Студент

Глава 1

— Ну ты, брат, даешь, — сказал мне Васильич не то восхищенно, не то с завистью. — Вломил им как следует! Так и надо.

— Угу, — буркнул я. — Только почему-то всегда один я должен ломать, а у остальных сразу язык в жопе.

Он замялся.

— Ну, Андрюха… ты же знаешь, нам на это пороху не хватит, — пробормотал он. — А ты другое дело. И образование у тебя. А мы-то чо? Двух слов не свяжем. Ну…

— Гвозди хером гну, — отрезал я. — Взялись за дело, значит, делай! До упора. А не так, что один за всех, а все в кусты.

Васильич виновато засопел.

Я стянул рубашку, повесил в шкафчик. Вынул форменную темно-синюю футболку.

По сути-то я не сердился. На что сердиться? Что не все на свете такие отмороженные правдолюбы как я, и что большинству из нас жизнь упорно вдалбливает в башку: не лезь, сиди ровно, тебе что, больше всех надо?.. Конечно, я прекрасно понимал — упрекать людей в малодушии все равно, что упрекать их в том, что они люди, а не ангелы. Что у них нет крыльев, они не умеют летать… Ну, а я? Ну я, спору нет, тоже не ангел. Тем не менее, обычно мне надо больше всех, и ничего с этим не поделать.

Такой характер, не выношу несправедливость. Неважно, со мной ли, с другими. Когда я вижу ее — все, пломбу срывает. Не отступлю, буду биться, пока правды не добьюсь. Или пока самого не прибьют. Ну, а поскольку еще жив курилка — стало быть, до сих пор добивался.

Хотя, как сказать…

Еще в школе я был готов стоять за истину, и случались драки, бывали приводы к директору, так что при нормальной успеваемости я вполне мог бы попасть в категорию трудновоспитуемых. Но, как теперь я понимаю, в нашей школе был замечательный педагогический коллектив. Учителя во главе с директором сумели разглядеть в ершистом пацане здоровое моральное начало, и на выпускном вечере я получил хороший аттестат и даже золотой значок ГТО. Правда, наша классная, многоопытный учитель литературы, на прощание все же сказала:

— Тебе, Андрей, непросто придется в жизни с таким характером. Не знаю, изменишь ты его, или сама жизнь тебя изменит… Но вспомни эти мои слова лет через десять.

И как в воду глядела. С одной поправкой: вспомнить пришлось не через десять, а через четыре года, когда меня выперли из института. Отчислить четверокурсника, почти выпускника — нонсенс, но я смог отличиться. Правда, это было в самые смутные времена, в 1990 году, когда Советский Союз трещал по швам, рвались связи, рушились судьбы… и на этом фоне потеря одного студента огромным вузом уже не казалась таким ЧП, каким была бы еще недавно.

Еще в школе меня очаровала химия. Увлекся. И поступать решил в наш местный политех, на факультет химических технологий. Поступил. Был страшно рад. Учился опять-таки неплохо, пусть и в фаворитах не ходил. Страна уже кипела и бурлила, молодежь в упоении горланила «Мы ждем перемен!..» вслед за Виктором Цоем, взорвавшим мозги миллионам людей в фильме «Асса». При этом никто из взбудораженных толком не сознавал, каких он хочет перемен, и когда эти перемены пришли — оказалось, что все совсем не так, как мечталось.

Теперь-то опыт мудро и печально говорит мне, что все революции развиваются примерно по одной схеме: давно протухший старый режим, его падение с восторгами и надеждами… и лютый срач между победившими, отчего очень скоро поднимается волна нытья: ой, да при царе-батюшке (короле, коммунистах…) лучше было!.. Но это сейчас. А тогда я тоже хотел не пойми чего, да еще в том возрасте, когда энергия бьет фонтаном, и моя студенческая жизнь, конечно, выдалась такой залихватской — жарких споров, модных книг, бесшабашных вечеринок, бухла и секса хватило бы на пятерых. Но влетел я не из-за этого.

А из-за доцента, ведшего у нас курс «Машины и аппараты химических производств». Он не просто был знаток своего дела, но и преподавал хорошо, умел объяснить материал толково, доступно, хотя и делал это суховато, как бы неохотно, с пренебрежением к студентам: вот, мол, вожусь тут с вами, кретинами, ради зарплаты… А на экзамене он вышел из себя, столкнувшись с невежеством, одной из наших девчонок сказал: «Вроде не блондинка, а дура…», швырнул ей зачетку, отчего она выбежала в слезах, и вот тут меня прорвало. Я в голос объявил доценту, что он не прав, что отнюдь не пробудило в нем самокритики. Напротив, пробудило гнев, он швырнул зачетку и мне, а в ведомость вкатил «неуд» — не по профессиональным, а чисто по самодурским соображениям: иди, жалуйся!

Конфликт вышел за пределы факультета, дошло до ректората, вставшего на сторону преподавателя. Я сумел довести руководство института до белого каления и был отчислен таким ловким образом, что уже на следующий день к нам домой стучались посыльные из военкомата, и очень скоро я очутился на сборном пункте. Все во мне кипело, плескало от возмущения — меня отчислили по беспределу за то, чего я не делал!.. Никого это, естественно, не шатало, и ничего никому я доказать не мог. Военком повертел в руках мои документы, приподнял бровь: «Химик, что ли?..» Я как-то нехотя огрызнулся, весь еще на нервах от недавней истории, а тот совершенно невозмутимо сказал: «Кесарю — кесарево, а химику — химиково». И я оказался в отдельной роте химзащиты мотострелковой дивизии.

Служба моя оказалась неожиданно интересной, мы занимались настоящим делом, а не красили и копали. Я увидел самую живую связь между знаниями, полученными в институте, и реальностью, влегкую проверял работоспособность дозиметров, противогазов и ОЗК, умело составлял горючие смеси для огнеметов. Дивизия кадрированная, во всех подразделениях было десять-двадцать процентов личного состава от штатной численности, в нашей роте было около пятнадцати человек, и конечно, ее командир вцепился в меня мертвой хваткой, поскольку толку от меня было больше, чем от всех прочих.

— Давай на сверхсрочную! — твердил чуть не каждый день. — Станешь прапором, походишь в этом гордом чине года два, а там и в офицеры! Хлеб с салом, и водка с огурцом всегда при тебе. И перспектива!..

Не сказать, что армия — категорически не мое. Нет. И специальность прямо по профилю. Но перспектив-то как раз и не было: годы моей службы пришлись точно на момент распада СССР. Не знаю, как в других частях, а в нашей дивизии воцарился такой неистовый бардак, что никаких слов нет его описать. Солдат из других стран СНГ отправляли по их республикам, заменить их было некому, караульную службу приходилось нести по несколько суток подряд в нарушение всех уставов, случалось, что часовыми на посты заступали прапорщики и младшие офицеры… Здесь, конечно, и ротный приуныл, не до моей карьеры ему стало, и в 1992 году, когда все летело в тартарары, я вернулся домой.

Поначалу я грелся мыслью восстановиться в институте, но девяносто второй год!.. Это не объяснишь, это надо пережить. С восстановлением не вышло, а уже потом надо было думать о том, как прожить, выжить, наша профессия оказалась невостребованной, моих однокурсников пачками сокращали с работы, а кто-то так и не смог устроиться по специальности. Иные от неудач морально сломались, запили, некоторых я, как потерял из вида, так и по сей день не знаю, где они, кого-то, по слухам, уже нет на свете… Мое незаконченное высшее тем более оказалось никому не нужным, но все тот же ротный, дай Бог ему если не полковника, то хотя бы здоровья и пенсии, сделал судьбоносное для меня дело: прямо в дивизии, в автослужбе пробил мне водительские права, категории В и С. И вот этот документ оказался реально рабочим.

Водилой я устроился вмиг, на дряхлый ГАЗ-53 — и сколько пота с ним пролил, сколько стрессов испытал, когда он вдруг глох зимней ночью на проселочной дороге в минус тридцать, когда вокруг ни души… Ни в сказке сказать, ни пером описать. Зато какой это был драгоценный опыт! Конечно, нынешние моторы, без нужды напичканные электроникой, не чета тому «газону», в них не полезешь просто так, но я и работаю в такой системе, где машины под круглосуточным наблюдением механиков, где дальних рейсов нет — но все равно я уже настолько в этой теме, настолько уверенно ощущаю себя на любых трассах, готов к любой нештатной ситуации, что хладнокровие за рулем не покидает меня никогда.

Чего не скажешь о других житейских ситуациях. Увы. Вот и намедни я взорвался. По делу, но лишнего тоже понес. Вломил, по словам Васильича.

Васильич — это мой напарник, мы с ним вдвоем гоняем один «совок» — большегрузный самосвал МАЗ новейшей модификации. Место нашей работы — управление дорожного строительства, одно из многих подразделений большого треста, строящего дороги федерального значения. Это, понятно, огромный объем работ, огромные осваиваемые средства… и огромные соблазны для лиц, распределяющих эти средства.

Внешне-то у нас все строго, вплоть до фирменной спецодежды. Униформа с логотипом компании; для определенного вида работ — обязательно защитная каска. Вот так получишь травму и, не дай Бог, будешь без каски в это время, значит, лечение оплачиваешь из своего кармана. Ну, у нас, у шоферни, каски не предусмотрены, но спецовка, светоотражающий жилет, летом бейсболка, зимой ушанка с символикой также строго обязательны. То же и с футболкой и свитером опять же в разные времена года. На линию не выпустят без этого.

Ну, как несложно понять, зарплаты в фирме приличные, у водителей в частности. Иные десятилетиями работают, пушкой не вышибешь, что совершенно нормально. Какая там кухня у начальства — в это я до поры-до времени не лез, поскольку расчеты были справедливыми. Шоферские заработки сдельные: от количества рейсов, массы перевезенного груза, естественно, с учетом безаварийности, соблюдения трудовой дисциплины, экономии топлива… словом, какое-то число факторов суммируется — и получи бабло. Подсчитать, в общем, несложно. Я скрупулезно этим занимался, видел, что по моим раскладам и по данным бухгалтерии расхождения, если и есть, то в пределах погрешности. Нормально. Справедливо.

Так было при прежнем начальнике управления, ушедшем на повышение. Пришел новый, молодой, про него сразу стали судачить: чей-то протеже, блатной, волосатая лапа и тому подобное. Я этого чурался: терпеть не могу сплетни, необоснованные осуждения… Поживем — увидим, золотые слова в данном случае. Пожили и увидели, увы, что сплетники оказались правы. Бывает и такое.

Последовали несколько очень спорных кадровых решений. Новый шеф постарался выжить бухгалтершу, кадровика, нескольких механиков, тут же притащив на эти должности своих. Новая метла. И началось… Мои подсчеты стали сразу же показывать недоплату. Небольшую, но стабильную. Расхождения между подсчетами и цифрами в квитанциях регулярно выливались в две-три тысячи, и обязательно мне в минус.

Разумеется, я не один такой счетчик. Пошли пересуды, возмущения, но все в тряпочку. Понятно: многие боялись потерять работу. Типа, черт с ними, этими тремя тысячами, все равно такой зарплаты не найти, по крайней мере, сразу. Но когда многие недосчитались больших сумм, возмущение забило ключом, ну, а я, естественно, в таких случаях оказываюсь на передовой, и выходит это как-то само собой. Я потребовал созыва общего собрания трудового коллектива. Мое требование начальство отклонило, ссылаясь на какие-то параграфы устава, но случилось так, что начальника управления по каким-то делам занесло в гараж, и я высказал ему претензии от всех, но все присутствующие при этом невнятно умолкли, а босс встретил мои слова в штыки, и разговор, а правду сказать, ругань с матерщиной дошли до ожесточения, обещаний с одной стороны уволить, а с другой, то есть с моей — обратиться в прокуратуру с угрозами подвести под статью о мошенничестве, а заодно и о нецелевом расходе средств.

Про нецелевой расход я брякнул случайно, в запале, но, видать, попал в жилу. Шеф аж позеленел, агрессивно рявкнул: «Я не потерплю всякой клеветы!», однако, поспешил слинять, что опять же вызвало кривотолки, а впрочем, все осталось, как было. В следующий после стычки день я по графику был выходной, а третьим днем вышел в дневную смену, приняв авто от Васильича, крутившего баранку в ночь. Мысль о прокуратуре я не выбросил, но решил все же до зарплаты повременить.

— Аппарат в норме? — спросил я формально, ибо мой сменщик был тот еще педант.

— Ну! — обидчиво воскликнул он. — Если что не то, так я бы тебе сразу сказал.

Я промолчал. Облачился в спецодежду, напялил бейсболку, буркнул:

— Счастливо! — и вышел, услыхав напоследок:

— И тебе ни гвоздя, ни жезла!

Норма нормой, а машину я должен был официально принять от механика. Но вот странность: вместо закрепленного за мной Бориса, которого я знал много лет, вокруг моего МАЗа крутился Гена, один из пришедших с боссом.

— О, Андрей, здорово! — приветствовал он меня как-то чересчур радостно.

— И тебе не хворать, — сказал я с подозрением. — А Борька где?

— Да вот он-то как раз прихворнул. Больничный брать не стал, попросил подмениться на денек. Отлежусь, говорит, само пройдет. Держи путевку!

Такое в нашей практике бывает нередко, больничный брать — себе дороже. На путевом листе стояла подпись Бориса, я хотел было придраться… а потом махнул рукой на это. И взял бумагу.

Гена объяснил мне задание: на песчаный карьер и обратно, возить песок всю смену. Норма — девять ходок. Перевыполнение — в премию. Обычное дело.

— Ладно, — сказал я и поехал.

От рабочей точки до карьера порядка пятнадцати километров, и по трассе, и по проселкам. Норма жесткая, чтобы уложиться, приходится каскадерить, превышать допустимые скорость и грузоподъемность. Порожняком по трассе гнать 100–110 километров в час, а грузить вместо штатных пятнадцати тонн шестнадцать-семнадцать. Это не слишком хорошо, конечно, но…

Выехав на трассу, я сразу и притопил под сто. По утреннему холодку кондер включать не стал, приопустил окошко. Свежий воздух, с исчезающим, но еще уловимым духом ночных просторов загулял по кабине… Дорога пошла под уклон, я понесся быстрее прежнего.

Попутных почти не было, зато встречный поток шел довольно плотный. И вдруг из этого потока, хрен знает, зачем на встречку вылетел какой-то дебил на «Хендае-Солярисе».

Воистину, дорога полна дураков и неожиданностей. Вот зачем ему это надо было, где у него глаза, где мозги⁈ Я резко дал по тормозам, матеря себя: экстренное торможение вообще-то признак дилетанта, водитель-профи в принципе должен все делать, чтоб до этого не дошло! Но и на старуху бывает проруха.

Собственно, я выжал сцепление и тормоз сразу, готовясь перебросить рычаг КПП в пониженную — и если сцепление подалось нормально, то педаль тормоза упала в пол, как мертвая. Твою налево!

Я вмиг оледенел. Время вытянулось, все вдруг стало как в замедленной съемке.

Манометр? Ноль. Давления в системе нет. Супер!

Включать ручник⁈ Поздно. Этот мудак, видать, от страха очумел, летит мне в лоб. Ну как летит? Плывет, секунда кажется за пять.

Как можно точнее я взял вправо, пронесся впритирку по краю обочины, миновав «Соляру», чей хозяин, надеюсь, портки обгадил, когда десять тонн мелькнули в сантиметрах от него — пусть это будет ему уроком на всю жизнь.

Ух! Повезло!..

Рано радовался. Может, оно бы и вынесло, но на краю обочины была выбоина. Туда и угодило правое переднее колесо.

Мой МАЗ нырнул, подпрыгнул и потерял управление.

Огромная машина отправилась в полет с креном вправо, и в этот миг с пронзительной и запоздалой ясностью, я понял, зачем сегодня был Гена, почему в путевом листе подпись Бориса, ужаснулся тому, что теперь несчастный случай повесят на него, мне захотелось крикнуть: «Он не виноват!», а земля неслась на меня, и точно милость свыше, чтоб мне не видать ужасный последний миг, сознание покинуло меня.

Глава 2

Я вздрогнул и открыл глаза.

А я их закрывал?..

Я помню, как навстречу мне неслась земля — трава, поле и лес на горизонте. А потом тьма. Не знаю, сам зажмурился, или этот мир закрыл мне глаза. Наверное, это не важно в данной ситуации. Важно, что вновь открыл.

Солнечный свет вспыхнул так ярко, что я невольно заморгал, и вместе с ним вспыхнула странная, какая-то перекошенная радость: жив!.. А вдруг уже на том свете⁈ И это райский свет, такой яркий и жаркий!..

Да что-то не похоже.

Проморгавшись, я с удивлением увидел, что стою в помещении типа фойе с огромными многостворчатыми окнами, именно сквозь них сюда летит этот ликующий летний свет. За окнами — яркая свежая зелень какого-то леса или парка, а помещение полно людьми и сдержанным гомоном — эти люди переминаются, перешептываются, вот длинный слева от меня нервным жестом снял очки и стал поспешно протирать окуляры о рукав клетчатой рубашки…

Как-то не очень похоже на рай, а эти граждане на ангелов, а?..

Сознание мое, еще не понимая главного, вторым планом работало исправно, и сигналило мне о чем-то необычном. Я слышал голоса, разбирал слова на самом настоящем русском языке, слова знакомые, и все в одну тему: экзамен… апелляция… проходной балл… Мелькнула дурацкая мысль: так, может, это все новопреставленные, и в рай экзамены сдавать надо⁈ Ага, и комиссия заседает: Отец, Сын, Святой Дух… А если не сдал, то сначала апелляция, а потом патруль чертей является: ну, пошли! Чего тут засиделся? Сковородка ждет!

Понятно, это все мелькнуло в шутку, а сознание вбирало в себя все больше фактов: парень в очках, что в нем не так?.. Одет не так! Старомодная, словно из бабушкиного сундука, рубашка в крупную оранжевую клетку, мятые серые брюки, ботинки дикие какие-то, где он их выкопал, в каком чулане?.. Да и вообще…

Дальше мысль не оформилась, потому что не только сознание, но и восприятия работали, и не только зрение и слух. А именно — я ощутил нечто в правой руке, легонькое и слегка шершавое. Ну, бумажка, картонка, примерно так.

Ненужным рывком я вскинул правую руку: вишневая тонкая книжечка, и в ней сероватый бумажный лист. Паспорт, ясное дело.

Я повернул документ лицевой стороной — и обомлел.

Золотом по вишневому: советский герб — земной шар, серп и молот в обрамлении колосьев. Над ним — СССР, под ним — ПАСПОРТ.

Я облился сразу и жаром, и холодом — скажу так, потому что полностью передать чувства не смогу. Опять-таки рывком я раскрыл паспорт. Аккуратным канцелярским почерком на странице значилось: Родионов Василий Сергеевич.

Еще страница. Фото: мальчишеское серьезное лицо, светлые волосы соломой. Пиджак, рубашка, галстук с причудливым орнаментом. Подпись.

Это на правой стороне страницы. А на левой дата рождения — 12 марта 1961 года.

«Через месяц Гагарин полетит…» — тупо подумал я, а все прочие мысли точно сдуло.

Справа послышался девичий смешок. Я повернулся туда, увидел симпатичную сероглазую шатенку с ямочками на щеках.

— Проверяешь? По ошибке мог чужой паспорт захватить? — не без юмора спросила она.

— На этом свете все может быть… — пробормотал я, вдогонку думая о том, насколько я прав.

Девушка изящным жестом поправила прическу «под Мирей Матье», из-за этого движения от нее потянуло легчайшим ароматом какой-то позабытой парфюмерии, не похожей на современную — такой какой-то милый, провинциальный, бабушкин запах…

И вот он-то убедил меня сильнее, чем все прочее. Я стал свыкаться с тем, чего как будто в нашей парадигме не может быть.

Словечко «парадигма» выпрыгнуло из памяти со студенческих лекций по философии. Препод был у нас молодой, только что защитил кандидатскую, пижон такой, в элегантном костюме… «Смена мировоззренческих парадигм суть исключительно любопытный феномен с социальной точки зрения…» — такие вот базары он разводил, помнится.

Да уж, любопытнее некуда. Вот у меня парадигма сменилась — и как обухом по башке… Ну что ж поделать! Надо принимать реальность такой, какая она есть.

Барышня слева не унималась:

— Извините… — умильно-ехидным голоском пропела она, — а можно узнать, что у нас с обувью? Это была… трудовая вахта в закромах Родины?

И еще несколько девичьих сдержанных смешков сопроводили эти слова.

Я опустил взгляд и ужаснулся.

Ноги мои были обуты в архаичные красно-белые кроссовки «Ботас», на которых три полоски расположены не параллельно, как на «Адидасе», а лучевидно, на манер гусиной лапки. Но Бог бы с ним! В этих самых «ботасах» была даже какая-то брутальная, дерзкая элегантность. А беда в том, что они были в такой засохшей грязи, как будто я шагал, черт его знает, по размокшей пашне или по скотному двору.

«Что это?..» — обалдело пронеслось в голове.

— Говнодавы… — прошелестело где-то сзади едва слышно, но я все-таки услышал. И вновь сдавленное хихиканье.

Заодно я усвоил, что облачен в скверные советские псевдо-джинсы «Орбита», куцый серенький пиджачок, рубашку… Бог ты мой, что это была за рубашка! «Вырви-глаз», говорят про такое остряки — россыпь мелких красно-рыжих закорючек по белому, и неизвестно почему это вызвало у меня ассоциации с расплескавшимся по пластиковому казенному столу супом харчо. Запястье левой руки украшали часы «Слава» на черном кожаном ремешке.

Все это сложилось у меня в устойчивый образ: деревенский или там районный паренек двинул в город, принарядился как смог, и вышло, конечно, по-деревенски. Ну а как оно еще могло выйти?.. А по дороге еще где-то угораздил в незасохшую лужу… И я, кажется, начал догадываться, зачем этот паренек прибыл в большой город.

Кстати, «Слава» показывала без четырех минут одиннадцать. Гомон толпы стал заметно сильней и взволнованней.

Я развернул бумажку, вложенную в паспорт.

Бумага второго-третьего сорта, плохонький типографский шрифт. Табличка. Заголовок: Министерство высшего и среднего специального образования СССР. Н…ский политехнический институт. Экзаменационный лист абитуриента…

Здесь печатный текст заканчивался и от руки было написано в родительном падеже: Родионова Василия Сергеевича. Ниже табличка, и в ней:

«Математика устно» — 26.07.1978 — 4 (хорошо).

«Математика письменно» — 01.08.1978 — 5 (отлично).

«Русский язык и литература (сочинение)» — 07.08.1978 — 5 (отлично).

«Химия» — 11.08.1978 —.

Так. Еще раз. Примем реальность такой, какова она есть. На дворе август семьдесят восьмого. Одиннадцатое число. Я — в облике семнадцатилетнего парня Василия Родионова, скорее всего, приехавшего из глубинки поступать в Н-ский политех и пока вполне неплохо сдавшего три дисциплины. Остается четвертая. Собственно, все, кто находится здесь, в фойе одного из институтских корпусов, прибыли сдавать эту четвертую. Химию.

Химия! Я ощутил волнение. Это какие же пути Господни забросили душу химика-недоучки в тело паренька, собравшегося, как видно, тоже стать инженером-химиком!.. Ведь это же не может быть случайность⁈ Это значит, что Я — мое метафизическое Я, в каком бы человеческом обличье оно ни было, упорно стремится к одной и той же цели. Ну так значит, надо этой цели добиться!

Только я сказал это про себя, как открылась двустворчатая дверь с матовым остеклением в верхней части. Вышел элегантный моложавый мужчина в светлом костюме, в золоченых очках в тонкой оправе.

— Внимание! — звучно сказал он. — Я сейчас буду называть фамилии лиц, допущенных к четвертому экзамену. По алфавиту. Слушайте внимательно!

И он начал перечислять:

— Абрамова Кира, Аникин Павел, Бикбулатов Валерий… — и так назвал порядка десяти человек, до фамилии «Горовенко», после чего объявил, что все названные сейчас должны проследовать в аудиторию такую-то, ассистент проводит.

Ассистент — девушка в черных брючках, белой кофточке, удачно подчеркнутой голубой косынкой, улыбаясь, приветственно помахала рукой, приглашая последовать за ней. Названные гурьбой потянулись следом, скрипя старым паркетом.

Толпа немного поредела. Элегантный мужчина выждал паузу и зачитал фамилии второй партии. До меня было еще далековато, и я с интересом проследил, как эту группу повел юноша, наверное, студент-старшекурсник.

В третьей партии оказалась насмешливая сероглазая красотка — звали ее Елена Никонова. Ага, запомним… Последним по алфавиту здесь был назван Павлов Максим, и я подобрался, чувствуя, как спортсмен, предстартовое волнение.

Распорядитель продолжил чтение:

— Петрова Алла, Прудников Алексей, Рабинович Евгений, Родионов Василий… — и дальше, до Степанова Дмитрия.

— Аудитория триста два, — заключил ведущий. — Прошу за сопровождающим!

— Молодежь, за мной, — с развязным юморком произнес рослый спортивный парень в бело-синей футболке, настоящих джинсах «Рэнглер», которые тогда называли «Вранглер» и настоящих же «адидасах».

Мы с нестройным паркетным скрипом затопотали за обладателем «Вранглера», я успел заметить пару восхищенных девичьих взглядов, брошенных ему вслед, а заодно и небольшой укол самолюбия. Ладно! — подумал я. Посмотрим еще, кто чего стоит…

Шли недолго, наш ведущий подвел нас к аудитории № 302, все с тем же неуловимым юмором произнес:

— Сдаю вас с рук на руки, — и передал в распоряжение двух экзаменаторов, рассадивших партию в шахматном порядке, строго по одному человеку за парту.

Один из этих двух представился: Игорь Леонидович. И начал объяснять правила: названный подходит, берет билет, фиксируется время; абитуриент начинает готовиться. Ровно через сорок минут у каждого забирается билет и проштампованные листы, выдаваемые для черновиков и ответов. И начинается собеседование, так сказать, в два потока: оба экзаменатора работают с теми или иными экзаменуемыми, вызываемыми в произвольном порядке…

— Вопросы есть?

Курчавый брюнет Рабинович немедля вскинул руку.

— Слушаю вас.

— Кто именно к какому экзаменатору попадет, это известно?

— Нет, — сказал преподаватель, — это в случайном порядке.

И далее разъяснил, чем можно, и чем нельзя пользоваться во время экзамена. Собственно, ничем нельзя пользоваться. При себе только паспорт, экзаменационный лист и ручка. Все остальное запрещено.

— Все меня услышали, всем понятно?

Догадайтесь, кто поднял руку?..

— Слушаю, — произнес Игорь Леонидович с заметно изменившейся интонацией.

— Ручка шариковая или чернильная? — деловито спросил неутомимый Рабинович.

— Не имеет значения, — сдерживая улыбку, ответил экзаменатор.

Рабинович удовлетворенно кивнул и вынул из нагрудного кармана пиджака две ручки: чернильную и шариковую. Последняя была толстая, с разноцветными индикаторами, свидетельствующими о том, что в ней несколько стержней.

Одет, кстати, он был очень добротно, в импортный костюм наподобие того, что был у элегантного мужчины в золотых очках — обычно это были изделия чешские или югославские. Или из ГДР.

Рабинович-то, конечно, молодец, а я чуть не облился холодным потом: а у меня-то ручка есть⁈ Я судорожно зашарил по карманам… Есть! Нашел.

Нашел дешевенькую шариковую ручку: темно-зеленый пластмассовый корпус из двух половинок на резьбе: нижняя подлиннее и граненая, верхняя покороче и гладкая. Плюс колпачок с пружинящим отростком. Почему-то белый и покусанный в тыльной части. Зажим этот в моем случае был отломан, но это неважно. Лишь бы писала. Я чиркнул стержнем по левому запястью, рядом с ремешком часов — пишет! Ну, слава Богу. На всякий случай я развинтил корпус, глянул стержень — почти полный. Ладно.

Между прочим, шарясь по карманам, в правом боковом я натолкнулся на какую-то бумагу, но доставать, естественно, не стал.

Тем временем абитуриентов начали вызывать. Дошла очередь и до меня.

Что у меня осталось в голове от знаний, полученных в прошлой жизни?.. Да не так уж мало и осталось, но это были знания практические, а вот что касается теории, а точнее говоря, школьных знаний, вот тут бабушка надвое сказала. Но этот мир придуман не нами! Оказался я в такой ситуации, значит, оказался. А это говорит о чем? О том, что жизнь ставит передо мной задачу: не сдавайся! Борись до конца!

С таким философским умозаключением я подошел, предъявил паспорт, отдал экзаменационный лист, взял билет:

— Номер восемнадцать!

Экзаменатор — не тот, что выступал, а другой — хмуро зафиксировал «18» против моей фамилии в списке, проставил время, глянув на часы. Все это, уткнувшись в бумаги. А затем поднял на меня не очень приязненный взгляд:

— Э-э… Родионов, а почему у тебя обувь в таком состоянии? Ты в коровник пришел или на экзамен?

Кто-то приглушенно фыркнул.

— Так получилось, — меня задело. И я мгновенно отпарировал: — И простите, не ты, а вы.

Теперь фыркнули несколько человек, погромче. Препод, и без того неприветливый, потемнел, как грозовая ночь. Но и я закусил удила. Дух справедливости, который всю прошлую жизнь реял надо мной, никуда не делся. Какого черта ему до моей обуви⁈ Знания мои проверяй, а до прочего тебе дела нет. И тыкать нечего!

Экзаменатор, кажется, хотел что-то сказать, но внезапно вмешался его коллега:

— Лев Юрьевич, давай потом это обсудим. У него время идет. Ступайте, Родионов, готовьтесь. Чистые листы взял?.. Нет⁈ Э, голова, два уха! Держи… те.

Я взял листы и пошел на свое место. За всеми этими событиями как-то и билет толком не посмотрел, а когда сел, глянул… эх, мама дорогая! Ладно, будем собирать в кучу то, что осталось от общей химии. Таблица Менделеева… валентность… окиси, закиси, перекиси и прочие сульфиды… Шучу, конечно.

Поглядывая на часы, я начал готовиться. Наши арбитры бдительно следили за нами, хотя при некоторой ловкости списать, пожалуй, можно было… Я вспомнил про бумажку в правом кармане и подумал про долю везения: сидел я так, что правая нижняя часть моя была в мертвой зоне для экзаменаторских взглядов. Так-то оно так, да шевелиться, изгибаться… Заметно будет.

Все же я попробовал. Как можно незаметнее полез в карман, двумя пальцами, как щипач, подвытянул бумагу, скосил правый глаз… точно, «шпора». И тут же уголком левого глаза заметил на себе взгляд Игоря Леонидовича. Вот черт!

Я судорожно попытался сунуть бумагу обратно в карман. Но она, зараза, спружинив, упала на скамейку. Пальцем я толкнул ее к стене, шпаргалка упала в щель между скамейкой и стеной.

И мне почудилось, что Игорь Леонидович почти неуловимо ухмыльнулся. А потом склонился к соседу, зашептал тому на ухо нечто, что ему явно не пришлось по душе. И без того сумеречный сосед стал мрачнее тучи. И бросил на меня тяжелый взгляд.

Я ничуть не усомнился, что речь шла обо мне. И что в лице угрюмого химика я ухитрился нажить себе врага. Не знаю, на один лишь этот день, или на много дней вперед… Но друзья, враги — это одно, а экзамен экзаменом, и думать надо о нем, а не о психологии…

Словом, я постарался ответить на все три вопроса, включая задачку на химические реакции — вспомнил, как они решаются, и к моменту завершения, в общем, где-то на четверку с минусом, полагаю, написал. Время вышло, билеты и ответы у нас собрали.

Честно говоря, я ощутил, как от волнения пересохло в горле. Экзаменаторы распределили листы между собой, Лев Юрьевич глянул в первый, буркнул:

— Степанов!

Бледный щупловатый Степанов заторопился к преподавательскому столу.

— Петрова, — пригласил Игорь Леонидович.

Алла Петрова в макси-юбке неуверенно проковыляла к нему на высоченных каблуках.

Мы ждали. Рабинович смотрел в окно, беззвучно барабанил пальцами по столу, мне показалось, что он наигрывает какой-то мотив… Но вот с Петровой закончили, а Лев Юрьевич продолжал занудно пытать Степанова. Игорь Леонидович что-то отметил в ведомости, пошелестел листочками и объявил:

— Родионов!

Глава 3

Я бодро зашагал к экзаменационному столу, стараясь не думать о том, что кто-то сейчас смотрит на мои загаженные «Ботасы» и мысленно ржет. Стиснул зубы, подошел, сел.

Игорь Леонидович смотрел на меня с какой-то неуловимой симпатией, что ли.

— Ну-с, Василий Сергеевич… будем на «вы» продолжать, или можно все-таки на «ты»?

— Вам можно, — позволил я, с удовольствием представляя, как проколбасило сейчас Льва Юрьевича.

— Спасибо, — не без иронии сказал преподаватель. — Так оно как-то привычнее. Ну-с, ознакомился я с данным трактатом, — он шевельнул листы, — и должен сказать, что он не безгрешен, но заслуживает снисхождения. Особенно вот это меня заинтересовало…

И к моему почти восторгу он углубился во второй вопрос, где речь шла об углеводородных соединениях, а в них-то я чувствовал себя увереннее всего. Игорь Леонидович спросил меня об окислении углеводородов, проще говоря, о горении, нечто совсем несложное. И я, вполне уверенно ответив, ловко перевел разговор на горючие смеси, мысленно призвав на помощь навыки, полученные в роте химзащиты.

— Подождите, подождите, — заинтересованно прервал меня Игорь Леонидович, не заметив, как перешел опять на «вы», — откуда у вас такие сведения?

Я схитрил, скромно потупясь:

— Ну так, знаете… Увлекался химией по-любительски, у себя дома.

— А где дом? — живо спросил экзаменатор.

Господи! Какое счастье, что я внимательно просмотрел паспорт. Графы «место рождения» и «прописка». Данные там и там совпадали: небольшой райцентр, о котором я слышал краем уха, но отродясь там не бывал. Впрочем, в прежней жизни я много повидал таких городков, которые, по сути, почти деревни: центральная улица бульварного типа с двух-трехэтажными старинными домами, беспорядочная пыльная зелень, заброшенная церковь, тишина. Облака словно бы остановились над крышами и вершинами тополей. А улочки, идущие от этого бульвара — это уже совсем деревня: деревянные домики, заборы, сирень и яблони, куры и гуси в траве на солнышке…

Оперируя в воображении этим, я пустился рассказывать, как в сарае нашего частного дома устроил нечто вроде химлаборатории, экспериментировал, ну и соответствующую литературу изучал, конечно. И назвал несколько классических работ, вроде «Общей химии» Николая Глинки, разумеется, знакомых мне.

Игорь Леонидович оживился пуще прежнего.

— А ну-ка, ну-ка, — заговорил он, — навскидку… инертные металлы! Что скажешь?

— Ну, — скромно улыбнулся я, — с ними я, конечно, в сарае не работал… а если говорить теоретически…

И я перечислил элементы, дал четкий расклад этой группы по их месту в системе Менделеева, назвал основные свойства и практическое применение…

К этому времени сосед-экзаменатор, наконец, отпустил еле живого Степанова, и вот странно, не стал вызывать следующего, а вдруг бодро так вскочил и устремился в глубь аудитории.

Я невольно обернулся — и слегка вздрогнул. Этот чертов Лев Юрьевич устремился к моему месту.

Вот сука! Неужто заметил шпору⁈

Точно. Как же он просек?..

Лев Юрьевич не поленился пролезть между сиденьем и стеной и с торжествующим видом вытащил оттуда бумажку.

— Вот! — провозгласил он. — Вот, Игорь Леонидович, видал⁈

Тот сделался строгим:

— Твое?

— Мое, — не стал отрицать я. Отпираться было бы глупо. — Но я не пользовался.

— А зачем выбросил?

— Да я про нее забыл совсем, — слегка покривил я душой. — Случайно сунул руку в карман, тут и вспомнил. Ну… испугался, на всякий случай выкинул.

— Вот и дурак.

— Согласен, дурацкий поступок. Но эта бумажка никакого отношения к моей работе не имеет! — я указал взглядом на листы с штампами.

— Выбросил, не выбросил… — пробурчал Лев Юрьевич, — детский сад! Сказано было ясно, что запрещено. Значит, разговор окончен!

Его напарник предостерегающе вскинул руку. Он уже бегло просматривал шпаргалку.

— Ну… вроде бы почерк похож… — задумчиво произнес он.

Только тут мне пришло в голову: а каким почерком я пишу⁈ В прежней жизни, признаться, я не вспомню, когда и ручку брал в руки… ну, только для того, чтобы в документах расписаться. А так все на клавиатуре, в ватсаппе да телеграме, да на компе… Какой уж там почерк!

Мозги мои работали стремительно. Конечно — мыслил я — нынешний почерк Василия Родионова есть некий синтез его физиологии и моего опыта… ну, то есть опыта взрослого человека из двадцать первого века…

Дальше мысль не успела развиться, потому что экзаменатор отложил бумажку и решительно обратился ко мне:

— А ну-ка, товарищ Родионов… — и тут прервал себя сам, повернувшись ко Льву Юрьевичу:

— Послушайте, коллега, — произнес он мягко, но бесповоротно, — у вас ведь свои задачи, верно? Еще четыре человека в очереди. А с данным… героем наших дней я разберусь. Годится?

И здесь я понял, что мой собеседник в этой паре будет повыше рангом. Что-нибудь типа доцента против старшего преподавателя. Во всяком случае, Лев Юрьевич недовольно, но отошел, сел на свое место, зашелестел бумажками.

— Рабинович! — почти рявкнул он, и я мысленно посочувствовал Евгению. Впрочем… вывернется ведь, наверное!

— Итак, — сказал Игорь Леонидович, — скажи-ка мне, Родионов, вот что…

И пустился задавать вопросы не столько из школьной программы, сколько требующие размышления и смекалки. Почему он решился на такой эксперимент?.. Ну, не будем скромничать: наверное, не часто попадаются такие целеустремленные абитуриенты. И я не скажу, что он меня сознательно тащил. Нет. Ему в самом деле стало интересно, а есть ли потенциал в этом периферийном пареньке?..

И надеюсь, я его в этом убедил.

— Ну что ж, — наконец произнес он подытоживающим тоном. — Неплохо. Неплохо, Родионов. Я бы, пожалуй, поставил тебе «отлично», но дисциплина есть дисциплина. Оно, конечно, за твою шпаргалку надо бы тебя, балбеса, отправить в твой сарай до следующего лета… Одним словом, ставлю «хорошо». Проходной балл набираешь. Как говорят в прыжках в высоту, переполз над планкой. Все! Будь здоров.

И заполнил соответствующую графу моего экзаменационного листа.

Из этой речи я сообразил, что проходной балл, очевидно, был 18. Две пятерки, две четверки. Ну, или три пятерки и тройка, что менее вероятно. Я прошел впритирку, по минимуму.

— … валентность кислорода, как правило, равна двум… — уверенно поливал Рабинович.

— Что значит — как правило? — сварливо перебил Лев Юрьевич.

Дальнейшего я не слышал, поспешив выйти. Поступил!

И я отлично понимал, что это пока самый легкий этап моего врастания в эту реальность. Теперь надо идти домой, а где он, дом?.. То есть, понятно, что это общежитие, но вопросы-то не снимаются.

С этими нерешенными вопросами я вышел на крыльцо огромного учебного корпуса. Народу!.. Видимо, сегодня был завершающий экзамен если не по всем, то по многим факультетам, и на крыльце, и перед ним взволнованно колобродила, гомонила разнородная, разновозрастная толпа: и поступающие, и родители, и всякая родня, наверное…

— Васька! Базилевс! — и хохот.

Так, это мне, должно быть?.. Ну, похоже: ко мне спешил нескладный какой-то, сутуловатый, лохматый, большеротый парень, одетый примерно так же непрезентабельно, как я — провинциал. Зато слова-то какие знает!

— Ну⁈ — вскричал он с энтузиазмом. — Сдал?

— Как будто, — осторожно сказал я.

— Что это — как будто⁈ Сдал или нет?.. Что в листе-то написали? Покажь!

Я показал экзаменационный лист.

— А! — воскликнул он. — Ну, нормально. Восемнадцать баллов есть, годится.

— А у тебя? — спросил я, хотя по настроению можно было понять, что у него все превосходно. От вопроса, однако, он замялся:

— У меня-то? Ну… Поменьше, конечно…

— Покажи, — потребовал я.

В экзаменационном листе значилось: Ушаков Виктор Дмитриевич. Ага! По крайней мере, теперь знаю, как обращаться… Достижения же были следующие: математика устно — три, математика письменно — четыре, сочинение — пять, химия — четыре. Шестнадцать баллов.

— Так что теперь? — спросил я осторожно, стараясь не задеть каких-нибудь болезненных струн. Но таковых пока что не наблюдалось:

— Да фигня! Зачислят, если недобор будет!..

— А если не будет?

— Тогда на машфак подам! Литейка или сварка — туда с руками оторвут. Знаю, уже разведку проводил. Прорвемся!..

Слова оптимиста следовало расшифровать так: на машиностроительном факультете, на специальностях «литейное производство» и «сварочное производство» существует хронический недобор. Оно и понятно: производство тяжелое, зарплата, во всяком случае, у начинающих ИТР — так себе, соответственно, желающих немного, и деканат подгребает тех, кто не прошел конкурс на более престижные места.

Витька балаболил, я кивал, поддакивал, а между тем мы шли куда-то между вузовских корпусов, и очевидно, что это «куда-то» — общага, и я старался поддерживать спутника в беззаботно-болтливом состоянии, дабы он вывел меня на цель.

— А, ну вот и пришли! — радостно вскричал он, поворачивая через проезжую часть к пятиэтажному зданию переходного типа, от «сталинки» к «хрущевке», еще сохранившему элементы алебастровой лепнины на окнах первых этажей и над входной дверью, но в остальном максимально упрощенному; правда, все здание было добротно оштукатурено в светло-оранжевый цвет. Высокие потолки и пирамидальная крыша делали его размером примерно с современную семиэтажку.

Мы нацелились к двери, уже подошли, как оттуда с хохотом вывалилась группа разудалых парней, разодетых с самым писком тогдашней моды в стиле «диско»: длиннющие воротники цветастых рубашек выпущены поверх пиджаков, сами рубахи до пупа расстегнуты, штаны клеш, пыльные тупоносые ботинки… Ну и волосы до плеч, конечно.

— О! — восторженно возопил один из ребят, обдав нас резким одеколонным амбре. — На ловца и зверь бежит! Молодняк, стоять!

— Да мы и не падаем, — отпарировал я.

Кто-то хохотнул:

— Шутник!

— Юмор — это хорошо, — сказал самый рослый из парней, симпатичный широкоплечий шатен спортивного вида. Кстати, он отличался от прочих чистотой волос и несомненным вкусом в одежде: рубаха, пиджак, клеши — все столь же залихватское, что и у всех, но в четкой цветовой гамме, аккуратное и ухоженное. — Помогает жить, верно?

— Точно, — поддакнул Витька.

Парень приятельски приобнял нас за плечи:

— Ну что, сдали?

Я вкратце описал ситуацию свою и Виктора.

— Значит, будем считать, зачислены, — он слегка похлопал нас по загривкам. — Теперь слушай мою команду…

И разъяснил, что поступление необходимо отметить. То бишь обмыть. Нам боевое задание: лететь пулей в ближайший гастроном, приобрести спиртное и закуску.

— Ты, Васек, за казначея, — сказал парень. — Держи!

И вручил мне деньги: две синеньких пятирублевки, две зеленых трешки и несколько желтых целковых, все это разной степени помятости и засаленности.

— От себя тоже вложитесь, понятное дело, — добавил он.

— Ага, — торопливо сказал Виктор. — Слышь, Сань, а сколько всего народу будет?

— Сколько?.. Ну, нас четверо, вас двое… Леха, кто там еще?

— Толян!

— Да, точно. Толик Бочкин. Итого семь. Чего и сколько, сориентируетесь на месте. Ну, Матвеевне полтинник, само собой, — Саша кивнул на дверь.

— Да двадцати копеек с нее хватит! — возмутился мой приятель.

— Эх, Витек, — умудренно усмехнулся Саша. — Смотри вдаль! Тебе ж теперь здесь жить, так?

— Ну… типа того.

— Вот. И желательно все пять лет. А значит, с ней дружить надо. Вахтер в общаге — это фигура! Так что думай на пятилетку вперед, как наше руководство, — он вскинул взгляд в небо. — Какая у нас сейчас пятилетка?

— Десятая, — мгновенно прикинул я.

— Молодцы! Политически грамотные. Таких не страшно за водкой посылать. Вперед! Встречаемся у нас в четыреста пятой.

— А вы-то как? — спросил Витя. — Уже зачислены?

— Ну! — Саша подмигнул. — Рабфак есть рабфак! У нас свои правила… Ну все, бегом, пацаны! Время не ждет.

— Айда, — Витька махнул рукой, и мы устремились между другими разнотипными общагами — видно, что строились эти здания в разные эпохи. Вообще, я начал понимать, что территория Н-ского политехнического — громадная, целый город в городе, в просвете между корпусами мелькнул индустриальный пейзаж: должно быть, институтский технопарк, место студенческой практики и инженерно-конструкторских исследований.

Постепенно я начинал ориентироваться и в окружающей публике. Значит, общага, пока, вероятно, полупустая в ожидании студентов, должных вернуться к сентябрю. А пока проживает «абитура», включая так называемый рабфак.

Тут необходимо пояснение.

Слово это, то есть «рабочий факультет», суть неотъемлемая часть советской истории. После революции юная Советская республика, имея электоральной базой промышленный пролетариат, остро нуждалась в стимулировании данного класса, в частности, в предоставлении хорошего образования, что людям из этой среды в Российской империи сделать было почти нереально. При этом прицел был, естественно, на молодых, с дальней перспективой. И вот в Республике стали создаваться учебные заведения, призванные в принципе повысить образовательный уровень рабочей молодежи, а наиболее талантливых ребят затягивать в науку, в искусство, вообще делать из них интеллектуалов. Идея оказалась успешной, но в связи с индустриализацией и «культурной революцией» первых пятилеток образовательная система СССР сформировалась и заработала полным ходом, надобность в рабфаках стала отпадать, и в самом начале Великой Отечественной они исчезли. Это не было связано с войной, просто к этому времени они исчерпали себя.

Однако время шло, система образования жила своей жизнью, и вот где-то к концу 60-х годов наметилась нездоровая тенденция в рамках средней школы: сильный разрыв в классе между «хорошими» школами в столицах, в центрах крупных городов, куда стекались лучшие педагогические кадры, и школами городских окраин, рабочих кварталов, не говоря уж о глубинке, районной и сельской местности. Ребята из захудалых школ при поступлении в вуз практически не имели шансов против выпускников престижных заведений, этаких наших Итонов и Харроу — что приводило к расслоению между народной массой и вполне сложившейся к этой эпохе советской интеллигенцией. А это, разумеется, противоречило самой идее социалистического общества, и в какой-то момент в ЦК КПСС, в Правительстве спохватились: что-то пошло не так! Надо подтягивать пролетарских юниоров.

Так возникли «новые рабфаки». Правда, официально они не имели этого названия, именуясь «подготовительными отделениями». Туда набирали перспективных парней и девушек из рабоче-колхозной среды с дальнейшим прицелом на учебу в вузах. Критерии отбора?.. Ну, безупречные анкетные данные, конечно. Хорошие показатели на рабочем месте. Членство в ВЛКСМ — желательно, хотя формально не обязательно. Впрочем, уже на рабфаке в комсомол зачисляли всех поголовно. Для парней, разумеется, служба в армии. Обучение длилось год, без отрыва от производства, за счет предприятия, еще и с доплатой ученику небольшой стипендии. Занятия вели преподаватели вузов, для глубинки — с выездом на места. Расценки тут были бешеные, и от желающих кандидатов и доцентов, а иной раз и профессоров, отбоя не было. Программа качественная и очень жесткая, на «выживешь — не выживешь». Слабые отсеивались безжалостно, зато закончившие рабфак, а это примерно половина от направленных, оказывались почти готовыми студентами первого курса. Да, они, бесспорно, уступали школьным отличникам и хорошистам, поэтому зачислялись по особым спискам, а дальше — учись без поблажек, опять-таки наверстывай, бейся, выживай… Короче, школа жизни еще та. Да, и еще одно: распределения у вчерашних рабфаковцев практически не было, они шли по «целевому назначению», то есть с возвратом на свое предприятие, которое, кстати, и стипендию платило, а не высшая школа.

Выходит, вот с такими парнями и столкнула меня судьба.

Глава 4

Это все вспомнилось мне из прошлой жизни, хотя довольно туманно. Я честно напряг память — и не смог вспомнить, а были среди моих однокурсников парни с рабфака?.. Ребята постарше были, да, после армии и тому подобное. Но точно их анамнез я уже вспомнить не мог.

От таких причуд времени и памяти я даже немного загрустил. Экие фортеля выкидывает жизнь! Захочешь — не придумаешь. Вот как такое может быть? И что такое время? Выходит, оно устроено намного интересней и сложней, чем это видится из рядовой человеческой жизни…

— Осторожно! — Витькин голос выдернул меня из философских дебрей. Я вздрогнул и очнулся.

Чуть ли не перед самым моим носом продребезжал двухцветный чешский трамвай «Татра». Вагоны эти могли быть в разной цветовой гамме, в данном случае он был сверху и снизу бежевый, посередине — красный. Я проследил взглядом — трамвай бодро катил под уклон среди березово-рябинового перелеска, и я понял, что огромная территория политеха со всеми опытными производствами, находится на окраине города, в промзоне. Там, куда удалялся вагон, видны были какие-то скучные бетонные заборы, крыши складских строений и тому подобная проза жизни.

— Базилевс! Ну ты че? — торопил меня спутник. Я встряхнулся:

— Да нет, ничего. Засмотрелся.

— Потом смотреть будешь! Пошли, народ ждет.

«Татра» угромыхала вправо, а мы пошли налево, к трамвайному кольцу, где в очередь отправки на маршруты стояли несколько вагонов, и чешских, и рижских, более ископаемого вида, настоящие динозавры отечественного машиностроения. В центре кольца образовалась даже не клумба, а что-то вроде скверика с жидкими осинками, березками и елочками, массы трудящихся стихийно протоптали в нем дорожки по основным направлениям: к остановкам и гастроному, находившемуся в угловом четырехэтажном доме. Туда и направили стопы мы с Виктором.

Когда вышли из скверика, я снова вздрогнул, теперь уже без всякой грусти. Просто от культурного шока.

Эпоха продолжала бить по глазам. У разгрузочной площадки гастронома стояло то, что горожанин двадцать первого века, наверное, счел бы галлюцинацией. А именно… живая лошадь!

Да-да, самая настоящая гнедая лошадка, то есть обычного темно-коричневого цвета, хомутом и оглоблями впряженная в самую настоящую деревянную телегу, правда, на автомобильных колесах — скорее всего, от ГАЗ-51 или ГАЗ-53. Стояла себе смирно, лишь помахивая хвостом и головой, видимо, отгоняя мух. А сумрачный небритый мужик в кепке, рукавицах, сером халате и чудовищных кирзовых сапогах разгружал сие транспортное средство: на телеге стояли плетеные из алюминиевых полос шестигранные контейнеры причудливого вида, наполненные поллитровыми молочными «тетрапаками», пирамидками, когда-то изобретенными в Швеции и распространившимися в середине прошлого столетия по миру, включая СССР, а потом практически вышедшими из употребления. Суровый владелец кирзачей в поте лица перетаскивал эти контейнеры в глубь подсобки.

Не успел я отойти от этого зрелища, как двустворчатая расхлябанная дверь из того же алюминия и стекла напомнила мне о том, что цветные металлы здесь еще не сдают в пункты приема. В 90-е годы такая входная группа и нескольких дней не простояла, нашлись бы предприимчивые люди, отправившие ее в металлолом. Да и те корзины с молочными пакетами пошли бы туда же без вопросов… Впрочем, эта мысль порхнула так, тенью, гораздо большие эмоции я испытал, войдя в гастроном и вдохнув такой знакомый и казалось бы навек позабытый запах советского продуктового магазина: грубоватый и какой-то реальный, что ли, природный, его невозможно описать, уж слишком много в нем компонентов, но и спутать ни с чем не спутаешь.

Первый же отдел «Соки-воды», на который натыкался посетитель в этом магазине, должен был культурно ублажать советского гражданина прохладительными напитками, включая молочные коктейли. Для приготовления последних имелся стационарный миксер «Воронеж», аппарат, которым можно было при желании убить слона. Вкуснейшие смеси из молока, мороженого и фруктовых сиропов он с адским воем готовил в гигантских стаканах из нержавейки, а разноцветные соки размещались в еще более огромных стеклянных конусах, сужающихся вниз и расположенных по три штуки на вертикально вращающихся стержнях. Соки в данном случае были: неизменный томатный (самый дешевый), яблочный и абрикосовый с мякотью. К томатному соку обязательно прилагалась соль в граненом стакане и чайная ложечка в таком же стакане с мутной водой. Покупатель мог по вкусу добавить соль в свой сок, размешать, а ложечку вернуть в стакан с водой — гигиена. Ну, можно было здесь также купить на вынос минеральную воду «Боржоми» или «Ессентуки» в темно-зеленых бутылках, а то и лимонад: «Буратино», «Дюшес» и «Тархун»… За стойкой отдела ловко управлялась приземистая тетенька средних лет в теоретически белом, а на самом деле сомнительной чистоты халате и такой же шапочке: она успевала и коктейли готовить, и соки наливать, и мыть стаканы в нажимном полуавтоматическом омывателе… Не ленилась, короче говоря.

— Айда в вино-водочный! — с чрезвычайно серьезным видом зашептал Витька, но я сказал:

— Сейчас, погоди.

И сделал вид, что заинтересовался «Боржоми», а на самом деле мне было интересно все, я ведь сюда прибыл фактически на машине времени. И многое открывал для себя заново, по второму разу. Ведь это все было в моем детстве! Только годы унесли. А теперь меня самого принесло сюда…

Помещение гастронома имело Г-образную форму. Короткая линия Г была справа, и там помещался кафетерий, который вносил ощутимый вклад в то самое настоящее, живое амбре. Прежде всего, там находился котлообразный кофейный аппарат емкостью литров тридцать-сорок, блестевший никелированной поверхностью: он-то и издавал особо наваристый дух. Ну, кто хотел чаю, конечно, мог выпить и его, но этот напиток обретался в скучном банальном эмалированном чайнике… А насчет перекусить — кафетерий предлагал посетителям бутерброды с сыром и докторской колбасой, пончики, а также пирожные: бисквиты с кремом, заварные (эклеры и круглые) и «картошку».

Господи! Кто не застал 70-е и начало 80-х годов в СССР, тому невозможно объяснить, какими сверхъестественно вкусными были и те пончики, и эклеры с «картошкой»!.. В текущем столетии даже отдаленно похожего ничего нет. Почему? Черт его знает. То есть, какое-то объяснение этому, разумеется, должно быть. Но у меня его нет. И вряд ли я его найду. И надо ли?..

— Ну пошли, пошли, — уже недовольно забормотал Витька, я кивнул, и мы пошли влево, по длинной линии Г.

Вино-водочный отдел располагался в самом дальнем углу. Миновав отделы: молочный, колбасный, бакалеи, консервов, кондитерский и хлебный, мы наконец-то добрались до вожделенного спиртного.

Отличия от прочих секций магазина здесь сразу бросались в глаза: во-первых, контингент покупателей, во-вторых, продавцов. Вернее, продавца в единственном числе. Продавец здесь был мужчина: крупный плотный дядька с явным южным оттенком — не то украинец, не то молдаванин, и держался он необычайно солидно, а затрапезный контингент, тоже исключительно мужского пола, тоскливо суетился, пересчитывал на ладонях копейки, бросал жадные взгляды на полки, а выражение некоторых лиц было такое, словно они ожидали чуда, вдруг способного превратить шестьдесят копеек в рубль тридцать… В какой-то мере надежду на чудо стоит признать оправданной — в нашем с Виктором лице. Сразу несколько пар заплывших глаз так и вскинулись на нас, на нескольких опухших рожах забродила надежда… Сзади и справа от меня вдруг засипел тусклый голос:

— Слышь, пацаны, не выручите? Войдите в положение, трубы горят!..

Вопрос между прочим напомнил мне, что я еще не знаю, сколько у меня денег. Своих, в смысле, помимо общественных. Полез по карманам, в правом нагрудном обнаружил четыре красненьких десятки с портретом Ленина — «червонцы», как тогда говорили, плюс к ним одну синюю пятерку. Это не считая мелочи. В карманах брюк болтались несколько разнокалиберных монеток, от одной копейки до двадцати, «двугривенного».

Голос при виде такого богатства задудел сильнее, сменив «пацанов» на «мужиков»:

— Помогите, мужики! Выручите, а то совсем худо!

— Это не наши деньги! — строго прошипел Виктор. — Складчина. Не можем, извини, земляк!.. — и подтолкнул меня: — Ну давай, чего застыл? Три бутылки «Русской».

Водка была представлена двумя сортами: «Русская» по цене пять тридцать и «Столичная» — эта стоила шесть двадцать. Ну, была еще «Посольская», с винтовой крышечкой, но она не в счет, другая категория, не по карману.

— Может, Столичную? — спросил я.

— Не-не-не! — горячо запричитал Витек. — Русская лучше! Ты чо⁈ Давай бери.

Чем «Русская» лучше, кроме цены, я выяснять не стал, беспрекословно заплатил пятнадцать девяносто, а монетку в десять копеек, «гривенник», сунул назойливому просителю.

— Ты чо⁈ — снова взвыл Витька. — Твои деньги, что ли⁈

— Добавлю, — сказал я. — Идем закуску брать.

Водку мы погрузили в жуткого вида брезентовую сумку, оказавшуюся у запасливого Виктора под рукой. В хлебном взяли две буханки по шестнадцать копеек, перешли к консервам, тут возникли некоторые дебаты. Виктор, как я уже понял, парень крепко прижимистый, скуповатый, горячо ратовал за консервы «Завтрак туриста» — своеобразные игры советской пищевой промышленности в пределах ГОСТа. Содержимое «Завтрака» представляло собой не чисто мясной или рыбный продукт, как в случае с обычными консервами, а мясо-крупяную или мясо-овощную смесь, проще говоря, разнообразные каши (гречневая, перловая), либо так называемые «ленивые голубцы», сочетание фарша с капустой. Стоили такие банки заметно подешевле говяжьих или свиных аналогов, а иной раз вместо мясного компонента в них шел рыбный, это еще снижало стоимость. Но качество мясо- или рыбопродуктов в ЗТ не отступало от ГОСТа, что в сочетании с ценой обуславливало прочную популярность этого продукта в широких массах.

— Погоди, — сказал я, с интересом всматриваясь в полки со стеклянными и жестяными емкостями.

В принципе я не возражал против «Завтрака туриста», но хотел взять еще чего-нибудь из консервированных овощей. Данная категория продуктов была в основном представлена товарами венгерской фирмы «Глобус»: маринованные огурцы, помидоры, перцы, зеленый горошек… Я хотел купить банку такого горошка, но Витька от скупости чуть не перевернулся:

— Да ну его! Лучше уж огурцов взять… — и пришлось согласиться, тем более, что я заметил чуть поодаль бутылки болгарского томатного сока — отчего прямо воспарил душой.

Ах, этот томатный сок с женским портретом на крышечке!.. Изображение было неуловимо стилизовано под Деву Марию, возможно, так набожные православные болгары показывали условный кукиш атеистическому государству?.. Не знаю. И суть не в том. Суть во вкусе. Опять же не знаю, то ли это особый сорт помидоров, которые растут в Болгарии и больше нигде, то ли в сок добавлялись какие-то особые специи, секретом которых владели наши «братушки» и больше никто… Короче говоря, неповторимый вкус этого напитка запомнился мне на всю жизнь, хотя он сам исчез из нее — из той моей жизни, разумеется.

И вот вернулся.

Я решительно приобрел две бутылки к ужасу Виктора и под его стенания о том, что это чепуха, никому не надо, никто это пить не будет…

— Я буду, — пресек я стоны. — Кстати, давай-ка скидываться! Покупки общие.

После приобретения «Русской» от общественных денег оставались рожки да ножки, закусь нам уже надо было покупать на свои. От напоминания о взносах Витек сильно потускнел, забормотал, пряча глаза:

— Э-э… Да это, знаешь, я тут того… издержался. Пустой, короче. Ты это… забашляй за меня, ладно? А я через неделю отдам!

Мысленно я махнул рукой: ага, отдашь ты, как же… Но спорить не стал. Взяли несколько разных «завтраков», одну консерву «кильки в томате» на любителя, два сока, большую «глобусную» банку ассорти — огурцы с помидорами. Перекочевали в колбасный отдел, где практически весь ассортимент был представлен здоровенными батонами «докторской» колбасы по два двадцать за килограмм — ну, тут килограмм пришлось и брать, на семь рыл как раз в обрез. Да, была еще и сырокопченая «московская», но по совершенно дикой цене, ее, похоже, никто не брал, и как магазин надеялся реализовать деликатес, непонятно.

Пожилая продавщица равнодушно отрубила нам кило «докторской», умело завернула в серую оберточную бумагу, плотную и грубоватую, и опять же, как-то особенно приятно пахнущую. Все! Деньги почти кончились, осталось что-то около рубля мелочью, среди них крупная никелевая монета достоинством 50 копеек, полтинник — я отложил его для неизвестной мне Матвеевны.

— Слышь, — заегозил Витя, — давай мороженое купим? Пломбир! Или шоколадное. Ну, это просто так, не в складчину.

— Я не хочу.

— Так я хочу.

— Бери.

— Да, блин, говорю же! Денег нету.

Я посмотрел с подозрением:

— Что, и двадцати копеек нет?

— Да нету! В том-то и дело. На нуле. Я б разве спрашивал тогда! Ну, вот так получилось… Да я отдам, ты же знаешь!

Мысленно я налился легким ехидством.

— Ладно. Смотри: я пятерку потратил с копейками. Ну, копейки отбросим, хрен с ними. Это по два пятьдесят с носа. И сейчас плюс двадцать. Значит, с тебя два семьдесят. Через неделю.

Не сказать, чтобы моего нового друга эта бухгалтерия порадовала. Но двугривенный он молча, поджав губы, взял, купил себе шоколадное в вафельном стаканчике. Стоило оно пятнадцать копеек, а пятачок Виктор прижучил в счет долга.

На обратном пути заговорили вновь о проходных баллах, о вакансиях. Я-то проходил на химфак твердо, а у него все было на соплях, и невзирая на хвастливые разговоры о литейке со сваркой, я чувствовал, что и там еще далеко не все решено, и на душе у него не спокойно… и как-то невольно к Витьке проникся сочувствием: с деньгами у него, видать, вправду очень не густо, хотя про «ноль», скорее всего врал. Ну да это невелик грех. И я про себя решил, что про Витькины долги болтанул так, для красного словца. Конечно, требовать не буду. Отдаст — спасибо, а нет — хрен с ним.

Вахтер Матвеевна оказалась сухонькой старушкой типажа «баба Яга».

— Та-ак, молодые люди, — радостно проскрипела она, увидав нас и услыхав стеклянное позвякиванье, — а что, не знаете про спиртные напитки? Что это запрещено?

— Да ладно, тетя Оля! — с развязным видом отбрехнулся Виктор. — Это мы сок и помидоры в банке взяли, во, смотри!

— Знаю я ваши помидоры! Сперва напомидоритесь, потом весь сортир обрыгаете.

— Да ладно тебе, теть Оль! — благородно оскорбился Виктор. — Это когда мы барагозили? Не было такого.

— Так все когда-то в первый раз бывает, — мудро рассудила Матвеевна. — А ну давай, показывай саквояж!

Вот тут на первый план вышел полтинник. Я аккуратно положил его на застекленный вахтерский столик — под стеклом виднелись какие-то ветхие пожелтевшие списки.

— Это чего? — Матвеевна артистически прищурилась.

— Я думаю, что это пропуск в общежитие, — вежливо сказал я.

— Тетя Оля, ну кончай, давай ключ! Ну ты же знаешь, все нормально будет!

Лицо Матвеевны такой уверенности не излучало, но магия полтинника сработала. Нечленораздельно бурча, вахтер все-таки вытащила из стола здоровенный, чуть ли не амбарный ключ с картонной биркой, на которой был коряво начертан номер: 407.

Так! Теперь и это знаю. А веселуха у нас будет в четыреста пятой.

— Пошли, пошли, — поторопил Витек.

Мы поднялись на четвертый этаж, пошли длинным темноватым коридором. Я смотрел на номера комнат: 417, 415, 413, 411… Это была, естественно, нечетная сторона, по четной шла своя нумерация.

По мере приближения к комнате 405 нарастал оживленный гомон нескольких голосов, внезапно вспыхнувший грубым хохотом за тонкой фанерной дверью.

Витька толкнул дверь:

— А вот и мы!

Глава 5

В комнате все уже было готово к «празднику жизни». Два обеденных стола сдвинуты, на них разномастная посуда, четыре кровати придвинуты поближе к столам, а у их торцов стоят еще два стула. Трое парней сидели на кроватях, один — светловолосый, коренастый в ядовито-синем кримпленовом пиджаке — стоял к нам спиной, а Саша в светло-голубой рубашке-батнике, стоял у окна: руки в карманах брюк, на лице снисходительная улыбка.

У ребят явно развернулась некая дружеская дискуссия неизвестно на какую тему. Во всяком случае, наше вторжение положило ей конец.

— Ага! — с подъемом вскричал Саша. — Вот и молодое поколение!

— За смертью только посылать!.. — беззлобно проворчал ультрамариновый модник.

— Да ладно! — отбрехнулся Виктор. — Все приобрели! Безотходное производство. Во, смотрите!

Он внушительно потряс сумкой и поставил ее на стол.

— Давай, давай, разгружайтесь, — одобрительно распорядился Саша. — Толян, помоги.

Шурша кримпленом, наш сосед стал вынимать банки и бутылки.

Ага, значит это и есть тот самый Толя Бочкин. Теперь двоих знаю.

Нетерпение припекало всех. Вмиг рассортировали снедь, жестяные банки вспороли серповидной открывашкой, винтовую крышку венгерского «ассорти» пытались с матерщиной открутить — бесполезняк, присосалась плотно. Пришлось перевернуть банку, осторожно втискивать лезвие ножа между крышкой и горловиной и шевелить, пока маринад не вскипел пузырями. После этого легко открылось. Один из рабфаковцев понюхал внутреннюю сторону крышки, брезгливо скривился:

— Тьфу, говно Европа! То ли дело наш рассол!

На какое-то время вспыхнули оживленные, опять же не совсем цензурные дебаты о качествах и вкусах разного рода острых закусок, дошедшие до слов: «…да хрена ли вы там у себя в деревне знаете?..», отчего аж два деревенских патриота вспылили, но Саша вмиг утихомирил их:

— Э, господа студенты, тихо! Без эксцессов. Вроде бы еще не начинали, а вы уже… Смотрите, будет минус два!

Это значило, что провинившиеся могут уйти «на два штрафных круга»: две первых чарки честная компания поднимет без них, а они присоединятся к выпивке только на третьей. Саша, конечно, шутил, но барагозники мигом притихли, чего я не мог не заметить, да и не только я, тут не ахти каким психологом надо быть.

Видно, что Александр здесь коновод. Есть у него явная лидерская харизма, иной раз не совсем объяснимая, но ощутимая, и его слово было самым веским. По ходу перепалки я внимательно присматривался, прислушивался — не столько к предмету спора, сколько в участников — понял, что защитников сельских ценностей зовут Роман и Алексей, их критика — Виталий. Таким образом я идентифицировал всех присутствующих, предвкушая, сколько мне еще открытий чудных готовит это знакомство, да и вообще пребывание здесь. Ведь не просто же так я угодил сюда?.. Какой-то в этом смысл должен быть. В кажущемся хаосе нашей внутренней и социальной жизни всегда есть смысл! — это я усвоил прочно, и этот жизненный опыт со мной здесь…

Пока я так философствовал, стол приобрел полную готовность. Колбасу, хлеб небрежно покромсали, с одной бутылки сдернули жестяную крышечку-«бескозырку», заметно было, что кое-кто уже глотает слюну нетерпения… Тарелки, алюминиевые ложки-вилки разобрали по вкусу. И опять же было, что как-то сами собой здесь все слушают Александра: пока он не объявил, так сказать, собрание открытым, никто даже не рыпнулся — ну, давай быстрей, водка уже кипит… и так далее. Все ждали.

Более-менее я уже пригляделся к собутыльникам и мог сказать, что Бочкин Толя, пожалуй, постарше всех. Ему лет двадцать пять-двадцать семь. Остальным — двадцать два-двадцать три навскидку. Странное дело! Я смотрел на них и как пятидесятилетний мужчина, и как семнадцатилетний пацан Вася Родионов, и мне они чудились одновременно и мальчишками, и взрослыми людьми — удивительное чувство, его трудно описать. Из присутствующих для меня постепенно прояснялись Саша и Витя, остальные пока были закрытыми книгами, но я не сомневался, что я их приоткрою. Причем независимо от того, захочу или нет. Само случится.

Толик взял открытую бутылку:

— Ну что, начнем?

— Давно пора, — вякнул Виталий.

Но все невольно ждали Александра.

— Да, — улыбнулся он и заговорил шутливо: — Ну что, коллеги, мы собрались здесь по хорошему поводу, грех не выпить, хотя и меру надо знать. Но мы ее знаем. Так?..

Народ дипломатично промолчал, а Саша не стал допытываться ответа.

— Толян, разливай! Первый тост хочу поднять за поступление. Мы взяли… ну, такой хороший старт по жизни, и теперь, как говорят спортсмены, надо держать темп. Не ронять. А для этого нужно что?.. Голова! Вот это главное. Как говорил Ленин?..

— Учиться, учиться и учиться! — радостно гаркнул Витек.

— Вот за это и предлагаю выпить. Чтобы все мы через пять лет получили дипломы.

— И значки! — вдруг брякнул Роман.

— Ну, значки дело десятое, — возразил Толя, — а вот диплом…

— Короче, мужики, давай! — вмешался Алексей.

Разобрали разномастные емкости. Сразу семь однотипных граненых стаканов, конечно, найти трудно, потому в ход пошли и чайные кружки и даже невесть откуда взявшийся изящный чешский стакан тонкого стекла с золотым ободком поверху. Этот объект Толик приспособил себе, наверное, в душе он был эстет. Кроме того, он был, похоже, тот еще зоркий глаз: несмотря на разницу объемов, разлил всем поровну, граммов по пятьдесят, в бутылке осталось около трети.

Все дружно чокнулись, вызвав краткий перестук-перезвон. Саша сделал короткий точный жест своим стаканом: чуть вверх и вниз.

— Поехали!

Признаться, я ожидал этого момента с настороженностью. Черт его знает, какая она, водка той эпохи, славной «бормотухой» типа портвейна 777, «Плодово-ягодного» и «Солнцедара». Но на удивление зашла отлично — нормальная, без сивушной вони, чем нередко грешили спиртные напитки перестроечных и постперестроечных лет.

Народ с аппетитом набросился на закуски. Витька сразу хищно цапнул здоровенный ломоть колбасы, горбушку и стал энергично ковырять «ленивые голубцы» из «Завтрака туриста». Я одну бутылку сока пожертвовал на общее благо, а другую грешным делом поставил к себе поближе и после водки сразу же забулькал прямо из горла.

Нет, какой все-таки удивительный, необычайного вкуса этот болгарский томатный сок!.. Его ни с чем не спутаешь, и он, конечно, на любителя, но я как раз и есть любитель.

Водка мягко колыхнула мозги, мир вкрадчиво поплыл. Судя по лицам коллег, они испытали похожий легкий эйфорический приход, когда как будто крылья вырастают у души.

Роман вытер губы ладонью и взялся за свое:

— Слышь, Сань! А значки точно прилагаются к диплому?

Прямо не давала ему покоя эта тема.

— А как же! — авторитетно ответил Саша, жуя бутерброд с «докторской». — Только они платные. Надо за него заплатить. И в дипломе штамп ставят: «Нагрудный знак выдан». Это я точно знаю.

— А дорого? — Роман чуть нахмурился.

— Да ну! Копеек семьдесят. Ну, рубль.

— А! — Роман прояснился.

— Толян! — окликнул Саша. — Между первой и второй промежуток небольшой! Святая истина.

Толя согласно кивнул и потянулся за бутылкой.

Я очень хорошо понял Романа. Диплом на шею не повесишь, а вот значок… Наверняка рабфаковец спал и видел, как приедет в деревню, наденет выходной костюм, белую рубашку, галстук, а на лацкан пиджака привинтит скромный, солидный и красивый «ромбик», каковой во всем колхозе имеется разве что у главного агронома, возможно, у председателя — и небрежно пройдется по главной улице, как бы не замечая завистливых взглядов…

Вообще, эти так называемые академические знаки, «ромбики и гробики» — отдельная песня, целая отрасль фалеристики. В 1961 году в советских верхах озаботились поднятием престижа учебных заведений и ввели целую систему очень эффектных, попросту шикарных нагрудных знаков для лиц, окончивших вузы: такие вытянутые по вертикали ромбы, с цветным эмалевым полем, с золотистым металлическим гербом СССР в центре. При этом цвета эмалей различались в зависимости от профиля учебного заведения: у выпускников «классических» университетов цвет темно-синий, а герб большой, в отличие от всех остальных. Для технических вузов — такой же цвет индиго, но герб поменьше, а под ним эмблема: скрещенные молоток и разводной ключ. Для вузов юридических, экономических, спортивных — цвет морской волны, а эмблема — раскрытая книга. Такая же эмблема для педагогических и библиотечных вузов, но цвет светло-бирюзовый. Для институтов сельскохозяйственных, лесотехнических, вообще связанных с природой — цвет салатовый, эмблема — сноп пшеницы. У медиков — вишневый цвет, эмблема — чаша со змеей. И, наконец, вузы культуры — консерватории, театральные, художественные училища, ВГИК, Литинститут имени Горького вручали своим выпускникам значки цвета дорогого коньяка с эмблемой-лирой. Но мало этого! Средние специальные заведения тех же профилей выдавали значки с аналогичными расцветками и эмблемами (только университетского аналога не было), но в виде вытянутых шестиугольников и размером чуть поменьше — их ехидно называли «гробики», как бы намекая на то, что они ступенькой ниже… Хотя мне лично форма «гробика» очень нравилась, как-то эффектнее он выглядел. Ну и свои собственные знаки имелись у военных училищ и академий, и совершенно отдельно, вне системы был знак МВТУ имени Баумана — это вообще маленький шедевр, не хуже ордена.

Все это одним мигом пронеслось во мне, и, признаться, стало досадно, что не дотянул я в своей жизни до диплома со знаком отличия… Ну ничего! Наверстаю! — взбодрилась мысль в слегка разгоряченном мозгу.

Толик тем часом разлил остаток на троих, раскупорил вторую бутылку, с такой же точностью выдал порцию четверым.

— За что пьем? — вскинулся Леша.

— За дружбу! — брякнул Толик.

— Гуадемус игитур! — вдруг втиснул свои пять копеек Витька.

— Чего? — обомлел Виталий.

— Ну, — Витька заерзал, — это древний студенческий девиз такой, со средневековья еще…

— Это значит — «будем веселиться», — вдруг само собой слетело у меня с языка.

Неожиданно всем это понравилось, дружно жахнули по второй, крылья души распахнулись еще шире, компания рассыпалась на разные разговоры. Толик с Виталием заговорили об идущей сейчас в кинотеатрах итальянской комедии «Блеф»:

— Так кто там в главной роли?..

— Да хер его знает, фамилии у них разве запомнишь⁈ Морда лошадиная такая.

— Фернандель, что ли?

— Не! Того я знаю, тот старый. А этот молодой, но тоже рожа страшная.

— Ну а сам фильм-то как?

— Да на любителя. Такой, знаешь, черный юмор…

А Витек, Роман и Алексей разгорячились, вспомнив прошедший в июне в Аргентине чемпионат мира по футболу, где в финале хозяева в упорной борьбе одолели сборную Голландии — 3:1. Сборная СССР в чемпионате не участвовала, вдребезги провалив отборочный турнир.

— … да аргентинов этих судьи за уши тянули! — невесть отчего кипятился Роман. — Как они этих… перуанцев вынесли? Шесть — ноль, как по заказу! Разве так бывает⁈

— Ну, это еще не доказательство… — солидно тянул Витька. — А команда у них вообще неплохая. Кемпес, Пассарелла!.. Да и тренер сильный.

— Да если б у голландцев Круифф был, они бы всех там размазали! Они и без него-то до финала дошли, а уж с ним…

Словом, все нашли темы по вкусу, а Саша так незаметно дирижировал процессом… ну и долго ли, коротко ли, а оказалось, что три бутылки на семь молодых здоровых рыл — увы и ах. Горючка кончилась на самом взлете, когда все достигли градуса «хочется обнять весь мир и петь от счастья».

— Та-ак, — уже хмельно резюмировал Толян, — похоже, опять надо снаряжать экспедицию…

— Молодняк, подъем! — развязно скомандовал Алексей. — Второй забег!

Тут мое врожденное чувство справедливости полыхнуло:

— Здрасьте! Мы уже ходили раз, все должно быть по-честному!

Алексей аж глаза вытаращил от такого нарушения субординации:

— Ты чо, абитура? Большим стал? В себя поверил?

— Давно верю, — сдерзил я. — Так воспитали.

Алексей смотрел на меня волком, видимо, не находя нужных слов.

— Э, господа студенты, — Саша решил вмешаться, — а ну-ка, гасимся… Не хватало еще нам спалиться на пьянке!

— Да ну, кто сдаст⁈ — воспрянул Роман. — А Матвеевна далеко.

Саша знающе усмехнулся:

— Ну, Матвеевна еще та чекистка, плохо вы ее знаете… Но похоже, без повторного рейса не обойтись, что правда, то правда. Но еще два пузыря, и все! А то знаю я вас, берега теряете.

— А кто пойдет-то? — набычился Алексей.

— Жребий бросим, — спокойно сказал Саша. — Толян, дай спички.

Толян как раз достал пачку болгарских сигарет «Интер», готовясь выйти покурить. Он кинул спичечный коробок, Саша ловко поймал его.

Тогдашние спичечные коробки — не нынешние картонки. Они были из тончайшей фанерки, проклеены темно-синей оберточной бумагой — целая древесная конструкция. Саша достал семь спичек, две обломал наполовину:

— Кто вытащит короткие — летит под парусами. Все по чесноку!

Спички бросили в кепку-восьмиклинку Романа, тянули не глядя. Короткие выудили Витя и Роман.

— Ну вот… — огорченно протянул Витек. — Что такое «не везет», и как с ним бороться…

— По полтора рваных скидываемся, — распорядился Саша. — Нет, по два! И закуси возьмите. Хотя и это надо все сожрать, чтоб не пропало.

— У нас не пропадет, — хохотнул Виталий.

Витька заблудил глазами.

— Слышь, ребята, — промямлил он. — Я это… на нуле, вон, с Васькой когда были, последний трояк улетел… Если это… кто займет, я на неделе отдам!

Вот сказочник, а⁈

— Ладно, — Саша махнул рукой. — Я за тебя внесу. Ну, давай винтом!

Гонцы понеслись, а остальные вышли покурить. Я, некурящий, остался «на хозяйстве», как выразился Саша. И вновь мысль покатила по знакомому маршруту: в этом мире случайностей нет!..

Ну, а раз так, значит, зачем я здесь⁈ Да, все-таки закончить вуз, получить диплом. Это ясно. Добьюсь железно.

Но разве это главное⁈ Неужто такой немыслимый трюк случился со мной только ради законченного образования?.. Нет, конечно. А тогда зачем? Какова моя миссия в этом мире?.. Конечно, она есть. Но я пока ее не знаю. Значит, она проявит себя в каких-то событиях, может, неявно, хитро — так, что ее надо угадывать в чем-то совсем обычном: встречах, словах, нечаянных находках… Надо быть готовым к этим вещам. Надо не зевать. Надо каждую секунду…

Я не успел додумать, что надо каждую секунду. Дверь резко открылась, в комнату шагнул Алексей. Один. Дверь захлопнулсь.

— Слышь ты, душара, — зловеще произнес он, — ты че вообще о себе представил? Герой? Спортсмен?

— Присядьте, Алексей, — по-взрослому сказал я. — Не пылите, вы не летний ветер. Хотите поговорить?

На миг он оторопел, никак не ожидав услышать это от пацана. И, видать, решив, что слов хватит, протянул руку…

Вот, что он хотел сделать, не знаю. Схватить меня за лацкан пиджака? Если так, то маневр не удался. Я вмиг перехватил его кисть с вывертом запястья. Это больно и чревато травмой, но я знаю меру.

Он охнул от внезапности. Лицо перекосилось.

И тут вошел Саша. Я тут же отпустил руку задиры.

— Вы чего, пацаны? — спокойно спросил Саша. — Быкуете?

— Да ну, что ты, — я улыбнулся. — Ничего.

— Ну-ну, — сказал он с непередаваемой интонацией, но тему не развил. А еще через секунду в комнату ввалились остальные, резко запахло табачным перегаром, расселись по местам, потекли всякие разговоры. Алексей сидел с мрачной рожей, на меня не смотрел.

Явление гонцов с двумя «пузырями» и закусью было встречено с неподдельным восторгом, алкогольные крылья уже успели несколько скукожиться, всем не терпелось вновь ими взмахнуть. Бутылку раскупорили мгновенно, стали разливать…

И здесь беседа приняла внезапный оборот:

— Слышь, мужики, — сказал раскрасневшийся Виталий, — а может того… баб позовем? С третьего этажа. Я триста двенадцатую знаю, им только пробку покажи, вмиг прилетят. А дальше как судьба решит.

Все переглянулись. Слова попали в самую десятку подогретых водкой душ.

— Н-ну… — произнес Роман так, что ясно — посольства в комнату № 312 не избежать.

И в этот самый миг дверь распахнулась, предъявив рослого мужчину в дорогом шевиотовом костюме-«тройке». За ним маячила еще пара фигур.

Глава 6

— Так, — произнес солидный дядя с удовлетворением врача, убедившегося в предварительном диагнозе. — Сидим рядком, говорим ладком?..

Произнесено это было в мертвой, ужасающей тишине. С чьих-то губ чуть было не сорвалось безнадежное матерное слово, но застыло на первой букве «б».

— Я что-то слышу?.. — ледяным тоном поинтересовался вошедший и обернувшись, властно кинул: — Иван Кондратьевич!

Пожилой седой мужичонка в замызганном пиджаке и сильно мятых штанах суетливо шагнул в комнату.

— Да, Лев Сергеевич?..

— Взгляни-ка, это все твои соколы ясные?

Иван Кондратьевич мигом окинул глазом контингент.

— Наши, наши, — вздохнул он. — Четверо отсюда, Бочкин из четыреста десятой, а эти двое, Ушаков и Родионов — из четыреста седьмой.

Услышав свою фамилию, я первым сообразил встать. Вслед за мной все, гремя стульями и столешницей, вскочили, застыв в почтительных позах.

— Да теперь уж сидите, — тоном гробовщика произнес Лев Сергеевич. — Раньше надо было скакать. А еще раньше — думать. Так, чем питаемся? Ну, хлебное вино, это понятно, а что еще?.. Смотри-ка, богато живут, Иван Кондратьич!

— Рабфак, Лев Сергеевич! Стипендия хорошая.

— Была, — отрезал высокий чин.

Стало еще тише, хотя тише вроде бы невозможно. Лев Сергеевич посмотрел на Сашу, слегка сдвинул брови…

— Лаврентьев? — полувопросительно-полуутвердительно сказал он.

— Так точно, — отрапортовал Саша.

Незваный гость еще немного помолчал, затем очень спокойно молвил:

— Значит, гуляй Москва, разговаривай Рассея. Так?

Мы уныло потупились.

— Значит, студенческие билеты в карманах ощутили?.. — в интонациях засквозил убийственный сарказм.

Кто-то виновато задышал.

— А что такое «волчий билет», слыхали? — тон вдруг сделался вкрадчивым.

Все как будто стали ниже ростом. Я не на шутку напрягся: а ну как и правда отчислят, еще толком не зачислив? Вот тебе и судьба, вот и предназначение… Сразу такой нокдаун! Неужто и правда испытание такое на излом⁈

Мысли смешались в беспорядке, хотя я и понимал, что это сейчас плохо. Но «волчий билет» пробил ментальную защиту, мне вдруг захотелось брякнуть, что я даже про «желтый билет» знаю… но такую грубую дерзость я себе, конечно, не позволил.

Не знаю, что уж у меня было в этот миг с лицом, но Лев Сергеевич, почему-то остановил взгляд на мне. Смотрел секунд пять, и вдруг резко спросил, как выстрелил:

— Фамилия!

— Родионов! — как солдат в строю откликнулся я. — Василий!

— Хм… — промычал он, побродил взглядом и указал на початую бутылку водки:

— Формула!

— С2 Н5 ОН, — отрапортовал я.

— Хм, — повторил он уже иным тоном, еще пошарил взглядом и прояснился, увидав на висячей полочке пачку пищевой соды.

— А это?

— Nа H CO3, — был четкий ответ.

Теперь взгляд изменился. Лев Сергеевич смотрел на меня так, что я читал в его глазах одобрение, хотя вроде бы никак он его не проявлял.

— Кондратьич, — повернулся он к подчиненному — а второй, кстати, так и маячил безмолвно за дверным проемом.

— Да? — тут же встрепенулся Кондратьич.

— Спиртное конфисковать. Продукты оставить населению. Холодильник есть?

— У меня есть, — поспешно откликнулся Толян. — В четыреста десятой.

— Тогда ладно. Только в железных банках продукты не оставлять.

— Да это ясно… — осмелился сказать Саша.

Босс как будто этого не услышал.

— Кондратьич, Гена, — велел он свите, — забирайте водку. И пойдем на третий этаж. А эта великолепная семерка завтра в десять у меня.

И вышел.

Кондратьич засуетился:

— Гена, давай…

— Иван Кондратьич, — твердо сказал я. — Мы выпьем, что в стаканах, возражений нет?

— Да ты чо! — пугливо пшикнул тот, точно обжегся. — Вы лучше того… давайте по комнатам. И завтра смотрите, чтобы в десять в деканате быть!

— Это без вопросов, — заверил я. И не сдался: — А это что, опять в бутылку сливать, что ли? Смешно же! Мы выпьем, и все тихо-мирно.

Иван Кондратьевич замялся, даже оглянулся.

— Ладно, черт с вами! Только чтобы тихо.

— Слышь, Кондратьич, — заторопился Роман, — а нас не отчислят?

— Да ну! — тот махнул рукой. — Но штраф, конечно, выпишут.

— Как — штраф? — заметно огорчился Роман.

— Увидишь! — и прихватив обе бутылки, початую и полную, Кондратьич с Геной исчезли, захлопнув дверь.

Все невольно посмотрели на меня, как на старшего. Лишь Алексей набычился.

— Ну ты даешь, брат, — без зависти сказал Саша. — Как это ты так ловко⁈

— В крайних ситуациях сообразительность обостряется, — я чуть улыбнулся.

— Да? А чо у меня ни хрена никогда не обостряется?.. — пробурчал Толик.

— Ладно! — решил Саша. — Давай по последней, да будем чай пить!

Выпили. Народ пустился обсуждать произошедшее, я вслушивался и окончательно уяснил то, что, в общем, и так ясно: Лев Сергеевич Доронин — декан химико-технологического факультета, Иван Кондратьевич — комендант общежития, Гена — какой-то его сотрудник. Решили совершить обход факультетского общежития — и факт налицо.

Под чай беседа перекинулась на завтрашние исправительные меры. Естественно, Саша владел местными темами лучше всех, он и растолковал: скорее всего это будет так называемая «отработка». То есть, нас заставят бесплатно работать на каких-то подсобных предприятиях института — в так называемом технопарке, и не только.

Если так, то легко отделались! — было общее резюме. Начались смешки, опять было возникла тема девушек из триста двенадцатой… Но Толик резонно рассудил, что «всухомятку» эти особы вряд ли заинтересуются нашим приглашением, чай с консервами — это для них не стимул.

Впрочем, и так разговорились хорошо, возник даже интеллектуально-нецензурный спор на предмет того, кто лучше: «Битлз» или «Роллинг стоунз». Выяснилось, что Толик и Роман — ярые битломаны, а Витя с Виталием дико прутся от «Роллингов»… Развернулась такая полемика, что хоть вон беги.

Мне эти дебаты были глубоко до лампочки, Саша снисходительно посмеивался, глядя на спорщиков, Алексей сумрачно сидел в стороне, в разговор почти не вступал, нехотя ронял что-то, если уж приставали с расспросами. Какие-то не самые приятные думы тяжко ворочались в нем, и сильно похоже, что источником этих дум стал я. Где-то я глубоко поцарапал самолюбие рабфаковца. И что теперь?..

А что тут думать! Я мысленно махнул рукой. Надо жить. Видеть в событиях подсказки будущих решений. Хотя… вот оно событие: в Алексее, похоже, я нажил врага-не врага, но неприятность. Значит, эту сторону жизни мне придется как-то бронировать…

— Васек! — вдруг окликнул Саша. — О чем задумался? Опять сообразительность обострилась?

Я улыбнулся:

— Нет. На этот раз просто думаю. Имею такую привычку.

— А ловко ты от декана отстрелялся! Формулами этими. Ему понравилось.

— Ну так! Старался. За десятый класс учебник химии до дыр протер. Слушай, а, декан этот-то… вроде мужик нормальный, а?

— Да вообще мировой! За своих, если надо, горой встанет!..

И он рассказал историю о том, как перед Новым годом хотели отчислить пятикурсника, фактически дипломника. Несправедливо: поспорил с профессором, осмелился высказать свою точку зрения на какую-то научную проблему. Профессору это очень не понравилось. До крайности. Прямо осатанел. И накатал на студента какую-то дикую жалобу, где даже мелькали эпитеты: «непростительно дерзко… угрожал… вел себя агрессивно…» и тому подобное. Вопрос разбирался на ученом совете факультета, где к изумлению многих, декан решительно встал на сторону студента. Почему? Да исходя из своих представлений о справедливости. Лев Сергеевич тщательно взвесил все «за» и «против» и счел кляузу профессора необоснованной.

— … говорят, мордобой был знатный, — усмехнулся Саша. — Но ЛСД встал стеной.

— Как⁈ — рассмеялся я. — ЛСД!

— Да, так его называют, — засмеялся и Саша. — За глаза, конечно. Хотя, я думаю, он догадывается.

И я подумал — как мне в свое время не хватило такого ЛСД!..

— А что профессор?

— Вроде бы работает. Все тихо-мирно, — Саша пожал плечами. — Ну…

Он не договорил и, как мне почудилось, спохватившись. Прикусив язык. Что-то знал, но сказать не решился.

Ладно, подумал я. Запомним.

Тем временем начало вечереть, вроде бы все темы были переболтаны, а о бабах трепаться без «горючего» не очень весело… Вообще в любой компании бывает такой момент, когда без всяких слов становится ясно, что надо либо как-то менять формат времяпровождения, либо расходиться.

Саша это первый и озвучил:

— Ну что, дорогие гости? Поели-попили, пора и по люлькам-колыбелькам?.. Завтра в девять тридцать внизу у входа.

— Да рано это! Давай без пятнадцати!.. — запротестовал Виталий, но Саша отсек:

— Нет! Лучше подстраховаться. Придем минут на десять пораньше, подождем, не страшно. Все, давайте! Не знаю, как вы, а я сейчас с книжкой завалюсь, и так до самого сна.

Мы с Витькой побрели к себе в 407-ю. Комната оказалась пустой, и я, к счастью, сразу угадал свою кровать: справа у окна. На тумбочке были аккуратной стопкой сложены учебники и методички по химии. Разувшись, я прошел к тумбочке, с равнодушным видом, а на самом деле с немалым интересом открыл дверцу и обнаружил самые рутинные вещи: блокнот, ручки, чай-печенье и тому подобное.

Чай был очень хороший по тем временам — индийский «со слоном» в желтой пачке. Печенье — «Юбилейное», тогда оно было невероятно качественным. Стало быть, я, Василий Родионов, мог позволить себе достаточно дорогие продукты! Уже неплохо. А непрезентабельный наряд — это лишь следствие глубоко провинциального происхождения… Между прочим, чешские «Ботасы» штука тоже недешевая и вполне престижная. Другой вопрос — где я изловчился так их, извините, засрать?..

Почему-то этот вопрос меня беспокоил. И опять же, как в случае с Сашиным недосказанным повествованием о склочном профессоре, шестое чувство промаячило мне: тут что-то есть! Те самые тихие подсказки судьбы, про которые я уже успел подумать…

И совершенно неожиданно для себя, словно кто-то дернул за язык, я брякнул:

— Слышь, Витек! А ты слыхал эту историю?

— Это какую?

— Про которую Саня Лаврентьев говорил. Как ЛСД студента отстоял на факультете?

— А! Да так, краем уха. Да ты че, не помнишь, что ли, как только заселились, кто-то говорил!..

— Нет, не помню. Тогда не до того было! — удачно парировал я. — А фамилию этого профессора ты не запомнил?

Витька воззрился на меня с интересом:

— А ты чего, думаешь, мы на него нарвемся?

— Нарвемся-не нарвемся, а знать заранее не помешает. Предупрежден, значит, вооружен!

— Это верно.

Витька сел на кровать, скрипнув панцирной сеткой, сделал глубокомысленную физиономию.

— М-м… Так и вертится в голове… А! Беззубцев. Точно. Профессор Беззубцев.

— Запомню.

— Слушай! — Витькина мысль мигом перепорхнула на другую тему: — Надо бы телек в складчину купить! А? Хороший такой в комиссионке можно взять недорого: «Горизонт» там или «Рассвет», как считаешь?

— Подумаем.

Я снял пиджак, брюки, аккуратно повесил на спинке стула, часы положил на тумбочку. С удовольствием протянулся на кровати, пружинно подкачивавшей меня сеткой. Усталость уходящего дня навалилась как-то вдруг: не было, не было ее — и на тебе… Я смежил веки, превратив мир в подобие сумерек, и в этой полутьме разобрал, как Витек беспокойно завинтился по комнате:

— Слышь, Базилевс! Может, чаю попьем?

— Не хочу.

— А дашь взаймы на одну заварку? И печенек пару штук? Вон, у тебя Юбилейка есть…

— А желудочно-кишечный тракт тебе не одолжить? — лениво пробормотал я.

— Да ладно, че ты! — забухтел он. — Отдам! Это… ну, прижало так, бывает, блин… Вообще без копейки!

— Отдашь колбасой, — так же лениво пошутил я. — И пива пару. «Жигулевского».

Витек, однако, воодушевился всерьез.

— Да че там «Жигулевское» твое! — хвастливо заявил он. — Моча ослиная. Я тебе чешского найду! «Старопрамен». Понял⁈ Пил когда-нибудь?

— Бывало… — проронил я уже сквозь дремотную облачность.

— Где это ты его пил?

Тут я вздрогнул, ругнул себя за утрату бдительности.

— Да сосед у нас ездил туристом в Чехословакию. Угощал, ну я так пригубил, чуток, конечно…

— Ну, это фигня! А я по-настоящему достану.

Я этим задорным словам не придал значения, успел подумать, что надо бы пораньше встать, отмыть эти чертовы «Ботасы»… а кстати, может у меня тут и подменная обувь есть?..

На этой мысли сознание утонуло в мягкой утробе сна.

Проснулся я посреди ночи. Лунный свет призрачно и неполно заливал комнату, дальние углы тонули в темноте. Было заметно прохладно. Витька негромко похрапывал по диагонали от меня, две другие кровати так и были пусты.

В первый миг я обалдел: где я⁈ А потом вспомнил.

Да. Хорошо это или плохо?.. Да ни так, ни этак. Это жизнь. Вселенная. Она отправила меня сюда, значит, это зачем-то надо, и никаких гвоздей. Я уже вошел в этот мир, врос в него, и значит, должен сделать нечто, что кроме меня не сможет сделать никто.

С тем и уснул вновь.

Окончательно проснувшись утром, я первым делом в майке-трусах-тапочках отправился в умывальную комнату, постарался отдраить там кроссовки, вышло на славу. Они реально были кожаные, а не тряпочные или какие там, как сейчас… то есть, как в двадцать первом веке. Мылись легко и остались сухие изнутри: вот оно, классическое качество!

Ну, умывание, бритье, завтрак описывать не буду. В девять двадцать восемь спустились в вестибюль, там уже толпились рабфаковцы, тщательно причесанные, прифранченные — Толян в своем беспощадном кримплене, остальные по-всякому, но длиннющие вороты батников скромно спрятаны под пиджачные лацканы. А Саня и вовсе в элегантной белой водолазке, отлично смотревшейся с темно-серым пиджаком.

— А, младое племя! — приветливо воскликнул он. — Сейчас идем, Лешку только ждем, он малость задержался, брюки гладит.

Мой взгляд нечаянно упал на ящик для почты: изрядный шкаф, разделенный на множество ячеек, каждая из которых обозначена буквой по алфавиту. На крышке этого сооружения в беспорядке валялись замызганные, покоробленные конверты, телеграммные бланки, видать, не нашедшие адресатов.

Как будто что подтолкнуло меня, я подошел, сунулся в ячейку Р, вытащил конверт «Авиа» с красно-синей пунктирной окантовкой, телеграмму и плотную бумажку почтового перевода. Глянул: мать честная!

Родионову Василию Сергеевичу. Двадцать пять рублей.

Любопытный Витек уже совал длинный нос через мое плечо:

— Перевод? От кого?

— От Нельсона Рокфеллера, — я вмиг сунул бланк в карман рубашки. — Я его незаконнорожденный внук.

Витя как-то непонятно фыркнул — не то смешливо, не то обиженно — и тут появился Алексей.

Как все, он был заметно при параде, но такой же хмурый, насупленный, как вчера. Черт знает, может он и вовсе всегда такой бука, а я тут ни при чем?..

Мысль развития не получила. Саша критически оглядел всех, скомандовал:

— Ну, пошли!

Шли не спеша, молча. Говорить не хотелось. Я, конечно, изо всех сил запоминал дорогу. Утренняя прохлада еще овевала мир, в небе еще таяла бледная дымка… Деканат химфака оказался не в главном корпусе, не там, где вчера мы сдавали экзамен. Это здание оказалось куда более прозаическое: пятиэтажка без архитектурных изысков, правда, с почти сплошным остеклением этажей: учебных классов, лабораторий, кабинетов… Дух ретро-футуризма, скажем так.

На крыльце Саша глянул на часы, присвистнул:

— Ну, еще время есть!

— Говорил я, рано поперлись… — проворчал Виталий.

— Не рано, а с упреждением, — наставительно сказал Саня. — Есть время покурить, собраться с духом… — тут он подмигнул и вынул из кармана черно-белую пачку «Золотое руно». — Налетай, пока я добрый!

Глава 7

Мы перекурили, поболтали, убивая время… Я-то не дымил, Витек тоже, а рабфаковцы грешили табаком. После перекура еще потрепались о чепухе, Саша глянул на циферблат часов «Восток».

— Что, пацаны? По второй курнем, да и пойдем?

— Я думаю, лучше идти, — негромко сказал я. — Явимся чуть пораньше, это будет разумно.

Саша секунду поразмыслил.

— Согласен! — решительно объявил он. — Пошли.

И мы пошли по лестнице гуськом. Саша возглавил процессию, я замкнул: в данном случае, если он был адмирал, то я контр-адмирал. И чуть приотстал, как бы немного сам по себе. Не то, чтобы нарочно я это сделал, а как-то само собой вышло.

Кабинет декана оказался на третьем этаже, а коридоры в этом корпусе были прямые, сквозные, длиннющие и полутемные, поскольку в них были только двери, ведущие в кабинеты и аудитории. Освещались они мертвенным светом люминисцентных ламп, включенных частично, видать, в режиме экономии. Иные из них зловеще, с икотным звуком моргали, и в общем, в такой обстановке самое то было снимать триллер…

Впрочем, эта мысль сверкнула и пропала. Сейчас меня волновало то, что по времени и месту.

Дверь в деканат — двустворчатая, с большими матовыми стеклами. Сквозь них в коридор тускло сочился свет. Я невольно глянул на часы: без пяти десять. Да. Я был прав.

Саня, полуобернулся:

— Ну, коллеги, готовы?..

Мне показалось, что это он сказал мне, минуя остальных, и я усмехнулся:

— Без страха и упрека!

По одному мы вежливо вошли в приемную.

В отличие от сумеречного коридора эта комната была на диво светлая. Окна здесь были почти во всю стену. Кроме того, здесь был целый лес растений: цветов, каких-то фикусов и папоротников в огромных кадках… и с этим ботаническим садом возилась стройная моложавая блондинка в югославском джинсовом брючном костюме — писк моды. В данный момент она поливала из крохотной леечки какое-то вьющееся лианообразное растение.

— Здравствуйте, Юлия Михайловна! — вежливо произнес Саша. — Нас тут вызывали…

— Лаврентьев? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я… и не только.

— Знаю. Семеро смелых. Лев Сергеевич вас ждет. Проходите.

Весь диалог Юлия Михайловна провела спиной к нам. Я так и не увидел ее лица, но вполне смог оценить «вид сзади». Такая ничего себе, очень фигуристая особа. Будь я постарше… То есть я, Василий…

Саша, распахнув дверь, в кабинет громко сказал:

— Лев Сергеевич! По вашему указанию прибыли!

— Заходите! — услышал я знакомый голос.

Помещение оказалось небольшим, скромным, обшитым деревянными панелями. Одна из стен представляла собой сплошной встроенный шкаф со множеством разнокалиберных дверец. Еще одна стена — практически сплошное окно. Рядом с ним стоял рабочий стол декана и несколько стульев.

Тоже комната-аквариум.

ЛСД стоял у оконной стены, руки в карманах брюк, смотрел на улицу, но когда последним зашел я, щелкнул дверной ручкой, он повернулся к нам.

Еще вчера я заметил, а сейчас убедился, что Лев Сергеевич тот еще пижон — ну, в хорошем смысле. Мастер элегантно приодеться и вообще проследить за собой. Внезапно мне пришло в голову, что он тщательно бреется, угощает лицо лосьонами, кремами… и все это результат ощущения возраста. Похоже, наш декан очень не хочет стареть, как может, так и борется с непреодолимым течением лет.

Тут во мне озорно просквозило — вот бы кому надо попасть в тело юноши другой эпохи! Вот сбудутся мечты!..

Темные с легкой проседью волосы Льва Сергеевича были аккуратно, волос к волосу причесаны. Облачен он был на сей раз в костюм цвета молочного шоколада, легкий, летний. Наверняка чехословацкий или ГДРовский. Свежая рубашка, светлая, почти белая, но с едва уловимым кремовым отливом. Вишневый с прихотливыми бело-розовыми узорами галстук.

Декан молча уставился на нас давящим взглядом. Глаза у него были темно-синие. Лицо бесстрастно-отчужденное.

Вот удивительно: несмотря на все это, я шестым чувством ловил, что ЛСД вовсе на нас не сердится. Что он прекрасно помнит свою студенческую юность, когда наверняка он был отъявленным стилягой с оранжевым галстуком, в клетчатых штанах и башмаках на толстой белой подошве — «на манной каше», как тогда выражались… И все эти безумства юности в каждом поколении он видит, знает, и относится к ним совершенно снисходительно.

Тем не менее, положение обязывает. В данном случае — наложить на нас необременительное наказание.

— Значит так, — прервал он суровое молчание. — То, что вы вчера учинили — крайняя безответственность. Могу понять, но не простить. И ради вашего блага предупреждаю: второго такого разговора не будет. Теперь каждый из вас у меня лично на контроле. Это ясно?

— Да конечно, ясно, — бодро откликнулся Саша, и следом невнятно загудели все, кроме меня:

— Да, Лев Сергеич… понятно… не повторится, осознали…

Я промолчал.

Выслушав эти покаянные бормотания, декан подвел им итог:

— Хорошо. Будем считать, что тема закрыта. Допускаю, что где-то до кого-то не дошло, потому еще раз: вы все у меня пофамильно учтены. Под колпаком, если хотите. Спрашиваю у каждого персонально: это ясно? Лаврентьев?

— Так точно.

— Бочкин?

— Понял, Лев Сергеевич…

И так с каждым. Я узнал, что Роман — Голиков, Алексей — Заливкин, а Виталий — Юрченко. А остальных я уже по фамилиям знал.

На мне взгляд шефа задержался.

— А это Родионов, так? Знаток органических соединений!

— Поставил цель — и иду к ней, — отчеканил я.

— Это можно только приветствовать, — суховато отметил он. — Главное, чтобы цель была… какой?

— Справедливой, — сказал я. — И разумной.

Он долго смотрел на меня. А я на него. Молча и спокойно. Как будто мы два ведущих актера на сцене, а прочие — статисты. И ничего не сказав мне, Лев Сергеевич отвел взгляд и заговорил так:

— Значит, граждане первокурсники, слушаем меня. Вину свою надо искупать честным ударным трудом на благо общества. Согласны?.. Вижу по глазам, согласны. Так вот и потрудимся. Отсюда у меня первый вопрос: у кого есть водительские права категории С?

Черт возьми, я чуть не дернулся. У меня в моем водительском удостоверении — ну, из XXI века, открыты были почти все категории, за исключением мотоциклетных. Тормознул себя в последний миг. А рабфаковцы все подняли руки.

— Так, — с удовлетворением отметил начальник. — А кто реально работал или в армии служил шофером?

Теперь с поднятой рукой остался один Алексей.

— Значит, так. Заливкин, отправляешься в гараж. Впрочем…

Впрочем, в гараж он велел отправляться четверым: помимо Алексея, еще Роману, Виталию и Толику. Трем последним предстояло вместе еще с несколькими работниками отправиться в подшефное хозяйство института, пригородный совхоз. В одиннадцать тридцать от гаража в совхоз отходит автобус — троим названным предстояло за оставшееся время собраться, присоединиться к временной бригаде… и остаток лета провести на сельхозработах. Алексею же была поставлена задача найти завгара и опять же временно поступить на работу в его подразделение.

— Задача ясна? — спросил декан.

— Да… конечно… — вразнобой и без энтузиазма отозвались четверо.

Вот тут ЛСД впервые обозначил улыбку:

— А хоть бы и неясна была, все равно выполнять. Вперед!

Четверо ушли, всем видом своим иллюстрируя высказывание «судьба сильнее нас».

— Теперь с вами, — объявил декан, вернулся к столу и снял трубку одного из двух телефонных аппаратов, на котором, как я заметил, номерного диска не было, он был заменен круглой заглушкой.

Я мгновенно сообразил, что это, скорей всего, локальная телефонная сеть Политеха, так называемый коммутатор: когда подняв трубку, ты вызываешь центральный пост, где телефонист (обычно девушка) вручную соединяет тебя с нужным абонентом… И оказался прав. Через пару секунд декан сказал:

— Здравствуйте. Технопарк дайте, пожалуйста, — а еще секунд через десять заговорил напористо и деловито:

— Александр Петрович? Приветствую, Доронин беспокоит… В норме, спасибо… Хорошо, хорошо, увидимся, подробнее расскажу. Слушай! Ты ведь говорил, тебе рабочие руки нужны?.. Имею, шесть штук. Да, нормальные, здоровые руки. Прикреплены к трем светлым головам. Соображают хорошо. Горят желанием поработать бесплатно. Именно так! Только поступили. Да… Ну, будем считать, вопрос решен. Фамилии: Лаврентьев, Родионов, Ушаков. Пусть на проходной пропуска им выпишут. В течение получаса они у тебя. Попозже?.. Ну хорошо. Прогуляются, подышат утренним бризом. Будь здоров!

— Ну вот так, — сказал Лев Сергеевич, положив трубку.

В целом ситуация была ясна, однако, он счел нужным ее уточнить.

Мы направляемся работать в так называемый технопарк — своего рода многопрофильное конструкторское бюро при институте. Технический вуз немыслим без индустриальной площадки, это ведь не классический университет, готовящий тех, кому потом сидеть по кабинетам и лабораториям: «чистых» ученых или госслужащих. Здесь уже должны рождаться образцы передовой техники, что требует заводских цехов. Так что технопарк — это, собственно, завод, только экспериментальный.

Далее выяснилось, что начальник технопарка должен срочно отправиться по своим делам, заместитель, напротив, будет примерно к половине двенадцатого — вот к нему нам и надо прибыть, представиться и получить направление на тот или иной участок работы.

— Ты, Лаврентьев, разумеется, за старшего в вашей команде. За этих двух юниоров, — ЛСД выразительно повел глазами в нашу с Витькой сторону, — несешь ответственность.

— Это само собой, Лев Сергеич.

— Тогда вперед.

Пока этот разговор шел, я уловил сквозь дверь другой разговор, в приемной. К переливчатому игривому голосу Юлии Михайловны добавился вальяжный и глубокий баритон, почти бас. Когда декан нас отпустил, я распахнул дверь, шагнул в приемную и увидел там надменного мужчину немалых лет, рослого, подтянутого, явно щеголяющего выправкой и роскошью — в великолепном темно-сером костюме-тройке, белоснежной сорочке, синем шелковом галстуке. Благородная седина, очки в тонкой золоченой оправе, взгляд едкий и насмешливый.

— Никак, наша смена?.. — процедил он, щурясь на меня.

Его холодный юмор почему-то меня задел.

— Мы молодая гвардия, — сказал я так, что это могло быть расценено как дерзость.

Не знаю, как он расценил, но усмешка исчезла. Я вышел из приемной, успел услышать почтительное Сашино «Здрассьть…» и совсем что-то неразборчивое Витькино. Не оборачиваясь, я пошел на выход, и минуты через две был на крыльце. Еще спустя минуту послышались голоса парней.

Позднее утро почти истребило ночную прохладу, по светлому безоблачному небу чувствовалось, что августовское Солнце еще покажет силу от души.

— Ну, кажется, денек жаркий будет… — пробормотал Саша, прищуренными глазами, окинув бледно-голубой небосвод, на горизонте еще окутанный нежной белесой дымкой. — Стоп, молодежь, постоим, покурим.

Курил один он, а мы за компанию стояли рядом под навесом крыльца, в тени. Не знаю, как Витька, а я оглядывался с любопытством, ориентируясь и стараясь отметить главное. Вон трамвайная линия, значит, гастроном, где мы были вчера — вон он, в той стороне… А технопарк?.. Я постарался восстановить в памяти картины вчерашней ходьбы. Ну да! Он должен быть вон там, справа. Теперь я сообразил, куда идти. И подумал, что не худо будет взять продукты про запас. Как раз до магазина прогуляюсь, прикину кое-что про себя. Да просто один побуду.

— Слышь, мужики! Я в гастроном схожу, возьму пожрать? Ну, что-то типа по бутылке кефира, по булке на каждого. Годится?

— Дело! — одобрил Саша. — Городские или сайки возьми. Лучше городские… но это по обстановке. Витек! У тебя за ночь деньги на дереве не выросли, как у Буратино?

— Ну че ты, Сань…

— Тогда ты на особом рационе. Два сухаря и вода из-под крана. Логично?

— Да ладно, Сань! Ну че ты? Отдам я, вот должны прислать…

Витька заныл это столь плачевно, что Саша смягчился. Переборщил с юмором — решил он и похлопал моего соседа по плечу:

— Ладно, ладно, не грусти! Значит, Васек: три булки, три кефира. Самое то. Да, мне пачку сигарет возьми.

— «Руно»?

— Нет, болгарских. Ну, БТ не надо. А так лучше всего «Вега», но она редко бывает. Если не будет, бери «Тушку» или «Стюардессу».

— А какие из них?

Саня махнул рукой:

— Без разницы! По-моему, одно и то же, только пачки разные. На сетку!

Он дал мне бумажный рубль, никелированный полтинник, а также плетеную «авоську», универсальный носитель той эпохи. И я отправился в знакомый гастроном.

Слова декана не то, чтобы растревожили меня, но обострили мысль. Я шел и думал.

Цель! Конечно, она должна быть разумная и справедливая, коли уж судьба проделала со мной этот трюк. Ведь не может быть это просто так. И я пока еще не знаю цель. Не череду мелких задач, а цель, ради которой Вселенная отправила меня сюда.

В гастрономе первым делом я прошел в молочный отдел, где в термовитрине стояли бутылки с разноцветными крышечками.

Молочная посуда в СССР была особенная: стандартные бутылки емкостью 0,5 литра с очень широкими горлышками, запечатанными крышкой из плотной фольги. Цвета крышек означали содержимое бутылки, и к ним все давно привыкли, как к цветам купюр: рубль — желтый, трешка — зеленая, пятерка — синяя, десятка — красная… А здесь было так: серебристая крышечка — молоко, золотистая — топленое молоко, полосатая серебристо-золотистая — сливки, зеленая — кефир, полосатая серебристо-зеленая — обезжиренный кефир, лиловая — ряженка. Напиток «Снежок» (прообраз йогурта) — примерно как у топленого молока, но их по цвету содержимого не спутаешь. Правда, если с ассигнациями все было строго, то цвета крышек по регионам могли различаться… Ну и сливки с молоком могли быть в тетрапаковских «пирамидках». Они стоили дешевле, зато стеклянная тара была возвратная. А крышечка продавливалась сверху пальцем — и готово к употреблению.

Я взял три бутылки кефира и перешел в табачный отдел.

Народная Республика Болгария в рамках Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) заваливала советские прилавки много чем, а уж сигаретами особенно. Они делились примерно на три категории: престижные (с фильтром в жесткой пачке — БТ), средний класс или даже повыше среднего (с фильтром в мягкой пачке, этих было великое множество: «Ту-134», «Стюардесса», «Опал», «Интер», «Вега», «Феникс», «Родопи»…) и эконом-класс (мягкая пачка без фильтра — «Шипка», «Солнце»). Стоили они соответственно: 50, 35 и 14 копеек, однако в 1981–1982 годах подорожали: опять же соответственно 70, 50 и 20 копеек. Но я оказался в «донаценочной» эпохе, и приобрел «Стюардессу» за 35. «Веги» в самом деле не было, достаточно редкий товар.

В хлебном я взял три «городские» булки с хрустящим, сильно пропеченным гребешком. Насколько знаю, когда-то они назывались «французские», но в послевоенные годы борьбы с космополитизмом кто-то усердный не по разуму переименовал их «по-нашему». Впрочем, название прижилось. Да, говорят, в те же времена и салат «Оливье» переделали в «Столичный» — ну, тут оба названия оказались ходовыми.

Вспоминая это и мысленно улыбаясь, я безошибочно достиг технопарка. Все точно: вот синие раздвижные ворота, вот двухэтажное здание из потемневшего от лет и непогод силикатного кирпича, вот явная проходная — несколько несуразный самодельный пристрой…

В него я и вошел.

От автора:

Вышел третий том «БОКСЕРА»! Пожилой тренер по боксу погибает и оказывается подростком в далеком 1976-м. Как осуществить свою мечту, и выступить на Олимпиаде-80? В прошлой жизни не получилось, но теперь он готов взять реванш и сделать все правильно. На первый том скидка: https://author.today/work/351980

Глава 8

Похоже, что это сооружение — проходную — неизвестно почему сооружали самостроем, «хозрасчетным методом». Сделали добротно, но все равно видно, что кустарщина, металло-стеклянная будка охранника покрашена вручную масляной краской ужасающего темно-синего цвета. И стены так же. Вообще, в позднем СССР очень любили поговорить о «технической эстетике», то есть о том, что впоследствии переросло в английский термин «дизайн»; особенно журнал «Техника — молодежи» разливался соловьем на эту тему. Но это в теории. А на практике советская лако-красочная промышленность свирепствовала, миллионами литров производя мрачнейшие зеленые, синие и коричневые цвета… Опять же я невольно этому улыбнулся, чем вызвал приступ бдительности у стража — усохшей бабульки с жиденькими седыми волосами, стянутыми в пучок на затылке.

Она что-то жевала, сидя в рукодельном аквариуме, но увидев меня, проворно поднялась, обтерла рот ладошкой. И мало того, невесть откуда у нее в руке взялась ВОХРовская фуражка именно тех самых упомянутых расцветок: темно-синяя с темно-зеленым околышем. Зато кокарда была шикарная: золотистый кружок с ярко-алой звездочкой. Старушка немедля напялила на себя этот головной убор, который был ей заметно велик и тут же съехал влево. Должно быть, так она ощущала себя при исполнении куда в большей степени.

Я успел заметить, что на тщательно расстеленном целлофане у нее были разложены аккуратно нарезанные ломтики ржаного хлеба и белоснежного сала в рыжей обмазке, успел уловить аппетитный аромат смеси пряностей.

— Вы куда, молодой человек? — прошамкала она строгим тоном.

— Здравия желаю! — четко отрапортовал я, мгновенно смекнув, что с бабулькой надо говорить по-военному. — Был командирован за продуктами. Нас трое, двое уже здесь. У вас список должен быть, взгляните.

Я поднял руку с авоськой, демонстрируя булки и кефир. Бутылки глухо звякнули.

Старушка вновь зажевала беззубым ртом. Подтянула к себе лежащий на выцветшей клетчатой клеенке мятый тетрадный листок в косую линейку.

— Так. Лаврентьев, Ушаков, Родионов…

— Так точно. Первые двое уже тут. А Родионов — это я, — сказал я и предъявил паспорт.

Ветеран ВОХРа развертывала и читала вишневую книжечку с таким глубокомысленным видом, как будто перед ней была секретная шифровка из Центра. Наконец она милостиво вернула мне паспорт и, судя по моторике ее щуплого тела, она нажала педаль, нечто лязгнуло, и я прошел через турникет, услыхав повторное лязганье.

Во дворе я сразу же наткнулся на Сашу.

— Ты уже здесь! А я хотел на помощь, думаю, бабка на пропустит без нас, такая язва!..

— Я к ней нашел подход.

— Ну, ты герой! Курево купил?.. «Стюардесса»? Пойдет. Зам здесь, ждет нас. Я уже выяснил.

Здание, как я догадался, было конторой технопарка, кабинеты начальства находились на втором этаже. Там в пустом коридоре уныло слонялся Витька, слегка оживившийся при виде нас. А вернее, при виде продуктов.

— Купил?.. — бессмысленно спросил он, кивая на авоську. — А когда обед-то будет?..

— Витек, ты еще и на горбушку не заработал, — полушутя заметил Саша. — Смени пластинку.

Витя только носом шмыгнул в ответ на это.

Саша неплохо ориентировался в здании, совершенно очевидно он тут был не впервые. Стукнул в одну из дверей:

— Разрешите?..

— Входи, — глуховатый голос.

Замначальника оказался человеком самой рядовой внешности, в дешевом сером костюме, несвежей голубоватой рубашке без галстука.

— Ага, первокурсники? — оживился он.

— Уже да, — скромно ответствовал наш старшой.

— Ага! Это хорошо, это хорошо… Ну, здорово тогда! — зам протянул руку.

Рукопожатие у него было крепкое, ладонь жесткая, заскорузлая — заметно, что человеку приходится не только в кабинете сидеть.

— Это насчет вас Доронин Петровичу звонил?.. Ага. Химфак, значит. Ладно. Ну тогда вас по профилю и направлю! На химсклад. Сейчас завскладу звякну.

На столе у него тоже стоял аппарат без диска, только древний, из черного эбонита. Шнур, соединявший корпус с трубкой, был не витой пружинный, как у «современных» телефонов 70-х годов, а просто черный провод.

— Дайте двадцать седьмой склад технопарка, — велел коммутатору зам. Подождал секунд десять, после чего в трубке зазвучал невнятный голос. — Николай Савельич, привет! Рудаков говорит. Сейчас тебе рабсилу подошлю. Да. Трое. Пока на сегодня, а там видно будет. Да… Да… Задачи сам объяснишь. Главная твоя задача — не споить их… — здесь он неожиданно озорно подмигнул нам. В трубке недовольно забухтело, и Рудаков повысил голос, шуточные нотки из него как сдуло: — Я знаю, что говорю. Не знал бы — не говорил. На себя сердись, Савельич. Все, отправляю их, встречай.

Он положил трубку и сказал:

— Завскладом Николай Савельевич Козлов. Отличный работник, ветеран войны. Начал рядовым под Вязьмой, закончил в Праге старшим лейтенантом, командиром роты связи. И это, считай, без образования. Имеет «Красную Звезду» и «Отечку» первой степени. Медалей не счесть. Ну и… вот одна слабость, наша народная: на стакане верхом частенько ездит. Может к вам подкатить на этот счет. Вы смотрите там, ни-ни! Доронин второй раз не простит. Это точно.

— Да мы знаем, — откликнулся Саша.

Замнач прищурился на него:

— Тебя я вроде видел раньше? Рабфак?..

— Ну да, — улыбнулся Саня.

— Ага. Куда идти, знаешь?

— По номеру склада нет. Если объясните, соображу.

Рудаков стал объяснять, замелькали названия типа: радиовышка, ЭВМ, литейка, гидротех… Саня понятливо кивал, наконец твердо заявил:

— Ну ясно, не ошибусь.

— Тогда вперед, — сказал замначальника и только тут углядел авоську в моей руке. — Ах ты, черт! — он звонко хлопнул себя по лбу. — Погодите, я же вам талоны должен дать!

Он полез в огроменный несгораемый шкаф, загремел замком.

Я с некоторой натугой вспомнил, о чем речь.

Студент советского вуза имел право бесплатно питаться в ведомственной столовой. На это выдавали специальные талоны: такие билетики, напечатанные на грубоватой синевато-серой бумаге, по количеству будних дней в месяце. На них можно было приобрести так называемый комплексный обед, то есть без выбора, что дадут, то и дадут: салат, первое, второе, кисель или компот. Горчица, соль, перец — без ограничений, хоть ужрись. Первое и второе блюда обязательно были мясные, и только почему-то по четвергам готовили и уху, и жареную рыбу, как правило хек, минтай, нототению. Либо рыбные котлеты. Весь СССР знал, что четверг — рыбный день. С хлебом было как-то запутанно, он делался то дармовой, то платный, хотя и баснословно дешевый: одна копейка кусок. Поэтому с комплексным обедом могли подаваться, скажем, три куска хлеба… Все это сверх стипендии, и для небогатых студентов, разумеется, служило гигантским подспорьем. Правда, приводило к не менее гигантским очередям в столовых, в результате которых приходилось выбирать: либо возвращаться в аудиторию несолоно хлебавши, либо опоздать на послеобеденное занятие. Ладно, если это лекция, там можно худо-бедно пропетлять. А если семинар или коллоквиум?.. Вот то-то и оно. Ну, или ступай в городской общепит за свой счет. А это далеко не все могли себе позволить.

Замнач зашуршал бумагами, копаясь в шкафу:

— Где же они у меня, заразы?.. А, вот!

Он вручил нам каждому по три талона, объяснив, что на них мы можем пообедать в столовой технопарка с тринадцати до пятнадцати часов, практически без очереди.

— Потом еще выдам, а пока вам хватит. Среда сегодня?.. Ага. Ну, вот как раз до выходных. А в понедельник еще получите.

— Зря потратились, — застрадал Витек, как будто на его деньги продукты покупали.

— Ничего не зря, — стремительно утешил зам. — Пошли в бухгалтерию!

В бухгалтерии, как выяснилось, стоял общий холодильник ЗИЛ: огромный гудящий шкаф с никелированным пояском и горизонтальной дверной ручкой, похожей на автомобильную. Туда мы погрузили кефир, а хлебобулочные изделия сердобольные тетушки-счетоводы приютили в огромной деревянной хлебнице со сдвижной крышкой. И мы пошли в двадцать седьмой склад.

Я, конечно, теоретически догадывался, что технопарк — большая территория, но не подозревал, что настолько. Огромная! Город в городе. Мы шли, шли и шли, миновали стоящие под навесом тяжелые грузовики — МАЗы, КрАЗы, КамАЗы с установленным на них разнообразным причудливым оборудованием, затем обогнули стеклобетонное здание ультрасовременного вида, про которое Саня объяснил, что центр разработки ЭВМ, электронно-вычислительных машин. Ну, а насчет радиовышки объяснять ничего не надо было: красно-белая ажурная конструкция возносилась к небу метров на сорок. Как говорят военные, господствовала над местностью… Ну и бесчисленные склады, ангары, заборы, гул множества работающих моторов, компрессоров, насосов, запахи горячего машинного масла, топлива, всякой химии. Людей почти не встречали, хотя грузовики, автопогрузчики, электрокары деловито колесили по территории. От утренней прохлады не осталось и следа, прокаленное Солнцем индустриальное пространство дышало жаром. И все же, несмотря на это, ощущалось, что уже закат лета, осень на пороге, не успеешь оглянуться, время мелькнет — и вот она осень, встречайте холодные зори, иней на траве, листья под ногами…

— Ну вот, — с подъемом воскликнул Саша. — Вон он, этот двадцать седьмой! Видите?

Не увидеть было сложно. На приземистом длиннющем здании из красного кирпича значились большие белые цифры: 27. Рядом с ними имелась открытая дверца, за ней угадывалось неясное копошение. Когда мы подошли, это смутное движение воплотилось в небольшую квадратную особу лет под пятьдесят, облаченную в синий рабочий халат и косынку, туго охватывающую голову и стянутую на затылке узлом. В какой-то момент она увидела нас, выпрямилась, воззрилась с любопытством. Саша четко доложил: такие-то, мол, прибыли по распоряжению начальства.

— А, студенты, — миролюбиво, но без эмоций отозвалась тетя. — А я — Раиса Павловна, кладовщик. Ступайте к Савельичу, вон там его каморка, — она указала пальцем.

Каморка оказалась некапитальным дощатым сооружением, огораживающим пространство квадратов в десять. Это и был рабочий кабинет завсклада Николая Савельевича.

Он оказался необыкновенно подвижным, шустрым для своего возраста и полноты стариканом, при этом страшным матершинником.

— Ну, здорово, ребята! Значит, временно вливаетесь в наш коллектив, ежова мать? Ладно, б…, поработаем. Как раз вовремя, б…! А то мне начальство с самого утра мозги е…т. Ну, будем знакомы!

Мы представились. Он сказал:

— Ну, а я Николай Савельевич. Можете звать Савельич, можете дядя Коля. Можете на «ты». Не протестую. Лишь бы дело делали… Значит, так! Сейчас все расскажу. Сперва инструктаж по технике безопасности, е…сь она-перевернись, вот тут распишитесь.

Он вынул из фанерного бюро потертую амбарную книгу, хотел приступить к инструктажу, но в этот миг зазвонил телефон.

Завсклад взял трубку, разулыбался, сказал «Привет!», но чем дальше, тем больше лицо менялось в худшую сторону. Савельич сдвинул брови, побагровел, на скулах заиграли желваки… и вдруг он рявкнул так, что Витька рядом со мной вздрогнул:

— Нет! Так и скажи. Да, да, да! Вот так дословно и передай: Козлов сказал, что он с тобой рядом и срать не сядет! Точно так. Еще чего сказать? А что его, старую гниду, надо в жопу вы…ть! Да, слово в слово. Старая сволочь, б…! Так и скажи.

И шлепнул трубку на рычаг. Подышал глубоко, отходя от вспышки гнева.

Наверное, физиономии у нас были, мягко говоря, ошеломленные. Савельич как-то виновато улыбнулся:

— Прошу простить, ребята, не сдержался. Это я про одного засранца… Вообще-то не люблю о людях плохо! Но этот…

Он резко махнул рукой.

Мы с Сашей как-то синхронно переглянулись, и мне почудилось, что я угадал его мысль. А он мою. И так мгновенно моргнул, что не понять, то ли подмигнул мне, то ли так просто вышло.

— Э-э, Николай Савельич… — вкрадчиво начал он, но Савельич оборвал:

— Короче говори! Я как на фронте привык, что слово — пуля, так и не отвыкну.

— Ладно. Ни…

— Дядя Коля!

— Дядя Коля, про кого вы так э-э… энергично?

Савельич сделал паузу.

— Про кого, значит?.. Да есть у нас один такой. Э, да что там, все равно узнаете! Профессор Беззубцев такой. С кафедры медхимии.

Меня как будто слегка током дернуло. Уже второй раз слышу о профессоре Беззубцеве, и оба раза в негативе! Ладно, первый-то раз еще смутно, а тут… прямо хуже некуда.

И вновь я уловил взгляд Саши. Поднял глаза — он подмигнул мне совершенно очевидно, но так быстро, что двое других ничего не заметили.

— … наверное, столкнетесь с ним по ходу учебы. А может, Бог милует… Ну да х… с ним, с говном! Значит, техника безопасности!..

Он зачитал нам инструкцию. Ничего особенного: тяжести, токсичные вещества, соблюдать осторожность… Каски, респираторы обязательны… Заставил расписаться в книге.

— Теперь — спецодежда. Размер обуви какой носите?.. Значит, два сорок вторых, один сорок третий. Ладно. Погодите тут малость.

Он удалился и минут через пять вернулся с кучей барахла: синие робы, оранжевые каски, зеленые респираторы. Черные кирзовые ботинки, простроченные грубой белой ниткой. Все, похоже, не новое, но чистое, прошедшее санобработку.

— Ну, вот экипировка, — заявил дядя Коля, — а ваши камзолы давайте сюда, в шкап.

Он так и сказал: шкап, а не шкаф.

Мы быстро переоделись. В грубых башмаках после «Ботасов», понятно, было не ахти, я мельком подумал, что без потертостей не обойдется… Но мысли мои активничали совсем в другом направлении.

— Пошли! — махнул рукой Савельич. — Фронт работ покажу.

Мы пошли, и по пути он объяснял. Склад огромный, здесь хранились как реагенты в жидком, порошкообразном, сыпучем и твердом видах, так и всякие приборы: противогазы, ОЗК, дозиметры и тому подобное. И еще много чего! А в особо укрепленном отсеке под сигнализацией — взрывчатые и боевые отравляющие вещества.

— Ну, эту х…ню мы трогать не будем, — пояснил дядя Коля. — А вот гондоны всякие…

Так он называл резинотехнические изделия: ОЗК, противогазы, рабочие перчатки. Этому добру как-то резко в большом количестве вышел срок хранения, оно отправлялось в эксплуатацию. В воинские части, на объекты ядерной энергетики. Наша функция: перетащить списанное имущество в входным воротам. Должна подъехать машина и забрать. Очень несложно.

— Задача ясна? — заключил Савелич.

— Так точно, — отчеканил Саня.

— Тогда тащите. Вот с этих стеллажей все подчистую! Вон тележка, видите? А я пошел ворота открывать, машина вот-вот должна быть.

Он ушел, а мы в несколько рейсов перевезли упаковки с «гондонами» к входу. За это время Савельич с Раисой Павловной успели слегка поругаться на какую-то производственную тему, во что я вникать не стал. Огромные ворота распахнули настежь, отчего в складе стало почти светло.

И как-то так случилось, что Савельич ненадолго уволок всех троих: Раису и парней — в соседний склад, а мне велел ждать машину, и если прибудет, то начать погрузку.

Машина явилась через несколько минут: не очень новый бортовой ЗИЛ-130 с бело-голубой кабиной, самый обычный грузовик тех лет. Он развернулся, задним ходом стал заезжать в склад. Я, находясь прямо по курсу его движения и слегка отступая, стал жестами показывать шоферу: давай, давай, еще можно ехать!

Водитель сдавал назад аккуратно, по всем правилам, я все махал руками на себя: давай, давай… И вдруг мотор взревел, автомобиль рванул, его задний борт с привернутой снизу запаской точно прыгнул на меня, как огромный зверь.

Глава 9

Это было так внезапно, так резко, что я отпрянул. Чисто инстинкт.

Спиной и левым бедром я налетел на тележку с резино-техническим грузом, больно ударясь об ее рукоять.

Борт ЗИЛа был в полуметре, не больше, но именно в этом полуметре он встал намертво с резким тормозным визгом. Хищно вспыхнули багрянцем два круглых стоп-сигнала.

Шофер сделал все так ювелирно, что я шарахнулся, оставшись абсолютно невредим (удар о тачку не считаем). А не шарахнись, черт знает, может, схватил бы в лоб задним бортом. Весело, ага.

Впрочем, долбанулся я ощутимо. Поясница нехорошо заныла.

Мотор грузовика финально фыркнул и затих. С шипением стравила лишний воздух тормозная пневмосистема. Щелкнул замок дверцы.

В этот миг я вдруг все понял. За секунду до того, как левая дверь машины открылась, и с подножки спрыгнул ухмыляющийся Алексей Заливкин.

— Что-то случилось? — с нагло-невинным видом осведомился он.

Заметно было, как он торжествует, взяв реванш за унижение в четыреста пятой комнате. Но и я не собирался оставаться в долгу.

— Шнурок, — сказал я, указав на его левый ботинок.

— А? — он глянул вниз, наклонив голову, и я мгновенно схватил его двумя пальцами за нос.

Прием простой, болезненный и эффектный. С силой сжав нос рабфаковца средним и указательным пальцами, я резко дернул его вниз и тут же отскочил назад. На тележке лежала монтировка, и я схватил ее. Не думал, что понадобится. Но для вразумления пригодится.

Все это происходило под нарастающий глухой рокот с улицы. Там явно что-то тащили или катили.

— Т-ы, с-сука!.. — взвыл Алексей, невольно схватившись за нос.

— Спокойно, — я слегка выставил монтировку. — Хотите отчислиться, еще не попав на первый курс?

Он замер.

И в этот миг Саня с Витькой вкатили навстречу мне двухсотлитровую железную бочку, издававшую глухой рокот, завсклад руководил процессом. То есть шагал рядом, утирая раскрасневшееся лицо грязноватым носовым платком и сквернословил. Вовсе не в адрес подчиненных, а так, для бодрости духа.

Тут я внезапно и безошибочно понял одну вещь.

Дядя Коля на самом деле хороший мужик, просто отличный. Но своей «слабостью» он довел себя до того, что «хочу выпить» стало его естественным состоянием. То есть, либо поддатый, либо хочу выпить. А поддатость балансирует на грани: либо угомонился, либо сорвался в запой. Тем не менее руководство его ценит: на складе царит идеальный порядок, в чем я уже убедился. Вероятно, то же самое и в отчетности.

Эти силлогизмы складывались у меня не ради умственной тренировки. Я выстраивал дальнейший план. И выстроил. В этом плане, правда, лишним был Витек, парень склизкий… Но я продумал и способ его нейтрализации. Разумеется, совершенно безобидный.

— Кати сюда! — скомандовал Савельич. — Тоже погрузим!

И когда бочка была на месте, он разразился нецензурными объяснениями. Выходило так, что сей сосуд с так называемым веретенным маслом по чьей-то конторской ошибке оказался у него складе, тогда как место ему в хранилище горюче-смазочных материалов…

— А у вас склад ГСМ отдельный? — живо спросил Саша.

— Конечно! А в конторе же кто сидит, жопы, б… отращивает? Чернильные души! Только бумажки свои знают, да арифмометры крутят. Ну и сунули мне эту веретенку, а она мне как собаке пятая нога… Короче, давай, ребята, грузим все это добро! А ты, гвардии рядовой, открывай борт, да тоже помоги, разомни организм.

Неизвестно почему он назвал Алексея гвардейцем. Тот хмуро буркнул, все еще потирая нос:

— Я не грузчик. Мне за это не платят.

— Так тебе и за руль не платят, — поддел его Саша. — Пока ты в штрафной роте. Хотя… Талоны-то выдали?

— Ну, а то, — Заливкин малость просветлел лицом.

В советские времена водители государственных машин расплачивались на заправках не «живыми» деньгами, а опять-таки специальными талонами. Вообще в силу особенностей экономики Советский Союз широко использовал подобные эрзац-деньги… С бензиновыми талонами можно было в меру мухлевать, частично превращая их в реальные копейки и рубли, чем шоферы и работники заправочных станций грешили втихомолку. Нет сомнений, что Алексей подобными технологиями владел.

— Что это у тебя с носом? — вдруг заметил Саша.

— Да хрень какая-то — буркнул Алексей. — Сам не знаю. Аллергия, что ли.

— А-а… Ладно, Леха, — сказал Саша по-дружески и все же мягко-повелительно. — Помоги не в службу, а в дружбу. Рукавицы есть?

— Есть.

Алексей откинул незабываемый для меня задний борт. Две длинные прочные доски на складе, конечно, имелись, и все мы дружно, включая дядю Колю, закатили по ним бочку в кузов. А списанные изделия побросали туда же минут за десять.

После этого Савельич с Алексеем направились в каморку заполнять накладную, любопытный Витька стал из интереса шнырять по складу, а Саша и я вышли на солнышко обсушиться — вспотели все-таки изрядно.

— Покурим, — объявил наш предводитель, доставая «Стюардессу».

Присели на лавочку, Саня жадно, с удовольствием задымил, и странно, табачный дым был не противен мне, должно быть, тот табак был куда более натуральный. Но, конечно, это мелькнуло и исчезло. Я понимал, что времени у меня в обрез и потому быстро произнес:

— Слушай, Сань. Я давно хотел с тобой с глазу на глаз потолковать. Без лишних ушей.

Он кивнул так, словно и ждал таких слов.

— Вот уж который раз я слышу про некоего Беззубцева… — начал было я, но тут раздался голос незримого Савельича:

— Эй, рабсила, вы где? Давайте сюда!

— Понял тебя, — негромко ответил Саша. — Потом поговорим.

И в полный голос откликнулся:

— Сейчас, дядь Коля! Перекур небольшой.

— Только сегодня надо, — быстро вставил я. Саша кивнул.

Взревел мотор ЗИЛа. Громыхая железными сочленениями, грузовик выкатил из склада, тошнотворно воняя выхлопом 76-го бензина. Повернул влево, покатил, переваливаясь на ухабах, а вслед бодро выбежал наш временный начальник:

— Эй, ребятки… Перекур? Ладно. Как закончите — ко мне, задание дам.

— Дядя Коля! — внезапно для себя воскликнул я. — Можно на два слова?

— Ну? — он в три секунды очутился рядом.

В этот миг я ощутил себя оторвавшимся от твердой почвы и летящим в свободном полете — вверх или вниз, как повезет. И твердо сказал:

— Мы бы хотели отметить с вами первый рабочий день. Только мы двое! Наш третий, — я кивнул на распахнутые ворота, — персона ненадежная.

Говоря это, я смотрел Савельичу прямо в глаза. Они были бледно-голубые, как будто выцветшие. Спокойные. Ничего в них и не изменилось, когда после секундной паузы он спросил:

— И сами будете?

— Нет, — мгновенно ответил я. — Мы пока того…

— Под колпаком, — Саша ухмыльнулся.

— У Льва Сергеича? — дядя Коля понимающе подмигнул нам. — Да, мужик справедливый, но строгий. Раз дали слово — то держите.

— А вы? — тут же ввернул я.

— А я давно никому никаких слов не даю, — сказал Савельич спокойно, но жестко. — Кроме присяги. Как призвался в сороковом, вот тогда слово дал один раз на всю жизнь. И все! Ладно, я вас понял. После обеда покалякаем. А сейчас пошли работать.

И дальше мы втроем по приказу завсклада перетаскивали разное барахло со стеллажа на стеллаж. В этом, разумеется, была какая-то система, но я в нее не вникал. Дядя Коля сверялся с несколькими амбарными книгами, иногда матерно бормотал под нос, когда реальность не сходилась с документацией, иной раз громовым голосом вызывал Раису Павловну, тогда мат становился обоюдным. Кладовщица в выражениях себя совсем не ограничивала.

Все это продолжалось в районе часа, после чего наш босс скомандовал перерыв на обед:

— Эй, пролетариат, давай на обед! Талоны выдали?.. Отлично! Вали в нашу столовку… Стой, это далеко, сейчас оказию найду. А уж назад пешком прогуляетесь, если никто не подбросит.

Энергии, несмотря на возраст, у Савельича было на пятерых. Он куда-то исчез, а через несколько минут послышалось тяжелое громыхание, из-за складского угла вырулил электрокар ЭК-2, плод остроумия советской инженерной мысли. Сей самоходный транспорт представлял собой весьма массивную тележку с электродвигателем и аккумулятором, управляемую водителем стоя на небольшой площадке с одной тормозной педалью и двумя рулевыми рычагами, примерно как в тракторе. Причем «водила» мог на своем педальном пятачке разворачиваться на 180 градусов, меняя направление хода и гоняя шуструю машинку то лицом к грузовой платформе, то спиной к ней. Вправду, тачка была очень удобная, мобильная, на складах, аэропортах, вокзалах незаменимая. И везти могла две тонны! Как вполне нормальный грузовик.

Вот такая штуковина желтого цвета под управлением разбитной коренастой девицы лет двадцати пяти и подкатила к нам.

— Здорово, студенты! — радостно крикнула рулевая, тормозя педалью. — Это вас, что ли к столовке закинуть? Савельич просил.

— Нас, мадемуазель, — Саша с подозрением оглядел платформу, на которой лежал здоровенный деревянный ящик и не было и намека на ограждение. — Если по пути не растеряете.

— Не боись, братишка! (она покрепче выразилась). Держись крепче, и все пучком!

— За вас можно держаться? — галантно спросил Саша.

— Попробуй! Только смотри, как бы потом до ЗАГСа не додержаться! — и она звонко захохотала. Но Саня тоже не полез в карман за словом:

— Мне ЗАГС противопоказан по состоянию организма. Витек! Если что, ты у нас за кавалера будешь. Все, садимся в такси!

Витя страшно смутился, покраснел, из чего я мгновенно сделал вывод, что в отношениях с девушками он, похоже, пока чистый лист. Он что-то невнятно пробурчал, полез на платформу, за ним мы с Сашей, сели на ящик. Наша «таксистка» рванула рычаг, и мы помчались, на самом деле неожиданно подскакивая, хватаясь друг за друга, а где-то проявляя и чудеса эквилибристики.

Пока мы так залихватски катили, Саша незатейливо любезничал с девушкой, я вдруг озадачился интересным вопросом. А вот я, семнадцатилетний Василий Родионов! Испытывал ли я половой контакт с женщиной?..

Я невольно мыслил такими казенными формулировками, даже не знаю, почему так получилось. Как будто немного стеснялся такого разговора с самим собой. Все физиологические реакции моего организма совершенно соответствовали возрасту и состоянию половозрелого парня с полноценным либидо. Это было нормально, точнее, здорово, но потому-то внезапный вопрос меня и огорошил. По здравой логике, вряд ли Василий успел в маленьком городке с патриархальными нравами вкусить запретного плода, но кто ж его знает…

Под такие рассуждения и шутки-прибаутки старших товарищей мы достигли конторы. Аппетит к этому времени я уже ощущал нешуточный, да и соратники мои, похоже, тоже. В столовую понеслись бодрым аллюром.

Народу, к счастью, было немного: две тетушки явно конторского вида. Они, правда, обошлись без талонов, набрали блюд по выбору, ну а нам вручили по комплексному обеду: винегрет, рассольник, шницель с картофельным пюре, сдобренный знаменитым рыжим соусом, стандартным по всему СССР, а также кисель нежно-розового цвета, неизвестно из чего, но приятного кисловатого вкуса. Вообще все блюда были приготовлены вполне прилично. В шницельный фарш наверняка труженики общепита навертели изрядно хлебного мякиша, так ведь это само по себе не так уж и плохо. Не гадость же какая-то. Словом, слюна и желудочный сок у нас поперли от души. С обедом мы расправились минут за десять, а Витек и вовсе спринтерски. Он, бедолага, похоже, был всегда голодный, это так сказать, его рабочее состояние.

Ощущая приятное чувство сытости, мы расположились в тенечке, образованном углом здания и его подсобного помещения. Судя по всему, это раньше была котельная: технопарк образовался еще до эпохи гигантских теплоэнергоцентралей, и зимой снабжался теплом автономно. Саня со вкусом курил, мы просто балдели, бессознательно переживая светлый летний день, свои молодость, здоровье и легкомыслие. И естественное ощущение того, что нам семнадцать лет, вся жизнь впереди…

По пришествии на место работы Савельич заставил нас перетаскивать из одного ангара в другой какие-то химикалии в плотных полиэтиленовых упаковках. Оказалось, что склад № 27 вовсе не одно помещение, как поначалу я подумал, а целых четыре: еще 27а, 27б и 27в, причем 27в у черта на куличках. Короче, время пролетело быстро, и вот уже пять часов, скоро конец рабочего дня. В этот самый момент Раиса Павловна, зашедшая в «кабинет» дяди Коли, нарвалась на телефонный звонок.

— Савельича?.. — переспросила она. — Да вроде где-то тут, счас гляну.

— Савельич! — крикнула она. — Тебя к телефону!

— Иду,…мать, — проворчал дядя Коля. — Кому я там понадобился?

— Да вроде Гаврилин это.

Дядя Коля буркнул нечленораздельное. Дальше я тоже слышал его неразборчивый голос — недолгий разговор, затем брякнула трубка.

— Эй, молодежь! — позвал он, выходя из закутка. — Тут вот какое дело. Просят помочь на восемнадцатом складе. Одного человека на завтра. Ну что? Надо помочь. Вот… — он поводил взглядом и указал пальцем на Витьку. — Ты, братец! Вали сейчас на восемнадцатый склад, найдешь Гаврилина. Это заведующий. Скажешь, от Козлова. На завтра поступаешь в его распоряжение.

— А почему я?.. — заныл Витек.

— Потому, что «потому» кончается на «у»! — прикрикнул Савельич. — Тут, брат, как на военной службе, рассуждать нечего. Сказано — стало быть, иди. Давай! Рукавицы где? Потерял, что ли⁈

— Да нет… Вот они.

— Все, пошли, покажу, куда топать. У тебя, между прочим, рабочий день почти кончился! Придешь, доложишься, и домой вали. А друзья твои пусть еще попашут.

— Это далеко?..

— Терпимо. Идем!

— Витек! — окликнул я: — Если сейчас отпустят, зайди в бухгалтерию, продукты забери.

— Ладно.

Он и дядя Коля вышли, слышно было, как заведующий объясняет маршрут до восемнадцатого склада, оснащая речь предпоследними словами.

— Ловко сработал, — вполголоса усмехнулся Саша.

— Да, — я улыбнулся. — Мастер!

Дядя Коля вернулся, подмигнул нам:

— Ну что, договор в силе?

— Стопроцентно, — подтвердил Саша.

— Тогда — чекушка, — твердо заявил начальник. — Могу сорваться. Лучше не надо… Ну и закусить. Да и вам на зуб не помешает.

— А кто пойдет? — спросил Саша.

— Мои заботы, — отмахнулся Козлов. — У нас тут свои ходы-выходы и проходные. Вам это знать пока незачем. Деньги давайте и отдыхайте пока. Только в складе не курить!

Мы скинулись, дядя Коля временно исчез и минут через сорок возник с холщовой сумкой.

— Все! — объявил он. — Считайте первый рабочий день законченным. Поработали неплохо. Заслужили?

— Несомненно, — сдерживая улыбку, ответил Саша.

— Тогда пошли!

Дядя Коля запер склад изнутри, в каморке извлек из сумки чекушку «Русской» с длинным горлышком, буханку вкуснейшего хлеба за 16 копеек из серой пшеничной муки — у такой буханки дети, отправленные в магазин, по дороге объедали краешки. Если хлеб был только привезенный, еще теплый, то невозможно было удержаться… Извлек завсклад и сверток из промасленной оберточной бумаги, распространяющий умопомрачительный мясной и пряный дух. Это оказалась буженина — настоящая, не скользкое нечто из двадцать первого века, а сухое душистое мясо в оболочке из нежнейшего сала. Все это дядя Коля стремительно порезал, извлек стакан, налил себе так, чтобы распедалить водку на три приема, торопливо провозгласил:

— Ну, будущие инженеры, за вашу карьеру! — и запрокинул стакан.

Мы переглянулись. Саша подмигнул. Я понял это так: начинай, у тебя язык лучше подвешен!

Савельич с чувством жевал бутерброд, глаза умиротворенно слезились.

— Дядя Коля, — сказал я с интонацией первого ученика, — мы кое-о чем хотели вас расспросить…

— Валяйте, — благодушно позволил он.

— Вот вы упомянули некоего профессора Беззубцева… — начал я и осекся, потому что лицо собеседника вдруг перекосило.

Глава 10

Свирепо так физия перекосилось, точно Савельич вдруг собрался треснуть меня тем, что подвернется под руку.

Он закашлялся, матюкнулся.

— Извини… Вспомнил заразу! А ты что, его уже знаешь⁈

— Так вы же сами, дядя Коль, сказали!

— Я? Когда⁈

— Сегодня утром, — вмешался и Саня. — Вы, дядя Коля, его по телефону того… покрыли словесно.

— А! И то верно.

Савельич насупился.

— Он у нас на рабфаке занятия вел, — вдруг сказал Саша. — Основы химии.

Савельич хмыкнул, криво ухмыльнулся:

— Знает, паскуда, где сенокос…

За проведение занятий на рабфаке платили роскошно, поэтому доктор химических наук, профессор Илья Аркадьевич Беззубцев не брезговал работать на подготовительных курсах с людьми, далекими, конечно, от хорошей школьной базы.

— Ну и как он? — не без интереса взглянул дядя Коля на Сашу.

Тот слегка прищурился:

— Да по правде сказать, как преподаватель… я лучше не встречал. Самые сложные вещи сумеет объяснить так, что и дурак поймет. Ну, а поскольку я не дурак, то понял хорошо.

Дядя Коля сумрачно кивнул:

— Все верно. В своем деле он спец, каких поискать. Но я не о том. Я про него как про человека. А вот тут он говно говном. Тоже днем с огнем ищи такой кизяк!

Я уловил Сашин взгляд. Скосился незаметно. Старший товарищ молниеносно подмигнул — тоже так, чтобы самый старший не увидел.

Он и не увидел. Разволновался, схватил бутылочку, набулькал в стакан так, чтобы оставить на третью дозу. Лицо раскраснелось, глаза как будто потемнели и взгляд странно замер. Как будто завсклад смотрел в то, что никто, кроме него, видеть не мог.

Резко вскинув стакан, Савельич сглотнул водку. Взял кусочек хлеба, долго нюхал, полузакрыв глаза. Я вновь поймал взгляд Саши. Как-то мы с ним наловчились понимать друг друга без слов. Он молча сказал: Савельич на грани. Готов поведать нам нечто, о чем, может, никому не говорил. И поняв это, я аккуратно произнес:

— Дядя Коля. А в чем конкретно это проявляется? Вы поймите нас правильно, нам же еще учиться и учиться, а он, как можно понять, ключевая фигура? Его не объехать, не обойти… Как с ним выстраивать отношения?

К этой секунде завсклад закусил, то есть нанюхался аппетитной корочки, и видно было, что алкоголь его малость подзавел.

— Отношения… — проворчал он. — Да будь моя воля! Я б его сразу в лагерь. Только не пионерский, понятно. Для взрослых. Для врагов народа! Кайлом да лопатой махать. Как при Сталине. Пусть там усрется! Вот так бы я выстроил отношения. Но… — он вздохнул. — Но воля не моя.

— Вот видите, — подхватил я. — Значит, нам его не миновать.

Дядя Коля сурово смотрел в одну точку. Затем расколдовался:

— Ладно, — махнул рукой. — Чего тут гонять из пустого в порожнее! Сами все узнаете, увидите. Скажу одно. В прошлом… нет, в позапрошлом! Да. В позапрошлом году двух парней отчислили с третьего курса. Ты слыхал об этом? — обратился он к Саше.

— Так, краем уха. Без подробностей.

— А подробности такие…

И Савельич поведал о том, что двое третьекурсников вызвали профессора на мужской разговор. Причина? Моральное разложение. Беззубцев фактически изнасиловал их однокурсницу. Принудил к соитию, используя служебное положение. Более чем прозрачно намекнул симпатичной девушке, что если она хочет сдать курсовую, а затем и зачет по его предмету, то должна… Понятно, что должна.

Наверное, девчонка могла бы отказаться, поднять шум. Но и Беззубцев был психолог неплохой, он метко выбрал особу не то, чтобы робкую, но душевно шаткую, неуверенную в себе, именно такую, которая побоялась бы пожаловаться. Постарался запугать… и своего добился. Зачет, правда, поставил. Тройку. Слово сдержал.

Но душу девушке опоганил. Она в общаге напилась, рыдала. Подружки, конечно, были в трансе, тормошили, расспрашивали, но добились только бессвязных причитаний взахлеб:

— Ой, девчонки не могу! Как вспомню… Мразь старая, поганая… С души воротит!..

Говорят, чуть не дошло до суицида. Ее обнимали, уговаривали, возникла мысль обратиться в деканат — нет, потерпевшая подняла форменную истерику, про официальные инстанции пришлось забыть.

Соседки по комнате всю ночь дежурили по очереди, тряслись от страха: вдруг подружка вздумает… страшно сказать, что. По общаге и по всему курсу, а потом и по факультету забушевали слухи. И вот нашлись два Д’Артаньяна, которые не удержали души прекрасные порывы.

Тут Савельич чуть хмельно помотал головой:

— Ребята, я не знаю, как там и что, свечку не держал, но…

Но по общепринятой версии ход событий таков. Эти два рыцаря вечером подстерегли профессора в укромном месте, попытались указать ему на недостойное мужчины поведение. «Старый черт», по их словам, сильно перепугался, «чуть штаны не запоносил»… и как назло, мимо проезжал милицейский УАЗ-452, в просторечии «буханка», даже не патрульный, а из службы вытрезвителя, так называемый «луноход».

В позднесоветские времена вовсю работали службы по искоренению пьянства и алкоголизма: лица, находящиеся на улице в нетрезвом состоянии, уже считались нарушавшими общественный порядок и мешавшими нормальным гражданам, даже, если они ни к кому не приставали, не задирали. Конечно, одно с другим нередко сочеталось, нетрезвые лица устраивали в общественных местах злостный барагоз, хотя бывало и так, что эти лица просто пытались с трудом найти равновесие, либо уже мирно отдыхали на газонах, приблизясь к состоянию нирваны. В любом, однако, случае все одни подлежали задержанию и транспортировке в вытрезвитель, где их ждали холодный душ, медицинская помощь при необходимости, казенная койка, а затем и вручение штрафной квитанции — данный сервис не был бесплатным. Если же пьянство достигало стадии алкоголизма, то есть настоящей болезни, то алкаша могли поместить в так называемый Лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП), заведение с суровыми условиями, сильно напоминавшими места лишения свободы. По существу, так оно и было, все это относилось к ведомству МВД. При этом сотрудники вытрезвителей и ЛТП в милицейской иерархии считались «низшей кастой».

К ним и бросился за помощью напуганный интеллектуал — не совсем по профилю, но милиция есть милиция. Задержали всех. Доставили в ближайшее отделение, где сбыли с рук — разбирайтесь! Быть бы грандиозному скандалу, однако опытный профессор добился того, что позвонил проректору, своему хорошему знакомому… Он вообще крепко обставлялся в институте, в частности, на должность декана химфака сумел протащить своего ставленника: неплохого ученого и преподавателя, но совершенно безвольного, бесхребетного человека, которым крутил-вертел как хотел, при том сам оставаясь в тени.

Когда на квартире проректора раздался поздним вечером звонок, и тот узнал о случившемся, то ужаснувшись, полетел в отделение гасить ситуацию. Неимоверными клятвами, уверениями, биением себя в грудь удалось обойтись без протокола, хотя слухи, конечно, полетели, достигнув и местного Олимпа. То есть Областного комитета КПСС (сокращенно — обком).

Ректор политеха в тот момент готовился к переизбранию на должность. Что там говорить, это было формальностью, кандидатура была вполне согласована с партийной и советской властью. Ученый совет института без вариантов проголосовал бы «за». Быть может, при нескольких голосах «против», что общего расклада бы не изменило. Однако, случившееся — нонсенс, мягко говоря. Похоже, что в обкоме ректору вставили умеренный фитиль в некое чувствительное место: удивляемся, Андрей Васильевич… Что вообще происходит в вашем коллективе?.. Как такое возможно в научной среде?.. А у вас ведь выборы на носу? Да-да, помним. Ну что ж, желаем успеха. Всего доброго…

Все это очень сдержанно, но суховато. Андрей Васильевич, полностью владевший тонким искусством Эзопова языка советских чиновников, понял, что им чуть-чуть недовольны. Так, на первом уровне. И дают это понять: мол, срочно исправляйся. Если получится, все милостиво забудем, как бы ничего и не было.

После этого ректор начал лично вгрызаться в ситуацию, не хуже Эркюля Пуаро или там миссис Марпл. В результате крайними оказались тюфяк-декан и два идальго, защитники прекрасных дам. Они были стремительно отчислены и переданы в распоряжение военкомата. В настоящий момент оба проходят службу в рядах Вооруженных сил СССР, скоро должны демобилизоваться. Декана на всякий случай тоже сместили до рядового доцента кафедры медицинской химии, а на его месте оказался знакомый нам ЛСД…

— Вот так ребята, — подытожил Козлов, наливая себе последнюю. — Хотите верьте, хотите нет. Недоказуемо. И я доказывать не буду.

И запрокинул стопку.

— Верим, — хмуро сказал я.

Я поверил в это, во-первых, потому, что вряд ли Николай Савельевич обладал талантом сочинителя, а во-вторых, мне это было так знакомо! Я тоже несправедливо был отчислен потому, что вступился за оскорбленную девушку. И я немедля всей душой встал на сторону тех двух парней.

— Мразь, — добавил я после паузы столь же пасмурно.

— Это точно, — кивнул Савельич, с трудом прожевывая ломоть буженины. — Ну, ребята, все! Переодевайтесь в штатское, да пошли.

…Мы с Сашей вышли за ворота технопарка. Солнце заметно откатилось на закат, но пекло пока не спадало: раскаленное за день каменное чрево города отдавало жар.

Саша достал сигарету, закурил:

— Ну что, домой? — спросил он так, словно теперь я решал, куда нам идти. Наверное, он сделал это неосознанно, но я это отметил. Неформальный лидер интуитивно почуял во мне альфа-качества. Ну и ладно. Главное, не перегнуть.

Я вспомнил про бланк перевода в нагрудном кармане.

— Нет. Мне в одно место надо.

Он пожал плечами, затягиваясь. Выдохнул дым:

— Ладно. А я в общагу.

И мы расстались. Выйдя к трамвайной линии, я вынул бланк, посмотрел номер почтового отделения. Посмотрел адрес отправки. Из «дома», естественно. От родителей Василия Родионова. Усмехнулся этому и обратился к прохожей тетушке:

— Добрый вечер! Не подскажете, где тут ближайшая почта?.. — и поблагодарив, пошел.

Идя, осматривался не без любопытства. Обратил внимание на летнее кафе-мороженое «Аэлита» — типичную для тех лет «стекляшку», где живо тусовался народ, видимый сквозь прозрачные стены. Мелькнула мысль: зайти?.. Но тут я повернул за угол, увидел темно-синюю вывеску «Отделение связи», мысль отлетела.

Официальные настенные таблички разных учреждений в СССР — особая и поучительная тема. Они были строго шаблонными наряду с печатями, штампами, типографскими бланками — одна административная кухня, определяемая специальными постановлениями. Вывески стандартизировались по размерам и цветовой гамме; у органов власти они были вишневые, у организаций промышленных, хозяйственных, транспортных, образовательных — как правило, черные. Сберкассы были оснащены зелеными эстампами, отделения милиции — светло-синими. У медиков почему-то в этой сфере был разброд, зато у почты полный порядок. Здесь царили темно-синие таблички. Такого же цвета были почтовые ящики для междугородних писем и открыток, а для переписки внутри города был предназначен ящик красный. Возле каждого отделения связи были обязательно установлены два ящика: синий и красный. Конечно, были они и здесь.

Добавлю от себя, что имелись еще и желтые ящики: такие же стандартные, но предназначенные исключительно для билетов лотереи «Спортлото». Это отдельный разговор.

За вертикальную деревянную ручку я потянул тяжеленную дверь… В помещении меня охватила приятная прохлада, а народу почти не было, и я без помех подошел к пустому окошку.

Бланк у меня забрали, выдали другой, покрупнее, велели заполнять. Для этого была предусмотрена казенная чернильница-непроливайка, куда надо было макать перьевую ручку с деревянной рукояткой. Скрипя плохим разъезженным пером, я заполнил бланк, предъявил его вместе с паспортом — и получил три купюры: два червонца и синюю пятерку.

Отойдя в укромный уголок, я сунул деньги во внутренний карман пиджака и уже вознамерился было выйти, как дверь открылась…

И впустила в помещение профессора Беззубцева. Собственной персоной!

Выглядел он крайне импозантно: в шикарной импортной ветровке, небесно-голубых джинсах, кроссовках «Адидас». Ну вот — мелькнуло в голове — сейчас увидит меня… Поди, не забыл мою дерзость. У таких типов память хорошая… И я морально приготовился дать корректный, но жесткий отпор, если вдруг злопамятный интеллектуал вздумает включить бульдозер в мой адрес.

Впрочем, ему, похоже было не до меня. Шаг резкий, лицо злобное. Почти свирепое. Ничего себе! Какой шмель укусил?

В один миг Беззубцев оказался у стойки.

— Девушка! — надменным баритоном повелел он. — Позовите-ка вашу заведующую.

Ни здрастье, ни пожалуйста. Каков гусь⁈

Будь на месте почтовой служащей я — конечно, в карман за словом не полез бы. Уж постарался бы морально посадить на жопу. Но девчонка оробела, в ужасе залепетала что-то, так и порхнула с места. Психологическая атака явно увенчалась успехом. Ну да что там: такой солиднейший, представительный вид, ухоженное лицо, золотые очки… Сработало. Через несколько секунд раздался женский голос:

— Здравствуйте! Слушаю вас.

— Слушайте. И очень внимательно! Я имею предъявить вам серьезные претензии. Будьте любезны…

Все это я не видел, но слышал. Я так удачно оказался у стеллажа с газетами, журналами, открытками, что можно было делать вид — разглядываю, перебираю, ищу что-то. Я этот вид и делал, а сам слушал.

Претензия профессора заключалась в том, что куда-то подевалось международное заказное письмо на его имя. Из Венгрии. Письмо от коллеги-химика, очень важное, по работе. По расчетам адресата, давно должно прийти, но нет его и нет! Профессор Беззубцев возмущен! Его переписка с мадьярским коллегой имеет важное научное значение…

Говорил он, паразит, безупречно, разве что с некоторыми чересчур пышными оборотами. Но суть не в этом. Все это было такое изысканное хамство! Я сразу угадал в его словах бесконечное презрение к людям, которых он не то, что ставил ниже себя, а между ними пропасть. Он великий, а они пыль, никто. И ведь умел передать это! Интонациями, модуляциями… Наконец, выразив это, он потребовал принять меры, выяснить, найти — и ушел, не простившись.

Я выбрал универсальную открытку с симпатичным букетиком — чтоб не подумали, будто подслушиваю — заплатил шесть копеек и вышел. Задумался. Повернул за угол и все шел и думал. Письмо из Венгрии! Конечно, ничего необычного в том нет, но в контексте личности Беззубцева…

— Эй! — насмешливо окликнул меня сзади юный женский голос. — Нехорошо не замечать старых знакомых!

Слегка вздрогнув, я оглянулся.

Точно. Справа, улыбаясь, стояла знакомая мне краса-девица из коридора главного корпуса. Елена! — подсказала память. Никонова. В модном джинсовом костюмчике, с прической-каре. Под Мирей Матье или Дороти Хэмилл.

Всю мою злость как ветром сдуло.

— Здра-авствуйте, юноша, — со смешинкой в голосе протянула она.

— Здравствуйте, юная леди, — я попал в тон. И заметил в красивых серых глазах искорку любопытства. — А вы меня сразу узнали?

— Ну, еще бы не узнать! Вашу амуницию ни с чем не спутать. Вы ведь все в том же смокинге? Как говорится: и в пир, и в мир, и в добрые люди…

Ты гляди, какая ехидная личность. Пока не соображает по дурости, а потом ведь жизнь начнет учить. Если с мужем вздумает так язвить… ну ведь тут смотря какой муж попадется. Иной без долгих слов так пришлет в табло, что белый свет перевернется. А другой — ну вот как я — наоборот, найдет ответное острое словечко, да в самое больное место, аж облезешь от злости… Ладно! Мы тоже за словом в карман не лезем…

Глава 11

— Эх! — я комически развел руками. — Вот так всегда бывает в свете: судят по наружности. И кому какое дело, что за сердце бьется под нумерованной шинелью!

Конечно, я сказал это навскидку, как помнилось. В оригинале вроде бы нумерованная была фуражка, но память это подбросила с запозданием.

Хорошенькое личико изменилось в мою пользу. Девушка смотрела с явным интересом.

— Классиков цитируете? — наконец сказала она. — Лермонтова?

Смотри-ка ты, знает! Да, в те годы учителя русского и литературы трудились на совесть. Да и все другие тоже.

— Ну, цитатой это не назвать. Так, вольный пересказ. Но в целом да. А вы, с позволения спросить, далеко ли направляетесь?

Говоря это, я видел, как интерес разгорается пуще. Продвинутая городская барышня никак не ожидала таких оборотов от провинциального паренька.

— Собственно… — она слегка поводила взглядом по вечернему небу. — Просто так, пройтись по бульварам. Почти как в Париже.

— Мир посмотреть, себя показать…

— Можно и так. А что, есть встречные предложения?

— Есть.

— Например?

— Например, вот, — я махнул рукой в сторону «Аэлиты», чей стеклянный угол был отсюда виден. — Лето без мороженого, это, знаете ли… все равно, что деревенская свадьба без гармошки.

— А! — очень оживилась она. — А вы, должно быть, многократный участник деревенских свадеб?

— Приходилось, — с достоинством ответил я. — Правда, не в роли жениха.

— Так все же впереди!

— Безусловно, безусловно… Ну так, простите, мы идем или нет?

Она помедлила самую малость. Решила еще словесно покривляться:

— Вы — не знаю, а я как раз собралась в ту сторону идти.

— И прекрасно. Как минимум прогуляемся.

Пошли. Я понимал, что главное — не молчать:

— Знаете, раз уж мы с вами спутники и собеседники, позволите кое-о-чем расспросить?

— Ничего не обещаю, но попытайтесь…

Глубоко светский разговор велся на «вы», и я видел, что спутнице-собеседнице доставляет удовольствие такое манерное, хоть и ироничное общение. Я понял, что удачно нажимаю на какую-то ее душевную кнопку.

— Хорошо! Попытка номер один: предлагаю перейти на «ты». Без всяких условностей типа брудершафтов. Оставим это европейцам. А у нас свой русский этикет. Согласны? То есть согласна?

Говоря все это, я отлично отдавал себе отчет, как балдеет Лена от моих речей, какие странные замыкания вспыхивают в девичьем мозгу. Когнитивный диссонанс, как любят выражаться в двадцать первом веке. Я даже примерно читал ее мысли. Они где-то такие: какой интересный тип… его бы приодеть, подстричь… А?

— Ну, в принципе… почему бы и нет, — осторожно произнесла она. — Мы ведь немного уже знакомы?

— Совершенно справедливо. Вы… прости, ты — Елена. Допускаю, что премудрая. Что прекрасная — это обсуждению не подлежит.

Чем грубее лесть, тем лучше она действует на женщин, даже умных. Такой вот странный переулок есть у них в психике. Заворачивать в него можно, не сомневаясь ни на секунду. Я совершенно уверен, что душа моей спутницы облилась в эту секунду тем, что в сто раз слаще меда.

— А ты — Василий. Что значит — царь?

— Приблизительно.

Беседуя столь изысканным образом, мы достигли «Аэлиты».

Я как мог изящно сделал приглашающий жест:

— Итак, что решили?

Прекрасная-премудрая особа поколебалась, но любопытство взяло верх. Все-таки слишком необычный ей встретился молодой человек. Да и мороженое с какой-нибудь вкусовой добавкой — само по себе штука очень неплохая. Да еще и, судя по всему, на халяву.

— Ну, идем.

В кафе было довольно многолюдно, сдержанно-шумно, и даже негромко играла приятная неторопливая мелодия — «релаксирующая», как стали говорить много позже. Щуплые пластиковые столики на трубчатых железных ножках, в том де духе и стулья. Элегантный минимализм — стиль, к 1978 году заметно устаревший, думаю, «Аэлита» была открыта лет десять тому назад, когда освоение космоса еще было в диковинку-не в диковинку, но, по крайней мере, довольно актуальной повесткой. Отсюда и название. Ну, а к концу семидесятых…

В поздние Брежневские годы стал входить в моду стиль «ретро»: тяга к «бабушкиной» утвари. Некоторые продвинутые люди кинулись по деревням, чуланам, чердакам и даже свалкам в поисках икон, старинных буфетов, бюро, напольных канделябров, часов «Павел Буре» и многого еще в таком же духе… Иные ушлые умники на антиквариате, особенно на иконах заколачивали приличные бабки, а полулегальные и нелегальные артельщики да цеховики наловчились поставить на поток производство всяких псевдо-винтажных штучек. Это сделалось массовым поветрием, и тогдашняя власть смотрела на это не очень одобрительно, хотя в целом сквозь пальцы. Да, были публицисты-романтики социализма, возмущенные «мещанством» и «вещизмом», как они это называли; им вторили доживавшие свой век комсомольцы двадцатых годов и первых пятилеток, навсегда ушибленные Маяковским и Багрицким: «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на Кронштадтский лед…» Такая публика клубилась, как правило, на страницах «Литературной газеты», которая по умолчанию считалась либеральной, ей позволялось побольше, чем официальной прессе.

Все это пробежало во мне, пока я, галантно пропустив Елену вперед, шагал вслед за ней к барной стойке. Заодно окинул мужским взглядом и саму девушку, и остался обзором доволен.

В ней не было уже девичьей угловатости, все формы ее были по-женски округлы, очаровательны, движения естественно-грациозны — такое дается от природы, тонкое, почти неуловимое. И мой опыт безошибочно говорил мне, что этот возраст — лишь рассвет сексуальности, лет через семь-восемь ее красота и шарм зрелой женщины войдут в зенит, и могут продержаться долгие годы… Похоже, в случае с Еленой Никоновой так и будет: ее аккуратность, ухоженность, импортный джинсовый костюм, легкие туфли-«мокасины» говорили о достатке и хорошем вкусе, о том, что она из культурной, обеспеченной семьи, стало быть, должна правильно понимать систему жизненных ценностей…

У стойки перед нами были в очереди бабушка с внуком, капризным засранцем, который ныл, требуя пломбир с апельсиновым джемом, тогда как бабушка твердо стояла на «шоколадном» с сиропом — разница в цене составляла копеек пять, если не семь. Бабушка была кремень, а внук уже осваивал азы практической логики: смекнув, что шоколадное с сиропом все-таки лучше, чем ничего, он в последний миг поспешил согласиться на это блюдо.

Ну, а я пока осваивался с ассортиментом, испытывая ностальгическое удовольствие. Сливочное, шоколадное, крем-брюле, пломбир — пожалуйста. Добавки: шоколадная крошка, тертые грецкие орехи, сиропы, джемы разные… и оп-па! Коньяк. Молдавский. «Белый аист». Отличная вещь, между прочим. Мороженое с ним — очень пикантная штука. Цена? Все прочее — от двадцати до тридцати копеек, а с коньяком — сорок пять-пятьдесят.

Мягкая плавная мелодия закончилась, из динамиков грянул залихватский «Boney M», впрочем, тоже негромко, но задорно, весело.

— Елена, — с шутливой торжественностью произнес я, — чем будем угощаться?

Она взглянула на меня так мягко и лукаво, что я сразу понял смысл взгляда и галантно произнес:

— Думаю, это тот случай, когда кавалеры угощают дам.

— А ты уже кавалер?

— Даже если просто сопровождающий, расчет за мной. Возражений нет?

Она пожала плечами и улыбнулась — синхронность этих движений придала ей в этот миг совершенно дивную прелесть.

— Тогда выбирайте. Прости, выбирай.

— На ваше усмотрение. Прости, на твое.

Тут в самый раз и очередь наша подошла, и я заказал две порции крем-брюле с коньяком.

— Мне пломбир, — поправила Елена. Я кивнул.

Упитанная барменша в белом халате и шапочке-«короне» взяла длинный половник с полукруглым черпачком, откинула крышку ящика, откуда сразу потянуло холодом… и через минуту две порции в никелированных вазочках на высоких ножках были готовы. Двадцатиграммовая порция коньяка коричневым лаком обтекала белые и бежевые шарики.

— В углу столик свободный, — оживилась девушка. — Пошли туда?

— Идем.

Усевшись, мы с аппетитом принялись за мороженое, и что верно, то верно, вкус крем-брюле с коньяком был удивительно приятен. И мы разговорились совершенно по-приятельски, без всяких вычурностей, без светской условности, а просто в самом деле, как хорошие приятели, будто знакомы друг с другом давным-давно.

— … ну и вот так год отработала. То есть, формально, еще работаю. До двадцатого августа.

— А ты уже зачислена?

Она кивнула, засмеялась:

— Конечно! Списки ведь и через нас проходят.

Лена, как выяснилось, была старше меня на два года. И календарных, и учебных. Закончила школу, поступила в институт искусств. На художественно-графический факультет. Зачем? Да сама толком не поняла. Хотелось чего-то возвышенного. Через год дошло, что промахнулась. Отчислилась. Не стала сдавать летнюю сессию, из-за чего пришлось пережить довольно много неприятностей. И мама охала, и в институте до последнего цеплялись, уговаривали прийти на экзамены…

— Так значит, у тебя талант?

— Наверное, — равнодушно сказала она, подгребая ложечкой подтаявшую смесь пломбира и «Белого аиста». — Но мне это было уже неважно.

То ли по вредности художественного начальства, то ли просто по бюрократической неповоротливости отчисление студентки Никоновой состоялось уже после того, как все вступительные экзамены были сданы. А она уже тогда нацелилась в политех на химический факультет.

— Тебе нравится химия?

— Да, — твердо сказала она. — И в школе уже нравилась. Вот даже не знаю, какой черт дернул пойти на худграф…

Тут мне показалось, что знает, но темнит. Ладно. Ее дело.

Ну, а вообще Лена разрумянилась, развязалась, разговорилась — коньяк сделал свое хитрое дело. Я предложил еще по порции мороженого, она не отказалась. Невинными вроде бы вопросами я умело направлял ее в русло автобиографии. Она поведала, что раз уж опоздала с экзаменами, то разумно решила устроиться в политех на работу. Это было не так-то просто, но через «папины связи», как она выразилась, все же получилось. Попала в отдел кадров мелким клерком.

— … сейчас формально дорабатываю там последние деньки. Между прочим, занятная работа! Смотреть личные дела, всякие протоколы прошлых лет. Так много интересного!..

Здесь я готов был с ней согласиться. Такие документы иной раз увлекательнее всякого романа. Я толково поддакнул, даже чересчур увлекся, вспомнив свой прошлый опыт: я неплохо знал структуру и характер работы кадровых служб. Чересчур — потому, что Лена искренне изумилась, распахнула прекрасные глаза, они даже приобрели оттенок сизого перламутра:

— Слушай, Василий! Я не знаю, ты прямо… человек-оркестр какой-то! Откуда ты это знаешь⁈

Я спохватился, пришлось на ходу переключать темы:

— А ты думаешь, в глубинке народ весь такой дремучий? Лаптем щи хлебает, да на пеньки молится?

— Да нет, что ты, — она слегка смутилась. — Вовсе я так не думаю. Просто ты… вообще, производишь впечатление вундеркинда.

— Это плохо?

— Это странно. А я, если честно, такая… педант, что ли. Мне надо все разложить по полочкам. Порядок, система.

— Ага! А я, стало быть, выбиваюсь из системы, — закуражился я. — Человек-загадка?.. Но ты знаешь, мне это нравится!

— Да мне тоже в какой-то мере, — задумчиво призналась она. — То есть, когда столкнулась с чем-то необычным, то надо его понять. Постараться.

— Золотые слова, — сказал я совершенно искренне и сам задумался.

Ведь я в той самой ситуации, о которой, сама того не желая, сказала Лена. И претензий к себе вроде бы не имею. Я сознаю, что должна быть большая цель. Ее пока нет, но я к ней готов. Она будет обязательно. Вот в этом потоке событий, что окружает меня, как всякого человека,

Наверное, я как-то погрузился в размышления, потому что Лена чуть насмешливо похлопала меня по запястью:

— Василий, эй!.. Как по батюшке? Не Иваныч?

— Сергеевич.

Ладошка была такая мягкая, такая теплая, что у меня едва не захватило дух.

— Слушай, меня после этого коньяка так немножко… — она покрутила пальцем в воздухе. — Хотя это приятно, — поспешила добавить она.

Я чуть не ляпнул что-то вроде: я могу еще приятнее сделать… Но вовремя поймал себя за язык.

— Тебя проводить?

— Если можешь. Я тут совсем недалеко живу. Идем?

— Идем.

И мы пошли. Я тоже, кстати, ощущал чуть заметное, но все же — легкое приятное колыхание в голове. И готовил ударную фразу на прощание, монтировал ее и так, и сяк, наконец, вроде бы сложил, и даже погордился про себя.

— Ну, вот мой дом, — сказала Лена.

Дом, надо признать, солидный. Сталинская пятиэтажка, да не просто так, а полукругом: два «зеркальных» здания как бы обнимали собой площадь с круговым движением, где по центру — клумба с яркими различными цветами. А эти два дома давали начало бульвару, обсаженному старыми липами.

— Провожу до подъезда?

— Конечно, — откликнулась Лена, но все же я уловил в ее речи крохотную паузу. Они и понятно: старые дворы, где все друг друга знают, старушки на лавочках, знавшие Леночку с рождения, видевшие ее первые шаги, ее в бантиках, идущую с мамой в детский сад, первоклассницу с шикарным импортным ранцем, девочку-подростка, девушку — и всегда Леночка из интеллигентной семьи образец вкуса, воспитанности, утонченности… идет вдруг с явным деревенским вахлаком.

Итак, я это мгновенье уловил. Но уловил и то, что девушка решительно удавила в себе сословные предрассудки. Вот, дескать, иду с кем хочу, куда хочу, и никто мне тут не указ!

Она даже решительно встряхнула головой, слегка взметнув каре, и не заметила этого.

Сквозь огромную, до третьего этажа арку, где шаги наши зазвучали гулко, как в романтическом кино, мы вошли во двор. Детишки под приглядом мам носились, верещали на спортплощадке, бдительных же бабушек не было видать. Мы благополучно дошли до парадного с двустворчатой тяжелой деревянной дверью, оснащенной матовыми окошками из толстого стекла — такое чтобы разбить, нужно сильно постараться.

Вошли. В подъезде было тихо, полутемно и прохладно. Пол выложен шестигранными кафельными плитками: желтыми и коричневыми. Лена повернулась ко мне:

— Ну что? До свиданья?..

Я понял, что пришла пора выстрелить замечательной фразой.

— Думаю, с моей стороны было бы невежливо не проявить к тебе большего внимания?..

Пока она соображала, что таится в этом сообщении, я решительно обхватил ее. Мелькнуло: пан или пропал! Даст по морде, ну и переживем.

В один миг я нашел губами ее губы, впился поцелуем. В голове стучало: будь что будет!..

Было так: ее губы дрогнули, чуть смущенно, но явно и нежно ответив на мой поцелуй. Я вздрогнул от радости, ослабил объятья… и она ловко выскользнула из них, и прямо как горная козочка вспорхнула на площадку первого этажа, взглянув оттуда на меня с насмешливым прищуром.

— А ты не робкого десятка юноша!..

— Я подумал, ты будешь огорчена, если я этого не сделаю…

От автора:

Новинка в жанре НАЗАД в СССР!

Я погиб и очутился в прошлом. СССР в самом расцвете, а на дворе 1978 г. Все бы ничего, вот только я… молодой кинолог и служу в милиции! Попал так попал, ведь ментов и собак и я всю жизнь не жаловал! https://author.today/work/353762

Глава 12

Она молча смотрела на меня — загадочно и поощрительно. Я воодушевился, сделал шаг вперед. Еще один — на нижнюю ступеньку лестницы.

Лена поспешила отступить, шутливо подняв палец:

— Стоп, юноша! На первый раз хватит.

— А на второй? — улыбнулся я.

— Поживем — увидим.

По всем повадкам видно было, что она совершенно не против второго раза, но поломаться и погордиться необходимо — как же без этого.

— Тогда прошу канал связи, — с апломбом заявил я.

Она слегка прищурилась:

— Что имеется в виду?.. — проворковала нарочито мультяшным голоском, прекрасно понимая, что имеется в виду.

— Те-ле-фон-чик, — так же нарочито придуриваясь, ответил я. — Номер.

— А зачем? — прищур стал совсем лукавым.

— Ну как же, — я понес пургу, — вдруг мне понадобится помощь? Добрый совет. Учебник. Наконец, захочется почитать классику! К кому же мне тогда обратиться? Кто поможет в такую минуту?..

— Ах, почита-ать… — протянула она.

— Да.

— Классику?

— Именно классику.

— А я-то думала…

— А это тоже можно думать!

Она от души рассмеялась:

— Ну, ты за словом в карман не лезешь! Мне это нравится.

— Мне тоже. Вернее, это… я считаю это одним из мужских достоинств. Находчивость, смекалка, что за мужик без этого⁈ Ну, а если серьезно, то скорость мышления, принятия решений… Хотя в наш век научно-технической информации просто нельзя иначе. Согласна? Мужчина, женщина, неважно.

Говоря так, я несколько кривил душой, поскольку был уверен, что женщина может быть дура дурой, и при этом способна своим очарованием расплавить гранитную скалу. Мужикам такого не дано в принципе.

— Ну… Надо подумать.

— Подумай, — согласился я. — А номер попрошу!

Она сделала туманный взор: вот надо же, мол, как пристал, придется уступить…

— Ты что, запомнишь?

— Конечно.

И она продиктовала номер, который я мгновенно врубил в память как топором, хотя пером и не записывал. И решил больше не томить девчонку. Изобразил воздушный поцелуй:

— Пока!

…В общагу я не шел, а летел, окрыленный. Что уж там говорить, фантазия моя расхрабрилась, заплескала самыми соблазнительными образами. Не надо долго объяснять каково это — представлять хорошенькую девушку в своих объятиях. Я шагал решительно, думая, что мне необходимо срочное обновление гардероба. Кроссовки — ладно, годятся, но пиджак и штаны… Это кровь из носу где-то раздобыть! И подстричься.

В здание общежития я вошел так уверенно, словно живу здесь годы и годы. На вахте сидела незаменимая Матвеевна, она что-то усердно жевала, а на столе у нее стоял стакан с дымящимся чаем в мельхиоровом подстаканнике.

— Добрый вечер! — бодро приветствовал я. — Четыреста седьмой?..

Жуя, престарелая консьержка сунулась в ящик, загремела барахлом. Через секунду выкинула ключ:

— Держи!

Похоже, она была в хорошем настроении. Я взял ключ.

— А сосед мой что, не приходил еще?

— Это Ушаков-то?

— Он самый.

— Был. Ушел.

— Куда?

— Ну а я знаю? По делам, сказал. Я в это не лезу.

Я машинально почесал в затылке. Смотри-ка ты, не лезет она… Чутье подсказывало мне, что Матвеевна знает все в округе. Ну, все-не все, но информацию концентрирует. Ну да ладно.

В комнате я обнаружил свои утренние «городскую» булку и бутылку кефира. Все строго в сохранности, при том, что свою порцию Витек, похоже, истребил дотла, а бутылку наверняка пошел сдавать. Пятнадцать копеек. Это деньги.

Две порции мороженого вряд ли можно назвать едой для молодого здорового парня. Я ощутил голод, люто захомячил булку, кефир выдул прямо из горлышка, предварительно взболтав как следует. Кефир был настоящий, натуральный, вкус изумительный. И этого, конечно, было недостаточно. Я с грустью смотрел на опустевшую бутылку в густых белых подтеках, постепенно созревая для того, чтобы отправиться в магазин…

На этой стадии созревания дверь распахнулась, в комнату валился Витек с туго набитой чем-то черной сумкой из кожзаменителя. Молния на ней была застегнута кое-как, не сходясь до конца.

— Привет! — радостно проорал он и потряс этим баулом как трофеем.

— Вечер добрый, — откликнулся я настороженно. — Ты никак со щитом?

Не знаю, понял ли он античную аллегорию, похоже, это пролетело у него мимо ушей. С победным видом плюхнулся на кровать, взвизгнула панцирная сетка. Переполненный саквояж он шмякнул рядом, победоносно хлопнул по нему рукой.

Точно, со щитом.

— Слышь, Базилевс! Помнишь, я говорил тебе… Стоп! А где ключ?

Не вставая с места, я кинул ему ключ. Он ловко схватил его правой рукой, вскочил и запер дверь.

— Так вот, — продолжил он прерванную речь, все так же куражась. — Помнишь, я говорил тебе, что настоящего чешского пива поднесу! А?

— Я все помню. Конечно. «Старопрамен».

— Молодец! Пятерка тебе за память. Держи!

И расстегнув ридикюль, он торжественно вынул «приталенную» бутылку темно-зеленого стекла. Настоящий чешский «Старопрамен», неведомо как добравшийся до нас. Конечно, система СЭВ (Совет экономической взаимопомощи) работала, но таких дефицитов в советскую провинцию не заносила. Тут были иные пути.

— Спасибо, — растроганно произнес я. — Перед сном выпьем по-братски. Надеюсь, никаких обходов сегодня не будет.

— А кто его знает!.. Ты на всякий случай в тумбочку спрячь.

Я так и сделал, и сказал:

— Слушай… — но он перебил:

— Погоди! Ты слушай. То есть, смотри. Глянь! Видал⁈

Это он предложил мне заглянуть в саквояж. Я заглянул и сообразил, что в данном случае надо восторженно присвистнуть, воскликнуть… короче говоря, выразить восхищение. Я и выразил:

— Вот это да! Витька, да ты, никак, великий комбинатор! Фарцовка, что ли? Промышляешь?

— Ну, присутствует, — скромно загордился он.

Сумка была полна пачек жевательных резинок: «Ригли» нескольких видов, опять-таки чешские «Педро» — с пацаненком латинского вида на обертке. Были тут и сигареты: «Бонд», «Пэл-Мэлл», «Лаки страйк». Три блока по десять пачек. И главное — три штуки японских электронных часов «Сейко кварц».

— Видал⁈ — торжествуя, повторил он. — Тут пол-косаря мается, понял? Ну, примерно.

— Понял, не дурак, — задумчиво сказал я. — Был бы дурак, не понял бы… А говорил, бабок нет!

— Ха! Да это ж пока товар, а не деньги. Сечешь?..

Витьку распирал дух удачи. Он разоткровенничался, поведал, что товар ему доверили на продажу. Доверил, вернее. Один человек. Есть такой. Витек не замечал, что говорит о нем с восторгом, с придыханием. Я слушал, кивал, аккуратно спрашивал… и постепенно выяснил нехитрую механику бизнеса.

Есть некий достаточно крупный спекулянт. Можно сказать, оптовик. Тот самый, Витькин кумир. Как он работает, «под кем ходит», от кого получает товар — этого, конечно, мой приятель не знал, да и узнавать не собирался: «тут как у шпионов — меньше знаешь, лучше спишь…» Так вот, этому негоцианту неведомо откуда поступает дефицит, он раскидывает его по доверенным людям. Либо продает сразу, либо отдает на реализацию. Из восторженной Витькиной болтовни я усвоил, что его отношения с барыгой достигли такой степени доверительности, что тот отдал солидную партию барахла на условиях самостоятельного плавания.

— Во! — в который раз Витька с силой хлопал по сумке. — А уж как фарцануть по-умному, я знаю, будь спок! Со свистом улетит!

Я дипломатично покивал.

Разумеется, он о чем-то умолчал. Например, о том, что сумма прибыли как-то поделится между Витькой и «оптовиком», и надо полагать, сильно в пользу последнего. Но рублей сто-сто двадцать мой сосед зашибет, если, конечно, все сложится. А это совсем даже не худо.

Пока он так радужно колбасился, у меня шла своя работа мысли. А что, чем черт не шутит…

— Слушай, — заинтересованно сказал я. — А со шмотками фирменными он работает?

— А то! Адидас, Левис, Вранглер — только так. А что?

— Да я бы взял. Штаны и куртку джинсовую. Костюм. Есть?

— Блин! — Витек чуть не подпрыгнул. — Да вот только он мне предлагал! А я вот это взял, а джинсу нет. Это же я в момент толкну, а со шмотьем еще возня… А ты прям щас возьмешь?

— Погоди. Давай разберемся.

Я предполагал, что комплект джинсы+куртка потянет рублей на сто пятьдесят. Оказалось — сто двадцать.

— Ну, — Витек помялся, — это не то, чтобы совсем уж фирма… Клиринг. Югославия. Но на вид не отличишь. Ну, почти.

— Сто двадцать — это твоя цена?

— Ну да.

— Понятно.

Понятно, что эти сто двадцать Витя с «перекупом» как-то распедалят между собой. Как — меня это не шатает, их дело. Меня интересует крайняя цена.

— Давай так…

Если барыга готов отдать костюм на реализацию, то я, в свою очередь, готов прямо сейчас отдать аванс. Сорок рублей. Остальное — в течение месяца. Согласен?

Витька с размаху сел, сдвинул брови.

— Сорок?.. — пробормотал он.

— И все, что ты мне должен, спишется. Как говорится, мелочь, но приятно. И сорок сразу. А?

Я достал купюры, раздвинул веером, слегка помахал. Психологический трюк, согласен. Прочий товар еще загонять надо, а тут бабки реальные, вот они.

Сработало. Витька сглотнул:

— А это… Давай полста!

— Нет. Извини, не могу. Мне еще жить надо. А сорок — пожалуйста.

И я поводил рукой из стороны в сторону, как врач-окулист молоточком перед пациентом. Витькины зрачки зачарованно двигались туда-сюда вслед за движениями дензнаков.

— Ладно, — решился он. — Давай!

— Держи. Сейчас еще не поздно к нему?

— Да не должно… Идем, что ли?

— Вперед! Далеко?

— Нет, минуть десять ходьбы. А быстрым шагом и того меньше.

И мы помчались.

Матвеевна на вахте сопроводила нас бдительным взглядом:

— Надолго?.. Смотрите, в двадцать два ноль-ноль двери на замок!

— Успеем! — твердо сказал я.

В советских общежитиях существовал единые по всей стране правила проживания. Они вытекали из сверх-пуританской морали чуть ли не Сталинских лет, делавшей вид, что секса и спиртного в природе не существует. На практике же они толковались в зависимости от либерализма и корыстолюбия должностных лиц местного значения. На мелких подношениях со стороны жильцов, жаждущих общения с Бахусом либо Эросом, можно было делать едва ли не второй оклад. Конечно, и тут зарываться было нельзя, был риск напороться на неприятности, вплоть до уголовного дела. И да, случалось, что подобная алчность приводила к суровым последствиям, головы летели. Крутиться-вертеться тут надо было с умом. Впрочем, как везде.

По выражению лица Матвеевны видно было, что она ждет нашего возвращения не впустую.

— Вот старая калоша, — ругнулся Витька на улице. — Копеек пятнадцать-двадцать на обратном пути готовь!

— Не проблема, — отмахнулся я.

Он сразу бодро взял темп — и прямо к дому Лены. То есть сперва в том направлении, и я к этому отнесся равнодушно. Но чем дальше, тем точнее… Вот уже и липовая аллея, вот замаячила вдали площадь с клумбой, мы прямо туда и маршировали. Я уже малость ментально заколыхался, но тут Витек повернул не влево, а вправо, к другой полукруглой пятиэтажке.

— Ты это… — он замялся.

— Понял, — вмиг схватил я. — Иди, я тебя здесь подожду. Вон там, на скамеечке. Только с примеркой как быть?

Он окинул меня цепким взглядом:

— Ну, на тебя в аккурат должен размер быть… У тебя где-то сорок восемь-пятьдесят?

— Скорее пятьдесят.

— Ага. Ну, там прикинем. Ладно, давай, я скоро!

Витя скрылся за столь же массивно-представительной подъездной дверью, что и в соседнем доме. Я уселся на скамейке под двумя рябинами, с удовольствием вытянул ноги.

Вечер окутал город. Близкая осень чувствовалась в нем. Вот ведь не скажешь, в чем именно, но и не ошибешься… Я поднял голову.

Гроздья рябин были еще светло-оранжевые. Или уже светло-оранжевые?.. Смотря как взглянуть. Я взглянул на «еще», думая о будущем. Оно постепенно разворачивалось передо мной панорамой дней, один за другим, и я не сомневался, что вот-вот должен случиться резкий выброс событий. Вот-вот…

Я не успел надолго погрузиться в эти размышления, так как из парадного вылетел сияющий Витек с белым полиэтиленовым пакетом.

— Ну! — вскричал он, подбежав ко мне, — пляши! Теперь ты жених. Звезда! Последний писк!

Я заглянул в пакет, увидел две аккуратные упаковки из прозрачного целлофана с джинсовыми изделиями.

— По размеру подбирал?

— Ну а то! Пошли скорей примерять, может где подогнать придется.

— А как подгонять будем?

— Решим, не вопрос. Пошли!

— Ага… Слушай, а ты есть хочешь?

— Да блин! Не то слово. Слона сожрал бы!

— Тогда давай в гастроном. В комнате у нас что есть?

Выяснилось, что в комнате есть кое-какие запасы гречки, риса, макарон. Чай тоже должен быть. Мы ринулись в гастроном, купили банку тушенки, хлеб, две пачки печенья «Привет» и весовые конфеты-«подушечки»: карамельки в нежно-коричневой обсыпке из какао. Нормальный такой студенческий ужин. Витек, естественно, постарался перевести большую часть расходов на меня, но печенье и подушечки приобрел лично, тут вопросов нет.

Чувствуя зверский аппетит, мы понеслись в общагу.

Матвеевна, конечно, устремила пристальный взор на пакет, но я удачно переключил ее внимание двадцатикопеечной монетой. Витька сдавленно зашипел, и пока мы шли наверх, пилил меня тем, что хватило бы с бабки и пятиалтынного… да уж теперь что сделано, то сделано.

На месте Витя развернул бурную деятельность. Сказал, что сам сварит макароны, вскипятит и заварит чай. Загремел кастрюлями, чайниками, побежал на кухню, а мне, пока он звенел, бренчал и вдохновенно матерился, пришла в голову простая и эффективная идея: посмотреть, а что вообще из вещей имеется у Василия Родионова?.. Витек укатился в кухню, а я обревизовал шкафы и кое-что нашел. Ну, трусы-носки — вещи, бесспорно, нужные, но они имиджа не создают. А вот верхняя одежда… Обнаружил две рубашки. Одна — убийственно-деревенская, я решил, что надо пустить ее на тряпки; другая — ну, пойдет. Несколько футболок. А они так и совсем ничего, если с джинсовым костюмом… И, наконец, я приступил к распаковке покупки.

Витек к этому времени вернулся и сопровождал процесс примерки поощрительными комментариями:

— Ну, блин, Базилевс! Ну ты вообще!.. Да теперь все бабы твои. Ален Делон! Мастрояни! Грегори Пек!..

Я сознавал, что ни на кого из троих не похож. Если и есть с кем отдаленное сходство, то с Леонидом Куравлевым, что, конечно, тоже совсем не плохо. И я не лысый, разумеется.

Ну, а костюм из штанов и куртки Levi’s сел на меня почти как влитой. Длина штанин, рукавов, в плечах — как по мне шили! Великоваты брюки в поясе, но это без труда корректируется ремнем. Честно говоря, я смотрел в зеркало и не мог наглядеться, чувствуя, что приобрел совсем другой вид.

Ох уж этот Levi’s!.. Как только не называли его в СССР: и Левис, и Ливайс (что ближе к оригиналу), и Леви Страус и Леви Стросс — по имени отца-основателя компании, которого правильнее было бы именовать Ливай Страусс… Впрочем, настоящая фирмА — вот так, с ударением на последний слог, нечасто добиралась в советскую провинцию — то есть, продукция именно американского пошива. Шли в основном так называемые «клиринговые» изделия, то есть лицензионные. Вообще говоря, они должны были абсолютно соответствовать технологии производства и качеству материала, но в глазах изощренных мажоров все-таки ценились ниже фирмЫ. Чаще всего к нам попадал югославский лицензионный товар, как в данном случае.

Придирчиво осматривая себя в зеркале, я изъянов не находил. Ну самый натуральный Ливайс! Не хуже, чем у Ленки.

Утешенный этой мыслью, я повернулся к Витьке:

— Так что там наш ужин⁈

Глава 13

— Так готово все! — воскликнул добровольный повар. — Садитесь жрать, пожалуйста!

В кастрюлю с горячими макаронами Витя вывалил банку тушенки, предварительно рассек ее в банке ножичком, размешал — вот и готово незатейливое блюдо. Хлеб коряво и поспешно нарезал толстыми неровными ломтями. Аромат от варева струился самый соблазнительный, мы оба дружно сглотнули слюну. Попутно выяснилось, что есть у нас и банка с горчицей.

— Дверь закрываем, пиво доставаем, — скаламбурил я не лучшим образом, но Витька заржал:

— Ужин аристократов!..

Здесь он, конечно, перебрал. Вряд ли наш стол напоминал версальский или царскосельский. Тем не менее, все было вкусно, сытно, аппетит у нас был конский, а уж пиво!..

Да, скажу я вам, то старое, настоящее чешское пиво — это нечто! Вкус у него плотный, насыщенный, послевкусие душистое, пшенично-хмелевое… По стакану на брата — маловато, конечно, но Витек утешал меня и себя тем, что он еще непременно раздобудет.

— У того же? — поинтересовался я, допивая свою порцию. — У барыги?

Он поморщился:

— Ну что за слова такие?.. Неактуальные.

— А как надо? — я усмехнулся.

— Хм, — жуя, он вскинул взгляд к потолку. — Ну, скажем… предприниматель! Коммивояжер. А?

— Да мне до фонаря, — я насадил на вилку несколько жирных макаронин и отправил в рот. — Хоть горшком назови.

Эх, пиво, а⁈ Еще б бутылки две-три жахнул одним махом. Амброзия!

Витек с видимым удовольствием допил свой стакан, внезапно оживился, и я понял, что в голову ему прилетела толковая идея.

— Слышь, Базилевс! А давай вместе, а⁈ Копейку срубишь, как раз и рассчитаешься. У него (Витька произнес примерно так: «У НЕГО») товар фирменный есть. Отличный. Грандиозный! А потом и еще будет. Улетит со свистом, нам и толкать особо не придется. А⁈

— Создадим синдикат? — улыбнулся я, подбирая вилкой последние макароны и кусочком хлеба лохмотья тушенки. — Нет, Вить. Говорю сразу. Не моя тематика.

— Да ладно! — он махнул вилкой. — БХСС Боишься, что ли? Фигня! Я ходы-выходы знаю. Железно!

— Я ничего не боюсь, — веско ответил я. — Не в том дело. К коммерции надо талант иметь. Как к музыке, живописи, математике… да, собственно, ко всему. Если слуха-голоса нет, зачем на сцену лезть? То есть, можно, конечно, но выйдет срам. Согласен?

— Ну… так-то да.

— Вот так и здесь.

Витька посоображал. Похоже, ему понравилось то, что у него талант к бизнесу есть. Он с сожалением поглядел на пустые стакан и бутылку.

— Не сдашь ведь, заразу, — пробормотал он про чешскую стеклотару. — Не примут… Ну что, давай чай пить?

— С удовольствием!

И мы попили чайку с печеньем и «подушечками», и я не переставал удивляться про себя натуральному вкусу тех продуктов. Так просто, примитивно даже… и так вкусно! Беседы о бизнесе усохли, заговорили о мелочах жизни, опять же всплыла в диалоге пресловутая 312-я комната, где проживают лихие девицы, тоже, видимо, вчерашние абитуриентки, а ныне первокурсницы. Витька старался говорить о них небрежно, но я-то видел его пацанский мандраж. Судя по всему, мой сосед в отношениях с прекрасной половиной доходил где-то до поцелуев, возможно, до тисканья и щупанья через одежду соблазнительных девичьих мягкостей, но не дальше. И мне не составило труда разгадать, что продвинуться дальше начинающему фарцовщику хочется просто адски. Но какой-то психологический барьер не дает.

Ладно — решил я про себя. Надо будет помочь ему одолеть этот барьер. Потом. А вот фарцовка эта, боюсь, до добра не доведет. Тоже надо аккуратно провести воспитательную работу.

В самой фарцовке-то, если подумать, вроде бы ничего худого нет. Советская экономика при очевидных плюсах имела явные минусы. Особенно в области производства предметов быта, особенно одежды. Плановое производство не поспевало за модой, пятилетку за пятилеткой гнало унылые модели пальто, костюмов, обуви, которые никто не брал, они годами пылились на складах, в магазинах, все это убытками ложилось на госбюджет… В данной ситуации цеховики и фарцовщики как будто и нужное дело делали: насыщали рынок товаром, пользующимся спросом, давали возможность людям стильно, модно одеваться, пользоваться новинками бытовой техники. Разумеется, имея с этого трудовой процент. С одной стороны, и вправду так. А с другой стороны, в данной сфере неизбежно начинал возникать криминал. Вот прямо как червь в яблоке! Готов допустить, что среди людей, занимавшихся фарцовкой, были нормальные, с купеческой жилкой ребята, искавшие возможность подзаработать. Но никаких сомнений в том, что туда словно магнитом тянуло жулье, готовое за копейку на любую гадость, любую подлость. Как говорится, и мать продать, и в очко дать. Такие бессовестно, безжалостно обманывали и коллег, и покупателей, продавая последним «левый» товар, а то и внаглую некачественный. Случалось, что человек покупал у уличного торгаша джинсы в фирменной новенькой упаковке, дома распаковывал… и обнаруживал, что в пакете одна штанина, то есть ровно половина джинсов. А вторую половину ушлый «кидала» впаривал еще какому-то «лоху», увеличивая прибыль вдвое.

И это лишь часть проблемы. Вторая часть состоит в том, что в этот бизнес активно лез настоящий криминал, уголовники-профессионалы, чуя тут серьезную поживу. Воровской мир норовил подмять и «цеховой» и фарцовочный бизнес под себя, прекрасно понимая, что эта публика не побежит жаловаться в милицию. Более того, наиболее продвинутые, дальновидные «воры в законе» стремились к тайным контактам с государственными служащими, падкими на деньги, создавая то, что именуется термином «организованная преступность»… И вот в эти-то жестокие взрослые игры по наивности лез семнадцатилетний Витька, не понимая, во что он ввязывается. Больше того! Чутье подсказывало мне: ощутив вкус легких денег в торговле барахлом, он может сунуться туда, где головы не сносить. Например, в оборот валюты или драгметаллов. А там такие джунгли, такое зверье — ни мамы, ни папы, ни свата, ни брата. Каждый за себя, и никого за всех.

Попив чай, мы спрятали бутылку из-под «Старопрамена» поглубже в шкаф, решив выкинуть ее на помойку завтра. Наступило «личное время», как говорят в армии, и Витек явно затосковал. К чтению, как я понял, он был не особо охоч.

— Блин, телека нет!.. Давай купим в складчину?

— Только сперва разбогатеем. Ты, кстати, кому собрался товар сбывать?

— Найду, не боись. Пошли в четыреста седьмую, что ли? Побазарим за жизнь, в картишки, может, перекинемся… А?

— Нет, Вить, я в душ собрался. А дальше видно будет. Ты, кстати, пойдешь?

— Попозже. Успею!

Душевая в общежитии работала до двадцати трех ноль-ноль, это я уже выяснил. Кроме того, дедуктивно вычислил, где в шкафу полка Василия Родионова с банно-стирочными принадлежностями. Туда и полез.

Так аккуратно были сложены пара полотенец, в пластмассовом стаканчике обретались зубная паста «Жемчуг», зубная щетка, безопасная бритва со сменными лезвиями, ГДРовский крем для бритья «Флорена», при необходимости используемый как мыло. Впрочем, мыло тоже было. «Земляничное». А кроме того, имелась опять же ГДРовская пена для ванн «Бадузан».

О ней надо сказать особо.

Густая темно-зеленая жидкость с хвойным запахом, она использовалась советскими людьми универсально: и как пенообразователь, и как гель для душа, и как шампунь, отлично справляясь со всеми этими задачами. Выпускалась в фигурных разноцветных флакончиках из мягкой пластмассы в трех видах: уточка, рыбка и кораблик, резьбовая крышечка прикрывалась мерным колпачком. Впрочем, две последние фигурки встречались редко, обычно в продажу поступала уточка. Вот такая игрушка красного цвета и расположилась в шкафу. Прихватив ее, «Флорену», банное полотенце, лыковую мочалку, резиновые сланцы-«вьетнамки», я отправился в душ.

Полупустая общага жила тихой будничной жизнью. Кухня наполняла пространство шкворчанием и густым запахом горелого постного масла: кто-то жарил на ужин картошку. Где-то негромко звучала музыка. Надо же! — подумал я. И месяца не пройдет, как жизнь здесь закипит, забурлит сотнями голосов, смехом, топотом… А пока вот так. Затишье.

И в душе никого не было. Четыре кабинки. Я разделся, зашел в крайнюю. С некоторой опаской повернул кран…

В домах с централизованным теплоснабжением в советское время на лето часто отключали горячую воду: ремонтировали теплотрассы, за зиму подвергавшиеся жесточайшему износу. Я и страшился, что горячей воды не будет. Конечно, на худой конец помылся бы и холодной, но это был бы всем экстримам экстрим… Опасения оказались напрасны, вода была отменно горячей, и напор такой, что тебе душ Шарко. А про расход воды в эту эпоху никто и не думал.

В итоге я с огромным удовольствием мылся, брился, фыркал, расслабленно стоял под жарким струйным массажем. Выходить не хотелось. Но и усталость брала свое, я представлял, как сейчас приду, завалюсь на кровать, почитаю, помечтаю о будущем свидании с Леной… Дальше я воображение старался не запускать, чтобы не сглазить. Наконец, решительно вырубил душ, принялся вытираться-одеваться.

Когда почти закончил, в помещение ввалился незнакомый парень в черно-белой тельняшке ВМФ.

— С легким паром! — жизнерадостно выкрикнул он. — Как водичка?

— Супер! — машинально отозвался я.

Иноземное словечко удивило бывшего моряка, он расхохотался:

— Ну ты даешь, братишка! Отличником, что ли, в школе был?

— Да не без этого, — я тоже засмеялся.

— Ну так и дальше тебе семь футов под килем!

— А тебе легкого пара!

— Спасибо!..

Вернувшись в комнату, я обнаружил в сумерках, что Витек, не раздевшись, лежит на кровати и явно дремлет — душ, похоже, получил отставку.

— Не бойсь, свет включай, не тихарись… — полусонно пробормотал он. — Я и так засну…

— Я ненадолго.

Перед зеркалом я аккуратно расчесал нестриженые светлые волосы, от воды потемневшие, находя, что вымытые и с нарочито небрежной прической они придают моей юношеской физиономии нечто романтическое, «битловское», что ли. Ну и отлично! Придя в хорошее настроение, я выключил верхний свет, включил настольную лампу, порылся на книжной полке, где среди каких-то совершенно неизвестных мне имен и названий неожиданно нашел Достоевского. «Преступление и наказание». Отдельное издание.

— Давненько я не брал в руки Федор Михалыча… — пробормотал я, не опасаясь, что Витя услышит. Он уже сладко похрапывал, возможно, видел какой-то занимательный сон.

Завалился на кровать, стал читать, по-новому воспринимая и сюжет, и стиль, который, помнится, в школе меня раздражал, казался каким-то спотыкающимся. Зато теперь текст шел как по маслу. Вот что значит опыт жизни, как он меняет восприятие!..

Примерно с этой мудрой мыслью я задремал, спохватился, выключил лампу и отправился в страну сновидений. Снилось мне что-то неясное, но приятное, и проснулся я на рассвете, чувствуя себя молодым, бодрым, готовым горы свернуть, мчаться за тридевять земель, искать неведомое, встречать любовь, разлуку, годы, судьбу… Все впереди!

Мне так понравились эти слова, родившиеся во мне с восходом Солнца, я со вкусом повторял их как утреннюю молитву. Все впереди! — усердно чистил зубы «Жемчугом». Все впереди! — пил чай, хрустя печеньем и «подушечками», перебрасываясь с Витькой пустяковыми словами… Все впереди! — шагнул в коридор и чуть не столкнулся с Сашей, воскликнувшим:

— О! А я уже собрался к вам. Ну что, юниоры, вперед? Трудовой день ждет! Талоны на обед взяли?

— Первым делом, — откликнулся Витек, и мы пошли.

Все-таки августовское утро особенное. И летнее, и уже не летнее. Светлое и печальное… Все впереди! — поспешил сказать я и улыбнулся.

Не подходе к технопарку Витек принялся вздыхать и ныть о том, что вот, его перекинули на другой склад, заведующий там скучный зануда, какой-то Павел Егорович, он все время бубнит, ворчит, всем недоволен, и у него, у Витька, на этого Егорыча аллергия, того и гляди, пойдет по коже сыпь и начнешь чесаться, и что тогда делать…

— Ты, Витюня, сам, смотри, в такого не превратись, — посоветовал Саша. — Занудство вещь заразная. Вот уже ты нам успел плешь проесть, а еще рабочий день не начался.

Витек не то обиделся, не то усовестился, но умолк. На проходной сдержанно бросил:

— Ну, пока… — и потопал к своему месту работы, а мы с Сашей к своему.

— Еще и покурить успеем, — сказал он.

Без пяти восемь мы подошли к складу, откуда высунулась Раиса Павловна, видимо, услыхавшая наши шаги. И первая же ее фраза поразила меня точностью:

— Здорово, молодежь! Савельич вчера вечером не выпивал?

Я ощутил, как Саша мысленно запнулся. И мгновенно отреагировал:

— Да вроде нет! По крайней мере, мы не видели.

Кладовщица досадливо сморщилась:

— Ну, если вы не видели, это еще не значит, что нет. Вот паразит!

— А что случилось-то, Раиса Пална?

— А то, что нету его, черта старого!

— Так еще пять… ну, четыре минуты до восьми.

— Э, милый, да я ж его как облупленного знаю. Почитай, лет десять уже тут. Он без четверти-без десяти на рабочем месте, это уж у него закон. Если не заквасил. А если нет его, это уж точно пузыря принял… Слушайте, ребятки, сбегайте кто-нибудь к нему домой! Это рядом совсем, я объясню.

Мы переглянулись.

— Ну что, Сань, я слетаю по-быстрому?

— Давай. А я перекурю пока.

Раиса Павловна даже взялась пройтись со мной до ближайшей проходной — на огромной территории технопарка их было несколько. Это сооружение оказалось попроще: большие ворота для машин и будка, где дежурила старушка в засаленном ВОХРовском кителе.

— Петровна, пропусти нашего студента… — и коротко описала ситуацию.

— Запил, что ли, Савельич? — не удивилась Петровна.

— А то ты его не знаешь!.. Словом, обратно парня впустишь.

— Ладно, — Петровна освободила турникет.

Кладовщица на редкость толково объяснила мне, как найти дом Николая Савельевича. Я прошел вдоль трамвайной линии, где с одной стороны был не то парк, не то настоящий лес, а с другой — квартал трех- и четырежэтажных «сталинок», явно строившийся по плану, да так добротно, на века: с каменными оградами дворов, с четко распланированным внутренним пространством: газонами, спортплощадками, зелеными насаждениями. Собственно говоря, это был замкнутый уютный мирок, где наверняка большинство соседей жили много лет, хорошо друг друга зная.

Следуя инструкциям Раисы Павловны, я прошел между двумя домами, повернул направо…

И нос к носу столкнулся с завскладом. Хмурым, но трезвым.

Аж от сердца отлегло!

— Ф-фу, Николай Савельевич!.. А меня за вами послали. Я уж думал…

— Не надо думать! Работать надо. Думать начнешь первого сентября, когда к учебе приступишь. Понял?

— Так точно!

— То-то же, — Савельич смягчился. Помолчал чуток и доверительно признался: — Я-то вчера, грешным делом… Завернул в гастроном, хотел сперва еще косушку взять, да сдержался. Взял пару «Жигулевского», домой пришел, да так и усосал единым духом, прости Господи.

— Градус понижать нельзя, — машинально вырвалась у меня когда-то услышанная премудрость.

— Да ну! — энергично запротестовал Козлов, махнув рукой. — Чушь все это! Меру надо знать, вот и все.

Беседуя таким образом, мы достигли проходной.

— Савельич! — искренне удивилась Петровна. — А мы уж подумали…

— Тебе, Петровна, думать вредно. Твое дело — вон, вертушку крутить, да внуков нянчить. Открывай давай!

— Ишь ты, — слегка обиделась вахтер. — А ты-то что за кот такой ученый?

— Меня жизнь учила, — парировал завсклад. — Это, брат, такая диссертация была!.. А лучше сказать, роман. Ясно?

Глава 14

По приходу в склад Савельич развил титаническую активность:

— Павловна! — возопил он, переступив порог. — Где селитра в пакетах⁈ Я тебе что вчера говорил!

— Что говорил, то я сделала, — огрызнулась Раиса Павловна. — Глаза разуй, не видишь? Орет как утконос!

Небольшие пакты из плотного непрозрачного целлофана действительно самым аккуратным образом были составлены на стеллаже вблизи.

Николай Савельевич поутих, осознав несправедливость наезда на кладовщицу.

— Ну, гвардейцы, — сказал он нам, — надевай свою униформу, да за работу! Труд облагораживает человека.

Ты смотри, какие цитаты знает!..

Работа на складах, подчиненных Савельичу, никогда не переводилась. Мы грузили канистры, мешки, бочонки со всякими химикалиями, грузили на ручные тележки, перевозили из помещения в помещение под руководством Раисы Павловны. Я не вникал в смысл этих передислокаций, точнее, мне это было неинтересно, смысл-то сам собой был ясен: у части содержимого складов истекали сроки хранения, это перетаскивалось в основное хранилище, то есть то, где находился «офис» Козлова.

Я кстати, так чуть не брякнул: офис. В последний миг прищемил язык. Представляю, как обомлели бы и Савельич, да и Саша, наверное, от такого словечка! Даже, небось, стали бы подозревать в чем-то нехорошем… Как говорится, агенты-нелегалы чаще всего горят на мелочах, вроде того, как во время войны хорошо подготовленный диверсант Петр Таврин (сам по себе тот еще ловкач и авантюрист, абсолютно гнилой тип при несомненных дарованиях) спалился на том, что у него неправильно были расположены ордена на гимнастерке. Строго говоря, провал произошел не только из-за этого, но из-за этого тоже… Я почему-то вспомнил эту историю, о которой некогда читал, а от нее мысли мои как-то невзначай перекатили к профессору Беззубцеву, да на нем и застряли.

И это, конечно, не просто так. Какой-то здесь был смысловой гвоздь, который мне предстояло найти и выдернуть. Как к нему подобраться? А вот тут у меня созрел один план…

В какой-то момент Савельич объявил перекур, а сам озабоченный, прихватив папку с ворохом счет-фактур, лихо загромыхал в контору на известном нам электрокаре ЭК-2. Он ловко управлял этой машинкой, объезжая выбоины в асфальте, видно, что дело привычное. Слышно было, как загорланил он из озорства:

— Эх путь-дорожка фронтовая!..

— Бедовый мужик наш завсклад, — усмехнулся Саша, присаживаясь рядом со мной и доставая мятую пачку «Стюардессы».

— Не стареют душой ветераны, — откликнулся я.

Саша прикурил. Ветерок относил дым в другую сторону, но все же запах табака моих ноздрей коснулся. Опять же это был особый, неповторимый запах той эпохи…

— Слушай, — вдруг сказал Саня, — а что у тебя с Лехой?

— С Лехой?.. — от неожиданности глупо переспросил я.

— Ну да. С Заливкиным.

— А что, — осторожно сказал я, — он что-то говорил?

— Нет, он-то как раз не говорил. Но я же вижу. Что-то вы с ним как кошка с собакой. Не нравится мне это.

— Да мне тоже. Но ведь он в бутылку полез, не я.

— Ну-ка, с этого момента поподробнее…

Я пояснил, с чего все началось. Потом рассказал и о случае с грузовиком и короткой потасовке после. Хотя и неохота было.

Выслушав, Саня подымил немного молча. Потом молвил:

— М-да. Как-то нашла у вас коса на камень… Надо бы найти общий язык. Он вообще-то парень неплохой…

— Только ссытся, да глухой…

— Ну, брось, — Саша поморщился. — Ерунда. Хочешь, поговорю с ним? Возьму на себя эту роль.

— Нет, Сань. Если уж двое замутили такую хрень, то незачем других грузить. Самим и надо разобраться.

Он пожал плечами:

— Да мне это не в тягость. Но как хочешь. Кстати! Ты над моим предложением подумал?

Мысль моя лихорадочно заметалась. Какое такое предложение?

— Точнее? — обтекаемо переспросил я.

— Ну здрасьте! Что я на прошлой неделе говорил? Вы еще математику тогда сдавали, носились как бешеные! Тригонометрия. Синус, косинус… Не помнишь разве?

— Ну, тогда!.. Тогда башка вся забита была! — ловко выкрутился я. — Да и нервотрепка-то какая, сам представь! Что твоя золотая лихорадка. Вылетело из головы начисто!

— Да? Ну, так-то оно так… Короче, слушай! Это насчет подработки.

Я вмиг смекнул, что речь, скорее всего, пойдет о погрузочно-разгрузочных работах. Самый простой и верный способ «шабашки», небольшого, но всегда надежного подспорья, особенно на всяких логистических узлах, типа железнодорожных станций. Объемы грузоперевозок были огромные, часто случались авральные ситуации, постоянных рабочих рук хронически не хватало. Приходилось привлекать временные. Где их найти быстро и много?.. Правильно, в студенческих общежитиях.

Студенты тех лет, особенно то, кто постарше, поопытнее, уже отслужившие в армии, отлично умели находить возможность подзаработать. Обычно делали это артельно, и места подработок: рынки, оптовые базы, железнодорожные станции передавали «по наследству» своим преемникам с младших курсов. Я примерно так понял слова Александра и не ошибся.

Он рассказал, что еще прошлой осенью застолбил «хлебное место» неподалеку. Понятно, что в каждом большом городе помимо основного железнодорожного вокзала имеются несколько и пассажирских платформ, и вспомогательных грузовых станций –и вот, неподалеку от Политехнического, который целый автономный городок в городе, находится разъезд с совершенно дивным названием «Ракитов лес». Откуда взялось название? — за древностью никто уж не упомнит, никаких ракит там никто не видал последние полвека, это самая настоящая промзона, пропитанная дымами, соляркой, креозотом. Станция интенсивно работает как перевалочная база, платит прилично. Конечно, Саша не первооткрыватель этого Клондайка, но из его рассказа я догадался, что руководство станции быстро увидело в Александре Лаврентьеве надежного партнера. Парень он добросовестный, толковый, всегда готовый привести целую бригаду. Никаких проколов, тем более скандалов с ним не случалось. Чего же более?..

Видимо, это Саша и предлагал Василию на прошлой неделе — и повторил сейчас:

— Вакансии есть. Присоединяйся?

Конечно, я быстро просчитал выгоды. Вот он, резерв! Как-никак целых восемь червонцев я торчу Витьке, а это сумма еще та. Заработаю — рассчитаюсь.

— Я только «за». А когда ближайшая работа?

— Да практически всегда. Да вот давай прямо отсюда звякнем на товарный двор. У Савельича же телефон в кандейке есть. Попросим тетю Раю…

— Тут, наверное, телефон только внутренний.

— А, точно! Тогда в обед из конторы брякнем.

— Отлично!

Настроение у меня резко подскочило, и упомянутый выше план я решил внедрить немедля. В прямом смысле, поскольку послышалось знакомое завывание и громыхание, а через полминуты из-за агнара выкатил и сам электромобиль под управлением Козлова. На сей раз завсклад гнал машинку почему-то платформой вперед.

— Ну, гвардии рядовые, — радостно проорал он, — небось устали отдыхать? Жопы сплющились?.. Не боись, сейчас поработаем, аж дым пойдет! — и он виртуозно заложил вираж в глубь склада.

— Я между прочим, гвардии сержант, — с шутливым апломбом объявил Саша. — Младший, правда.

Чувство справедливости не позволило ему утаить истину.

— Гвардии? — переспросил я.

— Так точно. Гвардейская ракетная дивизия.

— Так ты ракетчик?

— Саша кивнул, затянулся напоследок и выкинул окурок.

— Дивизия знаменитая! — сказал он. — Управление и штаб во Владимире, а части чуть ли не по всему Союзу раскиданы. Наш дивизион на северном Урале стоял. Пермская область. Город Кунгур. Ну, рядом. Военный городок.

— Ага… — протянул я, соображая. А чем черт не шутит⁈ А ну-ка попробую пробный шар.

— Слушай! — я сделал вид внезапного вдохновения. — Так там, я слыхал, такая штука… ну, типа второй Бермудский треугольник. Аномальная зона. Правда это?

Саша воззрился на меня с живейшим интересом.

— А откуда ты это слышал? — вопросом на вопрос.

— Ну! — я снисходительно ухмыльнулся. — Ты думаешь, я леший какой-то из берлоги?

Усмехнулся и он:

— Так лешему-то как раз с руки такие вещи знать. Так откуда слышал?

— Да сосед у нас во дворе, — с ходу сочинил я. — Он… я на секунду запнулся, вспомнив, что в те годы слово «дальнобойщик» вряд ли было в ходу, — шофер, в дальние рейсы ходит, бывает. На МАЗе. Вот он и говорил. Бывал там. А что, правда?

Саша задумчиво пожал плечами.

— Слухи были. Среди местных. Но мутные такие, ничего конкретного. Типа, знаешь, говорят, есть у нас тут такое заколдованное место. Вот как раз будто леший путает: можно зайти туда и хрен выйдешь… Это не в самом Кунгуре, а немного восточнее, на границе со Свердловской областью. Ну и среди солдат кто-то сдуру трепался. Так замполит потом на построении орал: кто это у нас бабкины сказки разводит? Комсомольцы! Век НТР!..

Он еще хотел что-то сказать, но тут из склада выкатился Савельич:

— Подъем, кавалергарды! Слушай мою команду.

Выслушать команду удалось не сразу, потому что я решительно перебил:

— Николай Савельевич! У меня просьба.

— Ну?

— После обеда можно отлучиться на часок? Дело есть.

— Это какое такое дело?

— Существенное. Я бы сказал, дело чести.

— Ишь ты!.. Нет, гляньте на него: фон-барон! Что за дело чести? Никак дуэль! На табуретках?

— Ну… тут девушка замешана. Надо увидеться. Срочно.

— Ты смотри! Уже нашел себе какую-то шмакодявку?

Наверное, что-то в моем лице сделалось не так, и Козлов поспешил исправиться:

— Ладно, ладно, ты это того… не того… Лаврентьев! Отпустим кавалера на свиданье к барышне?

— Святое дело, — Саша улыбнулся.

— Но час, не больше. Ясно?

Я радостно кивнул.

— А теперь к делу. Пошли осваивать технику!

Выяснилось, что властелин хранилищ вознамерился обучить нас искусству вождения электрокара. Дело это оказалось простым до безобразия: нужно было изучить инструкцию (Савельич вынул из стола и шлепнул на столешницу сильно засаленную брошюру), потом типа сдать зачет, после чего в какой-то амбарной книге делалась пометка о том, что мы допущены к управлению на законных основаниях.

— Это обязательно?.. — пробормотал Саша.

— Это не обсуждается! — отсек завсклад. — Читайте!

Наука оказалась, прямо скажем, не квантовая механика, хотя отработка навыков нужна. Всего четыре точки управления. Три рычага, одна педаль. Она же тормоз. Левый рычаг — коробка передач. Три скорости. Маленький рычажок рядом — переключение хода движения: вперед, назад. Правый рычаг — руль, он чуть похитрее левого, с изгибом и кнопкой под большой палец: это звуковой сигнал, бибикалка. Жмешь рычаг вниз — поворот вправо. Тянешь вверх — соответственно влево. Это если стоишь спиной к платформе. Если к ней лицом, то понятия «лево-право» меняются местами. Фара не предусмотрена, но если что, есть каска с фонариком. Иной раз заезжать приходится в темные закоулки хранилищ.

— Во! — похвастал Савельич, вынув из шкафа рабочую оранжевую каску с закрепленным на ней фонариком под плоскую батарейку 4,5 вольта. — Ну, теорию изучили? Айда на практику!

И добавил к этому ряд очень энергичных выражений.

Практика получилась внезапно интересной. Управлять тележкой было несложно, но прикольно. Оно и в самом деле, когда несешься на такой штуке со скоростью 20 км/ч, стоя на трясучей площадке с хилой трубчатой оградкой по бокам, то ощущения занятные.

— Тише, тише! — покрикивал Савельич. — Разогнался!.. Не на «Жигулях», мать иху!

В общем, время пролетело незаметно. Козлов, наконец, сделал записи в журнале и заставил нас расписаться, узаконив водительскую квалификацию. Глянул на часы:

— Ну, гренадеры, валим на обед! Родионов, ты понял? У тебя плюс час.

— Понял, Николай Савельевич.

— То-то. Крутится-вертится шар голубой… Можете на таратайке ехать, смотрите только, не угробьтесь.

— Давай, — сказал мне Саша. — Поработай-ка персональным шофером.

Он пристроился на платформе, я встал за рычаги…

Домчались махом. Шоферские навыки сказались и здесь, хотя эргономика управления совсем другая.

— С ветерком! — заключил Саша, спрыгивая с платформы после того, как я с шиком подрулил к конторе. — Молодец.

— Саня, — сказал я, — ты давай ешь, а я полетел по делам своим. Если успею, потом перекушу…

И заспешил в общагу.

На вахте сидел сменщик Матвеевны, флегматичный старикан. Видно, он меня помнил, ключ вручил без разговоров, и я через две ступеньки понесся на четвертый этаж.

Первым делом наскоро ополоснулся. Затем, скинув «Орбиту» и недостойный прекрасных серых глаз «смокинг», я облачился в «Ливайс», потуже стянув ремень на поясе. Не забыл и белую футболку. Перед зеркалом придал прическе небрежно-богемный вид. Ну!.. Шикарный парень, модник, покоритель девичьих сердец! Вперед!..

Конечно же, отдел кадров должен быть в главном корпусе, где химию сдавали. Туда я и направил «Ботасы», предварительно освеженные влажной тряпкой.

Гардероб в вестибюле был по-летнему пуст, но какая-то бабушка там имелась, листала журнал «Вокруг света».

— Здравствуйте! Я первокурсник. Вот только поступил. Подскажите, пожалуйста, где отдел кадров?..

Вежливые слова на самом деле волшебные. Бабушка все растолковала мне так, что можно было идти с закрытыми глазами.

Пятый этаж. Самый верхний. Я шел и чувствовал, как сердце волнительно колотится. Здание было почти пустое, хотя где-то в отдалении я слышал голоса, шаги, хлопанье дверей. Но мне никто не встретился.

Ну вот он, пятый этаж. Какие-то канцелярии, солидные двустворчатые двери, обитые кожей, с узорами из обойных гвоздей. Пока все верно, молодец бабушка… Ага!

Черная стеклянная табличка, большие буквы: ОТДЕЛ КАДРОВ.

Признаться, с полминуты я стоял, упиваясь сложными чувствами. А вдруг все на обед ушли? Как быть?..

Ладно! Потянул ручку на себя. Открыто!

— Здравствуйте.

Это я сказал ухоженной дамочке средних лет, стоящей за барьером, который отгораживал служащих от посетителей.

— Здрасьте, — и она взглянула на меня с интересом.

— Скажите, могу ли я видеть одну вашу сотрудницу? Извините за беспокойство, срочное дело.

Интерес во взгляде как-то изменился, но как, я не успел понять.

— Мы здесь для того и есть, чтобы нас беспокоили, — замысловато ответила она. — Кого будете беспокоить?

— Никонова Елена. Есть такая?

— Пока да, — мадам лениво обернулась и крикнула в приоткрытую дверь, ведущую в другое помещение: — Лена! К тебе посетитель… — здесь она сделала эффектную паузу. — Элегантный молодой человек!

Послышалось бумажное шуршание, затем торопливый цокот каблучков по паркету.

— Кто?..

— Ваш старый знакомый, — я скромно улыбнулся, решив, что отрекомендовался удачно.

Лена распахнула глаза.

— Здравствуйте… Очень приятно, — пролепетала она растерянно.

Выглядела она не менее обворожительно, чем вчера, хотя совсем иначе. В светлом приталенном платье с пояском, с короткими рукавами. На открытой нежной шейке изящное жемчужное ожерелье.

— Можно вас отвлечь ненадолго?

Тут Лена пришла в себя, важно поджала губки:

— Подождите, пожалуйста, в коридоре, я сейчас выйду.

Я с улыбкой кивнул, вышел. Через полминуты выпорхнула Лена.

— Привет, старый знакомый! — радостным шепотом. — Через месяц что будешь говорить? Что с детских горшков меня знал?

То, что она была рада, это несомненно.

— Как говорится, будущее скрыто от наших глаз, — пустился умничать я. — Кто знает, что будет через месяц? Кто знает, что будет через годы?.. Может, нам суждены великие свершения? А может, годы спустя мы будем вспоминать вот этот день? Все, говорят, проходит, все забывается, от всего устаешь. А этот день мы будем помнить…

Взгляд серых глаз затуманился, видно было, что слушать это интересно и приятно. Тем не менее красавица сочла необходимым впасть в излюбленный сарказм:

— Ты пришел поделиться прогнозами?

— Отчасти да, но это не главное. А главное — вот оно. Слушай!

Глава 15

— Слушаю, — откликнулась она.

— У меня к тебе просьба…

Я сделал крохотную паузу.

— … не совсем обычная. Ты сможешь использовать служебное положение в личных целях?

Лицо девушки выразило чуть надменную игривость:

— В чьих личных? Твоих? Или моих?

— В наших.

— Даже так. И каким же образом?

— Ты можешь задержаться на работе ненадолго?

— В общем да. Ничего сложного.

— Прекрасно! — я искренне обрадовался. — Тогда…

Ход моей мысли был таков: Лена под каким-то предлогом задерживается на работе. В это время прихожу я. И мы вместе заходим в архив личных дел и смотрим одно из них.

— Одно? — переспросила Лена.

— Мне нужно только одно, — заверил я.

— Кого же?

— Это некто профессор Беззубцев.

— Господи!

Она вскрикнула это чуть ли не на весь пустой коридор. А я, наверное, был уже к такой реакции готов, выразительно приложив палец к губам: тише! И улыбнулся понимающе.

Лена мельком обернулась: бессмысленно, но психологически оправданно. И драматическим шепотом произнесла:

— Откуда ты его знаешь⁈

Я усмехнулся так, как это умели, должно быть, мудрецы Эллады.

— Я вижу, ты тоже его знаешь.

Она чуть сузила глаза в раздумье, и сразу в лице проступило нечто восточное. Совсем невидимое в повседневной жизни, но сохраненное в генах, доставшихся от пра-прабабушек и дедушек.

— Вот что, — решительно сказала она. — Давай, так мы и сделаем. Я задержусь. Ты только не опаздывай. Ты же в технопарке?

— Да.

— Телефон под рукой есть?

— Да, в складе. Внутренний.

— Тогда вот что. Позвони мне сюда… когда ты заканчиваешь?

— В шесть.

— Значит, без пяти шесть. Примерно, — и она продиктовала четырехзначный номер. — Запомнишь?

— Я твой домашний навсегда запомнил, а уж это…

— Вон как! Вот так вот прямо навсегда?

— Надеюсь, — и я сделал быстрое движение вперед, как бы намереваясь прикоснуться поцелуем в щечку, но недотрога оказалась проворнее. Успела отскочить и сделать хитрый вид.

— Не шалите, юноша. Все, пока! Не забудь позвонить, — и шмыгнула за дверь.

Я шел обратно, и на душе у меня расцветал праздник. Незримый миру фейерверк. Жизнь обещала нечто дивное, огромное, живой космос… мне хотелось захохотать, как последнему придурку, запеть что-то дурацкое, вроде «Ландышей», пуститься в пляс. Но сдержался. Только позитивная энергия распирала изнутри, я как будто увеличился в объеме. И сил казалось столько, что сейчас согну весь мир в дугу.

В таком настрое я подошел к гардеробщице, увлеченно читавшей нечто в «Вокруг света».

Ах, чудная, волшебная вселенная советских журналов, как-то незаметно исчезнувшая за стремительно пролетевшие годы новой эпохи!.. Она ведь охватывала всех, каждого. Наверное, ни одного человека в СССР не было, кто не смог бы найти себе издание по вкусу. Весь возрастной диапазон, от дошкольника до пенсионера: «Веселые картинки», затем «Мурзилка», «Юный натуралист», «Пионер», «Ровесник», «Юность», «Студенческий меридиан»… и так далее, вплоть до журнала «Здоровье». Все социальные уровни: от незамысловатых «Крестьянки» и «Работницы» до элитарнейшей «Науки и жизни». Издания по интересам, увлечениям, хобби: «Юный техник», «Юный химик», «За рулем», «Человек и закон»… Последний, между прочим, был нарасхват потому, что в нем иногда печатались отличные остросюжетные детективы. Чисто литературные, вернее, все же литературно-публицистические «толстые журналы» нарочито скромного вида, на грубоватой бумаге, без иллюстраций — для интеллектуалов. «Новый мир», «Дружба народов», «Знамя»… К ним отчасти примыкала «Иностранная литература», печатавшая зарубежных авторов, но она была иллюстрированная, и бумага несравненно лучшего качества. Журналы национальные, на языках народов СССР. Журналы «на экспорт», для зарубежной аудитории — например, «Спутник». Убийственно унылая партийная пресса: «Коммунист», «Блокнот агитатора» и тому подобное — наверное, и она находила своего читателя. Журналы очень специфические: сатира, юмор, спорт, музыка, кинематограф, особенно были популярны «Крокодил» и «Советский экран». А самым необычным, конечно, был музыкальный журнал «Кругозор», где среди страниц квадратного формата размещались грампластинки из мягкого пластика голубого цвета. Их полагалось вырезать по намеченному контуру, а потом слушать. Однако прошивка книжки была такая хитрая, что слушать пластинки можно было, не вырезая их, а складывая издание пополам. Да, в центре страницы была стандартная дырка под стержень проигрывателя… Все это делало журнал самым дорогим в принципе (1 рубль), но сметали его с прилавков вмиг. Суть в том, что помимо идейно-эстетической педагогики (патриотические песни, классика, народная музыка; а бывали и декламации стихов, и даже, говорят, запись пения птиц в тропическом лесу!!!) «Кругозор» в каждом номере выдавал один-два популярнейших шлягера в исполнении звезд, вплоть до «Смоки» и «Битлз». А вообще говоря, каждый журнал стремился найти какую-то свою «изюминку» для привлечения подписчиков или просто покупателей. Если у «Кругозора» это были пластинки, то, скажем, «Работница» и «Крестьянка» нашли фишку в виде вкладышей-выкроек, по которым можно было выкроить и сшить какую-нибудь модную кофточку. «Экран» размещал крупным планом портреты кинозвезд, заранее зная, что сентиментальные барышни будут украшать ими комнаты. Иные устраивали дома целые иконостасы красавцев и красоток: Ален Делон, Клаудия Кардинале, Олег Стриженов, Олег Видов, Анастасия Вертинская… Да несть им числа!

Ну и, наконец, журналы широкого профиля, «для всех». Без специфики. Именно таких я могу припомнить лишь два: «Огонек» и «Смена». Второй, правда, возник как молодежный, но со временем превратился в универсальный. И еще пару можно отнести сюда, хотя они начинались как научно-популярные: «Техника — молодежи» и «Вокруг света». Их аудитория со временем из целевой превратилась во всесоюзную, причем последний гордился титулом старейшего. Пусть с перерывами, но он издавался с 1861 года! «Огонек» был помоложе, но в целом только эти два журнала выжили из дореволюционных, пройдя сквозь все бури ХХ столетия и, разумеется, изменившись, в соответствии с идеологией…

Вот бабушка в гардеробе и нашла для себя что-то в довольно уже затрепанном номере, который, видать, порядком походил по рукам. Вся с головой ушла в журнальное чтиво, за уши не оттянешь.

Я подошел, вежливо и внушительно сказал:

— Мне к концу рабочего дня велели еще раз в отдел кадров подойти, что-то там надо в бумагах отметить. Я поэтому не прощаюсь…

— Ладно, ладно, поняла, — закивала старушка, не отрываясь от увлекательных строчек. Система охраны и безопасности, особенно в дневное время, в советских учреждениях была очень условная. Да и правду сказать — жизнь тогда была настолько безмятежной… Нет, бывало всякое, кто же спорит! Но в целом 70-е годы двадцатого века были, возможно, самым мирным, самым спокойным временем во всей нашей истории.

Тем часом мой семнадцатилетний организм настоятельно потребовал подкрепления, и я перешел на быстрый шаг с пробежками. В столовой вполне могли бы все разобрать, и шиш тебе останется. Талон, правда, не пропадет, его можно было бы и завтра использовать, но оставаться голодным до вечера было что-то совсем неинтересно… Вот я и поднажал.

Влетел в столовую, когда труженики поварешек и кастрюль уже гремели посудой, завершая основную часть рабочего дня. Но я успел и получил свой комплексный обед: салат «Витаминный» (капуста, морковка, яблоко), борщ, макароны по-флотски, компот из сухофруктов, три куска хлеба. И горчицы сколько влезет.

Азартно умяв все это, я ощутил, что надо бы, конечно, чуть передохнуть. Времени у меня хватало. Электрокара тут уже не было, понятно, что Саша на нем уехал. И я немного посидел в тенечке, наслаждаясь предосенней красотой голубого неба с белоснежными облачными барашками… а затем неспешно пошел к складу, утрясая потребленные калории.

Саня, увидев меня, аж присвистнул:

— Ух ты! Как денди лондонский одет… Где прибарахлился? А хотя догадываюсь! Никак, сосед подогнал? Витек?

— Он самый.

Саша неодобрительно покачал головой:

— Все не угомонится никак… Говорил я ему, фарцовка до добра не доведет! Он комсомолец, не знаешь?

— Не знаю, — сказал я и мысленно окатился холодом.

А я-то сам, Родионов Василий Сергеевич — я комсомолец или нет⁈ Вот вопрос… Комсомольский билет? Что-то не припомню у себя такого документа. В экзаменационном листе… нет, там упоминания не было. Черт, надо порыться в шкафу, в тумбочке…

— Хотя… — в раздумье протянул Саша…

— Что — хотя?

— Хотя если подумать, он полезные вещи реализует. Недешево, да. Но за них и переплатить не жалко.

С этим невозможно было не согласиться, и я кивнул. И напомнил:

— Сань, а ты на станцию звонил? Насчет погрузки-разгрузки?

— А! — вскинулся он. — А то как же. Сказали, через пару дней должен состав подойти с бытовой техникой, на него нас и подрядят. Значит, на тебя рассчитывать?

— Железно!

— Все, заметано. Ну, переодевайся, да пошли пахать!

Я вновь напялил спецодежду, и мы занялись бесконечной рутиной, причем на пару часов Савельич «не в службу, а в дружбу» сдал нас в аренду на другой склад, где срочно понадобилось загрузить в кузов ГАЗ-53 два громадных электродвигателя неизвестно от чего. На мой взгляд, такой мотор мог ворочать винт крейсера или субмарины… Но это, конечно, домыслы. Как с помощью ручного гидроподьемника мы — пять работяг, считая нас с Лаврентьевым — затолкали на борт грузовика обоих электромонстров, это, конечно, отдельная песня. Преимущественно, матерная. С задачей справились, но когда «газон», наконец, завывая хорошо знакомым мне двигателем, повез эти чудища, я вдруг ощутил себя древним египтянином на строительстве пирамиды Хеопса. Ух!..

И вернувшись на химсклад, позволил себе дерзко заявить:

— Николай Савельич! Нам за такую работу усиленное питание надо. Еще бы по паре талонов выдать! Двойной обед.

— Ишь ты, гляньте на него! А золотой червонец 1923 года тебе не выдать?

Что я уже успел отметить в Савельиче — так это способность к внезапным выбросам эрудиции с разных сторон. Вот прямо загадка, откуда что берется!

— Не откажусь, — сказал я, на что Козлов замахал руками:

— Ладно, ладно! Давайте работать, еще целый час до конца рабочего дня.

Естественно, я в памяти держал, что без пяти шесть… Как назло, последний час потянулся долго, но это уж так всегда бывает. Где-то без четверти я спросил разрешения позвонить, получил таковое, и строго без пяти набрал номер, разумно рассуждая, что пунктуальность — именно то, что в общении с Леной работает в большой плюс.

Трубку схватили после первого же звонка:

— Да?

— Привет! Звоню как договаривались.

— Ценю. У меня тоже все по договоренности. Подходи примерно в двадцать минут седьмого.

Говорила Лена приглушенно и невнятно, таясь от сослуживцев. А может, и просто так, от таинственной значимости происходящего. Ведь дело нам предстояло сугубо конспиративное… Переодеваясь, я чувствовал, как разбирает меня нетерпение — и старался его сдерживать.

Переоделись, вышли. Саша достал сигареты:

— Погоди, покурим… Или торопишься?

— Да, Сань, спешу. Извини.

— А, ну понятно, — он многозначительно улыбнулся. — Святое дело, готов повторить… Если что, вечером в общаге расскажешь!

— Ладно, — я улыбнулся тоже.

Итак, восемнадцать двадцать! Я соразмерял свой ход с тем, чтобы точно в эту минуту стукнуть в дверь отдела кадров. Все шло по плану, в 18.15 взбежал на портал главного корпуса, вошел, узрел просвещенную бабулю…

И что вы думаете? Она опять читала! На сей раз газету. Похоже, это была «Комсомольская правда». На меня старушка цепко глянула поверх очков.

— В отдел кадров! — веско заявил я. — В обед был, помните?

— Помню, помню, — покивала она. — Первокурсник. Проходи…

Я поднялся, глянул на часы. 18.19. Молодец!

И открыл дверь.

Лена тотчас же выглянула из своего закутка:

— Привет, заходи! Я сейчас.

Она чем-то погремела в невидимой комнате, выскочила оттуда, откинула крышку барьера. Я прошел, пошутил:

— Вот и удостоился попасть в святая святых…

— Это еще не то, — загадочно произнесла она. — Это лишь первое приближение!

Тут я заметил, что в правой руке у нее связка ключей, среди которых есть прямо-таки амбарные экземпляры.

— Идем, — она сперва закрыла входную дверь, затем пошла к дальней двери, грубо обитой листовым железом и не менее грубо выкрашенной в так называемый «шаровый», то есть серый цвет. Я шел следом, с удовольствием глядя на ее ножки в чулках телесного цвета.

— Вот теперь приближаемся… — торжественно произнесла Лена.

Замок дважды звучно щелкнул, она с усилием потянула тяжелую дверь, я поспешил помочь. И мы вошли в полутемную и тесную комнату, со всех сторон стиснутую шкафами и стеллажами.

— Ага! Значит, это и есть ваш архив?

— Он самый, — Лена оглядела его, словно помещица собственную кладовую. — Личные дела сотрудников чуть ли не со времен войны! Самое старое, что я своими глазами видела — сорок девятый год. Может, и старше есть, не знаю.

— Интересно, да, — признал я, тоже озираясь. — Слушай, а почему ты так изумилась, когда я про Беззубцева спросил?

— Почему?.. — переспросила она, идя взглядом по ярлычкам на ящикам шкафов. — Потому, что в самом деле наслышана! От папы и не только.

— Так. А можно поподробнее?

— Можно.

Я узнал, что папа Лены — ученый. Доктор наук. И здесь, в Политехе, когда-то работал. Сейчас, правда, увлеченно трудится в НИИ…

— Тоже химик?

— Близко к этому, но не совсем. Физическая химия.

— Очень почтенно, — поддакнул я к явному удовольствию собеседницы. — И он Беззубцева знал?

— Собственно… — Лена раскрыла один из шкафов, полезла туда. — Собственно, и сейчас знает. Но не общается, конечно.

Она вытащила объемистую сильно потертую картонную папку.

— Ну вот, — объявила не без гордости. — Профессор Беззубцев Илья Аркадьевич в концентрированном виде!

— Превосходно. Так я понял, что мнение твоего папы о нем более, чем критическое… Кстати, как его зовут? Папу, разумеется.

— Папа мой — Игорь Сергеевич. А тебе это важно?

— Ну должен ведь я знать твое отчество.

Девушка хмыкнула со сложным душевным оттенком.

— Пойдем в большую комнату? Здесь неудобно.

Мы вернулись в зал, сели за стол. Лена вернулась к теме:

— Так вот, мнение у папы такое: талантливый, но беспринципный. Абсолютно.

Игорю Сергеевичу Никонову довелось поработать под руководством Беззубцева, тогда еще доцента. Вот и сложилось у него твердое, бесповоротное мнение: блестящий ум, несомненная научная одаренность. И… беспредельный эгоизм. Полнейшее отсутствие эмпатии. Черствость души.

— … ты знаешь, — Лена сдвинула брови, не ведая, должно быть, какое наивное очарование приобрело ее лицо от этого. — Я и сама убедилась в этом. Вот тут, просто пока сидела за столом, сплетни слушала. Да, женскую болтовню надо надвое делить, это я знаю. Но и дыма без огня не бывает!

Вовсе того не желая, Лена узнала, что профессор женат в третий раз на женщине, моложе его на четверть века. Что двух предыдущих жен с детьми он бросал, как изношенные перчатки. Были они в его жизни — и нет. С глаз долой, из сердца вон.

— И эту, третью, бросит, даже не поморщится, — убежденно сказала Лена.

— Почему так думаешь?

— Думаю? Я не думаю, я знаю. Вот вспомни, как ты первый раз сюда зашел?

— А что тут вспоминать? Не сто лет назад было.

— Ну, вспоминай, вспоминай!..

Я пожал плечами:

— Ну, зашел… Спросил тебя. У такой… — я сделал волнообразное движение ладонью. — Мадам такая, с апломбом.

— Вот именно. А это не кто иная, как его любовница! Уловил?

Глава 16

— Нич-чего себе… –пробормотал я. — Как причудливо тасуется колода!

— То есть? — удивилась Лена, из чего я понял, что классический текст «Мастера и Маргариты» до провинциальной молодежи тех лет еще не дошел. Даже до продвинутой. А Лена, несомненно, относилась к таковой.

— То есть совпадения и случайности, — назидательно произнес я, — они, знаешь… не совпадения. И не случайности. И можно тему раскрыть поподробнее?

Я говорил тоном матерого чекиста, при этом раскрывая объемистое личное дело — ни дать, ни взять солидный сотрудник спецслужбы, аналитик, вдумчиво проведший полжизни под тихий шелест страниц. Для пущей убедительности я еще и карандаш взял, чтобы удобнее водить по строчкам.

Лена, мне кажется, прониклась.

— Подробнее? — послушно сказала она. — Ну, попробую.

Девушка неглупая и наблюдательная, Лена на работе вела себя очень прилично. Лишнего слова не позволяла сболтнуть. Могла умело прикинуться наивной дурочкой. Со всеми ладила. А сама, естественно, все увиденное и услышанное просеивала сквозь сито логики.

Так вот, ее коллега по работе, бездетная разведенка Лариса Юрьевна находилась в греховной связи с профессором Беззубцевым — это Лена уловила даже без прямой речи, по язвительным проговоркам и недомолвкам. Ну, а поскольку об этом персонаже она дома наслушалась нелицеприятного, то и здесь ушки навострила незаметно для других.

В коллективе отдела кадров мужчина был всего один: начальник. Пенсионного возраста, болезненный, страдавший застарелой язвой желудка. Была у него невесть как уцелевшая от прежней жизни плоская аптекарская бутылочка, с выдавленными на ней буквами: «Товарищество В. К. Феррейнъ», из нее он, бывало, прихлебывал какую-то белесую эмульсию, при этом кряхтел и морщился: должно быть, гадость. Тем не менее, на пенсию его всяческими уговорами, посулами, премиальными не отпускали: опытный кадровик, он умел организовать работу так, что она уверенно катилась по колее, почти без его вмешательства. Сам он находился в отдельном кабинете, а в общих комнатах трудились четыре женщины, не считая Лену. Она была самая молодая и покладистая; у остальных же взаимоотношения были сложные. При этом трое, иной раз цапаясь между собой, дружно ненавидели Ларису Юрьевну, за глаза чихвостя ее «шлюхой», «проституткой», иной раз и похуже. А вот в глаза побаивались. Сразу свои языки засовывали куда-то глубоко. Прекрасно знали: административно она может устроить им такие вилы, что мало не покажется. И по ее характеру за ней бы это не заржавело: дерзкая, своенравная, надменная, она и Беззубцева, похоже, умела держать в узде…

— Ты знаешь, — Лена разгорелась, увлеклась, — я вижу, в ней ведь что-то есть! Какая-то магия. Ну, знаешь, в старину таких ведьмами называли.

— Сейчас это называют: аура. Или биополе, — веско заметил я.

— Возможно. Кстати: я заметила, что ко мне она явно благоволит. Хорошо относится.

Я эту Ларису Юрьевну запомнил прочно. Конечно, в ней сразу били в глаза яркость, манкость, притягательность — и никаких сомнений, что она угадывала похожие врожденные дарования в Лене. И относилась к малолетней ведьмочке с симпатией. Ну или по крайней мере, с живым интересом.

Итак, узнав о греховной связи коллеги и профессора, Лена даже не моргнула в эту сторону. И ни слова не сорвалось с ее язычка. Но он стала наблюдать и соображать.

Тут она сделала вид таинственный и значительный:

— Ты знаешь…

— Догадываюсь, — улыбнулся я, начиная просматривать анкету Беззубцева.

— Да ладно! — она рассмеялась, — читатель мыслей… Слушай!

Сумма наблюдений и размышлений Елены Премудрой привела ее к следующему выводу. Власть Ларисы над профессором не ограничена биополем. То есть да — наверняка она как-то приворожила его к себе на уровне загадочных тонких энергий… Но у Лены сложилось мнение, что мадам и знает о маститом ученом нечто, крайне нежелательное для огласки.

— Скелет в шкафу! — блеснула она метким словом.

— Вот, — подхватил я, стуча пальцем по странице, — вот где-то здесь этот скелет! Должен быть. Сможем ли мы его найти? — вопрос!

— Так я тоже себе примерно такой вопрос и задала!

Да, Елена Игоревна собственным мощным интеллектом добралась до идеи порыться в архивных документах. Стала над этим думать… И тут как под заказ возник еще один умник с той же мыслью. То есть я.

— Представляешь, как меня это вдохновило!..

— Конечно, представляю.

Я уже вчитывался и вдумывался в сухие анкетные данные. Беззубцев Илья Аркадьевич… Дата рождения: 09 июля 1918 года. Ага… Угораздило же родиться в самый жуткий замес Гражданской войны! Когда войска Колчака подходили к Екатеринбургу, и было принято решение о расстреле царской семьи. М-да… Несколько дней совместно проживали на планете младенец Илья Беззубцев и бывший император Николай II. Он же гражданин Романов. Да, это, разумеется, никакой не скелет в шкафу. Просто интересно.

Бог весть почему у меня возникла привычка, узнав дату рождения человека, вычислять дату его зачатия. Здесь, как нетрудно догадаться, арифметика надежная: минус девять месяцев, плюс-минус несколько дней. Ну и выходит, что будущего профессора зачали папа с мамой в аккурат в дни Октябрьской революции! А происходило это… В Саратовской губернии.

Тут я затруднился.

— Хм! Интересно… Елена Игоревна!

— Да?

— Ты в истории сильна?

— Ну… — не очень уверенно ответила она. — В аттестате пятерка. А что?

— Так в аттестате у тебя, наверное, все пятерки.

— А вот и нет, — в голосе послышалась колкость. — Одна четверка есть. По географии.

— Это как так?

Последовал рассказ о том, как старая дева-географичка люто невзлюбила красивую старшеклассницу, да еще умную, да еще элегантную, из обеспеченной семьи… Нередкий, короче говоря, сюжет. Лена излагала его беззаботно, с юмором, и слушая, я убеждался, что она вообще человечек светлый, добрый, совершенно незлопамятный, а острый язычок… ну вот уж так, не может удержаться, чтобы не ляпнуть что-нибудь ради красного словца.

— Такие дела, Василий Сергеевич… А почему ты спросил про историю?

— Да видишь ли… — я ткнул карандашом. — Персонаж родился летом восемнадцатого в Саратовской губернии. Это чья территория была тогда? Красных или белых? Или еще каких-нибудь зеленых?..

Лена смотрела на меня круглыми глазами.

— Не знаю, — честно призналась она.

— И я не знаю, — я перелистнул страницу.

Честно сказать, я сам еще толком не знал, что хотел увидеть. Как в выцветших чернильных строках найти то, что я чувствую, но не могу ухватить? Что мне могут дань анкетные сведения?..

В задумчивости я побарабанил пальцами по столу.

— М-м… А тебе вообще с ним доводилось общаться?

— Ну как… — она пожала плечами. — Заходил сюда однажды. Даже посмотрел на меня с интересом. Даже спросил: а вы, мол, Игоря Сергеевича дочка?.. Да, говорю.

— И дальше что?

— И дальше ничего.

— Вот старый хрен, — я нахмурился. — Пялился, значит, на тебя?

— А вы, никак, ревнуете, юноша?.. — взгляд стал игривым.

— Это не ревность, — назидательно сказал я. — Это справедливость.

Лена похлопала роскошными густыми ресницами, видимо, не сумев вникнуть в смысл сентенции. Решила не заморачиваться:

— Ты знаешь, были времена, когда он даже был вхож к нам в дом. И к папе приходил по делам, и просто так, в гости… Я, правда, этого не помню. Слышала краем уха. От мамы.

— А отец бывшего коллегу вычеркнул из жизни?

— Так оно и есть. Вообще, папа у меня, знаешь… Человек твердых правил. Моральный кодекс у него ого-го какой!

— И ты вся в папу? — спросил я полушутливо.

— Ну как сказать… Знаешь, когда я смотрю в себя, то вижу, что я где-то в маму, где-то в папу. А хотелось бы наоборот! Понимаешь?

— Конечно, понимаю, — я перелистнул страницу анкеты.

Семейное положение: супруга Беззубцева Алевтина Семеновна, 1940 года рождения. Девичья фамилия… Зубатова! Ну, анекдот: была Зубатова, стала Беззубцева… Брак заключен в 1966 году. Молодуху заманил, паразит! Ей и сейчас-то сорока нет…

— Слушай, — с интересом спросил я, — а ты его жену знаешь? Вот эту третью. Ну, как минимум, видела?

— Минимум миниморум, — слегка передразнила Лена. — Один раз видела издалека, шагали под ручку так величаво.

— И как впечатление?

— По-моему, два сапога пара.

— А она не знает, что он того… — я поиграл глазами, намекая на блуд доктора наук с Ларисой Юрьевной.

Лена многозначительно хмыкнула.

— Да по здравому рассуждению, должна знать. Доброжелателей хватает, давно бы уж отбарабанили. Но все тихо. Следовательно?..

— Либо не знает, либо отношения у них, как у Мережковского и Гиппиус, — ухмыльнулся я.

— У кого⁈ — изумилась Лена.

А, черт! Опять прокол. Забыл, что в те годы эти имена были фигурами умолчания!.. Пришлось вновь изумлять барышню эрудицией:

— Ну, это знаменитые в свое время писатели… супруги: Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус… — и далее я скуповато изложил, как сильно чудила эта странная парочка и их свита в эпоху Серебряного века.

В общем-то, все это было «в кассу». Лена явно из тех девушек, что в парнях ценят ум и образованность. И она проникалась ко мне все более теплыми чувствами. Я безошибочно видел это по ее глазам.

— Надо же, — протянула она, не отрывая от меня взгляда. — Как интересно… Наверное, я скоро буду просить тебя о дополнительных занятиях со мной!

— Вот как? Очень почтенно, — заговорил я с великосветскими переливами в голосе. — И на что будут направлены эти занятия?

— Ну… надеюсь, на общее развитие, — весело подхватила она этот тон.

— И только? Если так, то я буду разочарован, — заявил я как можно более галантно.

Лена зарделась и засмущалась.

— Посмотрим… — пропищала клоунским голоском.

— Посмотрим, — охотно согласился я и стал листать дело дальше.

Приходилось признавать, что архивные розыски не дали того, на что я рассчитывал. А правду сказать, я особо и не рассчитывал. Забраться в старые бумаги, читать сухие скучные строки, глядишь оттуда и выпрыгнет золотая искра внезапной находки — такой был план. Но что-то пошло не так. Ничего не прыгнуло, не сверкнуло, не заискрилось. Зато как-то неясно засигналило на другом фланге.

— Скажи, а вот ты говоришь, что эта… Лариса Юрьевна, да. В чем ты чувствуешь ее симпатию к тебе?

Лена призадумалась.

— Ты знаешь… это так по мелочам, вроде бы и не скажешь. Тут словечко, там улыбка… Ну, а в сумме вот оно и сложилось… Ой, должно быть, я смутно говорю?

— Более или менее, — успокоил я девушку, но теперь задумался сам.

Мысль зацепилась за психологический узел: Лена и Лариса Юрьевна. Ведь в этом некий еще не ясный для меня сюжет. Полный туман… но чутье говорит, что в этом тумане бродит какой-то занятный ежик.

Пока я размышлял об этом, Лена спохватилась:

— Ой, слушай, мне пора! Ты извини… Но тут такое дело…

Таким делом оказался завтрашний отъезд всей семьей на отдых. Втроем. В Сочи. До первого сентября, бархатный сезон. Попутно выяснилось, что Леночка в этой семье единственный ребенок. Конечно, любимый до безумия. Немного заласканный и избалованный, что, впрочем, не страшно…

— Погоди, — сказал я. — Ты же говорила, тебе еще надо отработать тут до начала учебного года?

— А я рабочие субботы и сверхурочные набирала в течение года, — объяснила она. — Как раз для этого.

Я слегка загрустил.

— Ладно… А ты раньше была там, в Сочи?

— Один раз, в детстве. После первого класса. В Сочи, в Гаграх. Мало что помню, признаться… Ну как, ты что-нибудь интересное нашел? — она выразительно указала взглядом на бумаги.

Я аккуратно закрыл папку:

— Кое-какая информация к размышлению есть.

Она подхватила личное дело Беззубцева, унеслась с ним в архив. Повозилась, позвякала там чем-то, а я с умыслом подошел к открытой архивной двери.

Лена показалась в проеме:

— Ну что, идем?..

Я не ответил. Вернее, ответил иначе.

Я обхватил ее, прижал крепко, но бережно, и впился поцелуем в губы.

На сей раз это была не секунда-две, как в подъезде. Лена тоже обняла меня за шею, и ответный поцелуй ее был настоящий, любящий и трепетный, и она сама нежно и доверчиво прильнула ко мне.

Ну и что тут скрывать, мой организм начал откликаться на данную ситуацию именно так, как положено нормальному мужскому организму. Повторюсь: никакой незрелости, подростковой худобы в Лене и в помине не было. Я обнимал сильное, цветущее тело юной женщины, полностью готовое ко всем женским свершениям. То есть к принятию в себя мужчины, беременности, родам, кормлению младенца… Я плотно ощущал небольшую упругую грудь, и не утаим истины: правой рукой потискал девушку пониже спины, чему она совсем не противилась, а наоборот, сладко разомлела.

Правда, в какой-то миг Лена, похоже, догадалась, что с кавалером происходят некие изменения. Не знаю уж, что там завертелось у нее в голове, но она поспешила отпрянуть, вид имея немного растрепанный и смущенный.

— Все! Все! — и умоляюще вскинула руки, прося не подходить. Конечно, я не стал. Она взглянула на меня и фыркнула от смеха:

— Слушай, у тебя моя помада на губах…

Откуда-то в ее руках возник платочек, и Лена мягкими ласковыми движениями вытерла следы помады, а я ощущал и ее мармеладный привкус и тончайших запах неведомых мне духов от платка, и чуть не таял от прикосновений.

— Вот так, — она проскользнула к стенному зеркалу, подправила себе рисунок губ, привела в порядок каре.

— Зря стерла, — с шутливым пафосом произнес я. — Я бы сохранил вкус твоей помады на всю жизнь!..

Она бегло улыбнулась:

— Ладно, ухажер мой ненаглядный, идем!..

Такие слова меня подзадорили. Я сунул руку ей под мышку, нащупав нечто необычайно приятное на ощупь.

Лена от внезапности взвизгнула, отпрыгнула, залилась озорным смехом, но все-таки нашла силы погрозить пальчиком:

— Тихо, тихо, юноша! Всему свое время.

— Ну и когда же это время придет? — нахально закуражился я.

— Ну…

— После вашего приезда из Сочи?

— Поглядим… — проворковала она самым умильным тоном.

Потом она ставила помещение на сигнализацию, запирала двери, я мысленно решал вопрос жгучей важности: пока будем идти по пустынным коридорам и лестницам, мне снова покушаться на поцелуи и щупанье обольстительных запретных плодов?.. Решил, что стоит. И предпринял эти действия, однако целовалась Лена с удовольствием, а за руками моими следила очень бдительно, не допуская шалостей и обороняясь. В итоге с пятого этажа на первый спускались мы минут двенадцать.

Увы, всему прекрасному бывает конец. Мы вышли из корпуса, вместе прошлись до угла.

— Ты меня не провожай, ладно?.. — просительно и немного грустно промолвила она.

— Ладно. Когда вы приедете?

Она посоображала.

— В ночь с тридцатого на тридцать первое. Ты мне позвонишь?

— Конечно! А ты будешь ждать?

Лена потупилась.

— Очень, — наконец стыдливо пискнула она.

И, стремительно чмокнув меня в щеку, припустилась бегом через дорогу. Добежала, обернулась, помахала рукой… и скрылась в глубине квартала.

Я пошел в общагу. Умом понимал, что надо бы проанализировать почерпнутую в архиве информацию, но не мог. Чарующий образ девушки в платье цвета «топленое молоко», обнаженные загорелые руки… Ну какой тут, к черту, анализ!

Так и поднялся в комнату, не расставаясь с волшебством в девичьем обличье.

Дверь оказалась незапертой, а Витька колбасился по комнате весь на сумбурном позитиве.

— О! — вскричал он. — Наконец-то!.. Не раздевайся!

— Что еще такое? — удивился я

— Сейчас! Сейчас все объясню. Присядь. Слушай!..

Глава 17

— Слушаю, — и я присел на свою кровать.

Витька тоже сел. Взгляд пылал — можно и так сказать. Я вмиг заподозрил, что речь сейчас пойдет о легендарной 312-й комнате. И даже ощутил азарт-не азарт, но какой-то интерес. А что? Пойдем, взглянем, что там за веселая компания.

И не ошибся.

Витькин взгляд стал спокойнее, зато сам он торжественно напыжился и заявил:

— Нас с тобой приглашают на вечерний раут!

— В триста двенадцатую, никак? — прищурился я.

— Естественно.

— Форма одежды парадная, — едко подхватил я. — Смокинг, белая гвоздика в петлице…

— Насчет гвоздики не знаю, а вот вина приобрести придется, — он за словом в карман не полез. — Это будет актуально.

Не очень сложный ход мыслей привел меня к гипотезе: Витек сильно рвется в 312-ю, и я ему для этого очень нужен. Как группа поддержки. Мотив жгучий, а раз так, значит, мяч на моей стороне.

— А кто тебе сказал, что я согласен? По правде говоря, я отдохнуть собрался. Почитать. Устал что-то за сегодня.

— Ну, устал! Я тоже устал… — и он задудел про то, какие феи и нимфы ожидают нас этажом ниже, особо упирая на их интерес к нам:

— Так они к нам тянутся, ну я же вижу! Зачем мы будем это терять? Девчонки как девчонки, может, не самые… но в принципе ничего…

Чем дальше, тем больше Витек впадал в небрежно-развязный тон, явно маскируя тягу к этим девчонкам, которой он стыдился, вернее, комплексовал. И даже выражение лица и взгляда сделалось каким-то неуверенно-виноватым. Мне стало его немного жаль.

— Ладно, — прервал я. — Давай честно: тебе там кто нравится? Помочь? Говори уже…

Витек чуть не задохнулся от счастья, но постарался справиться с собой, не очень удачно сделав равнодушный вид:

— Да как сказать… Ну-у не знаю…

Конечно, я раскрутил его и узнал, что нравятся ему там двое: Люба и Таня. Но…

— Но я ж понимаю, что Любка мне, как говорится, не по Сеньке шапка. А вот Танька… Это да, другая категория. И деваха нормальная. Но вот как к ней подъехать, вот закавыка!

— Я подъеду. Специально для тебя. Заметано! Считай, что ты уже с ней. И… — я вскинул руку, глянув на часы, — когда нам надо быть у них?

— Да как… да когда! — восторженно затрепетал Витек, — ну через час где-то!..

— Так чего же мы сидим? Вперед!

Я встал, он тоже вскочил, но тут я внезапно вскинул палец:

— Стоп!

Он обалдел:

— Чего⁈

— Джентльменское соглашение.

— Это какое? — Витька начал что-то подозревать.

Я четко распедалил: за помощь в покорении Татьяны скидка в оплате «Ливайса». Одна треть.

— Я тебе сколько должен? Восемьдесят?

— Ну.

— Так. Значит, должен буду сорок. Идет?

Он вторично чуть не задохнулся, теперь от возмущения.

— Да ты чо, Базилевс⁈ Не-е, так дело не пойдет!..

— Не пойдет, так не пойдет, — я сел. — Тогда и я никуда не пойду. А ты с Танькой можешь распрощаться. Навсегда, — я усилил эффект сказанного.

И начал стаскивать куртку.

Этот простенький психологический прием сработал.

— Э… ладно, стой. Ну, сорок! Скажешь тоже… Давай пятьдесят! Минус тридцать. Ладно, черт с ним! На «Сейке» намотаю. С руками оторвут! Да и сиги нормалек пойдут. Уже пошли…

Нетрудно было понять, что часы «Сейко кварц», сигареты «Бонд» и «Пэл Мелл» обойдутся желающим подороже, чем планировалось прежде.

Для солидности я еще поломался, поторговался, но согласился. Ударили по рукам. Я должен Витьке пятьдесят рублей.

— Ну все, пошли, — я встал, натягивая куртку.

Пошли. На первом этаже вахту несла бдительная Матвеевна, пила чай, жуя беззубым ртом.

— Далеко? — не преминула спросить она.

— В гастроном, — Витька отдал ей ключ. — Через полчаса будем.

Она задумчиво смотрела на нас, жуя и не мигая. Шут знает, что за мыслительный процесс творился в ней. Во всяком случае, она ничего не сказала, и мы благополучно выкатились за фронтир.

— Блин, — на улице ругнулся Витек и оглянулся. — Мне иногда кажется, что она как рентген! Все насквозь видит.

— Работа такая! — я рассмеялся, хлопнул его по плечу. — Но эти качества можно и в себе развить.

— Это как?

— Как-нибудь расскажу. Слушай, ты мне давай-ка поподробней изложи диспозицию. Итак, она звалась Татьяна…

— Ну, а то ты сам не видишь! — воспрянул Витька. Тема была ему как маслом по душе.

Я смог вытянуть из него следующую информацию.

В 312-й комнате проживали три девушки. Одна постарше — «рабфаковка» Люба. Своего рода звезда общаги, которую раза два уже грозили выгнать за вольность нравов, но на ее защиту вставал насмерть комитет комсомола. Точнее, некоторые из членов. В целом же комитет пребывал от комсомолки Любови Королевой в постоянном нервном стрессе, так как та бесконечно бомбардировала лютым креативом эту организацию, окоченевшую в бюрократизме: отчетно-перевыборных собраниях, протоколах, заседаниях и тому подобном. А комсомолка Королева кипела идеями, от которых начинающих бюрократов сводило судорогой. Они мгновенно представляли, как приходят с этим в партком, и там им возмущенно говорят: «Да вы что, с ума посходили?..» Люба же не стеснялась драть горло, что, мол, ее кумиры — «валькирии революции», проповедницы женской свободы: Александра Коллонтай, Лариса Рейснер, Инесса Арманд. Это пугало многих. В эти времена Коллонтай еще числилась в идейном пантеоне среди божеств среднего ранга, а вот Арманд и Рейснер… Нет, их не ссылали в коммунистическую преисподнюю, подобно давным-давно падшим ангелам типа Троцкого или Зиновьева — молодежь 70-х годов не могла помнить тех лет, когда эти персонажи обитали на «красном Олимпе» почти вровень с Лениным. А в советской мифологии 70-х годов они, конечно играли роли демонов, такие Люцифер с Вельзевулом… Так вот, некоторых знаменитостей революционных лет в позднем СССР не ругали, но предпочли деликатно позабыть, создать вокруг них негласное табу. Особенно женщин, так как тогдашние коммунистки совсем не вписывались в систему постных добродетелей, проповедуемых отделом пропаганды ЦК КПСС. Ну, а Люба только и делала, что разухабисто сшибала эти самые табу. Она даже про Лилю Брик балаболила — между прочим, сия неоднозначная особа еще доживала последние месяцы (став беспомощным инвалидом, она покончила с собой 4 августа 1978 года, ровно в те дни, когда Василий Родионов сдавал вступительные экзамены). Можно представить, как от неистовой рабфаковки икалось институтскому комитету ВЛКСМ, куда она запросто могла влететь с предложением провести вечер знакомств под эгидой «Любовь и первый взгляд», под «Любовью» разумея самое себя. Пусть, дескать, юноши и девушки знакомятся, танцуют, а я могу быть ведущей, подбадривать их, помочь преодолеть робость, да и спою что-нибудь под гитару… Люба ужасно любила играть на гитаре и петь, что делала роскошно. Собственно, это ее и спасало. Когда комитету поручали организовать какое-нибудь представление или конкурс самодеятельности, Королева сразу превращалась в незаменимую боевую единицу. Да и самой ей выступить со сцены — хлебом не корми. И что уж там говорить, исполняла она так, что приводила зрителей в дикий восторг. И однажды уже выиграла для Политеха городской конкурс студенческой песни. Правда, перед выступлением приходилось умолять, чтобы она не вздумала спеть что-нибудь из Высоцкого или, упаси Господь, Галича, а она куражилась и, случалось, поддразнивала организаторов: «А что, вы мне запретите, что ли? Чинуши! Да меня зал не отпустит. На бис!..»

И увы, из песни слова не выкинешь — свободная женщина была слабовата и на лишний стаканчик, и на «передок». Хвасталась, правда, что мужчин выбирает себе сама, но это не спасало от неприятностей, которые приходилось гасить, так как никто не мог дать институту, вернее, комскомитету, ответственному за культурную жизнь, такие огромные плюсы, какие давала она.

Секретарь комитета, аспирант Хафиз Музафин, подающий надежды ученый и аккуратный карьерист, в узком кругу хватался за сердце, охал, ныл:

— Ну вот что делать с этой дурой, скажите на милость⁈ За какие грехи нам ее послали? Ведь подведет под монастырь!..

Друзья подшучивали:

— Ну и пойдешь настоятелем в монастырь, всего делов-то!

— Да я ж вроде как технический мусульманин… — с оглядкой острил Хафиз.

— Ничего, перекрестят, никуда не денешься!.. — ржали приятели.

Они-то знали, что все религиозные организации в Советском Союзе находятся под плотной опекой ЦК и КГБ, и кадры туда поставляются строго проверенные, «свои». Отбор в духовные семинарии был пожестче, чем в самый престижный в те годы МГИМО.

Примерно это поведал Витек, и должен сознаться, меня разобрало острое любопытство увидеть эту Любу. Какая она?.. Спросить в лоб я естественно, не мог, зато воображение раскочегарилось, и я чуть было не упустил нить беседы, однако, вовремя спохватился.

— Так, так, — поощрил я, — слушаю!..

Узнал, что летом Любу, уж Бог весть зачем, подселили к трем абитуриенткам. Одна, правда, провалила первый же экзамен и отчалила, а две сдали, теперь полноценные студентки. Таня и Ксюша. Обе ничего так, симпатичные. Таня темноволосая шатенка, вроде бы с первого взора неприметная, но если присмотреться… Вот Витек и присмотрелся. Ксюша? Ну, эта тоже годится. На лицо не красотка, но с отличной фигурой, стройная, изящная такая…

Из суммы данных я сделал косвенный вывод: выходит, Люба все-таки красотка.

— Таня, значит, — сказал я. — Ладно, будет тебе Таня. Готовься!

Это было произнесено уже на пороге магазина, не ближайшего гастронома, а другого, «дежурного»: он работал до 23.00, а главное, в нем продавали спиртное после 19.00, когда в обычных магазинах продажа прекращалась.

Ох уж, эти советские вина! Может, их выбор и уступал мировому, но в нем была своя прелесть. Вина молдавские, крымские, грузинские, туркменские, узбекские (это я еще не все назвал!)… Вина из дружественных южных стран: Венгрии, Болгарии, Румынии, и даже из Алжира (но тут особый случай)… Все они обладали своим особенным, неповторимым букетом, все имели своих преданных ценителей. Вокруг иных слагались удивительные мифы. Было, например, кубанское вино «Улыбка»: черная этикетка с красавицей-блондинкой, чье декольте благовоспитанно прикрыто виноградными листьями и гроздьями. Так вот, якобы очень крупный советский функционер Дмитрий Полянский, будучи одно время первым секретарем Краснодарского крайкома КПСС, безнадежно влюбился в местную артистку, приму Театра оперетты Евгению Белоусову. Безнадежно потому, что будучи очень осторожным человеком, не решился на адюльтер. Но решил увековечить свои возвышенные чувства вот таким образом. Чуть видоизмененный портрет актрисы был помещен на этикетку вина «благородных кровей»: «Улыбка» производилась из урожая Абрау-Дюрсо. Правда это, неправда?.. Ну, это тот случай, когда сказка сильнее истины, скажем так.

А вот что правда — то, что прилавок гастронома нам с Витькой, конечно, больших изысков не предоставил. Сухое грузинское «Ркацители» было отвергнуто, как «кислятина». Шампанское?.. Не тот все же случай. Оставались венгерское токайское, бутылка с чудовищно длинным горлышком; опять же мадьярский зеленоватый вермут. Портвейны. Болгарская «Медвежья кровь». Ну, и плодово-ягодные, нижний ценовой регистр. Как бы сейчас сказали, эконом-класс. Именно то, что называли: бормотуха, шмурдяк, чернила… и еще ряд столь же благозвучных словечек.

Об этой продукции тоже складывали предания. Одно из них, впрочем, имеющее реальную основу таково: СССР, помогая Народно-демократической республике Алжир, принялся закупать производимый там так называемый виноматериал, то есть сухое «Мерло» и «Каберне», причем везли его из алжирских портов в Новороссийск в трюмах танкеров, предварительно каким-то образом промытых и пропаренных. На новороссийском винзаводе в это сырье добавляли в определенных пропорциях спирт, сахар, еще что-то… и таким образом получалось вино «Солнцедар» — по названию поселка, в 1962 году поглощенного городом Геленджиком. Изначально напиток был недорогим, но в рамках нормы. А потом, говорят, все стандарты были геленджикскими виноделами похерены, и «Солнцедар», «Осенний сад» превратились в нечто неописуемое.

Ну и тут, наверное, не пройти мимо народного творчества! Помимо «бормотухи» и «шмурдяка» неизвестные авторы ухитрялись найти меткие созвучные и смысловые пародии конкретным названиям вин. «Ркацители» называли «раком до цели», азербайджанский портвейн «Агдам» — «как дам». Или с более тонким подтекстом: «ах, дам» — при употреблении этого продукта женщинами. Было литовское дешевое яблочное вино «Obuolys» — естественно, его переиначили в «оболтус», что очень подходило к контингенту потребителей… Продавалось это обычно в крупных толстостенных бутылках, типа шампанских, емкостью 0,75 литра, в данном случае их называли «бомбы», «фугасы» или «огнетушители». Короче, едва ли не на все находилось какое-нибудь острое слово.

Все это промелькнуло у меня в памяти в одну секунду, а в итоге дедукция свелась к классическому портвейну 777, «Три семерки», опять же у шутников — «три топора». Или «очко». Вообще говоря, номерных крымских портвейнов в СССР хватало. Были №№ 15, 33, 72… И все же самым популярным был 777, отнюдь не только массандровский. Честно сказать, производили его где ни попадя. Происхождение этих номеров? Загадка. Конечно, и тут имелись потешные версии: дескать, комиссия, дегустируя портвейн № 7, додегустировалась до того, что в глазах стало троиться, и в официальный акт попало название 777… Но это, конечно, анекдот. А реально — толком никто не знает.

Я сверил свое мнение с Витькиным — совпало.

— В общем, берем два пузыря «семерок», — начал он…

— Три, — перебил я.

— Три?

— Три. Не хватит, ты побежишь?.. Я — нет.

Аргумент показался убедительным. Правда, я тут же предложил взять два портвейна и токайское, но Витя закривлялся, руками замахал — «токай» стоил заметно дороже. Ну, я возражать не стал. Купили три портвейна, закуски — сыр, колбасу, я опять же взял любимый болгарский сок, правда, сливовый, а не томатный. Деньги честно располовинили, тут Витек не ловчил, не жопился: слишком силен был стимул. Аккуратно упаковали покупки в матерчатой сумке так, чтобы ничего не звякнуло, и пошли.

Витька заметно ускорил шаг, нетерпение подхлестывало. Я немного над этим подсмеивался, и все намекал на то, что смогу ловко приворожить Татьяну к моему приятелю, видя, насколько данная тема ему по сердцу.

Барьер в лице Матвеевны вновь пришлось брать посредством пятиалтынного. Зоркий, как у Чингачгука, глаз вахтерши просек запрещенное содержимое сумки, несмотря на отсутствие бряканья.

— Та-ак, а ну стоять, добры молодцы! Чего несем?

— Продукты, — отрезал я и звонко припечатал монетку на стол. — Помощь нашим девушкам!

Зачем я это брякнул, сам не понял. Язык сболтнул быстрее мысли. И неожиданно в масть. Матвеевна изменилась в лице:

— Это куда, в триста двенадцатую, что ли?

— Да! — я несколько удивился, но вида не подал.

— Ну да, ну да, Любочка говорила… Ладно, поняла.

И мы победно потопали вверх. Я соображал: ага, похоже, Матвеевна к Любе сильно благоволит… Ну что ж, это хорошо. Скосился на Витьку — по его лицу заметно было, что волнуется. И побледнел.

— К себе зайдем или сразу к ним? — спросил я, когда миновали второй этаж.

Витька трусовато пожал плечами. Его уже потряхивал мандраж.

— Ладно… — сказал я, но больше не успел.

— Эй, кавалеры! — звонкий голос сверху. — Курс — прямо!

И легкий переливчатый смех.

Я вскинул голову, увидел высокую смеющуюся девушку, и сразу понял, что это Люба.

Глава 18

Сказать, что она была прямо вот раскрасавица или притягательно-миловидна, как Лена, к которой меня влекло?..

Да вот как-то черт его знает!

То есть, во мне враз возникли две разнонаправленные мысли. Такой психический Тяни-толкай.

Я сознавал, что вряд ли девушка может похвастать классической правильностью черт лица. Не то, чтобы сильно, по-азиатски скуластая, но у нее были так называемые «высокие» скулы, делающие лицо каким-то твердым, даже массивным, что ли. Вообще, все черты лица были несколько чрезмерны, великоваты. Нос, рот, глаза… Впрочем, глаза большими не назвать, уж очень глубоко посажены в глазницы. Но даже оттуда они сияли звездочками, насколько они были светло-голубые. Не бледные, белесоватые, а именно ярко-голубые, цвета светлой бирюзы. Ну и вот так: как будто все это неправильное, не попадающее под известные стандарты красоты, в сумме давало необъяснимый эффект. Дисгармония, из которой против правил рождается странная гармония, то необъяснимое, что заставляет мужчин оглянуться вслед женщине. Ну или заставить себя не оглянуться. Все-таки неприлично.

Я легко могу это себе представить. Вот так идешь по улице, а навстречу тебе такое чудо в женском облике. Вроде и не Венера, но черт возьми! Свет дивных глаз, улыбка, походка… Промчалась мимо, а ты тупо идешь дальше, и голову тянет неведомая сила. Обернись! Посмотри вслед! Ты и сам толком не знаешь, зачем это надо. Ну, оглянулся, ну увидел, как этот мир навсегда уносит ее от тебя. И что?.. И нет ответа. Чувствуешь, что жизнь намного больше и сложнее тебя, в ней есть нечто, чего тебе, видно, никогда не понять, вот и весь ответ.

Это мгновенно вспыхнуло во мне, когда я увидел залихватскую Любу, и даже светлые волосы, кое-как схваченные в неряшливый хвост, и сомнительной свежести футболка, и спортивные трико, и шлепанцы на босу ногу не помешали мне представить, как мужчин неудержимо тянет к ней незримой силой. Думаю, и она сама не очень понимала это, может, не больно-то и думала, но не чувствовать не могла.

И сейчас она хохотала над очумелой Витькиной физиономией.

— Витя! А что это у тебя вид такой вид, как будто ты атомный взрыв увидел?

— Так вы, Любовь, в некотором роде и есть атомный взрыв, — удачно встрял я.

— Ах ты, ух ты! — с сарказмом завыделывалась самодеятельная артистка. — С каких таких пор, Василек, мы стали на «вы»?..

Ага, значит, уже и на «ты» бывало?.. Ну ладно.

— Я имею в виду любовь в широком смысле, — мудрено заговорил я. — Как чувство. Или даже как всемирную стихию!.. — постарался подлить в голос побольше пафоса.

Тут насмешница примолкла. Взглянула на меня иначе. С любопытством.

— Слушай, Василий, — произнесла она. — Сдается мне, ты сам не понял, какую гениальную вещь ты сказал?

— Я всегда думаю, что говорю, — парировал я. — И никогда не говорю то, чего говорить не надо.

Теперь у Любы даже не нашлось, чем крыть. Она смотрела со всевозрастающим интересом.

— Так ты философ, Вася? Не замечала раньше.

— Потому что не приглядывалась.

— Тоже верно, — согласилась она. — Спасибо, что подсказал. Надо приглядеться.

Весь этот диалог был окутан тоном неуловимой иронии. Когда собеседники намеренно ведут себя так, что непонятно, шутят или нет. Несложно угадать: Люба просто обожает подобные словесные игры, они ей кажутся верхом светской изысканности. В голубых глазах я уловил одобрение в свой адрес… а при таком характере одобрение в мужской адрес неизбежно приобретает амурный оттенок.

Ладно. Поживем — увидим.

Здесь вдруг активизировался Витек.

— Э, товарищи мыслители, — забубнил он, — ну мы идем или нет?.. Долго рассуждаем!

— Тебе это, Витя, не понять, — отсекла Люба. — Показывай, что приобрели!

Без церемоний она сунула нос в нашу сумку:

— А! «Три семерки». А что, получше ничего не нашлось? Или жаба задушила?

Витька чуть покраснел, вспомнив, должно быть, как энергично и даже матерно протестовал против «Токайского». Я бросился ему на выручку:

— Ну ничего себе! А продукты? Коммунизм еще не пришел, бесплатно не дают!

— Продукты? — смягчилась Люба и тут же обрадовалась: — О, сок! Сливовый! Это кто купил? Ты, Вася?

— Отчасти, — скромно заявил я, чувствуя, что с чудным вкусом болгарского напитка мне придется на сегодня распроститься… Но таково бремя галантного кавалера.

— Ну, пошли, — скомандовала задиристая комсомолка. — Да, кстати! Ксюха к нам приехала.

— Как так? — вроде бы огорчился Витя.

Из дальнейшего выяснилось, что Ксения, с грехом пополам, наподобие Витька, сдав вступительные, поехала было домой в глубинку, но сегодня утром неожиданно нагрянула обратно. Видать, жизнь в большом городе, да еще в общаге, показалась неизмеримо интереснее, чем в патриархальной глуши.

— Постой, — засоображал Витек на ходу, — так это надо кого-то третьего звать… Саню, что ли?

— Это какого? — живо отреагировала Люба. — Лаврентьева, что ли?

— Ну да.

— Ха! Да не пойдет он. Боится свою Наташку. Та потом ему такие вилы нарисует!.. Подкаблукчник, одно слово. Саша плюс Наташа!..

Так — подумал я. Вот и еще порция информации подкатила. Дедукция мгновенно нарисовала расклады: если б неведомая мне Наташа проживала в общежитии, то я бы ее уже знал. Если б она жила тут, но уехала домой, вряд ли бы Саша задинамил… Так что, скорее всего, она местная, городская, и захаживает к нашему другу периодически.

— Тогда Леху, — озарился Витя. — Счас позову!

— От Лехи вашего мухи дохнут, — скривилась Люба.

— Так ведь другого никого нет, — с незамутненным простодушием ответствовал мой сосед.

Она лишь рукой махнула: дескать, плешь с ним, давайте вашего Леху-зануду.

— Ага, — засуетился Витек. — Я сейчас. Как метеор!

— Да метеор-то из тебя, Витя, как из говна пуля!..

Витя, отдадим ему должное, не стал дуться и обижаться, пока гитаристка всласть хохотала над собственным сомнительным остроумием. Он как-то довольно ловко отбрехнулся и припустил на четвертый этаж.

А мы пошли в 312-ю, и я подумал, что Любе туговато придется по жизни с таким бесшабашным характером и языком. Ждут ее синяки да шишки от судьбы, и кто знает, как сумеет она их пережить…

— Слушай, — сказал я по-дружески, — зря ты так с Витькой. Он же парень-то…

Тут я замялся. Сказать: хороший, неплохой… Ну, все же стоит выражения использовать понейтральнее.

— … Парень-то он дельный. Я ж за ним наблюдаю. Голова на плечах. Здоровья вагон. Немного безалаберный, но это же по молодости лет. Пройдет! Одним словом, парень перспективный.

— Ха! Ну это все-таки двумя словами. А что это вдруг ты его так рекламируешь?

Я понимающе засмеялся:

— Ничего от тебя не скроешь! Да, есть личная заинтересованность.

И я постарался как можно короче и яснее расписать свой мотив: пусть Таня будет с Витей посмелее.

— Она-то сама как к нему дышит? Ровно, неровно?

— Да как сказать… — Люба задумалась, тема увлекла ее. — Вот так уж прямо мы об этом не говорили. А по косвенным данным…

Она и шаг даже замедлила, видать, перебирая эти косвенные данные. Затем решительно тряхнула головой:

— Думаю, будет не против. Ей вообще от жизни весны хочется. Поэмы! А хотелки самые смутные. Ну, в ее возрасте это нормально. Нужно только сориентировать.

— И отлично. Вот ты и сориентируй.

— А тебе это так важно?

— Да, — твердо сказал я. — Важно. Он мне друг. И я должен ему помочь.

— Ух ты! Не «хочу», а «должен», — разобралась в нюансах Люба.

— Именно. Поможешь?

— Ладно, — самоуверенно заявила Люба. — Танька мне в рот смотрит. Найду подход! Да Ксюшка тоже. Но она, я поняла, не попадает в сферу интересов?

— Пока в резерве, — отшутился я.

Тем временем пришли. Спутница моя властно толкнула дверь комнаты:

— Соседки! Мы пришли. С гостем!

На девичьих лицах было детское любопытство. Эх, девчонки! Где мои семнадцать лет⁈.. А вот они! И мои, и ваши. Наши.

Конечно, я легко разобрался, что миловидная темноглазая шатенка, почти брюнетка — это Таня, а востроносенькая с немного птичьим личиком — Ксюша. Правда у нее были чудесные волосы, пышные, пшеничного оттенка, элегантная, точеная фигурка. Таня была по-крестьянски кряжиста, хотя и в этом имелась своя прелесть. На иной мужской взгляд вот именно такие кондовые Венеры и есть самые привлекательные…

Впрочем, все это я отмечал чисто теоретически. Ни в той, ни в другой личных перспектив я не увидел. Люба?.. Ну, вот тут другое дело. Это личность незаурядная. Она и сама не даст про себя забыть.

— Товарки, собирай на стол! — скомандовала она. — Сейчас еще гости будут!

И все быстро, умело занялись сервировкой. Вообще, в комнате был заметен образцовый порядок, не то, что в мужских берлогах. И разумеется, интерьер был дополнен всякими финтифлюшками, включая портреты эстрадных и киношных знаменитостей, вырезанные из журналов. И естественно, гордо висела на стене гитара. Из числа дорогих.

Делалось все шестью женскими руками споро, я глазом не успел моргнуть, как разномастные столовые приборы и всякая снедь заполонили раздвижной стол, предусмотрительно покрытый цветастой клеенкой.

Слова Любы о гостях напомнили мне, что предположительно здесь может появиться Алексей. Ну и какую модель поведения выбрать?.. О наших конфликтах никто из присутствующих не знает, высекать искры будет глупо; сидеть, надувшись друг на друга — не умнее. Делать вид, что все нормально?.. Нет, пожалуй, Саша прав: надо налаживать отношения.

Дверь распахнулась.

— А вот и мы! — объявил Витек.

— Здрасть, — невнятно буркнул Алексей.

— А, вот и ребята, — радостно воскликнул я, устремляясь им навстречу с дружескими если не объятиями, то рукопожатиями. Витька мигом сообразил, что это я делаю недаром, в ответ сделал такое приветственное лицо, как будто только что увиделись. Алексею же я постарался тиснуть руку посердечнее и улыбнуться так же, как бы без слов говоря: «Пусть прошлое останется в прошлом! Забыть-не забыть — одно дело, а поминать незачем. Разгонять тем более».

И вроде бы он меня понял. Усмехнулся кривовато, но и понимающе. «Ладно, хрен с тобой,» — прочел я в его лице и взгляде… Ну, и на том спасибо.

— Прошу к столу! — по-хозяйски пригласила Люба, а Ксюша с Таней сияли улыбками в качестве безгласных ассистенток.

Я тоже без лишних церемоний взял нож, стал расковыривать пластмассовую пробку. Бутылки расхожих вин в СССР запечатывали горячей пластмассой: застывая, она обтягивала горлышко, обеспечивая герметичность, но аккуратно снять такую затычку было практически нереально. Приходилось кромсать ее каким-нибудь подручным колюще-режущим предметом: ножом, вилкой, ножницами. Что я и сделал и начал разливать портвейн, по цвету неотличимый от коньяка средней руки или жидковатого чая.

— Мне чуть-чуть! — пискнула Таня.

— Мне тоже… — эхом пролепетала Ксюша.

— Я вам налью в меру, — внушительно пояснил я, — а дальше уж ваше дело, как употреблять… Дорогие друзья! И товарищи. Хочу провозгласить тост.

— Валяй! — одобрила Люба. Она как будто чуть-чуть захмелела от одного только вида и запаха «семерок».

Чувствуя душевный подъем, я провозгласил примерно следующее: мы взяли первый небольшой еще, но важный жизненный барьер. Стали студентами! Перед нами открылся просторный путь…

В сущности, говорил банальности. Публика, однако, слушала с удовольствием. Бальзам, похоже, тек на души. Я испытывать терпение не стал, еще произнес несколько пышных фраз и закруглился на словах: «За наше будущее!»

Видать, сумел зажечь глаголом. Народ дружно воспринял. Даже Ксюша с Таней, пиликавшие про «чуть-чуть», глотнули как-то более-менее. Прочие приложились от души, Люба же зарядила единым махом сколько было. Грамм сто пятьдесят.

Немного грустно стало мне от этого. Я понял, что при яркой стихийной одаренности наша активистка — личность, отвязанная по всем фронтам, и где и как эта гремучая смесь может рвануть — непредсказуемо. И как этот подрыв ударит по ней самой. Талантливые люди часто бывают до странности слабы и беззащитны на бескрайних просторах мира и истории. Какие-то раздетые они, а в мире дуют такие безжалостные ледяные ветра…

— Ну, — приподнято произнесла Люба, не подозревая о моем сочувствии, — кто теперь тостующий?

— Я думаю, это Виктор, — поспешил сказать я. — Кстати! Вы знаете, кто он такой?.. Можете не отвечать, не знаете. А я вам скажу!

Алексей по обыкновению скривил в ухмылке рот. Люба прищурилась, в прищуре заплясали озорные огоньки. Девчонки обалдело вылупили глаза.

— Он — человек-загадка! Понимаете?

Вряд ли они поняли, да я и нарочно старался вопрос затуманить:

— Между прочим, такая мелодия есть, так и называется: «Человек-загадка». Группа «Шэдоуз».

— А! — осчастливился меломан Витька. — Шэдоуз⁈ Как же, знаю. Это ж одна из первых групп в Англии. Еще до Битлов!

— Точно. И вот у них такая инструментальная композиция, так и называется.

— Человек-загадка? — заинтересовалась Люба.

— Да. Мэн оф мистери, если по-английски. Шикарная вещь! Такая как бы… одновременно задорная и задумчивая… Ну да ладно! Я к тому, что Виктор наш — вот он именно и есть человек-загадка. Но я не буду говорить, в чем тут дело. Кто хочет — сам спросит.

Наивные дуры Таня с Ксюшей переглянулись. Кажется, я попал в цель. Теперь чем дальше, тем им будет любопытнее…

— Так за что пьем-то? — подал голос Алексей.

— За разгадку! — таинственно подмигнул я.

Алексей пожал плечами. Похоже, ему было совершенно все равно, за что пить. Я «освежил» стаканы, самую малость плеснул и девчонкам, несмотря на протесты. Впрочем, сопротивлялись они уже не сильно. Витька после моих анонсов пошел пятнами от смущения, но я безошибочно угадал, что ему понравилось.

А Люба на сей раз глотнула поскромнее: все же какие-никакие тормоза в башке есть. Уже неплохо.

Видно было, что ей сильно захорошело. До той стадии, при которой хочется обнять всю планету, и чудится, что руки с этим должны справиться… И разумеется, прилив энергии у нее перелился в творческую сферу.

Она вскочила, сняла со стены гитару…

Гитара! Самый демократичный, самый популярный музыкальный инструмент. Он популярен и в XXI веке, но молодым людям эпохи интернета и представить трудно, какое повальное увлечение это было в позднем СССР, в дворовых, школьных, студенческих компаниях. В турпоходах!.. При этом речь идет об «испанской» шестиструнной гитаре, которая к середине ХХ века практически вытеснила «русско-цыганскую» семиструнку. С чем это связано?.. Разные есть объяснения. И то, что именно шестиструнка подходит под блюзы и кантри, легшие в основу рок-н-ролла, а «семиструнные» романсы, баллады и «цыганщина» стали широкой публике неинтересны… И то, что шестиструнка в принципе попроще и снисходительнее к исполнителю, не требует от него «школы»… Словом, тема объемная. Во всяком случае, советская экономика оперативно откликнулась на спрос, насытив музыкальные магазины изделиями разного качества: от «ужаса сумерек» до вполне приличных инструментов. Ценовой диапазон — примерно от 20 до 50 рублей. Верхнюю деку владельцы частенько украшали ГДР-овскими переводными картинками: портретами симпатичных девушек, уж Бог ведает кто они были, какие-то немецкие знаменитости или первые попавшиеся смазливые мордашки… Впрочем, у Любы оказалась, можно сказать, шикарная чехословацкая «Кремона» — такая стоила рублей 70–80. Да еще с ремнем из натуральной кожи с широким наплечником… Видна профессиональная постановка дела.

Люба закинула ногу на ногу, пристроила гитару поудобнее, взяла пробный аккорд. Мягкий, бархатистый звук поплыл по комнате, заставив всех притихнуть.

— Ой, Люба, спой! — восторженно запричитали девчонки.

Она кивнула, подкрутила пару колков. Сосредоточилась и объявила:

— Высоцкий! «Баллада о борьбе».

Первый же аккорд заставил меня приятно вздрогнуть. Это была еще не песня, даже не мелодия. Люба всего лишь коснулась струн. Только и всего! Но…

В любом деле класс исполнителя виден сразу. С первого взмаха, так сказать. Футболист принял пас, чуть сместил корпус — все ясно с ним. Поэт написал строчку: «Смыли весны горький пепел очагов, что грели нас…» — и тоже ставь высший балл, еще не прочитав ничего другого. Вот и Люба взяла первый аккорд…

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров…

Зазвучали слова, давным-давно знакомые, но Люба смогла ими перевернуть душу. Ну, перевернуть-не перевернуть, но я ощутил, как душевно зарезонировал — голос пролился в самое нутро, и оно отозвалось чем-то необъяснимым, но совершенно реальным…

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф…

Между меццо-сопрано и контральто. Да! Теперь я понял, как она может взорвать зал.

Детям вечно досаден

Их возраст и быт,

И дрались мы до ссадин,

До кровных обид.

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк!

Холодок восторга побежал по спине. Сплав слов и музыки работал на убой. Люба знала, как. Может, и не осознавая того. Вполне готов признать это. Она лишь получала лютый кайф от исполнения, а зрители и слушатели — дело другое. Что их трое, что полный зал — неважно. Главное — самой впасть в творческий транс.

Впрочем, здесь я и прав, и не прав. Конечно, обратная энергия от толпы в данном случае очень важна. Скорее всего, на концертах Люба, как энерговампир, подпитывается реакцией публики — что для артиста нормальное дело. Профессионализм. Но творческое самозабвение как таковое, оно приходит всегда, хоть на сцене, хоть вот тут, в общаге за столом с портвейном. И Люба, похоже, в это состояние вошла успешно.

И злодея следам не давали остыть,

И прекраснейших дам обещали любить…

Она мастерски владела темпоритмом пения, постепенно ускоряя темп и нагнетая четкость и жесткость речитатива. Слово за словом, куплет за куплетом — вроде бы незаметно, звуках струн, слова и фразы летели уже беспощадно, чуть ли не сшибая навзничь. И вот финал:

Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почём, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

«Читал!» хлестнуло как бичом. Люба резко оборвала звук, прихлопнув струны ладонью. Невольно я заметил, как красива эта ладонь: с тонкими сильными пальцами, изящной формой ногтей, дешевеньким серебряным колечком с бирюзой… Вот даже незатейливое это украшение смотрелось на безымянном пальце как поясок на бальном платье дворянской барышни.

Секунды две царила тишина, а затем девушки восхищенно зааплодировали и возопили:

— Шикарно!.. Чудесно!.. Люба, еще спой!.. — все это наперебой, взахлеб, с искренне горящими глазами.

Исполнительнице восторги подруг явно были нектаром на душу. Та, видать, так и вознеслась на крыльях успеха. Люба отложила гитару, с наслаждением выдула остаток своего портвейна, как бы утоляя жажду. После чего набулькала себе из «фугаса» почти полный стакан. Эту порцию она отмахнула на треть, по-простецки вытерев ладонью губы.

— Хорошенького понемножку, — объявила она, явно напрашиваясь на продолжение.

— Ну, Люба-а!.. — заныли девчонки.

— Двадцать лет как Люба, — отсекла гитаристка, но смягчилась, конечно: — Ладно, ладно!.. Погодите, дайте хоть дух перевести.

Перевела дух еще глотком портвейна и ляпнула невесть зачем:

— А скоро и вовсе двадцать один.

М-да… подумал я. Действительно, девка — залп «Катюши». Вот что с ней будет, как перевернет ее судьба?.. И почему-то захотелось мне помочь ей. Поддержать. Украдкой так, чтобы она сама не догадалась. Чтобы не занесло ее на кривые стежки-дорожки-перепутья. А это по ее ухваткам и повадкам очень может быть…

Я мельком глянул на парней. Алексей набыченно жрал бутерброд с сыром, зато Витек вдруг проникся еще не ясным мне вдохновением.

— Да! — с пафосом произнес он. — Вот у меня… Я к тому, что читать нужно все вовремя, в со… — он чуть запнулся, — в соответствующем возрасте. Я вот, знаете, в свое время как-то упустил Дюма и Жюль Верна. Прошли они мимо в подростковом возрасте, когда их нужно читать. Потом решил восполнить упущенное, попробовал прочесть… «Мушкетеров» там, «Таинственный остров». Ну и что? Таким примитивом все показалось! Вот тебе и классика. Сплошное разочарование! Вот я и утверждаю: всему свое время. А насчет нужных книг мудрые слова! За это и выпить не грех.

Я внимательно посмотрел на приятеля. Зная Витьку, можно было подозревать, что не Верна, ни Дюма он отродясь в руки не брал, ни в подростковом возрасте, ни в юношеском. Да и вряд ли чем-то иным зачитывался. А монолог воспроизвел, услыхав когда-то от кого-то. Включая обороты «знаете» и «решил восполнить упущенное». Это точно! С чем-с чем, а с памятью у Виктора было хорошо, это я успел понять.

По-иному покосилась на него и Таня. Уважительно. Умные речуги толкает, гляди-ка! Произвел должное впечатление. Ксюша, похоже, тоже прониклась, но ее мы в расчет не брали.

Я немедля подхватил нить:

— В самую точку, Виктор! — намеренно сделав ударение на второй слог, как в имени Гюго. — Мудрость заслуживает тоста. Давайте-ка…

И я долил всем понемногу. Таня с Ксюшей ради приличия запротестовали, но я учтиво заметил:

— Пить или не пить — дело добровольное. А освежить требуется.

Люба раскупорила болгарский сок, бесцеремонно глотнула прямо из бутылки, так как стакан был занят портвейном. Она заметно охмелела, и по лицу ее загуляла сардоническая усмешка.

— Слышь, Вить! — сказала она. — А что же ты читал тогда в соответствующем возрасте? Вот прямо любопытство разобрало!

Начинающего бизнесмена вопрос в тупик не поставил.

— Ну что! — уверенно ответил он. — «Молодую гвардию», например. Фадеева. Очень понравилось. А прозу Пушкина если взять? «Капитанская дочка», например. Или это… «Повести Белкина»! Вот это я понимаю, классика!

Люба застыла с бутылкой в руке. Да и я, признаться, не ожидал от соседа такого интеллектуального выхлопа. Не знаю, как отреагировала бы наша артистка, но тут в разговор встрял Алексей. Он тоже заметно стал подшофе. Слегка, но заметно.

— А я считаю, что все это фигня. Ну, то есть… фигня-не фигня, ладно. На любителя. Развлечение. А так, по жизни… Профессиональная литература, по специальности — ну, это я понимаю. Осознанная необходимость. А это все…

Он пренебрежительно махнул рукой.

Тут меня задело.

— Позвольте не согласиться, — заявил я. Хотел мягко, а вышло как-то вычурно, с апломбом: — Литература учит нас жизни в обществе. Художественная. Специальная этому не научит.

Алексей хмыкнул:

— Жизни нас учит жизнь. Живешь и учишься. Если мозги есть. А если нет — тогда ни книги, ни семья, ни школа ни хрена ничему не научат.

Люба к этому моменту ублажила себя сливовым соком от души.

— Дурак ты Леша, — брякнула она. — И уши у тебя холодные.

Я напрягся, ожидая от Алексея какой-нибудь грубой ответки, но он лишь снисходительно скосился на дерзкую особу.

— Вот уж правду говорят: волос длинный, ум короткий…

— Ну не скажи, — вдруг со значительным видом встрял Витька. — Просто у женщин, у них другое мозговое полушарие более развито… активно…

Алексей вновь отмахнулся, зато в Танино-Ксюшиных глазах Витя еще подрос, и я мысленно похвалил его. Молодец! Тактически действует грамотно.

Люба еще тяпнула портвешка. И нечто иное уловил я в изменившихся лице и взгляде. Она и разрумянилась, и словно отвердела, что-то хищное проступило в броской внешности.

Так. Неужели жди сюрпризов?..

Не успел я об этом подумать, как Люба резко сказала:

— Слушай, Вась! А у тебя же Достоевский вроде есть, ты говорил?

— Конечно, — уверенно ответил я. — «Преступление и наказание». А что?

Вот ведь вовремя подвернулся Федор Михалыч!

— Да так. Вспомнилось. Нужные книги надо всю жизнь читать, а не только в детстве.

— Золотые слова!

Я воскликнул совершенно искренне. Реально, нравились мне в Любе элементы здравомыслия и тяги к знаниям. На фоне ее безбашенности они смотрелись такими островками надежды на будущее. В целом-то славная девушка, спору нет. Талант, черт возьми! Но ведь так может влететь по жизни…

— Дашь почитать? Хочу обновить в памяти, — она зачем-то взмахнула рукой. — В школе-то проходили, но тогда что мы понимали!..

— Не мы, а вы, — подколол Алексей.

— Хоть бы и я, — без обид кивнула Люба, глядя не на него, а на меня.

Движения ее сделались излишними, пьяно-размашистыми. И глаза как-то странно потемнели. Или потускнели. Куда-то исчезло из них прежнее разудалое веселье. Теперь они были серьезны и как будто смотрели вглубь себя.

— Пошли, — вдруг сказала она и встала, сильно толкнув стол, едва не расплескав вино.

Призыв был явно обращен ко мне.

— За книжкой, что ли? — догадался я.

— Да, быстро сходим, да вернемся. А то потом забудется, то да се… Мы через пять минут будем, — уточнила она. — Смотрите, тут без нас все не выпейте!

— Люб, а когда придешь — сыграешь? — робко чирикнула Ксюша.

— Обязательно. Обещаю, — Люба улыбнулась. — Ну, идем, Василий Третий!

— Почему — третий? — вытаращился Витек.

— Царь такой был на Руси в незапамятные времена, — пояснила Люба.

— В незапамятные времена был царь Горох… — пробурчал под нос Алексей и взялся за «фугас».

Его уже неплохо так подразобрало. «Три семерки» свое дело делали знатно. Били по мозгам без промаха.

— Ключ, — сказал я Витьке. Он бросил мне ключ от комнаты, я поймал на лету.

Мы с Любой вышли в коридор, где наповал разило кухней, то есть горелым постным маслом, луком, салом, а нам навстречу топал незнакомый мне парень. В правой руке он держал гигантскую закопченую сковородку, на которой дымилось некое месиво. Длинная ручка алюминиевого монстра была обмотана грязноватым вафельным полотенцем.

— О! — радостно вскричал он. — Любаня, это ты Высоцкого так лихо сбацала⁈ Я мимо шел, слышал!

— Не сбацала, а исполнила. А что, еще кто-то может, кроме меня? — надменно парировала исполнительница.

— Ну да, ну да, это уж я так… Ну ты даешь, конечно. Менестрель! Когда ты нас со сцены-то порадуешь?

— Как только, так сразу, — ответ прозвучал на «отвали». Вообще Люба вдруг сделалась хмурой-не хмурой, но какой-то, шут знает, сумрачно-сосредоточенной.

— Тогда я к тебе сразу на концерт! — заржал кашевар. — Как говорится, твой преданный зритель!..

— Милости просим. В первых рядах, — кратко бросила она. И мне: — Четыреста седьмая, кажется?..

— Та самая.

— Ну, пошли.

Поднялись на четвертый. Здесь было совершенно пусто, тихо, и едва ощутимо веяло дешевым одеколоном.

— Во-он там, — указал я в глубь коридора.

— Знаю, — сказала она. — Постой!

— Встал, — я улыбнулся.

— Это хорошо. Слушай, Василий! Есть разговор. Вернее, дело.

— Слушаю, — я перестал улыбаться.

Люба поблуждала взглядом. Видно было, что ей трудновато перешагнуть какой-то душевный барьер.

— Да. Я… я к таким вещам всегда подхожу прямо. Утилитарно. И ты не исключение…

— К каким вещам? — чуть прищурился я, уже угадав, в какую степь тянет беседа.

— К взаимоотношениям, — с усилием выговорила она. — Инь-ян. Марс-Венера. Понял меня?

— В общих чертах.

— Ну, короче! Есть предложение. Уединиться на ночь. Комнат свободных — море. Ключи Матвеевна мне даст, слова не скажет. Без всяких обязательств! Взрослые люди, сделали друг другу хорошо, и молодцы. Да и для здоровья полезно, не так ли?..

Глава 19

— Разумеется, — произнес я, обдумывая ответ.

Мой прежний опыт уверенно говорил мне, что в таких случаях мужской отказ — тяжкий удар по женскому самолюбию. И меньше всего мне хотелось обижать Любу, хотя комиссарский подход в стиле Ларисы Рейснер покоробил, слов нет. Но милый образ Лены, тепло обхвативших меня рук, прикосновение ее губ!.. Нет, это предать невозможно.

— Ты знаешь, Люба… — заговорил я по-взрослому, с расстановкой, и она вмиг все ухватила.

— Да ты не мнись! Нет, так нет, я не обижусь. Говорю же, это для меня так, тренировка. Чтобы в форме быть!

Говорила она это все с показной удалью, но некая горечь тона, конечно, мимо меня не проскочила.

— Теория «стакана воды»? — я усмехнулся.

— Не так примитивно, — скривилась она. — Хотя здравое зерно тут есть. Чем меньше соплей, тем лучше. Всех этих ахов-вздохов под Луной…

— А вздохи под Солнцем? — сострил я.

— Без разницы, — отсекла она. — Хоть на рассвете, хоть на закате.

Что мне еще безоговорочно нравилось в Любе, так это быстрота мышления. На все у нее находился мгновенный меткий ответ.

Беседуя таким образом, мы достигли двери № 407.

— Если серьезно, — сказал я, вставляя ключ в замок, — то у меня есть девушка. Прошу понять правильно. Я к этому отношусь серьезно. Очень. Не сторонник дешевой романтики, но мое чувство к ней…

— Уважаю! — солидно перебила Люба. — Можно сказать, завидую твоей девушке… А хотя нет! Каждому свое.

— Тебе, значит, твое?

— Точно так. Моя жизнь, я сама себе хозяйка. Ладно! Закрыли тему. Но если что, обращайся. Рассмотрим.

— В письменном виде? — рассмеялся я.

— Не будем разводить бюрократию, — засмеялась и она. — Хватит устного заявления.

Я достал с полки книгу:

— Ты и правда решила перечитать, или это лишь повод выйти был?

— А и то, и другое. Нет, правда, вот в самом деле так захотелось… Смутно помню со школьных времен…

— Ясно, — я вручил ей томик. — Но и ты мою просьбу не забудь. Поднажми на Таню, чтобы с Витькой посмелее была.

— Не вопрос! Сейчас сделаем. Она такая… пластилин. Лепи, что хочешь.

— Ты лепишь?

— Воспитываю, — уточнила Люба. — Так, чтобы ей на пользу шло. Витька твой… ну они где-то два сапога пара, пусть. Глядишь, и выйдет толк.

Я благоразумно промолчал о том, что она подумала про нас — пара мы или нет. Да и она не стала развивать мысль… Перекинувшись парой незначащих реплик, мы дошагали до 312-й.

— Так, девчонки, — задурачилась Люба, потрясая книжкой, — с завтрашнего для всем читать Достоевского! Ясно? Десять страниц в день. Потом пересказывать. Буду проверять!

Таня с Ксюшей обалдело вытаращились на старшую подругу: неужто правда?.. Я не смог сдержать смех:

— Люба, увеличь норму! По двадцать страниц в день!

Ну, тут все развеселились, атмосфера в комнате установилась совсем дружеская. Под это дело отлично зашел тост, ловко произнесенный Витькой: с тонким намеком на межполовые отношения, хотя прямо о том сказано не было. Люба, за время похода и философских прений малость растерявшая хмель, быстро догналась… и здесь я заметил, что на нее начинает особенно поглядывать Алексей, чье либидо, надо полагать, было активировано «семерками».

Ага! — сказал я про себя. Это дело! Пусть события развиваются своим чередом, а мне надо аккуратно давать реверс.

— Ребята, я отлучусь ненадолго, — деликатно произнес я. Пусть подумают, что в туалет. А потом что-нибудь совру.

Вино не сказать, чтобы повлияло на меня, я был в совершенно здравом уме, хотя физически все же тянуло прилечь. Вот как-то вниз ушла тяжесть, в ноги… Пойду полежу — решил я.

И в коридоре наткнулся на Сашу.

— О! — воскликнул он. — Куда это вы запропастились⁈ Ищут пожарные, ищет милиция…

— В твоем лице?

— Естественно… А! Понял, кажется. В триста двенадцатой?

— Ты, Сань, как Шерлок Холмс. Дедукция!

— Да для такой дедукции двух извилин хватит… Что там, культурная программа?

— Точно. Соло под гитару и портвейн.

— Знакомая картина… И Лешка с Витькой там?

— Там.

— Ладно. Слушай! Завтра в ночь выходим на разгрузку. В «Ракитов лес». Готов?

— Всегда готов!

— Ну все, давай. Завтра после склада отдохни как следует. Ночь работаем. А там суббота, отоспимся!..

Я и сейчас решил отоспаться. На меня в прежней жизни спиртное действовало как-то избирательно: то вдруг обострится чувство справедливости, и тогда возникал шанс, что это выльется в рукопашную; а то, случалось, на меня нападало странно-лирическое настроение, тогда хотелось одному побродить по каким-нибудь закоулкам, в которых иногда один только я ощущал нечто, что было невдомек никому другому… Что со мной было сейчас, в новом облике? Ну, во-первых, я убедился, что контролирую себя. Если выпиваю, то в меру. Не напьюсь уж точно. А это главное. Все остальное будет в упряжке здравомыслия.

И в общем-то я вполне мог еще выпить, и даже вполне в охотку. И с удовольствием послушал бы Любу. Но рассудил, что незачем. Полежу-ка я, подумаю о жизни…

Ну, правду говоря, это я сильно размахнулся — про жизнь. Думать я хотел про Лену. И даже не очень думать. А представлять ее образ… наверное, излишне говорить, что этот образ представлялся хоть и туманно, но в первозданном виде, в чем мама родила. Можно сказать, что тактильные впечатления трансформировались в зрительные: то, что я успел почувствовать и ущупать под одеждой, теперь воплощалось в самые соблазнительные картинки. От них я, грешным делом, заерзал, завозился на кровати.

К этому моменту я уже лежал в вечернем полумраке комнаты. Отсвет догорающего заката был самым лучшим соседом — при нем воображение работало как-то особенно заманчиво. Дверь я не закрыл, ключ оставил в замке. Витька ночью придет, догадается. Надеюсь.

Так постепенно я стал погружаться в дрему. И вот чудо! В этом полусне начались таинственные переливы женских образов… Не знаю, как это назвать точно. Хоровод, не хоровод?.. Нет. Я смотрел в женские глаза, и неким странным уголком сознания угадывал, что передо мной не только Лена, и не Люба, а целый мир, в котором взгляд женщины создан, чтобы донести до мужской половины этого мира нечто важное… Быть может, самое важное…

Я вздрогнул, проснулся. Была глубокая ночь. В темной комнате наощупь возился Витек. Из деликатности не зажигая свет, он разбирал постель на своей койке, сопел и вроде бы что-то бормотал… Меня, конечно, сильно подмывало расспросить о событиях после моего английского ухода, но сон так мягко и властно увлекал обратно, так не хотелось вылезать из его невесомых объятий, что я смежил веки и с наслаждением ощутил, как Морфей вновь сомкнул объятия.

Когда проснулся утром, Витька спал как младенец, пришлось его расталкивать.

— Блин, — пробормотал он, кривя и без того помятую рожу с отпечатком наволочной пуговицы, — вставать, что ли уже?..

— За все хорошее приходится платить, — философски улыбнулся я. — Надеюсь, хорошее-то было?

— У-у!.. — и по мятому Витькиному лицу тоже расплылась улыбка. — Пошла вода в хату!

И ион поведал, что у них с Таней дело дошло до крепких обжиманий и поцелуев. Распаленный Витек, конечно, нацелился на большее, но тут линия обороны оказалась непреодолимой.

— Калитка на замке! — отличился он образностью мысли. — Пока.

— Ну, это больше похоже на парадную дверь, — тонко заухмылялся я. — Двустворчатую. Распахнется, не боись! Главное — правильная тактика. Пока у нас все по плану…

Витька развеселился окончательно. Пустился в детальный рассказ о том, что они вытворяли с Таней — видимо, вспоминать это было как маслом по сердцу. До такой стадии знакомства с девушками он наверняка прежде не доходил.

— Буфера у нее… у-у!.. — лишь междометием он сумел выразить чувства.

— Ощутил объемы?

— М-м!..

За столь душевным разговором мы успели и позавтракать. Когда уже допивали чай, в дверь стукнули и тут же толчком ее открыли.

Это был Саша.

— Здорово, молодое поколение! Пора на трудовую вахту?

У молодежи тех лет сложилась привычка слегка иронизировать над выспренними штампами пропаганды.

— Идем, — рутинно кивнул Витек, но внезапно озарился мыслью:

— Так погодите-ка… Сегодня ж пятница⁈

— Так точно! Потому что завтра будет суббота, — Саша засмеялся. — Давайте! Я вас внизу жду.

Он ушел, а успешный кавалер засуетился:

— Это… давай скорее! Надо в киоск успеть, сегодня ж пятница! «Футбол-Хоккей»… Надо успеть, а то расхватают!

Витька засуетился, речь посыпалась сумбурно, но я его понял.

Суть в том, что ряд ведущих советских газет раз в неделю выпускали «толстые» приложения страниц на двадцать: нечто среднее между обычной газетой и журналом. Обычно в выходные или пятницу. Эти еженедельники были очень популярны. Там печатались юморески, кроссворды, карикатуры, небольшие рассказы, часто переводные. Скажем, «Неделя», субботнее приложение к «Известиям», было неравнодушно к Стивену Кингу… впрочем, тут я, кажется, сбиваюсь во времени. Кинга у нас начали активно продвигать уже в 80-е годы. Что, однако, сути не меняет! Не он, так другие. Насколько помню, идею таких изданий ввел в СССР журналист Алексей Аджубей, зять Хрущева, человек, о жизни которого можно было бы написать роман… Да теперь уж не напишешь. Много любопытнейших тайн он унес с собой в могилу… В той ветке времени! Да. Так вот, «Неделя» — это именно его изобретение. А у газеты «Советский спорт» подобных приложений было аж несколько.

Вообще спорт, физкультура в жизни советского человека играли огромную роль, и руководство страны совершенно разумно расценивало это как неисчерпаемый резервуар позитивных эмоций. И радость от побед наших спортсменов на всемирных состязаниях, и укрепление собственного здоровья в многочисленных секциях, да и просто в походах на каток, в лес на лыжах — все это, как говорится, две стороны одной медали… Невозможно не сказать, что в позднем СССР система преподавания физкультуры, секций, ДЮСШ (детско-юношеских спортивных школ), включая специализированные школы-интернаты, была настолько разветвлена, что выдающийся спортивный талант просто не мог проскочить мимо этого частого бредня. Ну, а уж выходить такому человеку в чемпионы Союза, Европы, мира — все в его руках, вернее, в силе воле.

Поэтому спортивная пресса в стране была очень развитой, многогранной и востребованной. Тираж «Советского спорта» доходил до четырех миллионов экземпляров. И разумеется, самые популярные виды спорта требовали максимума печатных площадей.

Ну, а какие они, самые популярные? Это те, где спортсмены делались неоспоримыми «селебрити», где первые десять-двадцать имен в рейтинге проникали во все уши — все равно, желали эти уши слышать или нет… Таких видов спорта можно назвать четыре: футбол, хоккей, фигурное катание и шахматы. Да, конечно, и в других видах были свои суперзвезды, они тоже попадали в эпицентр пропаганды: штангист Василий Алексеев, боксер Валерий Попенченко, гимнастки Людмила Турищева и Ольга Корбут, легкоатлеты Валерий Брумель и Валерий Борзов, борец Александр Медведь (фамилия какая подходящая!)… Но таковых все же были единицы в своих разделах. А вот футболисты, фигуристы, хоккеисты и шахматисты были знамениты массово.

Именно по этим видам были организовано издание еженедельников: сперва «Футбол», затем его превратили в «Футбол-Хоккей», где страницы делились примерно пополам между мячом и шайбой. Говорят, это решение в пользу хоккея продавил знаменитый тренер Анатолий Тарасов… А издание шахматного приложения «64» сумел организовать тогдашний чемпион мира Тигран Петросян, году где-то в 1967–1968. На все на это был гигантский спрос, газеты разлетались из продажи мгновенно, отчего Витек всполошился недаром.

И чтобы уж исчерпать тему, скажу, что по «фигурке» отдельного издания почему-то не случилось. Зато в «64» не были обижены шашки, находилось место их обзору — все-таки родственное занятие. Но немного, странички две-три, не как в «Футбол-Хоккее», где оба вида сосуществовали на равных правах. Да, и еще занятный нюанс: эти газеты выходили, как я уже сказал, в сложенном «книжном» виде, и страницы у них надо было разрезать. Частенько с данной целью использовался всякий подручный инструмент типа расчески, отчего чтиво приобретало разлохмаченный облик. Да, попутно говоря, всего страниц было шестнадцать.

— Давай, давай… — торопил сосед, — сейчас все разберут!

Наспех собрались и помчались вниз, где в вестибюле ждал нас Саша, с несколько безучастным видом рассматривавший почту.

— Сань, я побегу, — заволновался Витек, — за газетой, а то разлетится все… Вроде как договаривался с киоскером, да кто ж знает! Желающих много, а приходит, он сказал, три экземпляра на ларек! А то и меньше. Кто знает…

— Валяй, — не стал возражать наш бригадир, и Витька рысью дернул к газетному киоску.

— Ну, пошли, — Саша слегка хлопнул меня по плечу, — пройдемся не спеша, торопиться нам некуда.

Пошли. Саша закурил.

— Слышь, Сань, — сказал я, — а ты, я так понял, Витьке не предлагаешь на вагонах поработать?

— Не, — он мотнул головой. — Витька твой лодырь из лодырей. При прочих своих плюсах. Я его не ругаю, говорю, как есть.

— Понимаю.

— Так что толку от него там будет как от быка молока. Да он и сам не согласится из-за лени… Ты знаешь, кстати, что он всяким барахлом спекулирует?

Таиться было глупо.

— Да знаю, конечно. А мой джинсовый костюм откуда?

— А! Ну да, верно. Вот ты скажи ему по-дружески, что сильно погореть может на этом деле.

— Скажу, — кивнул я, хотя подумал, что это бесполезняк. Здесь надо, чтобы жизнь хорошо так провезла парня мордой по земле, и дай Бог, чтобы обошлось без анкетных последствий…

Тут счастливый Витек нагнал нас:

— Есть! — потряс он газетной книжечкой. — Молодец, старикан, оставил для меня специально. Знаток знатока видит издалека!

— Это ты знаток? — с легкой иронией скосился Саша.

— А то нет⁈ Да я ж даже играл в полузащите… ну, недолго, что правда, то правда…

И Витька довольно горячо распространился на футбольную тему. Похоже, в самом деле был неравнодушен к ней.

Я зачем-то мельком подумал, что данный номер «Футбол-Хоккея» во многом посвящен чемпионату мира в Аргентине. Конечно, уже больше месяца прошло, но настоящий анализ, он как раз должен быть не по горячим следам, а именно «по холодку»… При этом спортивная журналистика в СССР была весьма качественная, в ней трудились люди, знавшие суть дела, и при том умевшие писать. Иногда в эту сферу шли вчерашние спортсмены — и среди них находились литературные таланты. Словом, и «Советский спорт» и «Футбол-Хоккей» были реально увлекательным чтивом.

На проходной технопарка мы расстались: Витька побрел на свое рабочее место, а мы с Сашей в уже привычное хранилище.

— Здорово, лейб-гвардия! — встретил нас Козлов. Был он заметно возбужден и озабочен. — А где ваш этот… третье ваше плечо?

— Так здрасьте, Новый год, Николай Савельевич! — воскликнул я. — Вы же сами его на другой участок перебросили. В аренду.

— А! — завсклад необычайно звонко хлопнул себя по лбу. — И точно! Вот ежова голова… Все, на пенсию пора! Наработался. Память перегружена.

— Давай, давай, — съехидничала подвернувшаяся тут же Раиса Павловна. — А меня на твое место. Давно пора мне оклад повысить!

— Да хоть сейчас! — внезапно вспыхнул Савельич. — Давай, заведуй. Взвоешь ведь через два дня!..

Здесь у складских тружеников возникла перепалка, которую описывать неинтересно. Завершилась она следующими репликами:

— Тьфу! Дура ты была, дура и есть. Видать, так дурой и помрешь!

— Ну ты зато помрешь профессором! Башка вон в гроб не поместится. Особый такой придется делать. Как балалайка!..

Она сделала разводящее движение руками, демонстрируя нестандартный гроб.

Николай Савельевич еще раз плюнул, махнул рукой и заспешил за Витькой. Минут через пятнадцать оба вернулись.

— Здорово, мужики! — Витек расщемил рот до ушей. — Давно не виделись!

— Тихо! — оборвал Козлов. — Значит так, кирасиры. Слушай мою команду!

Речь Савельича оказалась краткой, матерной и внятной. Сегодня на склад должна была поступить крупная партия химреактивов, и работа предстояла большая. Разгрузить, распределить по стеллажам… Словом много чего.

— Обедать придется по очереди, — предупредил завсклад. — И без перекуров, без протирания штанов. Пожрал — и пулей обратно. Можете драндулет брать, быстрее получится.

— Какой драндулет? — изумился Витька.

— А! — вторично за день звезданул себя по кумполу Савельич. — Точно, ты же у меня пока без категории!..

Яснее от этого Витьке не стало, и я вкратце растолковал ему про электрокар ЭК-2 и доступ к его вождению. Приятель воспрянул:

— Ух ты, класс! Николай Савельич, я тоже хочу разрешение получить!

— Сделаю. Только не сегодня. Некогда! Где-то через час должны подъехать, даже раньше. Айда, полки надо подготовить! Переодевайтесь.

И стремительно полетело время рабочего дня. Мы освобождали стеллажи, перетаскивали по указаниям Раисы Павловны мешки, бутыли, коробки. Не заметили, как промчалось около часа — и точно, прибыли два грузовика с химикалиями, заполненные под завязку. ГАЗ-53 и ЗИЛ-130. Последний — под управлением Алексея, который был по обыкновению, хмур, впрочем, без враждебности. Нам с Витькой кратко кивнул, с Сашей они, отойдя, о чем-то перемолвились вполголоса.

— Давай, давай, правофланговые! — возопил Козлов, — приступай к разгрузке!..

В этом плане он погорячился, поскольку машины еще надо было еще подать задним ходом в склад. Саша так и сказал:

— Да мы-то готовы, пусть шоферы наши сдадут назад…

— Так это само собой. Эй, мастера руля, давайте! Кто первый?

Первым оказался Алексей. Он в самом деле мастерски, одним плавным поворотом, не спеша и не мешкая, загнал грузовик в склад, наполнив помещение бензиновым выхлопом.

Витек вдруг едко улыбнулся мне на ухо:

— Слышь, Базилевс! А вчера-то, когда ты ушел… А ты, кстати, чего ушел-то?

— Да почувствовал себя неважно. Голова малость разболелась. Но все прошло, не обращай внимания.

— Ага… А там, знаешь…

По Витькиным словам, еще догнавшись, Алексей начал оказывать знаки внимания Любе. Ну а та, вообще резковатая, а тут еще и поддатая, огрызнулась по-хамски… Алексей, известно, тоже не подарок, он тут же отличился злостными словами, и черт знает, чем бы дело кончилось, но присутствующим удалось погасить срач в зародыше.

— Кстати, — я оживился, — а Люба еще пела что-нибудь?

— А как же! Из Окуждавы, и вроде из Галича еще.

— И как тебе?

— Да ну! Нет, исполняет-то она здорово, слов нет. Но мне это изначально не нравится. Нытье какое-то. Мне и Высоцкий-то… Хотя тут да, за душу может взять. Но вообще меня рок интересует. У нас, правда, это все еще в коротких штанишках… Вот, говорят, в Ленинграде такая рок-группа есть: «Аквариум». Слыхал про них?

— Нет, — сказал я, подумав, что мой ответ достоин попадания в учебники логики как уникальный феномен: высказывание, одномоментно и ложное, и истинное.

— Ага…

Он еще хотел что-то сказать, но тут в наш диалог бурей ворвался Савельич:

— Ну, кончай отдыхать! Давай, гренадеры, давай-давай!..

Мы приступили к разгрузке.

Вот тут на самом деле время полетело стрелой, и словом перемолвиться-то некогда, только по делу: вира! майна! И так далее.

До обеда мы раскидали ЗИЛ, Алексей укатил по маршруту. В столовую первым отправили Витьку, а на разгрузку, воя стареньким мотором, закатил потрепанный ГАЗ-53.

Ох, знакомая колымага!.. Именно с нее в прошлой жизни я начинал шоферскую карьеру. Ох и помаялся с капризным старичком, вымотавшим душу внезапными, ни с того, ни с сего остановками! Особенно чудесно это было в морозные зимние ночи. Бац! — и заглох, как нарочно: а ну-ка, угадай, пацан, с чего это вдруг мне вздумалось заглохнуть?..

Нахлынули воспоминания. Однако, ковырять душу было некогда, Савельич суетился, как подорванный, да и без него ясно было, что тянуть незачем…

Глава 20

Мы с Сашей добросовестно пахали, а Витек запропастился куда-то. Возник с заметным опозданием, и мы поднаехали на него, хоть он и оправдывался очередью в столовке, и тем, что пешком шел… И тут я подумал, что прав наш старшой: работничек из поклонника футбола и рок-музыки еще тот.

— Теперь ты давай, — сказал я Саше. — А я уж в арьергарде, как контр-адмирал…

Тот угромыхал на электрокаре. Витька, словно бы чувствуя вину, поначалу трудился довольно ретиво, но потом вновь взялся филонить. Как будто незаметно так — но я-то заметил. Пришлось ядовито высказаться, отчего друг-приятель смутился:

— Да не, это я так… После обеда малость тяжеловато, а потом-то я раскочегарюсь!

— Смотри! Сказал кочегар кочегару…

Витек, похоже, ассоциации не понял, но на всякий случай хихикнул.

Ну, тут еще Савельич порадовал:

— Эй, гвардейский экипаж, еще одна машина будет! Не расслабляемся, держимся в тонусе. Отдохнете в выходные!..

Ага. Как же. Кому отдыхать, кому вагоны разгружать… Это не жалоба, а констатация факта. Жалобы — удел слабых. А я, слава Богу, свою судьбу держу в руках.

Саша отобедал куда скорее Витьки — и очередей у него никаких не было. Теперь на электротележке рванул я. Комплексный обед являл сегодня собой: свеклу под майонезом, борщ, тефтели с макаронами, кисель. Со всем этим добром я расправился минут за десять — и памятуя о работе, и аппетит во мне проснулся зверский. Позволил себе лишь чуть расслабленно попить кисель в почти пустой столовке, которая завтра, видимо, не работала — сотрудники так оживленно-приподнято бегали, гремели посудой, горланили что-то свое производственное…

Интересно, сколько нам заплатит железная дорога за погрузочно-разгрузочные работы?.. Понятно, что на златые горы тут рассчитывать не стоит, но надеюсь, что с Витькой большей частью рассчитаюсь. Если так, то это удача… Ладно, все, погнали трудиться!

Вторая половина рабочего дня обычно потруднее первой, что и естественно. Но Савельич неустанным присутствием и добрым словом не давал времени растянуться, впасть в унылую тяготу. И не соврал завсклад: прибыла еще одна машина, да какая! Монстр грузинского автопрома КАЗ-608, она же «Колхида», полуприцеп Кутаисского автозавода. Ужас, летящий на крыльях ночи в советские грузовые автопарки. Их директора, механики и шоферы испытывали душевные сумерки, узнав, что к ним приходит партия «Колхид», от которых потом водители отбивались руками и ногами, и попадали эти машины либо к новичкам, имеющим категорию «Е», либо к «штрафникам», как-то злостно накосячившим, либо к бедолагам, у кого не сложились отношения с начальством. И вот ведь досада: конструктивные задумки и дизайн, особенно ранних серий и даже предсерийных машин были просто шикарные, на мой взгляд. Красивая, стильная, со всех сторон остекленная, очень светлая кабина — аквариум такой. Интересные, пусть где-то и спорные инженерные решения! Но… но все это наглухо уничтожалось кошмарным качеством сборки, о коем ходили анекдоты.

Вот такое полуприцепное чудо и подкатило к складу, тормознуло, шипя пневматикой, гремя металлическими сочленениями. Взревело и стало с рычанием заползать задним ходом в склад.

Раиса Павловна, увидев данную картину, впала в легкую фрустрацию:

— Савельич! Савельич! Куда мы все это девать-то будем⁈

— Ну куда, куда! Растолкаем как-нибудь, первый раз, что ли?

Из дальнейшего диалога я узнал, что проректора по административно-хозяйственной части сильно напугал кто-то из ученых: дескать, нет химикалий для неких важнейших исследований народнохозяйственного или даже военного значения! Куда смотрит хозяйственная служба⁈ Наверное, и ректор тут сказал пару ласковых… После чего главный завхоз Политеха включил все свои немалые связи — и вот результат.

— Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет… — проворчала Раиса Павловна.

— Лучше густо, чем пусто, — мудро резюмировал Козлов. — Ну, герои, взялись дружно!..

Когда мы расправились с содержимым «Колхиды», до конца рабочего дня оставалось чуть меньше часа.

— Слушай, — зашептал мне на ухо Витек, — попроси у Савельича, чтобы отпустил пораньше! Работали-то как⁈ Как звери!

Я хотел было уже съязвить: мол, кто работал, а кто сачковал… но не стал. Трепаться попусту сил не было. Буркнул:

— А ты сам чего не спросишь?

— Тебя он послушает. Меня — нет.

— Хороший аргумент…

Тем не менее Витькина идея показалась мне здравой.

— Николай Савельевич! Мы ведь норму перекрыли раза в два, наверное.

— Это ты к чему, Родионов?

— К досрочному окончанию трудовой недели. При таких темпах мы, можно сказать, переработали. Есть мнение — отпустить!

— Ну, ну! Мнение у него. Мнение здесь только у меня, а ваше дело — таскать то, что скажут.

— Так я про ваше мнение и говорю.

За эти несколько дней, полагаю, я Савельича более или менее изучил. Не самый сложный, прямо скажем, экземпляр. И неплохой мужик, конечно. Без гнили.

Он глянул на часы. На лице выразилось некое борение с собой. Интуиция подсказала, что сейчас больше всего нашему начальнику хочется заскочить в гастроном, взять бутылочку… и остаться наедине с собой, со своей памятью… черт его знает, куда она может привести, но тут важно начать, а дальше само собой пойдет и побежит. Ну и, понятно, вовремя остановиться. Не дойти до греха.

Все это я без большого труда прочитал на лице завсклада. Несколько секунд он размышлял. И наконец, произнес:

— Ладно. Согласен. Поработали хорошо. Свободны до понедельника… Смотрите, не опаздывать!

Парни воспрянули, особенно Витька.

— Ну, братцы, свобода!.. — понесло его, когда, переодевшись, мы направились в общагу. — Вы по домам поедете?

Этот вопрос напомнил мне, что в моей жизни имеется еще неизвестный целый пласт: мой «родной» городок, дом, родители… И с этим надо как-то жить. Выстраивать отношения… Ладно! Будем думать, а пока другие задачи есть.

— А ты? — отфутболил я вопрос.

— Конечно! — немедля откликнулся Витек. — Прямо сейчас и рвану. Вечером в воскресенье приеду… Поехали за компанию? Нам же по пути почти!

— Нет, Витя. Не могу. Здесь дела есть.

Сказав так, я приготовился к словесной обороне на всякие расспросы-уговоры. Почему, да как так, да поехали… Но Витек не стал приставать, слава Богу.

— Ладно, смотри, — сказал он. — А я помчался!

И придя, в общагу, наспех собрался и убыл. Даже не умылся после работы, вроде бы даже руки не помыл. Так и покатил домой неумытый. Я не стал острить на эту тему — его жизнь, как хочет. Сам же, естественно, пошел в душ, с огромным удовольствием балдел под горячими сильными струями, восхваляя мысленно эту сторону советской власти: при каких-то несомненных минусах она предоставляла гражданам просто гигантские массивы бесплатных или почти бесплатных ресурсов. Вот стой под душем сколько хочешь, лей Ниагару воды — никто тебе слова не скажет.

Однако, экологическая сознательность не позволила мне злоупотреблять. Начисто вымывшись, растеревшись махровым полотенцем, я отправился к себе, с некоторой иронией думая о том, как послушно стелются события под то, чтобы мне оказаться наедине с Любой. Я один, комната в полном моем распоряжении, а Люба сказала: только свистни, и я тут как тут… Взрослые люди, без пустой романтики, без взаимных претензий. Ну, не дословно, но суть именно такова. Свистнуть мне пара пустяков. И что?..

Да вот то самое.

С одной стороны — здоровый мужской организм. Было бы ханжеством говорить, что я гордо сказал себе: нет! Буду хранить верность Лене, буду скрипеть зубами, узлом завяжу, а не поддамся искушению. Нет. Поддаться хотелось. И даже очень. Но…

Но все же я чувствовал душевные обязательства перед Леной. Больше того — я начинал испытывать к ней самые настоящие чувства. Как будто встретил, наконец, женщину своей судьбы, ту свою половинку, которую не смог обрести в прежней жизни. Как будто попал сюда именно для того, чтобы ко мне пришло то, чего я оказался лишен там…

В таких лирических раздумьях я лежал на кровати. В раскрытое окно задувал легкий вечерний ветерок, предвещая ночную прохладу. В августовских ночах уже ощутимо веяла осень, хотя днем было еще по-летнему жарко…

В дверь постучали.

— Входите! — крикнул я.

Это был Саша.

— Отдыхаешь? — сказал он, присаживаясь на Витькину кровать. — Хорошо! Правильно. Даже вздремнуть постарайся. Нам к полдвенадцатому на станции надо быть.

— Понял, — я зевнул. — Кстати, а почему так поздно?

— Состав так прибывает по расписанию. Это не в нашей власти, — Саша улыбнулся. — К одиннадцати будь готов, пешком прогуляемся, тут недалеко. Как раз вовремя будем. Естественно, одевайся сразу по-рабочему. Спецодежда не предусмотрена. Только рукавицы.

— Так точно!

— Ну, отдыхай! — Саша вышел.

Я подумал, что забыл выяснить у него состав бригады… хотя это не так уж важно. Все выяснится.

И я закрыл глаза и вправду отправился в приятный полусон. А затем уснул по-настоящему. Без сновидений, зато со светлым чудесным фоном, хотя мир вокруг меня в эти часы погружался в сумерки. Но у меня был свой мир.

Проснулся я, когда практически стемнело. Чуть-чуть не ночь, последнее дыхание заката. Я успел немного размяться, освежиться прохладной водой, даже чаю хлебнуть. Без пяти одиннадцать ко мне явились Саша и Алексей, видимо, тоже подрядившийся работать.

— Готов? — бегло спросил Саша. — Ну, идем!

У входа нас ожидали еще двое парней: Игорь и Сергей, с другого факультета, соответственно, из другой общаги. Я с ними наскоро познакомился, вовсе не стремясь это знакомство развивать — и мы пошли.

Ранняя ночь еще держала дневное тепло. Почти полнолуние: светло, тепло и тихо. Мы пятеро, негромко переговариваясь, посмеиваясь шли по лунной улице, немного под уклон. Закончились жилые здания, миновали и технопарк — здесь была уже настоящая промзона, почувствовалась близость железной дороги: в гудках локомотивов, остром запахе креозота… Мы попетляли в лабиринте меж глухих бетонных заборов и вышли на перрон, ярко освещенный мощными фонарями и прожекторами.

Это и была станция «Ракитов лес». Чисто грузовая, пассажирские поезда здесь не останавливались. Несмотря на ночь, работа кипела, метались тени, слышались гулкие удары рабочим молотком по колесам. Откуда-то орал невидимый громкоговоритель:

— С севера по первой! Внимание! На первом пути!..

И по первому пути с резким воем и грохотом проносился длиннющий состав цистерн.

Саша взмахнул рукой:

— Смотрите! Вагоны под разгрузку обычно ставят туда. Видите, состав пришел? Вот. Сейчас вагон отцепят, это наш. Будем разгружать. Вы пока тут побудьте, а я пойду в товарную контору, выясню подробности.

Действительно, маневровый тепловоз, пронзительно свистя, громко стуча дизелем, проделывал короткие рейсы туда-сюда, тянул, толкал вагоны, и в конце концов, утянул в указанном Сашей направлении не один вагон, а два.

Это не осталось без внимания. Алексей сплюнул на перрон, вытер губы:

— Похоже, сегодня работать нам до утра…

— Не беда, — откликнулся я. — Завтра отоспимся.

— Сегодня уже, — хмыкнул Игорь.

Я глянул на часы. Без восьми двенадцать.

— Завтра.

Вернулся Саша. В приподнятом настроении:

— Ну, братцы-кролики, пляши! Еще шабашка подвернулась. Похоже, по полтосу на нос можем срубить…

Он разъяснил, что первый вагон — в нем содержатся электротовары — нам надо разгрузить сегодня. А второй завтра. Тоже ночью.

— Тоже электротовары? — уточнил я.

— Вот этого не знаю, — сказал Саша. — Навряд ли. Получатель другой. В конторе сказали, что контрагент от них будет только завтра… Короче! Обещает полтораста за разгрузку. То есть, по тридцадке на брата. Кто хочет, давайте подряжаемся еще на ночь.

— Слушай, Сань, — я слегка удивился. — А почему ночью? Вагон же — вот он! Почему завтра днем его не разгрузить?

Саша усмехнулся:

— Эх, Вася! Спроси чего полегче. Я уже тут убедился, что над этим думать бесполезно. Сказано — ночью, значит, ночью.

Тридцать рублей! — по тем временам для кого-то ползарплаты. Парни долго не думали, согласились. Я от них не отстал.

— Тогда пошли! — Саня призывно махнул рукой.

Пошли. Тут же как из-под земли взялся местный чин невысокого ранга, типа завсклада, экспедитора: мелкий, неимоверно шустрый мужчинка, прямо как электрон, который, говорят, одновременно и частица, и волна, то там, то тут, и есть, и нет. Вот и этот мелькал будто бы враз в нескольких точках пространства, подчиняясь законам квантовой механики, а не классической. При этом он писклявой фистулой голосил какие-то нелепые, уродские присказки:

— Ребятушки, берись! Только не обосрись! От закату до рассвету лучше нету того свету!..

Алексей вскипел от таких прибауток.

— Слышь, Сань! — вполголоса сказал он, когда мелкого беса унесло куда-то. — Скажи этому петрушке, чтоб заткнулся. А то как жахну ему, сам ляжки обдрищет.

— Терпи, Леха, — философски ответил Саша. — Хреновенькое, да начальство. Ничего не попишешь!

— Попишешь, — возразил я. — Надо так взяться за работу, чтобы небу жарко стало. Без тянучек, без перекуров. Цепочкой встанем, в ней будем друг друга менять, если надо. Этот хмырь покрутится-покрутится, увидит, что все в норме, да и смоется. Чего ради ему здесь торчать? У него еще заботы есть.

— Дело! — одобрил Саша. — Ну, погнали?

И мы погнали.

Работа оказалась несложной, но объемной. Коробки разной величины со всякими электротоварами: лампочками, розетками, люстрами, торшерами и тому подобным мы передавали по цепочке друг другу, последний стоял внизу, принимал товар и грузил на бортовые платформы, таскаемые маленьким трескучим трактором «Владимирец». Предметы были легкие, но целый крытый вагон, мать его так, можете себе это представить⁈ Мы втянулись в работу, возникла сноровка, даже лихость, иной раз перебрасывали коробки друг другу, ловко ловили, ловко передавали…

— Эй, эй, поосторожнее, — предупредил Саша. — Любой бой с нас! Вычет.

Удивительно, но мы обошлись без боя. Ни один объект не пострадал. Не знаю, сколько времени прошло, но точно часа два, когда вагон стал заметно пустеть. Моя программа оказалась верной: «петрушка» прибегал разок-другой, покрутился, что-то протрындел — я не разобрал, что — и как сдуло его. Понял, видать, что у нас все на мази, и глазеть тут нечего.

У меня в какой-то миг возникло странное, одуряющее впечатление: что это никогда не кончится. Вагон не станет пустым. Что это чертовы коробки точно сами собой материализуются из ниоткуда. Конечно, тому виной усталость, я постарался стряхнуть ее. Частично это удалось, частично нет. Время брало свое.

Когда вагон реально опустел, окончательно! — ничего не осталось в нем, кроме обрывков оберточной бумаги на полу, я вновь испытал чувство странной одури, но теперь уже приятное. И представил, как прихожу домой, валюсь в кровать…

— Ну что, — сказал Саша, — надо бы доложиться по начальству…

Делать этого не пришлось, поскольку юркий петрушка-электрон возник как чертик из коробочки.

— Ребятушки, ребятушки, — посыпал он словами, — молодцы! Пожалуйте денежки получать, денежки, заработали, потрудились, теперь и отдохнуть можно… Только завтра, завтра давайте, второй вагончик надо разгрузить! Давайте, жду вас, только с вами!

— Годится, папаша, — пробасил здоровяк Сергей. — А сейчас, значит, по два червонца, как договаривались?

— Восемнадцать, ребятушки, по восемнадцать. Ну, сами понимаете, червончик трактористу надо, надо, не зря же работал, трудился!

— Тракторист ваш зарплату получает, — сдерзил я. — С какой стати мы еще ему должны платить?

— Премия, сынок! Премия. А как же? А ты, сынок, часа три ручками помахал, да восемнадцать целковых заработал, это как⁈ Поди-ка еще сыщи такие деньги! А тебе физзарядка, одно удовольствие…

Я поморщился, но спорить не стал. Да и никто не стал. Вправду, все понимали, что таких денег навряд ли где-то еще заработаешь.

Хотя, как говорится, осадочек остался.

От автора

Друзья! Крутая новинка от Дамирова! Попаданец в СССР.

Я мотал срок на зоне, а очутился в теле молодого советского мента!

Сегодня вышел второй том, а на первый скидка: https://author.today/work/353762

Глава 21

Придя в общагу, я испытал сильнейшее чувство — вот как есть, сбросив только верхнюю одежду, завалиться спать. Чуть не сказал «непреодолимое» — но это было бы неверно. Все же я его преодолел. По молчаливо-пустому ночному коридору пошел умылся, и лишь после того с удовольствием улегся в кровать. Было еще совсем темно, хотя нечто предрассветное ощущалось вокруг. Скорее психологическое, чем физическое… Впрочем, неважно.

Закрыв глаза, я попытался представить Лену. Представил. Но почему-то назойливо сюда стала вплетаться Люба… И даже не столько она как таковая, а уже знакомое едкое искушение. Вот — вертелась мысль — ты один в комнате, полная свобода… Люба по первому же зову готова превратить это одиночество во взаимный огонь страсти. Заманчиво? Еще бы! Всего и дел: завтра днем заглянуть в триста двенадцатую, пальцем поманить…

На этом я и растворился в стихии сна.

Проспал до послеполудня, что немудрено. Проснулся от голода. Еще бы повалялся, спору нет, благо, спешить не надо никуда. Но желудок потребовал свое настойчивее, чем мозг. Пришлось вставать.

Из подручных продуктов наскоро слепил несложный обед, поел, наслаждаясь чувством восхитительного безделья. Худо-бедно, а восемнадцать рублей в кармане! Деньги, на которые можно, не шикуя, прожить почти неделю. И еще тридцатка мается поблизости. Можно считать, с Витькой я почти рассчитаюсь. Конечно, нужно будет себе кое-что оставить на житье-бытье, но долг останется совсем пустячный.

Поев, я захотел было завалиться в кровать с Достоевским в руках — но вспомнил, что «Преступление…» взяла почитать Люба. И тут вновь лукавый быстро и жарко шепнул в ухо: «Так сходи, попроси! Она к книжке-то наверняка не прикоснулась! Вот тебе и повод заглянуть!..»

Наверное, я похвалю себя, если скажу, что мужественно прогнал этот внутренний голос. В какую-то душевную скважину. Пусть там шепчет.

Не пошел. Хотя…

Хотя уже без голоса, но завелся во мне некто, который стал ждать, что сейчас раздастся стук в дверь…

Ну да. Раздастся стук, и войдет Люба. Или совсем без стука ввалится. С такой оторвы это станется… И что делать в данной ситуации? Вставать в вежливо-гордую позу: мол, извини, Любовь, у меня любовь… невольно скаламбурил, прошу прощения. А может, она даже в эту сторону и не шевельнется! Но тогда зачем ей заходить? Потолковать на интеллектуальные темы?..

Так я и не выстроил модель действий в случае пришествия Любы. Да оно и не понадобилось, слава Богу, поскольку Люба не возникла. Вообще никто не возник, даже Саша. В седьмом часу я сам отправился в соседнюю комнату, стукнул, услышал глухое «Да!» и, войдя, обнаружил Алексея. К некоторому изумлению моему, тот копался во внутренностях полуразобранного радиоприемника. Множество разных мелких деталек было разбросано по столу.

Всякого рода радиолюбительство в СССР 70-х годов было сильно в моде, особенно среди молодежи. Да и взрослые люди, свято чтившие имя легендарного полярного радиста Эрнста Кренкеля, нередко до седых волос сохраняли приверженность к этому занятию. Оно отчасти было формализовано, входило в международный стандарт, имело своего рода полуспортивный статус. Для владельцев радиоаппаратуры существовали лицензии, были введены соревнования и категории, вплоть до мастера спорта… Это, как говорится, для организованных радиолюбителей, за каждым из которых закреплялся персональный позывной. Но были еще и «дикие» умники-самоделкины, так называемые «радиохулиганы», выходившие в эфир несанкционированно. Вообще, это была такая зыбкая сфера, отчасти напоминавшая нынешние интернет и даркнет. И, разумеется, она находилась под присмотром недремлющего ока спецслужб.

Во время Великой Отечественной так и вовсе частные радиопередатчики были тотально конфискованы на время ведения боевых действий. Ну, тогда их и не так много-то и было, а в семидесятые таких аппаратов расплодилось в сотни раз больше… Выходили журналы «Радио» и «В помощь радиолюбителю». В каждом крупном городе имелись несколько магазинов радиодеталей плюс стихийные барахолки; а словечки типа: схема, транзистор, резистор, тиристор — были вполне расхожими в подростково-юношеской среде. Ну и до кучи скажу, что словом «транзистор» в те времена технически безграмотно, но привычно называли всякий портативный радиоприемник.

Все это вмиг пронеслось во мне при виде нахмуренного Алексея с отверткой и распотрошенного прибора.

— Привет! — воскликнул я. — Ты что, маракуешь в этом деле?

Взглядом я указал на беспорядок на столе.

— Здорово, — после небольшой паузы не очень любезно отозвался он. — Ну так… секу помаленьку. На уровне самообразования.

— Ясно. А где Саня?

— К Наташке своей поперся. К восьми обещал быть.

— Ясно, — бодро повторил я. — Все по плану? Без изменений?

— Без. Как вчера.

Я чуть было не брякнул «ясно» в третий раз, но спохватился.

— Буду готов.

У себя в комнате я задумался: ну и чем занять себя на целых три часа?.. Искусительные голоса опять зашебуршали что-то насчет Любы, но я в один миг их прихлопнул.

И тут внезапно в меня дунула романтика. А именно: пойти к дому Лены! Просто так, без всякой цели. Лишь потому, что это ее пространство, этот кусочек биосферы хранит в тебе тонкие энергии девушки, я поймаю ее незримое присутствие в кронах берез и тополей, в тропинках во дворе, дыхании ветров, в небе и облаках над крышей ее дома…

Чепуха, конечно — но как еще выразить чувства, овладевшие мной?.. Вот как-то так. Других слов не найду.

Подогреваемый такими приятными мыслями, я уже шагал по улицам. Вскоре повернул на аллею, ведущую к площади и полукруглым зданиям. Сердце забилось посильнее, я не заметил, что ускорил шаг…

И в этот миг из арки соседнего дома, того самого, куда ходили мы с Витькой, вышел роскошный холеный мужчина лет тридцати.

Все в нем подчеркнуто вопило о его исключительности в этом мире. Все импортное, новенькое, ладно подогнанное по фигуре. Элегантный зачес темных волос. Затененные очки в золоченой оправе. Красно-белая тонкая ветровка. Джинсы. Легкие туфли-«мокасины». Прямая осанка, надменный вид. Я принц по жизни! Вся планета у моих ног. И пусть все это видят! Пусть завидуют! Никогда вам не стать вровень со мной!..

Таким комплектом тезисов за версту разило от этого типа. И, конечно, хватило мне секунды, чтобы понять: это и есть Витькин партнер по фарцовке, местный источник моднейшего дефицита.

Ну, любопытство разобрало, слов нет. Захотелось проследить: куда намылился?.. Я с независимым видом стал приближаться к франту, но неожиданно сообразил, что он с первого же взгляда опознает на мне проданный им «Ливайс». На такие дела, конечно, у него глаз без промаха.

Пришлось шифроваться. Я удачно встал за большим кустом сирени так, что меня не видно, а этот пижон — как на блюдечке. Впрочем, он в мою сторону и не глянул. Глянул он зачем-то в небо, брезгливо скривив губы. Видать, и вечерний небосвод счел недостойным такого феномена, как он. Достал из кармана красно-белую пачку «Мальборо», блеснула никелем зажигалка. Прикурив, он ленивой походкой хозяина жизни пошел вправо, удаляясь от меня.

Теперь я мог безбоязненно идти следом. Я и пошел, держа дистанцию.

Объект не спешил. Миновал площадь, свернул на небольшую, очень уютную улочку, утопающую в зелени. Я перешел на другую сторону, благо яркая ветровка видна издали.

Пройдя чуть менее квартала, объект махнул кому-то рукой — и через несколько секунд к нему подбежал рослый длинноволосый парень в джинсовом костюме вроде моего. Оба остановились. Поговорили. Я тоже притормозил. По всему было видно, что «оптовик» в этом дуэте главный, а джинсовый подчиненный. Он был выше ростом, но угодливо сутулился, чуть кивал головой в беседе. Толковали они недолго, старший приятельски хлопнул младшего по плечу — и вместе пошли дальше, значительно ускорив шаг.

Продолжать наблюдение мне было нетрудно. Парочка никуда не сворачивала и вскоре вышла на оживленную магистраль. Такая улица-не улица… вроде шоссе: по ту сторону широченной проезжей части густые заросли, а за ними столбы и провода железной дороги. Я смекнул, что «Ракитов лес» должен быть где-то поблизости, даже примерно прикинул, где… Ну, а эти, встав на обочине, принялись взмахами рук ловить такси.

Минуты не прошло, как к ним подлетела светло-салатовая «Волга» ГАЗ-24, новейшая модель таксомотора. Главный сел на переднее сиденье, второй на заднее, хлопнули дверцы, двигатель гулко взревел — только «Волга» могла так стартовать! — и машина понеслась вправо.

А я побрел в общагу, без особой нужды размышляя о том, что это значит.

Можно с достаточной долей уверенности предполагать, что нелегальные бизнесмены отправились по своим бизнес-делам. Хотя… А может, в ресторан нацелились? Такие все из себя в крутых прикидах! Вполне возможно.

На этом я рассуждения прекратил, посчитав их бессмысленной угадайкой. Но тему в памяти оставил. Еще и Витьку решил расспросами раскрутить. И пока выбросил это из головы.

Уже заметно смеркалось. Придя к себе, я слегка поужинал, попил чайку и даже успел передохнуть. Точно по расписанию, без пяти одиннадцать, возник Саша:

— Ты в какой стадии?..

— В полной, — улыбнулся я. — Идем?

— Пошли!

Когда вышли на лестницу, я спросил:

— Слушай, Сань, так почему все-таки и этот вагон ночью разгружать?

— Ты не выспался?

— Да ну! Мне все равно. Хоть с третьими петухами. Просто где логика? Вот вчера состав пришел, мы тут же вагон разгрузили. Все ясно! А второй вагон целые сутки простоял. Зачем?

Саша призадумался. Видно, этот вопрос ему в голову не заходил. Однако, в долгий ящик за ответом не полез:

— Да черт его знает! Какой-то смысл, конечно, должен быть. Определенный порядок разгрузки… Ну, скажем, в первую очередь какие-нибудь скоропортящиеся продукты вывозят… Но вообще плюнь! Еще над этим голову ломать? Других вопросов в жизни нет?.. Нам отработать, да бабки свои взять. Финита ля комедия!

— Так-то оно так… — смутно согласился я.

Сашины рассуждения меня не убедили, зато вывод показался здравым. В самом деле, разве жизнь подчиняется логике?.. То есть, в целом-то да, но сплошь да рядом бывают такие выходки… Ладно! Чего на самом деле голову морочить! Сделал дело, да деньги получил. И все.

В том же составе и тем же путем мы прошли на станцию. И ночь была такая же мягкая, теплая. И вчерашний проныра встретил нас знакомой суетой:

— Айда, ребятушки, потрудимся! И денежки получим, да. Хорошо будет, очень хорошо!

Странный, конечно, тип.

— По тридцатке? — уточнил я.

— А не знаю, сынок, не знаю! Это не я теперь ваш грузополучатель. Сейчас он будет, должен быть. С него у вас и спрос!

Еще интереснее.

Саша объяснил, хотя и не очень уверенно:

— Этот вагон… тут продукцию сразу получатель забирает. Какая-то торговая база, что ли. По крайней мере, я так понял… Надо малость подождать.

Я пожал плечами. Некие неясные подозрения заблуждали во мне, не имея твердой разумной опоры. Похоже, крутят-мутят здесь, да только нам это невдомек.

Юркий исчез в своем стиле: вроде бы только что был здесь, а вдруг его и нет. Я глянул ввысь: звезды так ярко рассыпались по небесной темноте, Млечный путь дымчато сиял над горизонтом… Саша слева от меня чиркнул спичкой, закурил, его примеру последовали все. Кроме меня, конечно.

Не успели парни докурить, как послышался шум моторов. Вскоре к вагону приблизились два здоровенных грузовика МАЗ-500, а с ними как из-под земли возник шустрый:

— Ну вот, ребятушки, сейчас, сейчас поработаем. Давайте в вагон!

Не помню, говорил я или нет, что здесь, на разгрузочной площадке было светло, несмотря на полночь: сразу несколько мощных прожекторов создавали почти комнатный эффект.

Первым взобравшись в вагон, я обнаружил, что он где-то на половину высоты заполнен полиэтиленовыми тюками с красивыми заграничными наклейками. Оп-па!.. — прозвенел во мне внутренний голос. И что же это за импортная продукция?

Тут долго думать не пришлось. Наклейки уверяли меня, что все это продукция так хорошо знакомой мне фирмы Levi’s. Честно сказать, я в первый миг глазам своим не поверил, а во второй…

А во второй срослась логическая цепочка.

Загадочная ночная разгрузка. Грузополучатель забирает товар, минуя станцию. Американские джинсы в глубине СССР!.. Конечно, это левый груз. Точно!.. Подпольная продукция. Серый бизнес. Цеховики гоняют целые вагоны, используя коррупцию на железной дороге.

— Мать твою! — искренне воскликнул Сергей. — Это ж… Это же «Левис»! Самый настоящий!..

— Не самый, — хмыкнул я, но он уже не слышал.

— Эй, дядя! — крикнул он. — А можешь рассчитаться товаром? Я бы пару штанов взял!

— Нет, — хмурый голос в ответ.

В вагон вскарабкался худой длинный мужик в низко надвинутой на глаза кепке. Как будто прятал взгляд. Зачем?..

— Никакого товара. Как договаривались. Расплачусь.

— По тридцати? — спросил я.

Он почему-то не ответил. Отвернулся, крикнул шоферу:

— Эй! Сдавай!

МАЗ зарычал, обдав нас дымом сгоревшей солярки, пополз задним ходом. Пол вагона и пол грузовика были почти вровень, машина аккуратно подъехала к вагону, когда оставалось примерно полметра, худой зычно крикнул:

— Хорош!

И расстегнув задний борт МАЗа, с грохотом уронил его на пол вагона.

— Давайте, — сказал он нам, перешагнув в кузов.

Эта работа оказалась в чем-то проще, в чем-то труднее вчерашней. Конечно, тюки с джинсовой продукцией были много тяжелее коробок, зато объем их был в целом поменьше. Я быстро прикинул: нам предстоит загрузить примерно три машины. Грубо говоря, около двадцати тонн. Грузоподъемность вагона — шестьдесят. Гоняют на две трети пустой вагон! Вот что продажность животворящая делает!.. И ведь это должна быть сложная логистическая цепочка, где приходится рассчитываться и с тем, и с этим, и с пятым… И риск засыпаться, бесспорно, есть. Но как там говорил классик? Нет преступления на которое не пойдет капитал ради трехсот процентов прибыли! А здесь триста не триста… но во всяком случае, колеса крутятся — лаве мутится. Как-то так.

Первый МАЗ, нагрузившись, уполз. Подъехал второй. Когда мы накидали его до половины, вернулся пустой первый. Так-так… Выходит, склад левой продукции где-то неподалеку.

Бригада наша сладилась, приобрела коллективную сноровку. Работа шла куда бодрее, чем вчера. Вот и второй МАЗ отъехал, а за ним третий, он же первый… Вагон опустел.

— Ну, — сказал Саша, — приступим к вознаграждению!

Длинный на это не сказал ничего, лишь засопел. Молча полез во внутренний карман вынул пачку червонцев.

— Получите, — только и буркнул, отлистывая купюры.

И вручил каждому… по две десятки.

— И что это значит? — недоуменно спросил Саша.

— Чего — что? — невозмутимо переспросил работодатель.

— Того! Обещали по тридцать!

— Не знаю. Я ничего не обещал.

— Ну не ты…

— Не знаю. Два червонца на рыло.

Я почувствовал, что Саша теряется. В самом деле, никаких письменных ведь подтверждений нет, все на честном слове… Тут все во мне закипело. Ненавижу обман и подлость!

— Слышь дядя, — сказал я обманчиво спокойным тоном. — А ты знаешь, что уговор дороже денег?

— А ты кто такой, чтобы меня учить? Сопляк!

— Ошибаетесь, — я холодно улыбнулся, уже прикинув разницу в росте и расстояние до этого козла. — Могу доказать.

— Да? Ну и как?

— Да вот так!

Мгновенный бросок вперед, пригнув голову — и точно гранью темени и лба я врезал ему по зубам.

Мужика снесло как тростинку. Жопой он гулко бацнулся на пол. Кепка слетела, обнажив лысину с потными прядями волос. Из разинутого рта потекла темная струйка крови.

Все застыли как вкопанные.

Глава 22

— Вот это да… — потрясенно пробормотал кто-то. Кажется, Игорь.

Я шагнул к поверженному. Он, похоже, был в моральном шоке. Да и физически, поди, обретался в звенящем наполовину призрачном космосе. Сидел, даже не делая попыток встать. Разинул рот, вылупил зенки. Видать, даже представить не мог, что с ним так могут поступить.

— Встань! — резко велел я и дернул за лацкан пиджака.

Коммивояжер послушно поднялся, и его слегка повело. Черт знает, что творилось у него в башке. Да мне и плевать. Я поднял кепку, хлопнул ему на плешь:

— Давай!

Как заколдованный, он полез в карман, достал пачку банкнот. Руки слегка тряслись.

Без церемоний я выхватил эту стопку — там было рублей пятьсот, не меньше — отсчитал пять червонцев, остальное сунул обратно:

— В расчете.

И раздал каждому из парней по десятке.

— Так, — ожил Саша, — а теперь, похоже, нам самое время покинуть сцену…

Это было разумное решение. Мы дружно ретировались, оставив огорошенного маклера завершать отношения со станцией. Вид у него по-прежнему был такой, словно он повстречал живого инопланетянина или кого-то из демонов народной мифологии вроде домового или банника.

…по дороге парни дали волю веселью:

— Нет, ну как ты ловко ему дал! Технический нокаут! — ржал здоровяк Сергей, так весомо хлопая меня по спине, что резонанс отдавался куда-то в диафрагму. — Я б так не смог! Да пока я мозгами расшевеливал, ты уже бац ему! — и в дамках. И правильно! Бывают случаи, когда раздумья только во вред. Действовать надо сразу, и не думая.

— Ага, — бормотнул Алексей. — Когда надо быть храбрым и тупым…

— Когда храбрый в нужный миг — значит, уже не тупой, — отрезал Сергей, наверняка не подозревая о глубине сказанного, а я тут же смекнул и взял формулу на вооружение.

— Сань! — озабоченно воскликнул Игорь, — червонец-то, конечно, дело хорошее, но как теперь нам быть со станцией после такого… инцидента? Они нам кислород не закроют?

— А при чем тут станция! — уверенно возразил Саша. — Этот, блин, потерпевший к станции никакого отношения. Он сам по себе грузополучатель.

— Да еще и левый! — брякнул Сергей. — Вы же видали, мужики? Левис! Ну какой, на хрен, Левис⁈ Это все шахер-махер, неучтенный груз. Поняли? Целыми вагонами катают!

— Цеховики… — проворчал Алексей.

— Точно! Мафия.

— Мафия? — перспросил Игорь. — Это же вроде бы в Италии?

— И в Америке, — вставил Алексей.

— Теперь и у нас, — усмехнулся Саша. — Это, значит, когда я в армии… Соседняя часть: база ГСМ окружного подчинения. Такие здоровенные резервуары там стояли. И вот как-то подкатили к командиру подкатили два грузина: сдай, говорят, склады в аренду, деньгами очень сильно не обидим…

— ГСМ-щики все насквозь жулье… — проронил Алексей.

— Ну, выходит, кроме этих, — Саша засмеялся. — А командир там дагестанец был, подпол. Они-то, видать, к нему почти как к своему, типа сосед, земляк, рука руку моет… Он их в такие вилы принял, еле ноги унесли. Военная прокуратура — это вам не шутки…

Тут разговор зашел на тему коррупции в кавказских и среднеазиатских республиках, что было достаточно больным местом в СССР. Особенно горячился Алексей, видимо, где-то как-то по жизни ткнула его эта проблематика.

Я, признаться, не очень вслушивался в разговоры. Ночь полнолуния была прекрасна. Спящий город спокоен. Листья едва слышно шелестели под легким ветерком. Ну и, конечно, предосенняя прохлада, которой днем в помине нет, заметно ощущалась в причудливой игре полутеней и мрака, создаваемой светом Луны и редких уличных фонарей…

Ополоснувшись в душе, я завалился в кровать, ощущая приятную усталость. Предался несложным мечтам. Сорок восемь рублей за два дня! Молодец, Василий Сергеевич, скажем без ложной скромности. Конечно, восемнадцать надо приплюсовать к тому, что есть, а тридцатку можно смело отдать Витьке. Останется двадцать рублей долга. Нормально!

Ну и кроме того, славно грела мысль о том, что завтра целый день сибаритства, когда можно ничего не делать, а вернее, делать, что хочешь… Ну, понятное дело, сюда стала назойливо вплетаться тема Любы. Все-таки молодому парню, чье либидо подобно вулкану, знать, что в двух шагах от тебя находится на редкость привлекательная девушка, которой ты явно нравишься, и которая без малейших колебаний готова разделить с тобой ложе страсти… Думаю, не надо дальше объяснять.

Так и уснул. И не буду говорить, что снилось. Деликатность не позволит мне об этом говорить.

Разумеется, проснулся поздно. Еще минут сорок дремал-не дремал… так, не спеша перебирался из мира сновидений в явь. Может, и еще бы повалялся, но юный организм, помимо всего прочего, обладал молодецким аппетитом. И заставил подняться.

По ходу завтрака меня осенило сходить в кино. Черт возьми! Моему «интернетному» мышлению XXI века, чья память сильно загружена многими минувшими годами, как-то невдомек оказалось припомнить, что в 1978 году кинотеатры в Советском Союзе были, пожалуй, самыми многочисленными, доступными и посещаемыми очагами культуры — если брать в совокупности три эти фактора.

И здесь, наверное, стоит вспомнить об особенностях советских кинопроизводства и кинопроката: сферах, естественно, связанных Государственным комитетом по кинематографии, так называемым Госкино СССР. Однако разных. Это очень интересно!

Прежде всего скажем: кинопрокат, то есть, работа кинотеатров, приносила в «закрома родины» солидную прибыль. Весьма распространены легенды типа: эта статья входила в первую пятерку… или даже тройку доходный статей бюджета, что, конечно же, сказки сказочные. Однако, сравнительно приличный барыш от проката фильмов, бесспорно, присутствовал. Но это лишь одна сторона дела. А другая — идеологическая.

Не надо долго объяснять, как влияет киноискусство на мозги. Сильнейшее воздействие! Гипноз наяву, если хотите. И отсюда — какое значение руководство страны придавало правильному репертуару! Это куда важнее, чем доход, хотя и тот, конечно, не пустяк.

Итак, в целом совокупность фильмов в прокате должна была правильно формировать сознание и бодрость духа советского человека. Как это делалось?.. Стратегически власть прорабатывала два основных подхода к сердцам граждан: серьезный и развлекательный. А тактические задачи решались посредством разных жанров. В том числе и «на стыке»: это когда высокие идеи упаковывались в приключенческую оболочку. Что требовало высшего режиссерского пилотажа.

И тут нельзя не отметить, что в советском кинематографе имелась сфера «кино не для всех»: для продвинутых зрителей и критиков. Сегодня нечто подобное называют «фестивальными» фильмами. В СССР в эту область допускали избранных, самых именитых режиссеров, при этом заранее закладывая их творения в убыток, предполагая, что в прокате они не отобьются. Тем более, что это были постановки очень дорогие, часто со съемками за рубежом. Такое доверялось избранным: Андрею Тарковскому, неразлучному дуэту Алов-Наумов, двум Сергеям: Герасимову и Бондарчуку, еще ряду авторов… Во многом это было кино на экспорт — продемонстрировать западным культурным элитам наш высокий класс. И в этих условиях случаях окупаемость уходила на задний план. Правда, случалось и так, что режиссеры-эстеты «рвали кассу» — например, фильм Бондарчука «Они сражались за Родину». Здесь, однако, сыграли два фактора: неимоверно звездный актерский состав и тема. Великая Отечественная! — в те годы она была еще жива в сознании большинства людей, и подобное кино сразу находило отклик в их душах. Намного сильнее и лучше, чем прямая пропаганда, фильмы о классиках марксизма, хотя и там старались персонажей «очеловечить», Ленина того же — но в целом выходило скучновато. А вот прививки советского патриотизма через фильмы о войне — это да, работало. В меньшей степени о войне Гражданской, которую тогда уже подзатянуло дымкой пролетевших лет. Здесь надо было найти какой-то нестандартный ход, что удалось сделать в фильмах «Белое солнце пустыни» и «Приключения неуловимых». Последний потянул даже на продолжение, (сейчас бы сказали: франшиза)… Отчасти можно отнести к данной корзине и детективы на современную тематику, либо из истории советских спецслужб. Они тоже пользовались популярностью, и в них достаточно умело ввинчивали советскую мораль — но мэтры в данном жанре снимать гнушались, не их уровень. Тут работала публика попроще.

Особая статья — экранизация литературной классики, большей частью нашей, хотя, бывало ставили и зарубежку. Здесь ставилась задача повышения культурного уровня масс, постановочные расценки были щедрые. И режиссеры и актеры «первого ряда» на эту поляну рвались как испанцы в Эльдорадо.

Это что касается «серьезного» направления. Второе, развлекательное, было не менее важным. Советскому человеку, считалось, необходимо быть всегда радостным — какие за этим кроются экономические и социальные выгоды, объяснять излишне. Вообще, если вдуматься, то на веселый душевный настрой рядового гражданина работала сложная, многогранная «индустрия позитива», и кино здесь исполняло едва ли не главную роль.

Общепризнанно, что в позднем СССР волшебная страна кинокомедии держалась как старинная Земля на трех могучих китах: это режиссеры Леонид Гайдай, Георгий Данелия, Эльдар Рязанов. Их фильмы мгновенно становились хитами, причем у каждого из атлантов выработались свои особенные жанр и стиль, совершенно непохожие один на другой… Несколько особняком находился жанр музыкальной комедии, водевиль на экране. Здесь ярко проявил себя ленинградец Леонид Квинихидзе. Ну и не забыты были фильмы для детей и молодежи! Это целая планета, можно сказать. В Москве имелась специализированная студия имени Горького — между прочим, возникшая на базе дореволюционного так называемого киноателье «Русь». Впрочем, снимались там и вполне взрослые, проблемные фильмы — не пропадать же мощностям… А вообще, если говорить о крупных киностудиях, то имелись они в значительных городах и столицах всех союзных республик. Последние, понятно, выполняли местные функции, их продукция не пользовалась всесоюзным спросом. Бывали случаи, «выстреливали» режиссеры оттуда: белорус Туров, грузин Иосселиани, узбек Ишмухамедов, молдаванин Лотяну — но опять же, эти меткие выстрели приходились скорее по гурманам-критикам, чем по широкому зрителю. Даже киевская киностудия имени Довженко по большей части выполняла региональные функции… Зато не воспринималась как периферийная Одесская студия, где совсем не было «украинской» темы. Ее спецификой была остросюжетная романтика, часто с морским уклоном. Своя «фишка» имелась и у прибалтийских студий — на них была возложена задача делать фильмы «про Запад». Это публике заходило хорошо.

Примерно так, только очень бегло сыграла моя память. И тут же вытащила из глубин то, что репертуар кинотеатров и расписание сеансов должны быть в городской газете, на последней странице. А газета — в «Союзпечати», организации, ответственной за распространение периодических изданий. Киоски «Союзпечати» — легкие некапитальные сооружения — были рассеяны по улицам советских городов в великом множестве. Близ их прилавков всегда толпился народ, так как помимо собственно прессы, там продавались открытки, марки, конверты, лотерейные билеты, а также множество иных мелких полезностей: ручки, карандаши, расчески, значки, бижутерия… Все это пользовалось стабильным спросом, киоски были вполне доходными местами. Каждый по отдельности — вроде бы пустячок, а все вместе — ого-го!

Где находится ближайший, я уже заметил. Должно быть, именно там Витек покупал свой «Футбол-Хоккей»… Работали точки без выходных, и я без труда купил у ветхого, но болтливого старичка городскую газету. По ходу дела вспомнил и то, что в киноафише, публикуемой на последней странице, кинотеатры расположены сверху вниз по ранжиру, как команды в турнирной таблице… Я повернул газету четвертой полосой к себе, предвкушая удовольствие. Ну-с, приступим!

Ага, вот оно. Рубрика «Киноафиша». Кто у нас в лидерах?.. Так, кинотеатр «Родина». Малый зал, утренние сеансы. Это для детей. «Усатый нянь», детская комедия. Помню! Смотрел когда-то. Не впечатлило. Дальше… Синий зал, Красный зал. Значит, кинотеатр «Родина» трехзальный, были такие. В Малый зал вход обычно отдельный, сбоку. А основной парадный вход через помпезный вестибюль с буфетом и эстрадой, где, случалось, выступали артисты местного масштаба с песенками и иными развлекушками. Сеансы же проводились в шахматном порядке: кончался фильм, допустим, в Синем зале, начинался в Красном, и так далее… В два ствола. Ну да. Ясное дело, «Родина» — самый пафосный в городе. В обоих залах — «Игрушка». Производство — Франция.

Да! Как же я забыл!.. В советском кинопрокате помимо отечественных фильмов прогонялись и зарубежные. Разумеется, глубоко подцензурно. Импортное кино несло неплохую копейку в бюджет, глупо было бы упускать такие доходы. Но нельзя было позволить «идеологических диверсий». Поэтому прокат был закрыт для всего антисоветского, а также низменных жанров, типа ужасов, эротики, кровавых триллеров. Категорически было не приемлемо декадентство любого толка. Поэтому не имели никаких шансов «Крестный отец» и «Последнее танго в Париже»… Допускались картины с критикой западного образа жизни, либо совсем аполитичные комедии и мелодрамы. Между прочим, самым прибыльным в истории всего советского кинопроката (не среди зарубежного кино, а вообще, абсолютно!) стал мексиканский фильм «Есения» 1971 года, грубо говоря, местная адаптация Золушки. И это при том, что больше ни одной ленты из этой знойной страны в те годы что-то и не вспомнить. Ну, да, с ажиотажем прошел «Зорро», история на мексиканском материале, но сам фильм 1975 года был франко-итальянский, с Аленом Делоном в главной роли.

Вообще, если говорить о западе, то в основном на наш экран попадали фильмы из США, Франции и Италии. И даже совместные постановки с ними бывали — рязановские «Приключения итальянцев в России», например. Примерно в те же годы Госкино затеяло грандиозный проект с Голливудом: экранизацию «Синей птицы» Метерлинка, причем подтянули американских звезд первого ранга: Элизабет Тейлор, Джейн Фонду. И постановку поручили оскароносцу Джорджу Кьюкору. Снимали на «Ленфильме». Бюджет был лютый. Реклама тоже. И… не взлетело. Публике совершенно не зашел старомодный символизм. Уже спустя лет пять вряд ли кто-то и вспоминал это творение.

Остальные страны Запада были представлены в нашем прокате исчезающе мало. Вот тоже не могу толком вспомнить ни одного английского, немецкого, испанского фильмов… Страны социалистического лагеря? Да, тут ассортимент был куда шире. Студия ДЕФА из ГДР исправно гнала вестерны про хороших индейцев и плохих «бледнолицых», где в главных ролях блистал югослав Гойко Митич, похожий на кавказца, а не на коренного жителя Северной Америки, благодаря чему несколько поколений советских детей свято верили, что у индейцев именно такая внешность. Чешская студия «Баррандов» в середине 60-х годов неожиданно прогремела фильмами-пародиями, где условность жанров доводилась до смешного абсурда. «Лимонадный Джо» (пародия на вестерн) и «Призрак замка Моррисвиль» (пародия на «готику») прокатились по СССР с громадным успехом. Поляки любили снимать муторный экзистенциализм для возвышенных натур, поэтому больше отличались у нас телесериалами. Про венгров, румын, болгар и югославов как-то сказать особо нечего, хотя в середине 70-х вдруг взлетел в топ румынский боевик про комиссара тамошней полиции в послевоенные годы. Ряд картин, а вернее, две: «Последний патрон» и «Чистыми руками» (еще несколько фильмов с тем же персонажем почему-то Госкино не стало закупать) — произвели фурор. Народ на них ломился.

Ну и совершенно отдельная планета — индийский кинематограф. О нем надо сказать особо!..

Глава 23

Итак, индийское кино! Его победный марш по советским экранам начался вскоре после войны с легендарных фильмов «Бродяга» и «Господин 420», сделавшими в СССР суперзвездой артиста Раджа Капура. Советские граждане были потрясены невиданной экзотикой. Назвать прокат этих «шедевров» успехом — значит, ничего не сказать. За билетами занимали очередь заранее, кассы брали штурмом. Естественно, главный психологический удар был метко нанесен по женским и девичьим мозгам. Молодые парни в разных городах, кривляясь, горланили ехидные частушки типа: «Радж Капур свел с ума московских (рязанских, уфимских, ростовских…) дур!» Ленты с фильмами затирались до дыр… С тех пор продукция «Болливуда» неизменно и густо присутствовала на наших экранах к ужасу и негодованию критиков и иных утонченных снобов. Халтурная режиссура, глупейшие сюжеты, убогий реквизит, примитивная актерская игра, съемка «с одного дубля»… да, все имело место. Но народ шел и шел на этот треш, и поток рублей в казну не иссыхал. Ну и что ты будешь делать?.. Да что! И дальше покупать индийское кино.

Немудрено, что основные сборы оно делало в республиках Средней Азии, отчасти в Закавказье. Если в какой-нибудь, скажем, узбекский кишлак привозили «Зиту и Гиту» или «Мстителя», то слух об этом облетал населенный пункт со скоростью звука, и на просмотр подымались все от мала до велика. Ветхие аксакалы и старушки, по полгода не выходившие из дома, тут собирались с силами и ковыляли в клуб. Такова волшебная сила искусства!

«Зиту и Гиту» я обнаружил во втором по рангу кинотеатре города — «Октябре». Что странновато, не по чину. Ну никак не премьера! «Зита» для 1978 года далеко не новинка. Хотя… Да, конечно! Объяснение здесь одно: у «Октября» горел план, недобор зрителей. Явно премьерный фильм, обозначенный тут же, «Красные дипкурьеры», видимо, погоды не сделал. И под угрозой лишения премий руководство кинотеатра запустило бронебойную «Зиту», которая сразу же наполняла кассу. Вот тебе и Болливуд…

Так. Идем дальше. Кинотеатр «Знамя». Тут на утренних сеансах присутствовал все тот же «Нянь», а также мультфильм «Лисичка со скалочкой». На основных, вечерних демонстрировался «Черный город» (2 серии). Венгрия.

Это что еще за чудо? Видом не видывал, слыхом не слыхивал! Надо в интернете глянуть…

Тьфу! Я чуть не рассмеялся вслух. Прежняя жизнь все еще дает о себе знать! Ладно, проехали.

На «Знамени» глубоко идейные названия кинотеатров закончились, пошли сравнительно аполитичные. Это значит: мы перешли от больших залов на 300–500 мест к средним и малым, мест на 100 и меньше. Кинотеатр имени Ю. Гагарина. «Блокада», 2 серии. Это я помню, по роману Александра Чаковского. Фильм дорогой, «звездный», видимо, первым экраном уже прошел, теперь его катают по площадкам пониже статусом, где и билеты подешевле. Отбивают затраты.

Кинотеатр «Современник». Фильм «Хочу быть министром». Та-ак, это что-то знакомое… Я напряг мозги, но так и не вспомнил, хотя явно слыхал это нетривиальное название. Слышал звон, да не знаю, где он… Дальше! Кинотеатр «Горизонт». Картина «Турецкое копье». Опять Венгрия! Ничего себе, какой-то месячник мадьярского кино… Нет, это не для меня.

Чем ниже по списку, тем нейтральнее делались названия. «Сатурн», «Волна», «Восход». Фильмы: «Шатнаж» (Италия-Франция), «Блеф» (Италия), «Любовь — это жизнь» (Индия), «Весна грустной любви» (Чехословакия). «Обратная связь» — это наш.

Недоумение охватывало меня. Ни одного из этих фильмов, кроме «Блефа», я не видел. И даже не слышал о них! Так много в жизни пропустил?.. Ну, пропустил, так буду наверстывать. Пойти на «Шантаж», что ли? Кто там из звезд французского и итальянского кино?..

Под эти мысли я докатился до конца списка. Кинотеатр повторного фильма.

Ага! Были такие в СССР. Самые небольшие и скромные. Билеты там были очень дешевые. Скорее всего, это были планово-убыточные заведения. Там либо докручивали «не взявшие кассу» фильмы, стремясь хоть как-то снизить убытки, либо показывали артхаус на любителей — глядишь, найдется таких чудаков полсотни на город, придут. Какой-никакой отбой затрат…

Я глянул — и глазам своим не поверил. В «повторке» шел «Июльский дождь» Марлена Хуциева. 1966 года. Не то, что один из самых моих любимых фильмов, но какие-то сцены там можно проглядывать бесконечно, примерно, как листать Толстого или Достоевского, перечитывая сто раз читаные странички…

Пойду! Где он, этот повторник⁈

Я сунулся к дедухану из «Союзпечати»:

— Извините! Я недавно тут, живу в общежитии. Не подскажете, где находится…

Старичок очень любезно мне все растолковал. Он вообще оказался кем-то вроде краеведа, знатока городской истории. Выяснилось, что это далеко. Можно сказать, на противоположном конце города. Можно доехать автобусом таким-то, троллейбусом сяким-то. Можно и на трамвае, но с пересадкой. Впрочем, если пройти с полкилометра, то там можно сесть почти на прямой номер трамвая. Чуть-чуть пройти придется.

Поблагодарив, я еще раз глянул в газету. Сеанс в 18.00. Успею! И двинул на автобусную остановку.

…Я ехал в полупустом троллейбусе по совершенно незнакомому большому городу, неторопливо развертывавшемуся передо мной. Кварталы, кварталы, кварталы… Скверы, памятники, обелиски. Вот проехали приземистое, круглое, похожее на фуражку здание. Цирк, конечно. И остановку объявили как «Госцирк». Дальше проплыла мимо какая-то экспериментальная высотка этажей на двадцать, крайне несуразного вида: похоже, архитектор хотел сделать оригинально… Собственно, и сделал. Вопросов нет. Только не то, что хотел. Как говорится, хотел встать и спеть песню, а получилось лишь упасть и пукнуть… Я еще долго мысленно улыбался этому, не забывая всматриваться в окружающее, и понимая, что троллейбус движется по одной из крупнейших городских магистралей. «Проспект Октября» — читал я все одно и то же на стенах домов, при этом нумерация шла в сторону уменьшения. Начиналось где-то с № 141, а вот теперь мы проезжали № 33.

Принципы нумерации домов в СССР — тема интересная хотя бы потому, что единого какого-то принципа не было. То есть, его вводили в эпоху большого градостроительства, перед Великой Отечественной, а особенно после, когда многое приходилось начинать с нуля. В городах вроде Брянска, Смоленска, не говоря уж про Сталинград, проще было снести руины и строить заново, чем пытаться восстановить былое… Да вообще, грандиозная индустриализация тех лет тянула за собой урбанизацию, массовое строительство новых жилых кварталов. И здесь уже на уровне проекта придерживались такого правила: определяли начало улицы (как правило — ближе к историческому центру города), ее конец. И по левой от начала стороне присваивали домам нечетные номера, а по правой — четные. Естественно, с возрастанием.

Так было в подавляющем большинстве случаев. Но было и иначе. В Ленинграде на Васильевском острове, где странные номера линий и домов задержались чуть ли не со времен Петра I. В Калининграде, то бишь бывшем Кенигсберге, где зачем-то решили сохранить немецкую систему. В старинных городах типа Рязани, Владимира, где в XVIII-XIX веках нумеровали как Бог на душу положит, а потом все к этому привыкли, и переменять что-то уже смысла нет. А в позднесоветских городах, возводимых на пустом месте, типа Тольятти, Набережных Челнов, Академгородка в Новосибирске, случалось и вовсе отказывались от «уличной» системы в пользу «блочной». Это когда названий улиц не было, а были номера кварталов, микрорайонов, комплексов: седьмой, восемнадцатый, двадцать девятый комплексы…

В моем случае я видел самую расхожую модель. Справа от меня были нечетные дома, следовательно, их номера должны убывать. Так оно и есть. И совершенно очевидно, что чем дальше от Политеха, тем ближе к историческому центру. Миновали просторные кварталы «хрущевок» и «брежневок» — девяти- и двенадцатиэтажек — и вот пошла добротная «сталинская» застройка: монументальные здания с лепниной, балюстрадами, мраморной облицовкой первых этажей… Тут и кончился Проспект Октября. Дом №1 — это уже явно дореволюционное здание пожарной команды, вернее, старинными тут были каланча и административный корпус, к которому пристроен сравнительно современный гараж с четырьмя широченными воротами.

Проспект уперся в большую площадь с оживленным движением, а от нее лучами разбегались несколько улиц. Троллейбус продолжил движение по прямой. И здесь мы угодили в лесопарковую зону. С обеих сторон от проезжей части потянулись березово-рябиново-еловые перелески, в глубине которых угадывались прогулочные дорожки, а поодаль справа медленно ворочалось огромное колесо обозрения. Я мельком подумал о том, как чудесно здесь будет через месяц, когда осень начнет входить в законные права… И тут же пришла такая неожиданная мысль: а какое, в принципе, роскошное название: проспект Октября! Только в нем политическое содержание напрочь заслонило природное, и мы этого не видим. А представьте себе: проспект Осени. Проспект Апреля. Весеннее шоссе. Проспект Сентября… Ну разве не красота⁈

Пока я умилялся этому, роща кончилась, вернулись жилые районы. О, здесь они были совсем другие!.. В отличие от строго планомерных, возводимых по проекту кварталов Политеха и проспекта Октября, тут царила полная эклектика, архитектурный сумбур. Здания XIX и начала ХХ веков, зачастую деревянные, даже с изящными наличниками, соседствовали с современными и почти современными, и среди них мелькали явно «конструктивистские» создания 20−30-х годов… Я стал внимательнее вслушиваться в названия остановок, объявляемых женщиной-водителем троллейбуса.

Старец из киоска сориентировал меня на магазин «Океан». Было такое поветрие в 70-е годы: кого-то из власть имущих осенила мысль улучшить и разнообразить меню советских граждан за счет морепродуктов, которых в СССР добывалось мерено-немерено. Да собственно, и за счет речных и озерных обитателей тоже, только их было неизмеримо меньше. И вот сеть специализированных магазинов «Океан», торгующих добром из водного царства, была усердно создана по всей стране, во всяком случае, в крупных городах. Понятно, что черной и красной икры в продаже там не наблюдалось, зато рыба, крабы, креветки, даже моллюски и миноги в разных видах: свежемороженом, соленом, консервированном!.. Все это в широком ассортименте предлагалось покупателям. Очевидный толк в том был: продукты, в целом вкусные, полезные, недорогие, достигали рядового потребителя. Как говорится, реальная экономическая поддержка. А значит, и социальная. Неслыханные прежде слова: хек, минтай, нототения — прочно вошли в общий лексикон.

— Следующая остановка: «Магазин 'Океан»!.. — не очень внятно продребезжал старенький троллейбусный громкоговоритель, и я стал готовиться к выходу. И через пару минут вышел.

Надо признать, что киоскер весьма разумно описал мне, куда идти. Пользуясь его подсказками, я уверенно двигался по незнакомым мне улицам, все больше и больше окружавшим меня стариной. Добротные двух-, трех- и даже четырехэтажные дома, каменные и деревянные, иные выстроенные изящно, со вкусом, иные — с нелепым купеческо-мещанским апломбом… Угол улиц Чернышевского и Розы Люксембург — так говорил старичок. Я быстро нашел улицу Чернышевского, пошел по ней, глядя на перпендикулярные. Улица Крупской. Узенькая, по-воскресному тихая, небольшие дома, утонувшие в зелени… Я смекнул: ага, если улица Крупской, значит, где-то тут рядом имена основоположников… И точно, следующий перекресток явно был «центровым», оживленным и нарядным. Улица Ленина — прочел я, выйдя к светофору, а в монументальном здании слева опознал кинотеатр «Родина», тот самый, с тремя залами. Все верно! По описанию я должен был пройти мимо него.

Следующий перекресток был с улицей Карла Маркса. Тоже логично. Значит, следующий…

Я не ошибся. Табличка: «Улица Розы Люксембург». Вполне солидные старинные здания, особенно одно — я уже знал от киоскера-эрудита, что это была до революции гостиница, «комфортабельно обставленные номера с электрическим освещением», так писали в рекламе. Здесь и располагался Кинотеатр повторного фильма.

Время?.. Пол-шестого. Еще можно прогуляться. Я и прогулялся, отмечая достопримечательности.

На углу дома напротив, столь же солидного — кафе-мороженое. Так. Идем дальше. Аптека. Гастроном. Магазин «Мелодия». Продажа грампластинок. Сейчас их называют — «винил». За крыльцом «Мелодии» — подворотня. То есть, арка, ведущая в загадочную глубь старого квартала. Там царила настолько таинственная полутень, что захотелось заглянуть туда… Но здесь уже время поджимало, я заспешил в кинотеатр.

В убогоньком фойе перед кассовым окошком стояли двое: замухрыженный интеллигент в темном костюме, сто лет нечищеном и неглаженом, лохматый, в очках, произведенных, наверное, году в 1955…

— Мне, пожалуйшта, дальний ряд, по вожможности… — шепелявил он, перебирая копейки в трясущихся хилых ручонках. — У меня, видите ли, дальножоркость…

…и стройная изящная девушка среднего роста. Длинные светлые волосы. Цвета спелой пшеницы — говорят про такие. Лица ее я не видел. А вот ножки очень хорошенькие. Он была в юбке по колено.

Грешным делом, я заинтересовался. Повернись!.. — мысленно приказал ей. Нет! Не приказал. Попросил.

Трясучий эстет справился, наконец, со своей мелочевкой. Получив билет, он чуть прихрамывая, устремился к входу в зал.

Еще и хромой. Двадцать два несчастья, как Чехов писал.

Барышня достала из сумочки новенькую десятирублевку:

— Один билет, пожалуйста.

Голос — не хрустальное очарование, прямо скажем. Почему-то я ожидал такого. Но нет. Голос как голос. Вежливый, глуховатый. Приятный, впрочем. В меру.

— Девушка, вы чего вообще-то думаете?.. — раздраженно донеслось из кассовых глубин. — Двадцать копеек билет стоит! Я где вам девять восемьдесят найду?

— Но у меня других нет, — спокойно возразила незнакомка. — Вообще нет, только одна вот эта десятка. Больше нет.

— Ну а мне теперь что делать⁈

— Я сделаю, — сказал я.

Девушка обернулась. Наконец-то я увидел ее лицо.

И впечатления примерно те же, что от голоса. Ничего особенного… но все же что-то есть.

— Сделаете?.. — переспросила она.

— Конечно, — я вынул свои деньги. Перебрал, протянул ей пятерку, трешку и два целковых. Один бумажный и один металлический.

— Спасибо, — сказала она ровно и приветливо.

Нет, точно, что-то в ее лице есть. Необъяснимое. Глаза, нос, губы — по отдельности все самое рядовое. А в сумме… аура какая-то, от такой мужские сердца тают. Сказка.

Я-то, конечно, таять не стал. Слава Богу, у меня все под контролем. Но познакомиться… А почему бы нет?

Она протянула кассирше железный рубль:

— Мне, пожалуйста, где-нибудь в середине зала.

— И мне рядом! — громко сказал я. — Вы ведь не будете возражать?

Последнюю фразу я произнес с изысканной вежливостью.

— Нет, — ответила она с легкой улыбкой.

Кассирша, бубня нечто оставшееся неведомым миру, передала девушке сдачу.

У меня мелочь была, я расплатился двугривенным без сдачи. Девушка отшагнула от кассы, но приостановилась, как бы ожидая меня. Что не могло не порадовать.

Я решил продолжить роль светского денди:

— Ну что ж, прошу! Кстати, предлагаю познакомиться. Надеюсь, вы и в этом случае возражать не будете?

— Не стану, — она негромко засмеялась.

Нет, правда идут от нее некие волшебные флюиды!..

— Меня зовут Василий, — представился я, самую малость рисуясь. — А вас?

— А у меня несколько имен, — был ответ.

Глава 24

Ух ты! Ну ничего себе заявочка.

Я постарался выразить лицом учтивый сдержанный интерес:

— Вот как? А если поподробнее?

Тут резко загремел звонок, приглашая зрителей в зал. Девушка извинительно вскинула брови:

— Подробней не успеваю.

— Тогда, может, объясните после сеанса? — нахально вцепился я, смягчая дерзость фразы извинительной интонацией.

Она секунду помолчала. Пожала плечами:

— Если вам это интересно.

— Конечно! — с жаром воскликнул я. — Это очень интересно!

— Да?.. Ну, договорились. Пойдемте смотреть фильм, это тоже интересно.

Звучало все доброжелательно, но с такой тончайшей прожилкой иронии, что кто-то мог ее угадать, кто-то нет. Я уловил. И любопытство разжигалось все сильней. Занятная особа! Грех будет не познакомиться поближе. Я буду не я!

— Идем… те, — шутливо подхватил я.

В маленьком зале царила приятная прохлада и пахло как-то… шут его знает, не противно, но и приятным этот запах не назовешь. Как-то подвально-сыровато, так часто бывает в старых домах с толстенными каменными стенами. Зал был оборудован дешевыми откидными креслицами примерно на 70–80 посадочных мест. Присутствовало же человек десять-двенадцать, из которых мужчин было всего трое. Это, пардон, если считать за мужчину дальнозоркого очкарика, одиноко торчавшего на заднем ряду… Второй был спутником некоей утонченной дамы лет сорока. Ее вот как-то сразу было видно: такая ухоженная, необыкновенно чистенькая, со вкусом одетая брюнетка. Не красавица, но фактурная, и благодаря умело созданному шарму на нее было приятно смотреть.

Она мгновенно напомнила мне кадровичку Ларису Юрьевну. Нет, не похожа. От слова «совсем». Но абсолютно та же масть. Ведьма, говоря грубо. Та, кто знает, как приклеить к себе мужика.

Это видно было по мужчине рядом с ней, который явно помоложе. Он был отчаянно влюблен. Я это понял сразу безошибочно. И вроде бы старался он держать себя с достоинством… а все равно видать, что подкаблучник, тряпка под ногами своей королевы. И на просмотр артхауса пришла, конечно, она, а он так, шлейфом.

Остальные являли собой малоразличимые типажи «синего чулка»: бесцветные, никакие, без возраста существа. Унылые «учителки» и «библиотекарши». Большинство из них расселось в первых рядах.

Погас свет, возникли титры на фоне картин старинных итальянских мастеров. Хуциевский неореализм потек на нас с экрана.

Не в первый раз я видел эти черно-белые кадры, а все равно на душе посветлело. Старая добрая Москва, канувшая в Лету. Другая уличная суета, другие лица. Другой мир! Молодая женщина, стремительно идущая сквозь толпу, сквозь шум мегаполиса, словно вечность, идущая сквозь время… свист, гул радиоэфира, переклички мелодий, прерывистый спортивный репортаж, до боли знакомый голос Николая Озерова — голос минувшей эпохи. Все это с точностью до дня устанавливает время: 19 июля 1966 года, чемпионат мира по футболу в Англии, матч Португалия-Бразилия. Ливерпуль. Поражение действующих чемпионов мира бразильцев, превратившее их выступление на том турнире в катастрофу.

Но Бог, конечно, с ними, с бразильцами. Да и с португальцами тоже. Главное — та наша советская жизнь, живой портрет эпохи. Собственно, даже действия, скучноватые разговоры героев, включая философские сентенции, не очень важны. Магия фильма в том и есть, чтобы в непрочных черточках эпохи, исчезающих быстро и бесследно, поймать нечто самое главное, вечное, никогда не исчезающее, наполнявшее мир в любую секунду, ну, хотя бы начиная с позднего палеолита…

Когда экран погас, а лампы в зале вспыхнули, я украдкой покосился на юную соседку. Лицо ее было абсолютно невозмутимо, как-то не по возрасту. И мне на миг почудилось, что она, точь-в-точь как та девушка в призрачной реальности кинофильма, не подчинена силе времени, так безмятежно плывет сквозь него.

Какая чушь! — с досадой мысленно воскликнул я, но интерес к загадочной особе усилился.

— Ну что? — я улыбнулся. — У нас остался незаконченный разговор? Кстати, вы где живете? Позволите вас проводить?

— Если не лень, и времени не жаль… А я живу совсем недалеко. Через пару кварталов.

— А еще у вас несколько имен! Я не забыл. Объясните, пожалуйста.

Мы уже шли по улице. Точнее, по замкнутому старинному двору, куда был устроен выход из кинозала. Заметно повечерело. Подступали сумерки.

Она тоже усмехнулась.

— Если официально, то меня зовут Алиса. Не в честь лисы, не думайте. Хотя…

— Хотя в детстве дразнили лисой Алисой.

— Точно! Но нет, это мой папа… он был в восторге от сказок Кэрролла. И когда родилась я… Многим это показалось странным, но отговорить его не смогли.

Так. Очень любопытно. И кто же у нас папа?.. Это я к тому, что какие колеса должны быть в башке, чтобы дочь назвать не просто, а по мотивам, да еще таких странных, мягко говоря, книжек!

Конечно, вслух я это не сказал. Однако, цепкий взгляд бросил. Н-ну, у такого папы, наверное, и должна быть столь необычная дочь…

Я смог умело ее разговорить. Узнал, что папа художник. Пейзажист. Сертифицированный, как сказали бы сейчас. Член Союза художников СССР, что дает право жить вольно, только за счет продажи картин. Правда, на пейзажах не проживешь, зубы на полку положишь. Поэтому он работает в основном оформителем: делает мозаику, огромные настенные панно из цветного стекла. В те годы было очень модно украшать фасады разных общественных зданий такими вот идейными картинами из яркого блестящего материала. Дворцы культуры, учебные заведения, научные учреждения… Заказов хватает, папу ценят, не бедствует.

— А вы не собираетесь по его стопам? — живо спросил я.

— Пока не знаю.

Выяснилось, что она моя ровесница. В июне получила аттестат… но поступать никуда не стала.

— Не определилась с будущим, — призналась она. — А поступать ради студенческого билета… это не мое.

— Резонно, — поспешил согласиться я. — А что у нас все-таки с другими именами?

— Да все из-за лисы, — она негромко рассмеялась, и вот смех у нее был чудесный, проникающий в душу. — Друзья во дворе до того додразнили, что не хотелось, чтобы в школе так же было. И первого сентября я одноклассникам сказала, что меня зовут Лиза. Да так и прикипело! Потом, конечно, все открылось, но в классе меня все и звали Лизой. Все десять лет. Да и сейчас зовут. Класс у нас очень дружный. Договорились не расставаться.

Я промолчал, поскольку вспомнил, как в той жизни мы, одноклассники, тоже клялись в вечной дружбе, и на выпускном пили разрешенное шампанское в актовом зале, и запрещенный коньяк, запершись в мужском туалете, и казалось, что впереди у нас вечное солнце, вечное лето, вечное счастье…

— … а вы о себе? Что у вас с именами?

— С именем, — вздохнув, поправил я. — Здесь все в порядке. Имя одно, как полагается. И значит оно: «царь».

— Василий, — не удивилась она.

— Так точно.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Если позволите, я буду звать вас Алисой. Мне так больше нравится.

— Позволяю.

Шли мы неторопливо, совсем прогулочным шагом. Я рассказал, что я студент-первокурсник Политеха, живу в общежитии… Сумерки затопили город. С улицы Розы Люксембург мы как-то незаметно перешли на улицу Карла Маркса, удивившую меня странной конфигурацией: шла она себе прямо, потом сделала непонятную дугу вокруг довольно чахлого сквера и вновь выпрямилась.

— Тут церковь была раньше, — объяснила Алиса. — Даже собор. Снесли, естественно. В тридцать втором году. А вот мой дом!

Она показала рукой.

— Ага, — сказал я с подъемом.

Дом желто-белой раскраски, явно довоенной постройки, странноватого стиля. Пять этажей. От конструктивизма вроде бы малость отошел, но к ампиру не пришел. Окна и балкончики казались маленькими на фоне массивных стен. Пятый этаж явно надстроен позже. По сравнению с цельной, законченной картиной первых четырех он выглядел на редкость несуразно, как некий хлипкий чердак, готовый рассыпаться, если его посильнее толкнуть.

Я сказал Алисе об этом.

— Верно, — подтвердила она. — Его уже после войны сделали. Там и конструкция другая. Такой длинный сквозной коридор, в него из всех подъездов попасть можно. Жилплощадь расширяли для артистов.

И она поведала историю, характерную для советской эпохи.

В областных центрах до войны многоквартирные дома с коммунальными удобствами были единичными, запредельно престижными и потому «именными»: Дом НКВД, Дом инженеров и ученых, Дом старых большевиков. Дом, в котором всю свою жизнь прожила Алиса, назывался прежде Дом работников искусств. Да и сейчас нет-нет, да назовут так по старинке. Построен он в 1938 году, заселен художниками, музыкантами, артистами… Вскоре после войны в городе открыли аж два новых театра: ТЮЗ и Музкомедии, вот тогда-то и надстроили пятый этаж, решая квартирный вопрос. Решение спорное, да теперь уж не изменишь.

Мы остановились у подъезда, вернее, даже парадного, выходящего на улицу, а не во двор.

Алиса без церемоний протянула руку:

— До свидания. Очень приятно было познакомиться. Это не дань вежливости, говорю как есть.

— Не буду тратить время на комплименты, отвечу так же, — витиевато отозвался я. — Предлагаю продолжить знакомство. Что скажете?

— Я не против, — просто сказала она. — Давайте в следующее воскресенье? Через неделю.

Несколько удивившись этому, я не подал вида.

— Давайте!

Договорились. Время и место: в два часа пополудни вот в этом самом сквере на месте бывшего собора.

На том она вошла в подъезд, а я, вполне довольный, побрел в сторону трамвайной линии, чей звон и шум раздавались невдалеке. Шел по звуку, вскоре дошел, и тут мелко повезло: через минуту подкатил тот самый номер, про который говорил краевед. На нем я нескоро, но надежно догромыхал до Политеха, в дороге мысленно оправдываясь перед тенью Лены тем, что с Алисой у меня ничего такого, просто встретимся, погуляем, поболтаем…

Честно скажу, я не знал, куда заведет это знакомство. К Алисе меня потянуло. Опять же, не скажу, что чисто эротически, хотя этот мотив, бесспорно, был. Чего лукавить с самим собой! Но это не главное, тоже говорю искренне. Что-то в этой девушке было такие необычное, какое-то окошко в космос, что ли. Отказаться от продолжения знакомства?.. Нет. Я чувствовал, что меня влечет в эту сторону. Ну и? Встречусь, потреплемся на разные темы. Она, похоже, интересный собеседник. Что здесь плохого?..

Так я уговаривал себя. Уговорил. Душа стала на место, по ней расплылось приятное тепло. Почти в сумерках доехал до нужной остановки, прогулялся по вечерней прохладе. В хорошем настроении вошел в общагу.

— Взяли ключ, — доложил старичок, сменщик Матвеевны. — Четыреста седьмая же?

— Да.

— Сосед твой пришел. Ушаков. Взял ключ.

— Ага. Только не пришел, а приехал.

— А?.. — старичок был глуховат.

— Нет, ничего, — я отмахнулся. — Неважно.

Витек вовсю хозяйничал, ужин даже замутил. Картошку с тушенкой. Пахло вкусно.

— Здорово! — заорал он, гордясь собой. — Садитесь жрать, пожалуйста! С пылу, с жару, как раз к твоему приходу. Где был-то?

— Встречался с секретным агентом. Я же сотрудник КГБ под прикрытием… А ты не знал?

— А ну тебя! Балабол. Ладно, ужинать-то будешь?

— Разумеется. Что у тебя с Татьяной?

— О-о! Как говорится, ситуация развивается по восходящей… Договорились на неделе в кино сходить. Ну, а там посмотрим!

— Толково, — одобрил я и вынул из кармана вчетверо сложенную газету. — Держи. Тут репертуар кинотеатров. Может, пригодится.

— О, спасибо! Как раз в тему.

— И еще, — я достал три десятки. — Долг. Возвращаю.

— Так это… Вроде пятьдесят?

— Я помню, — спокойно молвил я. — Сколько могу. За мной еще двадцать.

— И когда?..

— Тянуть не стану, не дребезжи.

— Да ладно тебе! Это я просто…

— И я несложно. Все, давай за стол! Жрать охота.

Так закончилась эта неделя и началась следующая…

Она покатила размеренно и ровно. Мы исправно трудились на химскладе, работы там не убывало никогда. По вечерам как-нибудь убивали время, собственно, событий-то и не было. Будни — не события, можно и так сказать. Любу вместе с гитарой комскомитет внезапно командировал на какой-то туристический слет. Мероприятие Обкома ВЛКСМ. Для вузов — обязаловка. В программе — конкурс туристической песни, естественно, «в ружье» подняли Королеву. Она, естественно, поперлась с великой охотой.

— Ох, набухается там, натрахается… — ехидно резюмировал Витек.

Он в эти дни пребывал в приподнятом настроении, так как ситуация в самом деле развивалась по восходящей. Пояс недоступности на татьяниных чреслах слабел. Они сходили на «Блеф», но мало что запомнили, так как сели на последнем ряду, где дали волю рукам и губам. Смелым маневром Витьке удалось проникнуть ладонью под юбку и ухватить там нечто, глубоко его потрясшее. Целый вечер после сеанса он жарко рассказывал мне, какое оно на ощупь.

В пятницу, за час до конца работы, когда ноздри уже щекотал воздух выходных, Савельич вдруг разыскал меня, а на лице его было некоторое недоумение:

— Гвардии рядовой Родионов!

— Разве я еще не ефрейтор?..

— До ефрейтора тебе как медному котелку!.. Ладно, шутки в сторону. Звонили из отдела кадров. Просят срочно зайти. Дуй как ночной бриз! Оттуда можешь сразу домой.

— Зачем⁈

— Знать не знаю, ведать не ведаю. Мне это на… не надо! Там и узнаешь.

Теперь пришел мой черед недоумевать. Пообедав, пошел к кадровикам, ломая голову. Самое логичное, что в нее пришло — что Лена почему-то весточку передала туда. Почему?.. — вопрос бессмысленный, тем не менее, он как встрял, так и торчал перед душевным взором.

— Разрешите?.. — я перешагнул порог двустворчатой двери.

Лариса Юрьевна в приталенном платье цвета морской волны, соблазнительно открывавшем загорелые ноги, стояла у раскрытого шкафа, задумчиво читая некую амбарную книгу.

Ах, черт возьми, какая все же она манкая!..

Из приоткрытой малой комнаты доносились покашливание, шуршание бумаг.

— Родионов? — кадровичка равнодушно покосилась на меня.

— Он самый.

Она захлопнула фолиант, сунула его в шкаф.

— Надо кое-что уточнить. Паспорт с собой?

Голос не раздраженный, но усталый, что ли. Типа: и так дел по горло, а вот еще с этим возиться надо…

Паспорт она невнятно полистала. Что хотела найти?.. Чего-то выписала на бумажку.

— Что там? — полюбопытствовал я.

— Все в порядке, — Лариса Юрьевна шлепнула документ на стойку.

— Могу идти?

— Минутку.

Она встала и неожиданно взглянула в упор. В светло-карих глазах мелькнуло что-то бесшабашно-хулиганское.

Поверх паспорта она положила сложенный вчетверо тетрадный лист. Холеным пальчиком указала на него и тут же приложила этот палец к изогнувшимся в улыбке губам: тишина!

Я вмиг все понял. Молча кивнул, взял паспорт и листок, и вышел.

Так. Чем дальше в лес, тем партизаны толще! — как говаривал один мой коллега-шофер. Что это значит?..

Игра захватила меня острой неизвестностью. Нянчась с этим чувством, я не заглянул в листок до самой общаги. Лишь перед входом остановился, огляделся зачем-то, развернул.

Было написано:

«Завтра в 16.00 будьте у входа в технопарк».

И все.

И я вновь обернулся.

Яснее не стало. Партизаны еще выросли.

Не знаю, листок повлиял или нет, но войдя в вестибюль, я сунулся к почтовому ящику. И в ячейке на букву Р обнаружил письмо на мое имя. Обратный адрес: Сочи плюс всякие детали. Отправитель: Никонова Елена.

У меня захватило дух. Я стоял, точно объятый ароматом лаванды. Тут же порвал конверт, стал спешно читать.

Привет! — так залихватски начинался текст. Всего один листок. Полторы страницы. В целом письмо сумбурное, по-девичьи дурацкое: солнце, море, пляж, купаемся, загораем, объедаемся виноградом… Но внизу, на оставшейся пустой полстраничке, были нарисованы два сердечка со смешными рожицами, да так метко! Одно побольше, явно пацанское, другое поменьше — девичье. И обе эти мордашки со влюбленной нежностью смотрели друг на друга.

Я смотрел, чувствуя, что одновременно таю и стремлюсь взлететь к облакам…

Конец первого тома!

Читайте второй прямо сейчас по ссылке: https://author.today/work/371983

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Студент

Content

Студент

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene