca610ece819de728facfac7b55caf5e/?r=plwd

Шатунов — «Забудь» — https://rutube.ru/video/2f94ec2175d7d0e032c64acd6c447d84/?r=plwd

53

Машина Времени — «Вагонные споры» — https://rutube.ru/video/384675ea942b41b40ad9addd9d44789b/?r=plwd

54

Машина Времени — «За тех, кто в море» — https://rutube.ru/video/78dc84e8fc9ab64641b2b96f91525d5b/?r=plwd

Машина Времени — «Костёр» — https://rutube.ru/video/0dddba4b27d5111fecfe51643517b778/?r=plwd

55

Joan Jett And The Blackhearts — «I Hate Myself For Loving You» — https://rutube.ru/video/77c79785918cb9db698b5c7c0a41f426/?r=plwd

56

Miley Cyrus ft. Joan Jett — «Different» — https://rutube.ru/video/96ec76d2814783de851d040efac3e4b8/?r=plwd

57

Joan Jett Lita Ford «The runaways mama weer all crazee now» — https://rutube.ru/video/afa3f1ab30ee2ac1353a617ea628d342/?r=plwd

58

«Плот» — Юрий Лоза — https://rutube.ru/video/873824154512204caae7e5491367e578/?r=plwd

«Плот» (Ю. Лоза) на английском языке — https://vk.com/video-49300555_456240429

59

Группа «Високосное лето» — «Лавка чудес» 1977−78 год — https://youtu.be/VPCaXfgtM_4

60

ELO — "Ticket To The Moon" — https://rutube.ru/video/8139a60157f28205c0822f33f2f3eb3e/?r=plwd

61

К. Никольский — «Музыкант» — https://rutube.ru/video/83cee1defa77c4006a8e31cb88bcdbfb/?r=plwd

62

Воскресенье — «Зеркало мира» — https://rutube.ru/video/69b20e989433e676ca0feb88fb0bfc23/?r=plwd

Воскресенье — «Поиграй со мной, гроза» — https://rutube.ru/video/037c754b2f1d7f995a998df92c8b6f00/?r=plwd

Воскресенье — «Я сам из тех…» — https://rutube.ru/video/b4c97f854d50c5bc6f92aaf01320d8bd/?r=plwd

Воскресенье — «Ночная птица» — https://rutube.ru/video/bfd74813561005468aa5e79a9077ec6a/?r=plwd

Воскресенье — «Когда поймешь умом» — https://rutube.ru/video/5925c21792830fccc2169d7cd3d2b2d8/?r=plwd

К. Никольский — «Мой друг художник и поэт» — https://rutube.ru/video/3b3a048b5efa9fad2d1221f1261c3891/?r=plwd

К. Никольский — «До свиданья, милый друг» — https://youtu.be/8er4fD0QwY8

Content

Михаил Шелест
Джони, о-е!
Или назад в СССР 3!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания