Студент-2

Глава 1

Письмо Лены влило в меня такой заряд позитива, что я и глазом не моргнул, как взлетел на четвертый этаж, дверь толкнул с излишней силой, она отлетела чуть ли не в стену, а Витек, полулежавший на койке, взглянул на меня с хмурым непониманием.

— Ты чего двери ломаешь? — вроде как пошутил он, но я с первого же взгляда опознал, что товарищ мой не особо в духе.

— Сил набрался от матушки-Земли, — ответно сострил я. — Как этот… как его, забыл?..

— Антей? — оживился Витька.

— Точно!

Ты смотри, какой выплеск эрудиции!..

— Тебе прямо консультантом можно работать по античной мифологии.

Витек скромно улыбнулся. И все-таки, несмотря на этот успех, настроение у него было явно не очень.

В чем дело, интересно? С Таней поцапался?..

— Как поживает прекрасная Татьяна?

— Чего?.. А, это! Да нормально. Домой поехала. А чего ты спросил?

Я не стал темнить:

— Почудилась мне некое печальное томление в вашем облике, сударь. Или я ошибаюсь?

Рассмешить приятеля не получилось. Поморщась, он поднялся. Кроватная сетка глухо скрежетнула.

— Да пожалуй, что и нет. Только по другому поводу. Ты, кстати, домой едешь?

— Нет. Дела кое-какие есть. А ты?

— Тоже не поеду. И по той же причине… Слушай! Тогда, может, выпьем? Умеренно, конечно, без фанатизма. Сгоняем в гастроном?

Я мгновенно подумал.

— Ну, если в разумных пределах…

— Естественно!

Витек воспрянул. Похоже, ему припекло поговорить по душам. Я не возражал, правда, сказал, что в магазин не пойду, лень. Но свою половину денежную, разумеется, внесу.

— Только бери что-нибудь получше «семерок», — посоветовал я. — Водки не надо, вина хорошего, опять же токайское, например. Сориентируйся на месте.

— Ладно… — пробурчал Витек.

Ему, видать, не слишком улыбалось топать одному, но моя зелененькая трешка согрела душу. Не сомневаюсь, он уже прикинул, как сэкономит на покупке спиртного.

— И закуски возьми, — осложнил я задачу. — Колбаски, сыру. На твое усмотрение. Ливерную только не бери! А то купишь это говно, ума хватит. Заранее предупреждаю.

— Чего это — говно? — обиделся Витек за ливерную колбасу и свой интеллект. — Нормальная штука. Полезно… калорийно….

— Ага! От слова «кал». Нет уж, если хочешь, эти калории себе покупай, я не против. А мне не надо. Хлеб не забудь!

— Так жратва-то у нас и так есть, — пустился он в рассуждения. — Гречка, тушенка есть, кондер замутим…

— Готовить неохота, — отсек я. — На еще рубль, вдруг не хватит.

Витька просветлел. Нетрудно было догадаться, что этот рубль, да и еще копеек пятнадцать-двадцать уйдут в его личные закрома.

— Тогда я стрелой!

— Лучше пулей, — напутствовал я, а когда Витька исчез, завалился на свою кровать, достал письмо и с умилением просмаковал наивную девичью чушь. А на сердечки и вовсе не мог налюбоваться. Смотрел и смотрел, улыбаясь. Вот ведь здорово нарисовала, писька! Самую суть схватила. Талант.

Вдоволь насмотревшись на рисунок, я спрятал письмо и достал записку Ларисы Юрьевны. Начал цепляться к почерку, как Шерлок Холмс. Дедукция, как он выражался, привела к тому, что в почерке сотрудницы отдела кадров я увидел и бюрократическую педантичность, и скрытую страстность, и твердость характера… Бог знает, куда бы меня дальше завели умозаключения, но тут я услыхал из коридора торопливые приближающиеся шаги, и вмиг спрятал все бумаги в тумбочку.

Точно, это пришел Витек. Быстро обернулся, стимул есть.

— Во! — торжественно произнес он, водружая на стол бутылку портвейна «Кавказ» производства Ставропольского края. Не самый лучший напиток данного класса, но, как говорится, из верхней половины рейтинга. Кроме того, сосед приобрел полбуханки «серого» хлеба за шестнадцать копеек, две «городских» булки, раньше именовавшихся «французскими», граммов триста «докторской» колбасы, а также плавленые сырки «Дружба» и «Новость». И зачем-то еще бутылку кефира.

— Годится? — в Витькином голосе явно чувствовалось сдержанное удовлетворение.

— Вполне! — одобрил я, после чего мы приступили к вскрытию бутылки и разливу по стаканам, сперва, разумеется, заперев дверь. Колбасу нарезали толстыми ломтями, и она немедля наполнила комнату дивным сытным ароматом.

Ах, классические советские колбасы!.. Они совсем сошли на «нет» в 80-е годы, но даже и в таком состоянии были безвредные, так как лепились из крахмала и еще чего-то примерно такого же, безвкусного, но съедобного. А до того, конечно, готовились строго по ГОСТам, даже вонючая ливерная колбаса с характерным привкусом субпродуктов, голубая мечта советских кошек и собак. Те жрали ее, аж трясясь от вожделения. А про «докторскую» и «любительскую» и говорить нечего — недорогие сорта, сделанные очень добротно, на научной основе, и потому исключительно популярные. Именно такой продукт в фильме «Операция Ы» бросал собаке наш старший коллега, студент Шурик, пытаясь проникнуть в охраняемый псом подъезд.

Вообще, советские продуктовые бренды — конечно, особая песня. И запев ее надо возводить к довоенным временам, когда на должность народного комиссара (по нынешнему — министра) пищевой промышленности был направлен политический уникум Анастас Иванович Микоян. Уникальность его в невероятном чутье и изворотливости, позволивших потомку небогатой армянской семьи уцелеть на самых вершинах власти в самые суровые времена. И стать героем афоризмов и анекдотов типа: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» (в смысле — от Ленина до Брежнева). Или — что Микоян в дождь гуляет без зонта, поскольку проходит между струй… При всем при том, конечно, это был менеджер высочайшего класса, способный решить любую проблему. Будучи наркомом пищевой промышленности, он наполнил прилавки советских продуктовых магазинов множеством товаров. И до сих пор нынешние мясные, молочные продукты, включая вкуснейшее мороженое — это, конечно, его заслуга… А кто во время войны наладил бесперебойное продовольственное снабжение Действующей армии и Вооруженных сил в целом? Кто разработал такие нормы и сроки питания, при которых солдат всегда сытый?.. Да он же, мастер ходьбы между струй. А «Книга о вкусной и здоровой пище»! — бессмертное пособие всех будущих поколений домохозяек, впервые изданное в 1939 году с привлечением медиков и биологов, профессионально поработавших над рецептами… Кстати, колбасные фарши для сортов «Докторская», «Любительская», «Краковская» разрабатывались также по рекомендациям ученых, особенно докторская, откуда и название такое. Это своего рода естественный анаболик, с очень сложным составом, строго сбалансированным соотношением множества специй, включая аскорбиновую кислоту, витамин С. Главная идея: создать недорогой доступный продукт, дающий резкий прирост мышечной массы. Да просто живого веса, что уж там! Самое то для советских людей 30-х годов ХХ века, в большинстве сильно изнуренных бесконечными войнами и бедностью. Причем первыми тревогу забили военные врачи в военкоматах, вернее, в их медкомиссиях. Это когда в Красную Армию пошли призывники моложе 1910 года рождения, на девяносто процентов деревенские парни, чья жизнь, попавшая в беспощадные жернова истории, была одно сплошное недоедание… Такому парнишке и винтовку-то доверить проблемно, что там говорить про танк или расчет артиллерийского орудия! И вот Пищепрому во главе с Микояном была поставлена задача. И была решена. С научным подходом.

Именно такая колбаса сейчас и украшала наш стол. Ну и в довесок к ней хлеб, булка, плавленые сырки. И, конечно же, «Кавказ», уже разлитый по стаканам, и между прочим, реально неплохая вещь, с довольно богатым букетом и приятным терпким вкусом. По крайней мере, я глотнул с удовольствием, просмаковав послевкусие.

Витек же отхватил сразу полстакана. Усиленно подышал, изрек:

— Хорошо!

Согласившись с этим, я поинтересовался:

— Кстати! Мне показалось, ты хотел чем-то поделиться. Потолковать за жизнь. Так?

Он как-то так сразу и кивнул, и мотнул головой — сложный жест, выдавший душевную смуту. Еще приложился к портвейну. Видимо, начать говорить было не так просто.

— Так, — признал он. — Тут, понимаешь, в чем засада…

Засадой оказался внезапный звонок из деканата на склад, где трудился абитуриент Ушаков — именно в этом тщедушном чине Витек так и пребывал по сей день, в отличие от нас, уже полноценных студентов. Звонила секретарь Юлия Михайловна. Сухо, без эмоций, разве что однажды вставив в речь идиому «к сожалению», она сообщила, что по рассмотрению всех списков данный абитуриент не попадает в ряды студентов химического факультета. И столь же сдержанно добавила, что нет никаких проблем зачислить Ушакова в число первокурсников либо первого, либо второго технологического факультетов. Там ждут, нужно согласие фигуранта. Прямо сейчас. Времени на размышление нет. Приказ идет на подпись ректору в понедельник.

Из круга повседневного общения я уже знал, что в нашем Политехе так называемый ТФ-1 готовит инженеров металлургических производств, как черного, так и цветного литья. ТФ-2 — специалистов по сварочным, сборочным, конвейерным работам. Все это не очень престижно, хотя довольно высокооплачиваемо… Словом, конкурс на эти факультеты так себе, а план высок, поэтому деканаты, понятное дело, добирают контингент из числа непрошедших на более элитные специальности. Витя оказался в аккурат одним из таких лиц. Ну и конечно, еще резерв — те, кто готов куда угодно в вуз, неважно на кого учиться, лишь бы в армию не попасть. Но эти персонажи — уже другая песня.

Из дельнейшей беседы выяснилось, что Витек все-таки мечтал попасть на химфак, причем основанием для мечты было одно только «а вдруг» и «авось». Авось, разумеется, лопнул, и теперь сосед мой получив душевную травму, болезненно расставался с мечтой.

— Ну а потом перевестись? — решил я немного воодушевить его. — Скажем после первого курса.

Он грустно и уже чуть хмельно помотал головой:

— Вряд ли. С ТФ-1 только вперед ногами… ну это я образно, конечно. Там до диплома хоть волоком, но дотянут. Его величество план!.. А хотя и на ТФ-2 так же.

— А ты на первый решил?

— Ага, — подтвердил он, берясь за бутылку. — На цветмет.

— Почему? — я вскинул брови.

На самом деле стало интересно. Впрочем, ход Витькиной мысли я уже угадывал.

— Давай еще, — сказал он. И мы, беззвучно чокнувшись стаканами, немного выпили.

— Почему! — повторил он без вопросительного знака. — Ну смотри. Выпускники второго это кто? Сварщики, слесаря, только высшей квалификации. Так?

— Допустим.

— Не допустим, а так и есть. Дальше! Черная металлургия?.. Ну нет. Чего-то не вдохновляет. А вот цветная — другое дело. Это уже как-то ближе к ювелирке, да?..

— Ну… если с сильной натяжкой…

Но он уже вдохновился: портвейн помог. Горячо заговорил о производстве цветных металлов, а я про себя с некоторым удивлением думал, как странно и даже удивительно виляют по белу свету линии судеб. Недалекий пацан Витек по нелепому детскому рассуждению в 1978 году попадает именно туда, что останется востребованным и довольно благополучным в 1990-е, на фоне всеобщей разрухи и безработицы… И потому я поддержал его, с умом потолковав о перспективах производства цветных металлов — и что верно, то верно, благородные металлы тоже ведь относятся к цветным…

Тут я резко смекнул, какую мощную струну внезапно нащупал:

— Слушай, Витька! У вас же там наверняка на курсе третьем начнется специализация! Так ты пробивайся к технологиям обработки драгметаллов, а? Золото, серебро… Кто-то из преподавателей на кафедре наверняка этим занимается, это их научные интересы. Вот ты их и начинай обхаживать потихоньку!

Витек застыл с недонесенным до рта стаканом. Видать, эта мысль вспыхнула в нем как второе Солнце:

— Ха! А что? Это идея!.. Только…

— Только?

— Только не один же я там такой умный?

— Ну, пока что умный я. И здесь, — тонко съязвил я. — Хотя в принципе ты прав. Конечно, не один. Так что ж? Борись за первенство! Жизнь это спорт. Игра! Ты же спортсмен?

Витек уже из стакана прогудел нечто невразумительное, но я понял, что идея засела в голове. Ну и хорошо. Будет стимул. Все это, конечно, еще на воде вилами писано, и не факт, что сбудется, но когда у человека есть вменяемая цель, это уже как минимум. Это структурирует душу.

Я тоже отпил портвейна нескупо, чувствуя, как мне хорошеет. И мы с Витьком под ужин с вином пустились трепаться обо всем и ни о чем — чудесное состояние души и общения, как будто она у тебя оказывается в теплом облаке, и любая банальщина, чужая ли, своя ли воспринимается усладой слуху… Замечательно, короче говоря.

Я уже подумывал прилечь с книгой, и так постепенно отходить ко сну. Вино приятнейшим образом расслабило и тело и душу, идти уже никуда не хотелось… И тут Витька разродился внезапным проектом.

— Слушай, Базилевс! Тут вот какое дело есть…

И он предложил мне совместно прогуляться на вещевой рынок для реализации кое-чего из своего импортного имущества.

— А что… — с некоторым подозрением спросил я, — ты там уже свой человек? На барахолке этой?

— Ну, можно и так сказать, — закуражился он.

Я в это поверил. Нет людей без талантов. А что у Витьки несомненно было — так это дар коммуникабельности. Он как-то нутром чуял людей, возможно, сам не отдавая в том отчета. Располагал к себе. Сейчас он, раззадорясь, пустился в монолог о том, как ловко ввинтился в рыночную среду, со всеми познакомился, завел связи… Привирал, конечно, но я-то умел отделять злаки от плевел. И думал, что Витек может очень и очень пригодиться в моих планах… Впрочем, об этом позже.

— Ну так что? — закруглился он. — Пойдем за компанию?

— За компанию… — назидательно начал было я, но спохватился. Лучше не надо. — А когда?

— Да хоть завтра! В выходные там самый урожай. Правда, летом народу поменьше — ну, это ясно: отпуска, сады-огороды…

— Ясно, ясно, — перебил я. — Так… У меня в четыре встреча. Если с утра?

— Лады! Пораньше встанем, и к десяти там. И где-то до пол-третьего… А что это за встреча у тебя?

— Витек! — я умело сделал саркастическое лицо. — Ты что, не помнишь? Я же говорил тебе, что у меня регулярные встречи с агентами под прикрытием. Длительная оперативная комбинация!

— А ну тебя! — он чуть-чуть обиделся. — Агенты… С лохматым пирожком агент, так и скажи…

Я рассмеялся:

— А хоть бы и так. Вдруг у меня ни черта не выйдет! Чего я тогда буду попусту языком трепать? Логично?

Витька отмахнулся и надоедать с расспросами не стал. Мы еще поболтали о чепухе и стали готовиться ко сну, предварительно спрятав пустую бутылку поглубже в шкаф. Мало ли… Витек вырубился сразу, он вообще обладал такой счастливой способностью, а «Кавказ» ее усугубил. Я же под легкое похрапывание соседа пристроился в койке поудобнее, включил ночник, взял несколько книжек… Читал, конечно, не ради размышлений, а так, чтобы информационный ручеек лился. Пока глаза слипаться не стали. Тогда выключился и всю ночь видел беглые, но приятные сны. Даже летал в облаках и такие фигуры пилотажа выделывал — мое почтение!

Утром Витька, паразит, проснулся ни свет, ни заря, и пустился мотыляться по комнате, бурча и чем-то шебурша. Разбудил, конечно, когда еще можно было часок-полтора поспать.

— Эй, негоциант, — с неудовольствием сказал я. — Ты чего спать не даешь⁈

— Да, черт… извини. Билет комсомольский куда-то дел! Найти не могу.

— Тебя на толкучку по комсомольскому билету пускают?

— Да ну… — ему было не до смеха. — А если потерял? Представляешь, какой кипиш будет⁈

— Да куда он мог деться, — утешил я. — Ищи получше!..

Глава 2

Утрата комсомольского билета — это, конечно, не то, чтобы неприятность. Это близко к катастрофе. Конечно, не клеймо, не Каинова печать, то есть не крест на дальнейшей жизни, но несколько ближайших лет можно себе подпортить. И уж во всяком случае, надо сильно постараться, чтобы загладить такую оплошность.

Сон улетучился. Я мысленно чертыхнулся, наблюдая за тем, как Витька бесплодно шарится по полкам шкафа, по тумбочке, чертыхаясь и матюкаясь.

— Да где же он, зараза!.. Все вроде обыскал, нигде нету!

— Ты рассуждай здраво, — посоветовал я. — А ты одно и то же без толку ворочаешь. Найди точку опоры. Вспомни, где и когда ты его в последний раз видел?

— Ну где?.. Да здесь же, вот, — он хлопнул ладонью по тумбочке. — Я отлично помню! Я в этом плане вообще… педант.

— Ладно, педант. Где — это мы выяснили. А теперь вопрос: когда?

— Когда в последний раз видел?..

— Да.

Витек призадумался.

— Ну когда… Хм! Да уж давненько. С неделю тому назад примерно. Может, больше…

Меня осенило.

— Ха! Ну тогда все. Считай — нашли.

Витька воззрился на меня с надеждой. Тут меня осенило еще раз — озорной мыслью.

— Кстати! За ценную информацию предлагаю уменьшить долг. На пятерку. Теперь будем считать, что я тебе должен четвертной. Идет?

Витька потускнел.

— Э-э… ну, ты уж… как-то это неэтично…

— Ладно, ладно, шучу. А теперь, как говорится, следите за мыслью! Итак, ты видел здесь билет примерно неделю назад. И в те же дни поехал домой…

Витек с размаху звонко хлопнул себя ладонью по лбу:

— Точно! Точно! Как же я, дурак, забыл!.. Ну конечно, я его с собой взял! Я ведь еще в райком собрался зайти. С учета сняться. Правда, так и не зашел, но это другая история…

Дальше он вспомнил, как дома положил билет на этажерку, да там и оставил. Все это внезапно озарилось ясным светом, и Витек стал нецензурно поражаться тому, как такое можно было позабыть.

— Ничего странного, — я решительно отбросил покрывало и встал. — Голова предмет темный и странный… Ну что, собираемся?

— Ага. Чайку попьем?

— Ну, чай не пьешь — какая сила…

Пока завтракали, я постарался ненавязчиво выведать, где находится барахолка. Немного хитрости и включения памяти — и все стало ясно. Это за Дворцом культуры какого-то предприятия; Витек толком не смог объяснить, какого, но я понял. Я проезжал его на троллейбусе неделю назад. Явно современное сооружение, украшенное мозаичными панно абстрактно-наукообразного содержания: планетарная модель атома по Резерфорду (советское изобразительное искусство ужасно любило эту схему!) и некие вихри стихий. Само же здание вполне шаблонное — вообще мода тех лет на огромные цветные фрески была, как мне кажется, недорогим средством компенсировать архитектурный примитив. А тот, в свою очередь, был вынужденно порожден необходимостью вводить в строй гигантские объемы жилья, точнее, гражданских объектов в целом. Какие уж тут изыски при таких темпах и затратах…

— Ну, готов? — торопил меня Витька. — Пошли! Что-то мне интуиция хорошие сигналы посылает.

— Рыбалка будет удачной?

— Есть такое предчувствие!..

Он уже успел отобрать на реализацию часть товара: прихватил на всякий случай все три «Сейко» и остатки жвачки, сигарет, да еще не знакомые мне прежде штучки: два японских микрокалькулятора и несколько красивых фирменных шариковых ручек. Все это добро вполне поместилось в пластиковый пакет.

— У тебя прямо элитный товар, — заметил я. — Для снобов.

— Ну, а то! — заскромничал Витек. — Конъюнктуру сечем!..

И мы отправились навстречу прибыли.

Плановая советская экономика имела ряд несомненных преимуществ. И ряд не менее очевидных минусов. Прекрасно умея производить сложнейшие космические корабли, боевые ракеты, подводные лодки, она спотыкалась на бытовых мелочах, особенно на одежде. То есть там, где требовалась быстрая реакция на стремительно меняющуюся моду. Ведь та капризно указывала носить то брюки клеш, то «дудочки», то обувь тупоносую, то остроносую… И уж конечно, быстро крутиться в этой сфере могло только мелкое частное предпринимательство, а громоздкие советские швейные и обувные фабрики годами клепали по утвержденным лекалам кошмарные пальто, штаны и сапоги, которым, возможно, позавидовал бы Фредди Крюгер, но которые у нас, естественно, никто не покупал. И естественно, предприятия легкой промышленности годами же работали в убыток, гирями повисая на государственном бюджете. Зарплату ведь работникам платили исправно — по сути, ни за что. Ну и всякая бытовая мелочевка тоже была в хроническом дефиците. Повторюсь, советская экономика была колоссальной пушкой, не умевшей стрелять по этим воробьям.

Так называемая «косыгинская» реформа с данными проблемами частично справилась, но все равно недостаток товаров массового спроса оставался. И компенсировался суррогатами частного предпринимательства: кооперативными, комиссионными магазинами… Таковых в каждом крупном городе было несколько. Так называемые потребительская и промысловая кооперации (последнюю, правда, прикрыл Никита Сергеевич Хрущев по непонятному скачку психики — у него таких чудес было много) довольно успешно закрывали потребности населения в продуктах питания, в том числе и даров природы типа лесных ягод, орехов, лекарственных трав… А вот комиссионки (в сущности, то, что сегодня называется «секонд-хенд») предлагали гражданам модную, хоть и подержанную одежду. Не только ее, конечно. Можно там было найти и антиквариат, и современные интересные штучки (в фильме «Берегись автомобиля» персонаж Андрея Миронова впаривал посетителям немецкий магнитофон «Грюндиг», причем левым ходом, мимо магазинной кассы)… Спрос на все это был, работать в «комках» считалось престижным. Собственно, упомянутый персонаж, имея высшее образование, предпочел трудиться рядовым продавцом, в результате чего разъезжал на личной «Волге»: знал, где рыбные места.

Однако, и кооперация и «комки» до конца не могли исчерпать спроса на товары широкого потребления. Итого — в крупных городах стихийно возникали базарчики, разнообразно именуемые толкучками, барахолками, блошиными рынками, где найти можно было купить практически все, и по договорным ценам. Торгуйся, рядись, хоть до посинения.

Я далек от юриспруденции, и не берусь судить, насколько законными-незаконными были эти толковища. Думаю, что не очень. Тем не менее, власти частенько смотрели сквозь пальцы, понимая, что данное теневое предпринимательство затыкает экономические прорехи. Тем не менее, рейды правоохранителей с привлечением дружинников (сегодня бы сказали — волонтеров) случались время от времени. Видимо, чтобы уж совсем жизнь медом не казалась. Но если в целом с вещевыми барахолками советская власть сквозь зубы, но мирилась, то куда большее беспокойство у нее вызывали такие же примерно ярмарки, где продавалась аудио- и видеопродукция. Ну, скажу так: по-настоящему видеомагнитофоны, соответственно и видеокассеты массово появились в СССР к середине 80-х. Да, технология была разработана куда раньше, но она долго являла собой научно-лабораторный феномен, без воплощения в объекты бытовой техники. В 1978 году советские граждане с этим еще не были знакомы.

Иное дело — аудиокассеты. Это уже было, и магнитофоны-кассетники, более продвинутые, чем «катушечники», уже вовсю существовали. Как импортные «Филипс», «Тандберг», «Акай», «Сони»… так и наши «Десна» производства Харьковского радиозавода. И аудиозаписи «Битлз», «Роллинг стоунз», многих прочих англоязычных исполнителей, конечно, расползались по стране, что вызывало у советских идеологов заметное беспокойство. Отсюда и повышенный интерес к местам полулегальной торговли культурпродукцией. Где, разумеется, маячили и виниловые диски, без них куда же!.. Те же «Роллинги», и «Дип Перпл», и «Лед Зеппелин» разными правдами и неправдами проникали в СССР. И вот сейчас, пока мы с Витькой тряслись в дребезжащем трамвае, он с увлечением рассказывал мне, что мечтает приобрести любой диск «роллингов», либо из «Дип Перпл» — «Горящих» или «Шаровую молнию». Почему-то в те времена у «темно-лиловых» наблюдалась такая странноватая тяга к огненным названиям.

На рельсовом транспорте настоял Витек. Разумеется, из рачительных соображений. Проезд на трамвае стоил три копейки. На троллейбусе — пять. На автобусе — аж шесть. Я попробовал было заявить, что от копеечной экономии толку немного, но Витек горячо меня оспорил:

— Да ты чо⁈ Четыре копейки — что, по-твоему, не деньги? Четыре лишних куска хлеба в столовой! Не-ет, я этого на ветер не выброшу. Смотри, Базилевс, инженер должен быть экономистом, так сказать, по совместительству! Или ты не согласен?

— Ну почему же? Совершенно разумная мысль.

Витек был очень доволен моей похвалой, а я неожиданно задумался: а что в СССР стоило одну копейку? То есть категорический минимум. А ну-ка, напряжем память…

Один кусок хлеба в столовой — это Витек уже назвал. Так. Дальше! Стакан газированной воды без сиропа в автомате (с сиропом — три копейки). Коробок спичек. Газета «Пионерская правда». Еще что?..

С ходу не вспомнилось, а Витя все жужжал и жужжал над ухом про «роллингов», да «лиловых». Видимо, на эту тему он готов был переливать речи бесконечно. Я его не обрывал, слушал вполуха, кивал, но по большому счету мне это было неинтересно. К рок-музыке я совершенно равнодушен, за исключением разве что нескольких композиций, да и то самых древних, времен «Битлз» и «Шэдоуз». А к «роллингам» и вовсе испытываю неприязнь из-за Мика Джаггера — уж больно рожа дрянная.

Под необязательную болтовню мы доехали до места. Вагон был не сказать, что полный, но все же порядком народу ехало. И почти все вывалились на нашей остановке, поехали дальше несколько человек. Понятно, что все вышедшие дружно повалили в сторону ДК.

— Ага! — радостно зашептал Витек. — Смотри-ка, ажиотаж есть. Хорошо… Ну, пошли скорей!

«Толкучка» представляла собой нечто вроде случайного скверика между хозяйственным двором ДК и ближайшим жилым домом — двухподъездной девятиэтажкой. То есть, вряд ли его планировали, а он как-то сам собой получился. Поодаль были еще здания, и пяти-, и девятиэтажные, целый микрорайон.

Витек заметно приободрился. Он был здесь как рыба в воде.

— Привет! Здорово!.. — только и кидал он направо и налево торгующим дельцам, иные из которых были основательно снабжены раскладными столиками и сиденьками, а другие прямо по траве или по земле расстелили пледы, покрывала и вели продажу прямо с них.

Господи, чего здесь только не было!.. Меня волей-неволей захватило любопытство, я начал присматриваться.

Думаю, каждый из этих предпринимателей давно специализировался на чем-то одном. Наверняка это стало их образом жизни и давало ощутимый приработок. Я даже попробовал мысленно их систематизировать, составить, так сказать, усредненный социальный портрет продавца барахолки… и вышло у меня, что мужчин и женщин тут примерно поровну, в основном немолодые, в основном люди невысокого статуса. В те годы, кстати, разница в одежде была заметно ощутимее, она как достаточно надежный маркер расставляла граждан по ступеням социальной лестницы. Вряд ли простому работяге тогда бы пришло в голову надевать шляпу, плащ и галстук. А вот кепка, ватник, сапоги — в самую жилу…

Так вот, продавцы тут были народ в массе непрезентабельный. Женщины в основном барыжили одеждой, а также пряжей, вязаными изделиями, вышивкой. Мужики промышляли кто электрикой, кто сантехникой, кто слесарно-столярным инструментом… На одном персонаже зацепился мой взгляд. Это был такой деклассированный пьющий интеллигент со следами пороков на лице, но в чем-то сохранивший остатки былой респектабельности. А приторговывал он, естественно, книгами. Самодеятельный букинист.

Я даже заинтересовался. У него там заметны были явно дореволюционные издания. Я бы с удовольствием покопался в них. Не сейчас, ясное дело, но постарался запомнить и самого типа, и место где он находился. Прямо-таки мысленно сфотографировал его.

— Слушай, — спросил я Витьку. — А здесь у каждого своя определенная точка?

— Практически да, — сказал он. — По крайней мере, у меня так. Ну, шаг влево, шаг вправо не считаем… Да вот и пришли! Иваныч, здорово!

Пожилой мятый жизнью Иваныч прошамкал ответное приветствие беззубым ртом. Он барышничал филателией и фалеристикой: марками, значками, даже какой-то антикварной фурнитурой типа довоенных шевронов, кокард и эмблем Красной Армии. Это все тоже меня немедленно заинтересовало, но дело есть дело.

— Часы! — громко, но деликатно провозгласил Витька. — Электронные японские часы, последняя модель! А также другие импортные товары. Сигареты, жевательная резинка! Модные популярные вещи…

— Никакого импрессионизма! Никакого абстракционизма!.. — вполголоса подсказал я.

— Тише ты, — сердито скрипнул Витька. — Не путай жанры!

Я беззвучно рассмеялся.

Рекламная кампания имела успех: привлеченная упоминанием о жвачке, к нам подвалила кодла пацанов лет от десяти до четырнадцати. На «Ригли» они не потянули, но «Педро» выгребли почти подчистую, рублей на восемь.

— Ну, с почином! — сказал я Витьке. — Теперь пойдет писать губерния. У меня рука легкая, имей в виду!

Честно говоря, я это брякнул от балды, просто чтобы Витьку приободрить. Но оказалось, что как в воду глядел: минуты не прошло, как на горизонте появился пижон лет двадцати пяти, в «гавайской» рубашке невообразимой раскраски — правда, я даже не смогу объяснить, что там за цвета, вырви-глаз какой-то. Светлые джинсы, дымчатые очки. Надменно жующий жвачку рот. Общий вид — «все вокруг говно, а я граф Монте-Кристо».

— Витька, — мгновенно шепнул я на ухо ему, — смотри, твой клиент!

— Где?.. А, вижу. Точно! Наш контингент, работаем!

И он заблажил погромче про часы и сигареты. Цветастый Монте-Кристо услышал, не торопясь подвалил к нам.

— Здорово, — свысока бросил он. — Это у тебя, что ли, «Сейко»?

— Это у меня, — с неуловимой дерзостью ответствовал Витек. — Смотри, пока не разобрали!

И он предъявил часы на металлическом браслете с защелкой.

Тот скептически хмыкнул, но какой тут скепсис? Не придерешься. Он крутил, смотрел и так и сяк, едва ли не обнюхивал.

— Смотри, смотри, — подзадоривал Витька. — Ничего не высмотришь! Натуральные, не лицензия какая-нибудь там. Мэйд ин Джапан чисто!

Модник промолчал. Хвалить, видать, не хотел, а хаять не за что. Ни к чему не придерешься.

— И сколько? — наконец, соизволил сказать он.

— Сто тридцать, — без запинки выстрелил словом Витька.

— Ха! Сказал, как в лужу перднул. Да я такие же за сто найду!

— Так в чем вопрос? — Витек ехидно ухмыльнулся. — Иди, ищи. Фуфло какое-нибудь корейское или сингапурское. Может, и найдешь. А это чистая Япония. Ну ты же видишь, разбираешься в этом деле, я вижу!..

Покупатель промолчал, но и не отказался. Я угадал, что он размышляет. И хочется, и колется. Уже представляет себя с этой роскошью на запястье, но сто тридцать рублей!..

— Ну, за сто возьму, — наконец, изрек он.

— Не-е, земляк, — закуражился Витька. — Так дело не пойдет. Сто тридцать, как сказано.

Тут они принялись торговаться, и видно было, что этот процесс Витьке доставляет настоящее удовольствие. В переговорном процессе он был как рыба в воде.

Пока эти двое дебатировали, я вдруг испытал некое необъяснимое беспокойство, которого поначалу сам не понял. Что бы это значило, а?

Я огляделся, но ничего такого не заметил. И все-таки чуйка сигналила, что здесь что-то не то…

Глава 3

Я окинул взглядом окрестности, пытаясь понять, что же вызвало беспокойство. Да вроде бы ничего! Все как обычно. Но почему тревога?..

Продолжая озираться, я заметил правее микроавтобус УАЗ-452, в просторечии «буханка». Вернее, не столько автобус, сколько фургон: остеклена была только зона вокруг двух передних сидений, а все остальное — цельнометаллический кузов. Самый обычный, скромный, ничем не выделяющийся автомобиль. Тем не менее, он привлек внимание, и я упорно смотрел на него, пока Витек доторговывался с «гавайцем» и еще впаривал ему сигареты… Кончилось тем, что пижон приобрел несколько пачек «Винстона» и «Лаки Страйк», ну и часы, разумеется.

— Видал⁈ — счастливо воскликнул Витька, потрясая пачкой четвертных и червонцев, когда покупатель удалился. — Вот они, плоды упорного труда!

Ответил я невнимательно, так как увидел, что к УАЗу с дальней от меня стороны подошел спортивного вида молодой человек, чистенько и скромно одетый: легкие туфли, отглаженные светлые брюки, голубая рубашка с короткими рукавами. Короткая стрижка, темные волосы. Небольшие аккуратные усики. Сквозь стекла кабины я увидел, как он остановился. Зачем?.. Вроде бы с кем-то там говорит. Кивнул, энергично обошел машину спереди — к водительскому месту.

Я смотрел, как этот молодой человек… Ну как молодой? Лет тридцать-тридцать пять… Так вот, этот парень ловко прыгнул за руль, завел двигатель, машина сделала резкий разворот, оказавшись к нам правым двудверным бортом.

Во всем этом было что-то не случайное, но оно еще не складывалось в цельную картину. Картинки паззла близко подошли друг к другу, но не сомкнулись. Мысль моя заметалась…

И в этот миг я услышал с другой стороны рев мощного мотора.

Мгновенно повернувшись влево, я увидел движущийся по внутриквартальному проезду военный грузовик ЗИЛ-131 с закрытым тентованным кузовом.

И паззл сомкнулся.

Догадка обожгла меня.

— Витек, — негромко позвал я.

— А?

— Сдается мне, что мы накануне грандиозного шухера… — я навскидку процитировал киноперсонажа, и не успел закончить фразу, как по рынку пошло волнение — прямо как ветром дунуло. Иные из местных обитателей, самые, должно быть, чуткие, подхватились и устремились кто куда.

Дверь «буханки» распахнулась, из нее рванулись милиционеры, стремительно разбегаясь влево-вправо, то есть создавая линию охвата рынка. А из грузовика так же проворно — видна была их обученность в этом деле — стали выпрыгивать и устремляться на прочесывание солдаты внутренних войск. Малиновые погоны. Были они без оружия, только на поясных ремнях зачем-то болтались штык-ножи. Естественно, в ножнах.

Тут и Витек обалдел, рот разинул:

— Ух ты! Глянь…

— Вперед! — рявкнул я, пресекая ненужные речи.

Я прямо физически ощутил, как обострилась моя логика. Как бритва, она двумя резкими взмахами рассекла реальность.

Дом! Девятиэтажка. Туда.

Живая изгородь!

Скверик меж толкучкой и домом основательно зарос всякой древесно-кустарниковой дичью. Минимально маневрируя, можно было проскочить незамеченными. Это метров пятьдесят. Шесть-семь секунд. Только пулей!

На рынке вздыбилась лютая суматоха, гомон, отчаянные выкрики…

— Витек! Ходу!!!

Он тоже смекнул, молодец. Мы уже мчались меж кустов, я первым, он за мной. Гомон толпы за спиной нарастал. Голубые рубашки милиционеров мелькали за зарослями как ошметки неба, внезапно упавшие на землю.

Двадцать метров. Десять. Дорога. Вновь кустарник. Крыльцо. Дверь. Все!

Задыхаясь, я влетел в подъезд. Витька — за мной, споткнулся о порог, чуть не налетел на меня.

— Н-ну!.. — хрипло проорал он, — Ну, Базилевс, ты голова!..

— Можно даже сказать, кибермашина! — я хлопнул его по плечу, успев вспомнить, что слова «компьютер» в нашем обиходе тогда еще не было. — Между прочим, проблема еще не решена.

— Это почему?

— А потому, что менты не дураки. Они наверняка могут подъезд проверить. Даже допускаю, что они нас видели. Хотя… Ну да что там гадать! Видели, не видели…

— Так делать-то что?

— Пока идем вверх, а там видно будет.

— Ну так давай на лифте!..

— Нет. Чем меньше шума, тем лучше. Идем вообще беззвучно!

И мы как могли беззвучно пустились наверх, овеваемые запахами давнего жилья: кухонными, мыльными и прочими. На подходе ко второму этажу услышали, как выше клацнул дверной замок, а когда добежали до третьего, увидели светловолосую молодую женщину, слегка растрепанную, в сильно застиранном ситцевом халатике и домашних шлепанцах. И с первого же взгляда я заметил, насколько она симпатична, какие у нее стройные округлые ноги.

— Здорово! — неожиданно воскликнула она. — Спекулянты, что ли? От облавы бежим?

— Предприниматели, — переводя дыхание, откликнулся я. — Зарабатываем честно! Интеллектом и деловой хваткой.

По лицу ее скользнули одновременно недоумение и интерес. Похоже, со столь ловким мастером речи она прежде не сталкивалась. От неожиданности, что ли, она вдруг чистосердечно призналась:

— Да сын у меня туда поперся! Так, из интереса, поглазеть что-нибудь. Первоклассник. То есть, первого сентября во второй… Ну, я уж думаю, такого-то пацана не загребут?

— Нет, конечно, — поспешил утешить я. — А вот у нас для него как раз может кое-что быть… Простите! Вас как зовут?

— Катя. То есть, Катерина, — поправилась она.

Я вмиг просек, что она все еще живет отголосками юности, когда она была Катей и с некоторым трудом свыкается с тем, что она уже Екатерина, или тем более какая-нибудь там Екатерина Ивановна или Петровна.

— Катерина, — как можно задушевнее произнес я. — Тогда, быть может, вы нас впустите на полчаса? Пока вся эта суматоха уляжется?

Я кивнул назад и влево, в сторону барахолки, откуда до нас долетали невнятные звуки, и сказал:

— Витя, что мы можем предложить пацану восьми лет?

Витек к этому моменту отдышался.

— Ну что? — уверенно заявил он. — Жвачки разные. Или вот ручку шариковую не хотите ли для школы? Смотрите! С такой штуковиной сын ваш станет королем класса!

И Витька вытащил шикарную импортную шариковую ручку: изящный металлический цилиндрик поразительно красивого вишневого цвета.

Кате, конечно, это приглянулось, однако, она скептически сощурилась:

— Ну, эту штуковину он на второй день потеряет. Если не на первый. А насчет жевачек… ну, тут надо поглядеть.

— Так мы зайдем?

— Айда! — пригласительно махнула она рукой.

И мы прошли в небольшую, небогатую, но чрезвычайно опрятную квартирку. Прямо заметно было, что хозяйка при довольно затрапезном виде — настоящая фанатка чистоты… И еще. Чутьем я угадал, что перед нами мать-одиночка. Не было здесь мужского духа. Малолетнего парнишку, понятно, не считаем.

Прошли на крохотную кухоньку.

— Может, чаю попьете? — предложила Катя.

— С удовольствием! — тут же откликнулся я.

Она взялась хлопотать у плиты, а я незаметно подмигнул Витьке: живем, мол! Вот что значит знание психологии.

Вскоре на стол явился свежезаваренный чай, скромное угощение: печенье, прошлогоднее варенье. Черная смородина. Только мы взялись за это, как грянул дверной звонок.

Витька изменился в лице:

— Черт! Неужели менты прочес устроили⁈

— Да ну, какие менты! — Катя вскочила. — Это мой оболтус вернулся, слава Богу.

И верно, в дом ввалился бойкий второклассник, с ходу заваливший мать жарким рассказом о том, как он ходил по рынку, как на толпу обрушилась облава, как он ухитрился познакомиться с одним солдатом, и тот показывал пацану штык-нож и даже дал подержать в руках.

Наверное, солдат был дурак, но это неважно. Мальчишка пылал восторгом, тараторя и сбиваясь, но мамаша пресекла доклад распоряжением мыть руки.

Тут юный авантюрист заметил нас.

— Здрасьте! — бойко отчеканил он. — А я вас тоже там видал!.. Мам, эти дядьки тоже там были. А вы зачем к нам?

— А мы специально к тебе, — я подмигнул. — Руки мой, и сюда иди.

Ну, короче говоря, парня мы ошарашили набором жевательных резинок, и он, конечно, вымутил их у мамаши на сумму порядка все той же пятерки. После чего был отправлен в подъезд взглянуть в окно: как обстоят дела на рынке (окна квартиры выходили на противоположную сторону). Мы с Витькой за это время выдули по две чашки чаю, и я ощутил, как проступает в разных местах потная испарина.

Пацаненок, которого, к слову сказать, звали Володя, вернувшись, доложил, что облава подходит к завершению, солдаты грузятся в машины, милиционеры еще что-то там делают, а народ уныло разбредается. Витек встревоженно начал расспрашивать, не задержали кого-либо, но парнишка ничего пояснить не смог.

Пока все это длилось, я тем же тонким чутьем угадывал, что у матери-одиночки появляется чисто женский интерес ко мне. Хотя она явно лет на десять постарше, но… Тема, в общем, ясная: рано выскочила замуж, непонятно зачем, быстро выяснилось, что муж — пустое место… Ну и вот пока так: одной тянуть сына, крутиться. Дни, месяцы, годы летят неразличимо, постепенно приходит осознание, что молодость почти прошла, что мужиков, желающих взвалить на житейский горб разведенку «с прицепом», что-то не видать. Вернее, есть такие, кто уверяет, что готов соединить жизнь, а на поверку оказывается, что соединить он готов только гениталии. На разок-другой. Понятно: аппетитная привлекательная женщина будоражит естество, пробуждает сильные желания… Но это все вещи разовые, а семейная жизнь совсем другое дело! На нее у охотников до женской прелести желания немного.

Я отлично представлял ход ее умозаключений, прямо-таки мысли читал. Ага, интересный парнишка… Молодой, конечно, так ведь тут, как говорится, ровесников не ищут… Могла бы я с ним? Конечно. Даже с удовольствием. Если честно, хоть сейчас.

Все это считывалось мной по некоторым невербальным реакциям Кати. Ну и у меня, разумеется мысли потекли в параллельном русле. А я? И прикинув все про и контра, я вынужден был честно признать, что и я не отказался бы от пары эротических сцен.

Не успел я так подумать, как Катя пропела несколько фальшивым голоском:

— Кстати, ребята! А у вас еще что-то интересное есть? Я бы подумала над этим…

— Да все, что хотите! — воспрянул Витек без всяких задних мыслей. — И на вас найдется. Джинсовые изделия! Например.

— Телефон у вас есть? — спросил я.

— Нет, — Катя вздохнула. — Чего нету, того нету.

— Ну, это не беда. Мы и на дом к вам можем прийти. Верно, Вить?

— Конечно, — простодушно подтвердил коммерсант.

— А чего у вас есть? — встрял малой.

— Все! — прозвучал гордый ответ.

— А машинки есть? Модельки!

— Вова, — строго одернула Катя. — Не попрошайничай!

— Найдем! — Витек приосанился.

— Правда⁈ — Вовины глаза так и округлились.

— Конечно, — веско подтвердил я.

Игрушечные копии советских автомобилей в масштабе 1:43 стали производить в начале 70-х годов. Тогдашних мальчишек они вгоняли в неизмеримый восторг абсолютно идентичной внешностью и ювелирностью исполнения. У них открывались двери, капот и багажник, колеса были резиновые и слегка пружинили, как будто на рессорах, фары были прозрачные, не говоря уж про остекление салона… Самые первые модели воспроизводили автомобили «Москвич-408» и «Москвич-412», имели большой успех. Ну и пошло-поехало. Стали изготавливать копии как легковушек, так и грузовиков — ЗИЛ, КамАЗ, другие. Пацаны, конечно, охотились за этими поделками — хотя те и поступали в продажу, но немного. И расхватывались мгновенно. Найти было нелегко. И я представил, как после нашего ухода Вова пристанет к мамаше с ножом к горлу…

Мысленно улыбнувшись этому, я подумал, однако, что уходить пора. У меня впереди еще свидание с неясными целями, к нему не то, чтобы надо подготовиться… А хотя и это тоже. Морально. Я был бы даже не прочь отдохнуть немного.

— Ладно, — объявил я. — Спасибо за угощение. Идем, Витя.

— А когда придете? — немедленно спросил Вовка.

— Пока, брат, обещать не стану, — по-взрослому ответил я. — Поживем — увидим.

Лицо Кати при таком ответе чуть омрачилось, хотя она постаралась не подать вида.

— Ладно, — сказала она. — Приятно было познакомиться. Если что, заходите…

На обратном пути Витек был заметно оживлен, рассуждая о том, что автомодели могут внезапно оказаться плодородным бизнес-полем.

— … мне это как-то раньше в голову не приходило! Никогда не думал. А тема-то интересная конкретно! Надо будет Кайзеру сказать…

— Кому⁈

— А! — засмеялся Витек. — Кайзер — это мой оптовик. Кликуха такая. Ну, тот самый, помнишь, мы еще за твоим «Ливайсом» к нему ходили…

— Помню, — сказал я.

И вспомнил, как наблюдал за этим самодовольным типом. Ишь же, погоняло-то себе какое сочинил! Царь горы. Повелитель мух!

— А откуда у него такой псевдоним?

— Не знаю. Но котелок варит — ого-го! Что твой ядерный реактор.

В голосе промелькнуло невольное уважение. Он пустился в панегирик о том, каков данный персонаж умный да разумный, причем интеллект, по Витькиным представлениям, мощнее всего проявлялся в наличии всякого импортного барахла. Во-первых, моднейшего прикида, в котором щеголял этот самый властитель жизни, а во-вторых, всякой проигрывающей и звукозаписывающей аппаратуры, которой была нашпигована его квартира.

При этом воспоминании Витек аж в лице изменился, завистливо и восхищенно:

— Ты представляешь? Музыкальный центр! Филипс!..

По его пересказу, музыкальный центр являл собой так называемый «комбайн»: проигрыватель для пластинок плюс кассетный магнитофон в одном корпусе, плюс усилители звука… И было это оснащено какими-то индикаторами, приборами со стрелками… А цветомузыка! От упоминания о ней Витек едва не начинал полыхать огнем восторга.

Цветомузыка той эпохи! — объект вожделения юных меломанов, на лестнице приоритетов стоящий разве что на ступеньку-две пониже девичьих писек и сисек. А у особо ошалелых технократов, возможно, и повыше… Но такие все же встречались нечасто, а у большинства эти ценности были увязаны в системную цепочку. Разноцветные мигалки предназначались именно для того, чтобы поразить непрочный разум девушки и повернуть его на дорогу объятий и щупаний с последующим продвижением понятно куда. При условии, конечно, что объект удастся завлечь домой в отсутствие родителей.

Но что правда, то правда: были и бескорыстно-пламенные конструкторы, жаждавшие создания некоего чуда техники. Русская и советская смекалка границ не знала и не знает, поэтому находились мудрецы, которые ради создания цветомузыкальных эффектов ухитрялись по ночам вытаскивать стекла уличных светофоров и железнодорожных семафоров… Ну ничем не лучше героя Чехова, который от рельсов откручивал гайки, чтобы делать грузила для удочек! Иногда таких энтузиастов отлавливали, доходило и до уголовных дел. Ну, а стоп-сигналы и поворотники автомобилей, используемые как светофильтры — это уж дело совсем обыденное.

Назад поехали по настоянию Витьки тоже на трамвае, сэкономив в сумме по четыре копейки. Тут я решил поддеть скаредность приятеля и с невинным видом сказал:

— Кстати! Между прочим, я сегодня твой товар спас, согласен?

— Ну… да, — Витек слегка напрягся. — И что?

— И все. Думаю, процента два от общей стоимости я заработал. Примерно пятерку. Поэтому будем считать, что должен я тебе пятнашку. Согласен?

Витька помолчал, свыкаясь с грустной мыслью.

— Ну… не знаю, — промямлил он наконец.

— Так чего тут знать-не знать? — я ощутил залихватский азарт. — Не будь меня, представь — приняли бы тебя. Тогда что? Товара бы лишился, и это в лучшем случае. А в институт бумага бы пришла? Прощай учеба, не начавшись!

На Витькином лице заметно отражались все эти ужасы, которые он, видимо, мысленно представлял.

— Ну… — произнес он в третий раз. — Ладно. Подумаем…

Здесь мне его почему-то стало жалко, и я сменил тему:

— Подумаем, хорошо. Ты мне вот что скажи: как с Татьяной у тебя?

Глава 4

Волшебное имя «Татьяна» как будто брызнуло на Витька живой водой. Он заерзал на трамвайном сиденье и даже зачем-то откашлялся.

— Да вроде бы идет дело… — он оглянулся и понизил голос: — Сейчас уехала домой, завтра должна вернуться. Вот тут какую тактику избрать, как думаешь?

Я солидно усмехнулся:

— Как я понял из твоих прежних повестей, вы уже порядком продвинулись по тропе… Амура. Так?

— Так, — согласился Витек, слегка смущаясь.

— Значит, стратегия верная. Надо лишь развивать успех.

— Так я же о том и толкую! О тактике. На что поднажать, какие конкретно действия предпринять. Понимаешь?

Я уже хотел было сострить — мол, за консультацию минус два рубля с долга… Но подумал, что это будет перебор. Как бы не довести соседа до депрессии.

— Ну что тебе сказать? Порекомендую две вещи. Во-первых, цветы… Вообще, должен сказать, что девушки любят чепуху. То есть, какие-то несложные вещи. Вот что проку в цветах?.. А попробуй подари девчонке! И она растает как Снегурочка.

Витькино лицо отразило мощный ход мысли.

— Хм… — промычал он. — А ведь это верно!

— Ну, еще бы не верно. И второй небольшой секрет: говори побольше комплиментов. Самых примитивных. Ясно?

— Постой, постой. Примитивные — это как? Типа: у тебя такие красивые глаза?..

— И это тоже. Ты прекрасно сегодня выглядишь. В такую девушку невозможно не влюбиться… В твоих глазах я вижу отражения звезд и северных сияний… Когда ты идешь по улице, все цветы и деревья склоняют стебли, ветви перед тобой…

— Ух ты! — Витек радостно заржал. — Слушай, Базилевс! Ты это… Домой придем, накидай мне на бумажке такие формулы. У тебя ж талант!

Я не без ехидства прищурился:

— Таланты бесплатные не бывают…

— Да ладно! Как говорится, не в службу, а в дружбу. Сделаешь?

— Да сделаю, конечно, — я рассмеялся. — Какой разговор!..

Витька расцвел.

Так мы и доехали под необязательные разговоры. В комнате, конечно, я набросал на тетрадном листке с десяток бойких фраз — мне это было пара пустяков, а Витьке радость.

— Ну и сам тоже подумай, — посоветовал я. — Образцы теперь есть, по ним и трудись.

— Э, нет! — отмахнулся он. — У меня на это дарований не хватит. Пока достаточно. А понадобится, так снова тебя попрошу.

— Логично, — усмехнулся я.

Времени было еще порядком. Я отправился в умывалку, где слегка влажной щеткой освежил «Ливайс», а «Ботасы» помыл основательно. Вымыл и волосы, расчесался, и вид обрел в целом щеголеватый. Выглядел не семнадцатилетним пацаном, а достаточно основательным молодым человеком. Ну, лет так двадцати-двадцати двух. Ну и теперь, конечно, завертелись мысли в известном направлении: какого черта нужно от меня, по сути, подростка, взрослой женщине? Неужели того самого?..

Я не особо-то силен в истории культуры, но память услужливо подбросила историю жизни Анны Керн. Той самой, которой Пушкин посвятил «Я помню чудное мгновенье…» Хотя вообще, она не столько Керн (по первому мужу), сколько Маркова-Виноградская по второму, который был младше ее на двадцать лет. И ничего, прожили чуть ли не полвека душа в душу. Это я к тому, что каких только причуд на свете не бывает! И почему бы в голову Ларисы Юрьевны не могла залететь примерно такая же блажь?.. Да запросто.

Но что гадать! Поживем — увидим. Ждать ведь совсем недолго.

В половине четвертого я вышел. Ходу до технопарка было всего ничего, но я не хотел торчать в комнате, поэтому немного прогулялся, ни о чем не думая, но лелея в себе приподнятое настроение. Жизнь поворачивалась ко мне какой-то особенной, интересной и острой стороной, и можно было рассчитывать на то, что скучать она не даст.

Памятуя о том, что «точность — вежливость королей», я прошелся ровно так, чтобы к воротам технопарка подойти ровно к четырем. Светлооблачный день овевал меня легчайшим теплом, чувствовалось, что осень все заметнее теснит уходящее лето, но грустно от этого не было. Я неспешно продефилировал по улицам, дворам, повернул в сторону технопарка, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее и азартнее в предчувствии чего-то еще неизведанного…

Я намеренно избрал маршрут так, чтобы увидеть ворота издалека, а самому оставаться незамеченным. И мое учащенно бьющееся сердце совсем счастливо прыгнуло, когда я увидел знакомую фигуру Ларисы.

Она была во вчерашнем бирюзовом платье, умело подчеркивающем достоинства ее роскошной фигуры. Однако в целом выглядела понаряднее. Видно, что прихорашивалась, прифуфыривалась. Прическа, макияж, золотые сережки. Эффектная дамочка, ничего не скажешь. И это мягко говоря.

Я шел неспешно, держа солидный вид. Лариса заметила меня шагов за двадцать, улыбнулась дружески, слегка отмахнула рукой. Я тоже корректно улыбнулся.

— Здравствуйте, — и это я произнес со всей учтивостью. Она, впрочем, ответила не менее прилично:

— Добрый день. Василий… ведь Сергеевич? Не ошибаюсь?

Она смотрела на меня немного снизу вверх, будучи заметно пониже ростом. Хотя не маленькая.

— Так точно, — я вновь обозначил улыбку воспитанного человека. — Именно Сергеевич. А вы — Лариса Юрьевна, так?

— Тоже верно. Лена сказала?

— Да.

Лариса Юрьевна загадочно сощурилась, побродила взглядом где-то над горизонтом.

— И… что еще она вам говорила обо мне?

— Да, собственно, ничего. Сказала, что работа ей нравится, коллектив дружный… Не прочь работать и дальше, но в связи с поступлением на первый курс вынуждена уволиться.

— И все?

— Все.

— Хм.

В безгласном междометии прозвучала явная ирония, но развивать ее моя собеседница не сочла нужным. Я тем более в данную тему не полез. На несколько секунд меж нами повисло безмолвие.

Неожиданно Лариса Юрьевна широко, по-доброму улыбнулась:

— Ну что, Василий Сергеевич? Пройдемся, побеседуем?

— Конечно, — немедля согласился я, пытаясь анализировать с опережением.

Какой прогноз по первым впечатлениям? Самое первое — мадам стремится произвести на меня впечатление. Проехаться по маскулинной части моего мозга. Это сто процентов. Зачем?.. А вот это другой вопрос, и ответа на него пока у меня нет. Но встреча на то и нацелена, как я понимаю. Давайте посмотрим! Мяч на вашей стороне, Лариса Юрьевна. Играйте. А я пока вторым номером поработаю. С некоторыми тактическими хитростями, само собой. И прежде всего постараюсь раскрыть вашу позицию.

— Конечно, — повторил я с чуть иной интонацией. — Вы меня очень заинтриговали! Ума не приложу, зачем я мог вам понадобиться.

Мы шли неторопливым прогулочным шагом.

Лариса Юрьевна негромко засмеялась. Смех у нее был мягкий, прямо бархатный.

— Ну, здесь ничего загадочного нет. Мне давно хотелось побеседовать с кем-то вот таким… я имею в виду ваших ровесников. Знаете, Василий, я ведь, в общем-то, совсем не старая особа. А сама себе и вовсе молодой казалась до последнего времени. Хотя годы идут, кто ж тут поспорит… И я вдруг заметила, что не понимаю вас. Молодых, то есть. Другие повадки, другие слова, вообще как-то все другое! Выражения лиц, взгляды… Ну, оно понятно: мы дети войны, а вы совсем в других условиях росли. Но все равно. Как-то это не очень правильно — не понимать молодое поколение…

— А вы какого года рождения?

Вопрос, который, как говорят, женщинам задавать неприлично, но семнадцатилетнему парню простительно.

— Сорок первого, — без всяких обид, просто и чуть грустно ответила она. — Родилась ровно за месяц до войны. Двадцать второго мая. Как говорят — день Николы Вешнего…

Ага. Тридцать семь, выходит. Ровно на двадцать лет старше меня. Ничего так расклад. Точняк Анна Керн с Марковым-Виноградским. Как в воду глянул.

Она заговорила о том, как ею овладела идея, поначалу показавшаяся странной и даже дерзкой. Но интересной. Поговорить по душам с кем-то из молодых. Открыться честно: так, мол, и так, очень хочу познать душу современного юноши или девушки, неважно…

— Однако, — с особым выражением сказал я, — вы целый год трудились рядом с современной девушкой. С Леной. Почему не заглянули к ней в душу?

— А Леночка, между прочим, еще та штучка. К ней не заглянешь. Не тот случай. Я и не пыталась.

— Ага. Значит, я тот самый случай?

Пока длился этот диалог, я по максимуму старался считать информацию с собеседницы. Ну, ухоженная, красивая, это так. Даже не столько красивая, сколько сексапильная. Это понятия, конечно, сильно пересекающиеся, но не совпадающие. Среди сексапильных женщин могут быть не очень-то красивые, хотя и некрасивых нет. Нормальные, симпатичные. Но главное — в них есть необъяснимая магия. Харизма. Тайна. А вот среди красивых женщин есть как раз асексуальные. Холодные, неспособные зажечь мужчину… Впрочем, это не про Ларису Юрьевну. В ней как раз обе эти ипостаси счастливо сомкнулись. И вкус, несомненно, присутствовал. Весь ее вид свидетельствовал об умении создать ансамбль. Включая мелкие аксессуары. И уж, конечно, я заметил отсутствие обручального кольца на правой руке. Сомнительно, чтобы такая женщина в таком возрасте не побывала замужем. Хотя, конечно, в жизни чего только не бывает… Выясним.

— Да, Василий. Честно скажу, среди всех, кто заходил к нам в отдел, вы мне показались самым интересным.

— А это почему?

— А я и сама не знаю. Интуиция. Чутье. Оно у меня особенное. Угадывает без ошибок. Правда, объяснить не может.

Вот как. Чутье у нее особенное. Интересно, почему?..

— Особенное?

— Да. Могу подтвердить. Хотите?

— Было бы интересно.

Она вновь погуляла взглядом так, будто бы умеет заглянуть за край Земли.

— Вы сейчас наверняка подумали: а откуда у нее такая угадайка?..

Я рассмеялся:

— Верно! Подумал. Только об этом можно было и чисто логически догадаться, без всякой интуиции. И потом… вы уж извините, но как так выходит: при таком чутье вы не можете заглянуть кому-то в душу?.. Что-то тут не вяжется.

— Так вот это меня и тревожит, — вздохнула она. — Как будто это признак подступающей… ну, старости-не старости… короче говоря, хочется не поддаваться возрасту, понимаете?..

Она говорила с чувством, так убедительно, что я ей поверил. Собственно, она и не врала, это наверняка была ее моральная заноза. Другой вопрос, что за этим таилось еще нечто, и даже не одно. Несколько мотивов. И в этом всем мне предстояло разобраться.

Я ощутил, что ей хочется поделиться чем-то важным. Чем-то таким, чем она, возможно, ни с кем и не делилась. Возможно, во мне она и нашла родственную душу, ощутила ее этой своей интуицией. И, наверное, она очень одинокий человек.

Здесь я вспомнил слова Лены о том, что Лариса Юрьевна не кто иная, как любовница профессора Беззубцева. И если так, то с ним, видать, сердечно не потолкуешь, тот еще кадр… Но нечто интересное о нем она, видать, поведать может.

Правда, сейчас ее разбередило иное. Я чувствовал: она и хочет открыться, и не решается, и поговорить ей настолько не с кем, что сочувственного собеседника она увидела в семнадцатилетнем первокурснике… Да и попросту я ей понравился во всех смыслах.

И в самом деле я ощутил сочувствие. Конечно, Лариса Юрьевна гордится и даже чванится, но это все защитная поза. Думаю, она изо всех сил хочет казаться независимой, надменной и строптивой… и отчаянно хочет какого-то простого, трогательного человеческого слова.

И тут ее вдруг прорвало:

— Знаете, Василий, я ведь совершенно одна. Ни родных, ни близких. Отец погиб в сорок пятом в Венгрии. И где могила его, мы не знаем. Мы с мамой. Он видел меня в последний раз, когда мне два месяца было. Представляете?.. Мобилизовали. Всю войну прошел! Почти всю. И погиб за три месяца до конца. Мама потом, знаете, всю жизнь жила с памятью о нем. Замуж не вышла, хотя и звали. Нет. Мы только вдвоем, и память об отце, и больше никого нам не надо было. Ну а потом, понятно, я стала девушкой. Говорят, симпатичной. Появились ухажеры. И вот…

И вот один сумел завоевать сердце красавицы. Думаю, Лариса из скромности, смешанной с гордостью, употребила слово «симпатичная». На самом деле, надо полагать, она была очень яркая и броская девушка. И кавалеры кружились вокруг нее, как мотыльки вокруг горящей свечки.

Покорить ее сумел молодой морской офицер. Выпускник Ленинградского училища подводного плавания имени Ленинского комсомола. Только окончил — и приехал в краткосрочный отпуск повидаться с родителями. Во всей роскоши военно-морской формы, отчего местные девчонки испытали неописуемый взрыв чувств. В том числе и Лариса. Но взор вчерашнего гардемарина упал именно на нее, а не на кого-то иного. И она не стала противиться.

Мгновенно зарегистрировавшись, молодые супруги отбыли на место службы мужа. На Северный флот. Где совсем недавно вошли в строй новейшие субмарины с ядерным реактором — проект 627А…

— Простите, — перебил я. — А вы-то кем были на тот момент?

— Я? — она усмехнулась. — Музыкант-недоучка.

Она была студенткой Училища искусств по классу фортепиано. Естественно, все бросила. Естественно, очутившись в трущобном офицерском общежитии на бесприютно-ветреном берегу Баренцева моря, быстро осознала, что такое «рай с милым в шалаше». Естественно, всякая музыкальная карьера вылетела в трубу. Вернее, в заполярные небеса…

— Тем не менее, жили, — сказала она. И твердо повторила: — Жили.

Бежали северные годы, муж рос в званиях и должностях. Было это у него, пожалуй, побыстрее, чем у большинства его ровесников: как-никак нес службу на переднем краем державы и прогресса. Спустя семь лет он был уже начальником БЧ-1 (первая боевая часть — штурманская служба на подводном корабле) и капитаном третьего ранга, кап-3 (по сухопутному — майор). Ходил в дальние вояжи к берегам Норвегии, Исландии, Канады… И вот в самом начале 1970 года его АПЛ (атомная подводная лодка) отправилась в еще более дальний поход. В Карибское море.

Тут Лариса Юрьевна немного осеклась.

— Знаешь, — сказала она, незаметно переходя на «ты», — я вообще-то сейчас раскрою секретную информацию… Ну и черт с ней.

— Дальше меня не пойдет, — заверил я.

— Ты про Бермудский треугольник слышал?

Удивительное дело. Вспышка в памяти озарила когда-то читаный мною сильно затрепанный номер журнала «Вокруг света» примерно за семьдесят пятый-семьдесят шестой год…

— Читал, — сказал я. — Была статья в журнале.

Она помолчала. И странно изменившимся голосом произнесла:

— Лодка и весь экипаж бесследно пропали в Саргассовом море. То есть в этом самом проклятом треугольнике.

Я вновь крутанул в памяти всю известную мне информацию, включая постсоветскую, об исчезновении нашей АПЛ в 1970 году в западной части Атлантического океана. Нет. Ничего не вспомнил.

Лариса вздохнула:

— Хочешь верь, хочешь нет, но с самого начала, как только они ушли в тот рейд, у меня на сердце неспокойно было. Не хотела верить в это, сама себя уговаривала. Да чувствовала, что не уговаривается…

Разумеется, официально всей правды не узнали даже родственники членов экипажа. Но сарафанное радио никто не отменял, и данное средство массовой информации быстро разогнало по североморским гарнизонам зловещие слухи, в которых неизвестно, что было правдой, что неправдой. Если собрать все это в кучу, то выходило примерно следующее.

В какой-то момент с борта субмарины в штаб Краснознаменного Северного флота полетели радиограммы, вогнавшие сотрудников штаба в ступор. Отказ навигационного оборудования… звуки неизвестного происхождения, наблюдаемые гидроакустиками… состояние психомоторного возбуждения, наблюдаемое сразу у нескольких членов экипажа…

— Ты понимаешь? — Лариса уставилась мне прямо в глаза. Прошлое не отпустило ее. — Понимаешь⁈ У них там началось что-то необъяснимое.

Я кивнул.

— А дальше пошло еще хуже, — сказала она.

Глава 5

Я ощутил, как при этих словах легкий холодок пробежал по спине. Не от страха или испуга. Нет, конечно. Скорее, это была эмоция читателя или зрителя триллера. В предвкушении если не кульминации, то одного из сюжетных пиков.

Лариса зачем-то обернулась и понизила голос:

— Дальше началось что-то совсем необъяснимое.

И в штабе Северного флота, и в Главном штабе ВМФ, и в Генеральном штабе все уже стояли на ушах, когда с борта подлодки полетели радиограммы, взрывающие мозг.

'Пытаемся всплыть… не поддается управлению… продолжаем (неразборчиво)… глубина…

Это был последний более или менее вменяемый радиообмен. Опять же по слухам, запись исследовали психологи и охарактеризовали голос передающего (кто именно это был, определить не смогли) как «сильно взволнованный, демонстрирующий состояние, близкое к стрессовому». А затем радиостанция субмарины перешла на азбуку Морзе.

Конечно, радисты в Мурманске легко читали точки-тире. Вот только понять не смогли. Связного смысла в них не было. Бредовые отрывки, из которых так и не сумели собрать систему.

Сперва прозвучало слово глубина — ну, в общем-то, понятно, хотя шубы из этого не сошьешь. Потом: сумрак — черт его знает, слово какое-то уж совсем не военно-морское. А потом передатчик несколько раз отчетливо отбил слово тень. Вот так: тень. Тень. Тень. И все на том. Подлодка умолкла. Навсегда.

Лариса прерывисто вздохнула.

— Помнишь стихи Твардовского? И во всем этом мире… до конца его дней — ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей…

Я кивнул. Конечно, помнил. Классика!

— … ну вот, и здесь что-то вроде. Ничего! Пытались искать, конечно. Наверняка и американцы негласно шарились там. Но и от них ноль… Ты знаешь, сколько глубина Саргассова моря?

— Нет, — честно сказал я.

— Порядка семи километров. Площадь — примерно как Австралия. Или там Бразилия. Ну что там найдешь?..

Официальной информации по инциденту с советской лодкой практически не было. Сначала: «прервалась связь, ведутся поисковые работы». Потом: «связь восстановить не удается»… Потом, конечно, было собрание родных членов экипажа, пришло командование флота. Поговорило по-человечески, без казенных фраз. Но и тут ничего не было сказано, кроме: да, скорее всего наши ребята уже не вернутся. Ничего не поделаешь. Они выбрали такую профессию, для настоящих мужчин. Где ходишь рядом со смертью. Вы это знаете. Нам всем придется пережить разлуку… О причинах катастрофы, даже предположительно, ничего сказано не было.

— А эти слухи? — спросил я. — Про сумерки и тени?

— Ну а что слухи? Их, как говорится, к делу не пришьешь. Официальные лица от всего этого открестились категорически. Ничего не знаем, а вам советуем бабьим сплетням не доверять…

— Так и сказали про бабьи сплетни?

— Нет. Дословно не было. Но по сути недалеко. Сказали, что по закону пока не имеют права признать экипаж умершим, а следовательно, пенсии нам, членам семей, пока не будет. Но по-товарищески помогут.

— Помогли?

— Да! Это да. За что спасибо, без вопросов. Не обманули, не бросили, не забыли. Так и помогали, пока юридически не утряслось.

— Были объявлены умершими?

Лариса кивнула, и некоторое время мы шагали молча. Потом она каким-то усталым голосом произнесла:

— Больше восьми лет прошло… Вернулась сюда. О музыке уже думать было поздно. Но я еще там начала работать в кадровой службе ВМФ, вольнонаемным сотрудником. Самоучкой получила запись в трудовой книжке, а это уже профессия. Так и тружусь. Мама умерла, детей у нас не было. Когда приехали туда, на север, я по дурости… ну, в общем, решила избавиться от ребенка. Ну и… не самая лучшая больница и медперсонал…

— Понимаю, — поспешил сказать я, понимая больше.

Мне в самом деле как-то стало ее жалко. Весь этот выпендреж… или даже нет, не то слово. Стремление выглядеть ярко, победно, почти владычицей морской — это все защитная реакция. От одиночества, утрат и сопутствующего шлейфа.

Я бросил мгновенный взгляд — так, чтобы она не заметила. У нее было странное лицо: будто она увидела нечто неожиданное.

И я подумал, что отчасти это верно. Должно быть, она не очень ожидала, что разговор развернется в ту сторону, в какую развернулся. И этот разговор перевел нас двоих через некую грань, после которой мы уже не два нечаянных собеседника. И даже не просто те, кто встретился с определенной целью. То есть, вот просто так улыбнуться, распрощаться и разойтись у нас уже не выйдет. Даже если мы оба захотим. Попали в перепутье судеб.

Эта мысль так глубоко вошла в меня, что я на какое-то время перестал слушать спутницу. Вроде бы она что-то говорила, но слова не доходили до моего сознания. И она это заметила. И вновь перешла на «вы»:

— Вы… не слушаете меня?

Я спохватился.

— Да нет, слушаю, конечно. Просто задумался. Знаете, каждая человеческая судьба это сюжет для романа, не находите?

Конечно, я постарался, чтобы эта фраза прозвучала как комплимент, но Лариса Юрьевна то ли другого ожидала от меня, то ли в моих словах ей почудилось нечто неведомое мне… Кто знает! Ведь что у бабы в башке — она и сама разобрать не может.

Лариса Юрьевна заметно замкнулась. Так же, как до этого заметно распахнула душу. Я немного ругнул себя: мне хотелось как-то так по-умному подвести разговор к Беззубцеву, выпытать по максимуму. Ведь ясно, что у них что-то в отношениях не так, иначе бы она просто не стала вызывать меня на столь откровенный разговор… А впрочем, рассудил я, слишком торопиться тут не стоит. Успею.

После этого наша беседа явно остыла, став полуформальной. Побродили прогулочным шагом, поговорили о том, о сем…

— Ну, в общем, вот так, Василий. Извините, но хотелось поделиться. Так сказать, встреча ветеранов с молодежью…

— Не наговаривайте на себя, Лариса Юрьевна. Вы молодая и очень статная женщина.

Я произнес это с шаблонной вежливостью в голосе, но видно было, насколько ей приятно. Она помолчала… видимо, размышляя, как строить диалог дальше. Решила поставить ситуацию на паузу:

— Ладно, Василий. Спасибо вам. На самом деле, вот так пообщаешься с вашим поколением, и как на свежем воздухе побывала.

— Надо чаще встречаться, — ляпнул я автоматом, без всяких сложных мыслей.

Она странновато усмехнулась. И секунд через пять сказала:

— Я тоже так считаю. Но надо все обдумать.

Мыслитель. Что ей обдумывать?.. Но пусть. Ее дело.

На этом мы учтиво распрощались. Куда она удалилась, я не знаю, а я по пути в общагу прикидывал, анализировал. И по всему выходило, что этот ход со стороны Ларисы был своего рода разведкой. Ей хотелось прощупать, кто я таков, чем дышу, чем живу. Есть у нее к этому интерес. Только не ясный мне до конца.

И уже на самом подходе не то, чтобы меня осенило, а как-то незаметно взяла и проявилась мысль: а вдруг это Беззубцев через нее пытается разузнать обо мне?.. Она не сама по себе, а лишь инструмент в его руках. Пуркуа па?..

Этот французский вопрос я задал себе уже на крыльце. Только шагнул на него, как дверь открылась, прямо на меня вывалился Саша.

— О! — вскричал он радостно. — Тропа мимо не проведет… Свободен?

— Сейчас или вообще?

— В ближайшую ночь! Не пойми превратно, — он рассмеялся.

— Я тебя понял правильно, — улыбнулся и я. — Разгрузка? В «Ракитовом лесу»?

— Точно! Правда, придется попотеть. Аж два вагона. Зато обещают по тридцадке на брата. За это стоит попахать.

— Так-то оно так…. Это что же, опять все те же самые теневики?

— Да ну! Нет, конечно. Это Горпродторг, продукты питания. Говорят, консервы, бакалея разная, кондитерка… Короче говоря, ты в деле?

— Вопросов нет!

— Тогда как всегда. К одиннадцати будь готов.

Я шутливо козырнул и пошел отдыхать и готовиться к ночной вахте.

Витьки в комнате почему-то не было. Я решил, что он двинул к своему резиденту-оптовику; думаю, был недалек от истины, поскольку заявился Витек примерно через час, такой важный и загадочный, как будто стал обладателем совершенно секретной информации, доступной кругу избранных лиц. Я его пытать не стал, хотя видел, что сосед мой раздираем этой самой секретностью и лютым желанием похвастать чем-то очень интересным. Чувство долга взяло вверх, Витек на сей счет замкнул уста и героически говорил о пустяках.

За ужином я предупредил его, что ночью иду на разгрузку.

— Давай, — вяло согласился он, тыча вилкой в пучок макарон. — А я, пожалуй, отправлюсь в объятия… кто там у нас, Морфей, да?

— Это у греков, а не у нас, — я усмехнулся. — Но в принципе ты прав. Я и сам с ним подружусь на часок, — сказал я. — Надо бы сил набраться.

— Резонно. Я дверь запирать не буду, ты когда со станции придешь, то закроешь.

И он тут же вырубился, обладая счастливой способностью засыпать в мгновенье ока. А я вновь задумался над сегодняшней встречей с Ларисой. Правда, из этой задумчивости так ничего и не выдумалось, кроме уже известного тезиса: данное знакомство мне еще аукнется в будущем. Но подробности этого грядущего пока скрывались в тумане…

С разгрузкой на сей раз все сложилось как по маслу. Не знаю, как растерли между собой тему пищевики и железнодорожники, да только нам досталось по тридцать рублей целиком. Хотя пришлось непросто. Коробки, мешки с тушенкой, сгущенкой, гречкой, рисом, макаронами, пряниками… все это мы таскали, таскали и таскали, под конец работы ныла спина, мелко дрожали ноги, и тупо одна мысль накрыла: ну, еще немного, еще вот-вот, и все кончится… Но как обычно в таких случаях бывает, «вот-вот» никак не наступало, а когда все же наступило, то эмоций осталось лишь на мечту о мягкой панцирной сетке. Скорее бы добраться!..

Но вот и это исполнилось в пять утра. Августовские рассветы уже не ранние, в пять часов еще тьма тьмой, хотя какое-то предчувствие утра неясно брезжило в ночном холодке… Возвращались мы в отличном настроении, приподнятом пятерками, червонцами и четвертаками в карманах — уж кому какие купюры достались.

Придя, я осторожно, чтобы не разбудить Витька, завалился на кровать, потянулся с огромным удовольствием, держа на заднем плане мысль, что в четырнадцать ноль-ноль у меня встреча с Алисой.

Внутренний будильник не подвел, подтолкнув меня в половине двенадцатого. Витек за это время упорол неведомой тропой, избавив меня от расспросов — куда, зачем?.. Я деловито, без суеты привел себя в порядок и знакомым маршрутом отправился на свидание.

Сквер близ Дома работников искусств, видимо, пользовался популярностью у молодых мам, а точнее, родителей, поскольку пара юных папаш здесь тоже наблюдалась. А разнокалиберные детки — от двух до пяти-шести лет — упражнялись в соответствии с возрастом, наполняя пространство хаотичным гомоном.

Алису я увидел издали. В легком ситцевом платьице с летними мотивами, она производила очень выгодное впечатление. Я приосанился, даже слегка раздулся от гордости за то, что столь картинная мадемуазель ожидает именно меня. Ну, правду сказать, и я выглядел завидным кавалером, скажу без пустой скромности.

— Привет! — с подъемом провозгласил я, зайдя со стороны так, что она меня не видела.

Девушка повернулась, улыбка очень украсила ее и без того прелестное лицо:

— Здравствуй.

— Рад тебя видеть!

— И мне приятно.

— Я к вашим услугам, барышня, — рисуясь, заговорил я, согреваемый мыслью о банкнотах в нагрудном кармане, — какие будут предложения?..

— Предложение одно, — мягко произнесла она. — Приглашаю вас в гости. Можно сказать, на парадный обед.

И она кивком указала на уродский Дом работников искусств.

Вот так сюрприз. Никак, знакомство с родителями?.. Что-то уж больно скоро.

— Хм. Извини, а кто у тебя дома?

— Да все. Мама, папа. Я сказала, что вот, познакомилась с молодым человеком. Они говорят: ну, пригласи его домой, будем рады с ним познакомиться. Все готово к торжественному приему.

Она произнесла это серьезно и даже несколько официозно, но тонким чутьем я уловил в ее словах легчайшую иронию-не иронию… ну, некое лукавство, скажем так. Подтекст. Еще не понятный мне. Но он есть.

Ладно! Разберемся. Нет нерешаемых задач, есть дряблые, унылые люди со слабой волей. Это не про меня.

— Ну что ж, — ответил я с отменной любезностью. — Приглашение принимается. Ведите!

И улыбнулся.

Раньше все-таки здания строили с каким-то сумасшедшим запасом прочности. Не знаю, какой толщины были стены в Доме работников искусств, но в подъезде было так прохладно, точно там работал кондиционер. Правда, и пахло старым жильем: сыростью, затхлостью, кухней… Давно не беленые потертые стены украшались лохмотьями паутины и переплетами электрических проводов, в которых сам черт ногу сломит. Свет с трудом проникал сюда сквозь узенькие пыльные окна. Где-то неразборчиво звучала музыка.

— Романтика… — пробормотал я, озираясь.

— Да, — сразу откликнулась Алиса. — Я тоже люблю старые дома и дворы. И не знаю почему. Не могу объяснить. Бывает, зайду в какой-то дворик, в укромное место, и могу там просто так стоять. И полчаса, и час. Как будто мир так говорит со мной… Ну, я не смогу передать. А может, это и не надо.

— Но я тебя понял, — сказал я серьезно.

Тем часом мы поднялись на третий этаж. На лестничных площадках здесь было всего по две квартиры — чрезвычайная редкость в ту эпоху.

— Нам сюда, — указала Алиса и загремела замком, отпирая массивную двустворчатую дверь. В ту же секунду за дверью поднялось неистовое тявканье: ясно было, что брешет какая-то собачья мелочь.

— Тихо, Макс! — рявкнул басовитый мужской голос, на что невидимый Макс не отреагировал, а залился пуще прежнего.

Алиса улыбнулась:

— Ну вот, знакомство начинается…

Гавканье приглушилось. Похоже, Макса загнали в какую-то из комнат и дверь закрыли. Я ступил в прихожую.

Меня встречал, покровительственно ухмыляясь, представительный коренастый мужчина средних лет, чья темная шевелюра была как бы припорошена артистически-благородной сединой, а миниатюрная бородка-эспаньолка, тщательно, с любовью ухоженная, была совершенно седая.

Вот почему художники все поголовно бородатые? Кисточки, что ли, халявные делают из своей волосни?..

— Здравствуйте, здравствуйте, — с барскими модуляциями заважничал живописец, — милости просим… С кем, с позволения сказать, имею честь?

— Василий, — я протянул руку, и он охотно ответил крепким пожатием.

— Василий! Превосходно. Прекрасное имя. Многие, с позволения сказать, наши мастера кисти… Верещагин, Суриков…

Не договорив, он вдруг обернулся и рявкнул:

— Нина Григорьевна! — так, что Макс за дверью, наверное, усрался от бешеного лая.

Из-за дальнего угла прихожей высунулась очень миловидная, но какая-то навсегда испуганная невысокая женщина.

— Да? — пролепетала она.

— Что у нас со столом?

— Все готово, Константин Валентинович… Здравствуйте!

Это она сказала мне, робко улыбаясь.

Во, блин! Какие высокие отношения процветают в этом богемном царстве.

— Прошу! — Константин Валентинович роскошно повел рукой в глубь квартиры, откуда не менее роскошно тянуло запахами пряностей и чего-то не то жареного, не то запеченного.

Про «глубь» квартиры — не метафора. Сталинская жилплощадь оказалась причудливо запутанной: извилистый длинный коридор, и двери, двери, двери… По мере продвижения аппетитные запахи усиливались, и вот, наконец, мы вступили в зал с великолепно сервированным круглым столом в центре.

Водка в хрустальном графине, молдавский коньяк «Дивин» в высокой изящной бутылке, красное «Саперави» с вишневой этикеткой. Холодные закуски: соления, салаты, фрукты, мясные и рыбные нарезки. А посреди стола на овальном блюде — запеченный до бронзовой корочки гусь. Похоже, с яблоками и черносливом. Ну, точнее вскрытие покажет.

Мой цепкий глаз мгновенно ухватил, что стол накрыт на пять кувертов. Несложный подсчет — присутствуют четверо. Макса выводим за скобки. Кого я еще тут не видел?..

Точно в ответ на мой вопрос вдалеке затрещал дверной звонок.

— Нина Григорьевна! — гаркнул хозяин. — Открой.

И загадочно ухмыльнулся.

Так — отметил я про себя. Продолжение обещает быть интересным…

Глава 6

Запертый Макс ожесточенно лаял вдалеке, но я и сквозь его брехню уловил неразборчивые звуки голосов: торопливо-приветливый — Нины Григорьевны; и незнакомый мужской, звучавший уверенно, вальяжно. Обычно такие голоса характерны для крупных, осанистых, солидных мужчин. Да вот хотя бы вроде хозяина этого дома.

Он вдруг не то чтобы засуетился, а энергично заруководил:

— Так! Давайте-ка рассаживаться. Дочь, вот твой прибор. А вас, Василий, прошу вот сюда.

Рассадка прошла таким образом, что Алиса оказалась между мной и отцом, сразу же приступившим к раскупорке «Дивина».

— Превосходная вещь! — объявил он. — Пусть дамы употребляют полусладкое, а мы с тобой… позволишь мне называть тебя на «ты»?

— Не возражаю.

— А мы с тобой вот этот мужской напиток. Кстати! «Ты» действует в обе стороны. Можешь даже звать меня по инициалам: КВ. Солидно звучит?

— Тяжелый танк?

— Точно! Ты знаешь, мне ведь и баталистом, с позволения сказать, приходилось быть… Ну ладно, об этом позже. А теперь — внимание!

И он вновь ухмыльнулся непонятно для меня.

Голоса и шаги из километрового коридора приближались.

— … я, Нина Григорьевна, давно впечатлен вашими кулинарными талантами… — прозвучало уже совсем близко.

Константин Валентинович заметно ускорился, поспешив наполнить наши две рюмки. И только он это сделал, как в комнату с тревожной улыбкой впорхнула хозяйка, а за нею, тоже улыбаясь, только совсем иначе — самодовольно и даже спесиво — вошел мужчина лет тридцати с пышным букетом розовых георгинов.

Правда, улыбка его тут же увяла, когда он увидел нас с Алисой, сидящих бок о бок. И даже георгины словно бы малость поникли — что, впрочем, чисто психологический эффект.

— А, Петр Геннадьевич! — с излишне показным радушием распахнулся папаша. — Проходите, присаживайтесь… А цветы давайте вот сюда, в вазу.

Он вскочил и чуть не насильно выхватил букет из рук пришельца, продолжая говорить:

— А у нас вот еще приятный сюрприз. Знакомьтесь! К Алисе тоже гость пришел, ее, с позволения сказать, друг. Но мы, конечно, рады! Это Василий, прошу любить и жаловать. Давайте-ка дружной компанией… э-э, в воскресный день… Василий, это мой коллега! Петр Геннадьевич. Портретист. Так сказать, виртуоз кисти и холста!

— Очень приятно! — щедро сказал я, на что насупленный виртуоз боднул воздух неясным словом.

Расклад мне стал совершенно ясен. Данный плюгавый коллега, видать, не вчера закружил похотливый хоровод вокруг Алисы, что по каким-то причинам очень и очень не нравилось и ей самой, и главе семейства. Который по другим сложным причинам не мог просто взять и послать вздорного ухажера поглубже. Отчего решил затеять комбинацию, в которую хитроумно вовлек меня… Ну ладно! Оценил. И готов сыграть.

Я так легко согласился на эту пьесу, потому что незадачливый кавалер у меня тоже вызвал резкое отторжение. Не знаю, в каком именно месте наши антипатии с КВ совпали, но совпали. Уж больно наглым вельможей ввалился сюда живописец. Уверенным, что все тут перед ним должны враз выстелиться ковровыми дорожками. А тут — на тебе! Обломись.

При этом фактура портретиста до крайности не соответствовала апломбу. «Я человек низенький и истощенный…» — слезливо говорил один из персонажей Федора Михайловича. Вот то же самое мог слово в слово повторить Петр Геннадьевич. Но мало этого: на хилом тельце нелепым шишом торчала несоразмерно большая лысоватая голова, разумеется, украшенная бородой.

И это была не какая-то заурядная бороденка, а замысловатое сооружение «под Франца-Иосифа»: усы, бакенбарды и защечная растительность при выбритом наголо подбородке. Зачем потребовался столь сложный выверт темы в сторону императора Австро-Венгрии, многократно осмеянного Ярославом Гашеком?.. Ну, он художник, он так видит — вот это, наверное, только и можно сказать. Надо однако заметить, что одет он был роскошно и щеголевато, «как денди лондонский», чего не отнять, того не отнять. Идеально отутюженные черные брюки, тонкий замшевый пиджак темно-горчичного цвета, белоснежная сорочка. И в ее расстегнутом вороте — вместо галстука шелковый шейный платок, подобранный в тон. С серо-бежево-белыми узорами. С точки зрения художественного вкуса все безупречно.

— Присаживайтесь! — Константин Валентинович указал рукой, и гость-неудачник вынужден был присесть вдали от Алисы. Рядом с ним робко примостилась Нина Григорьевна.

Опытный художник знал толк в утонченных дипломатических оскорблениях. И продолжил их.

— Ну-с, приступим, — с плотоядной усмешкой провозгласил он. — Спиртное наливайте по вкусу, без церемоний. Поднимем бокалы и отведаем. Нина Григорьевна у нас кулинар, с позволения сказать, экстра-класса!

Все это он произносил, поставив «Дивин» рядом с левой рукой — естественно, портретист не мог дотянуться сюда. И очутился перед выбором: то ли клянчить коньяк у хозяина, то ли гордо сделать вид, что ничего не происходит… Выбрал второе. Бросил обидчиво-негодующий взгляд на бутылку, помедлив, взялся за графин.

Естественно, не обошлось без тоста. Говорил КВ. Выражался мудрено. Но если распутать словесные петли, то выходило примерно так: надо выпить за то, чтобы каждый нашел свое место в жизни. Даже, пожалуй, не нашел, а знал. То есть, пусть каждый знает свое место. По одежке протягивает ножки. Вот так сказал — и не придерешься. Иносказание. Под него все что угодно можно подтянуть. Но мне подумалось, что все прекрасно поняли, что к чему. Кто имеется в виду и что имеется в виду. Кому тут не по Сеньке шапка Мономаха. Незримая истина родилась в кругу присутствующих — видимой не стала, но все ощутили ее присутствие.

Выпили. Женщины из деликатности чуть пригубили «Саперави». Я же с удовольствием замахнул рюмку.

Приятное тепло потекло по телу. В мозгу начали расцепляться привычные поведенческие скрепы, окружающий мир стал меняться как-то резче и опаснее, чем я ожидал. И мой разум взрослого мужика, конечно, просигналил: стоп! Стоп машина. Все-таки организм семнадцатилетнего парня не особо рассчитан на такие крепкие напитки.

А хозяин, стараясь излучать приязнь ко мне, уже наполнял рюмки под бессмертное:

— Между первой и второй промежуток небольшой…

Вторую порцию я споловинил, чувствуя, что держу себя в рамках, однако это требует усилий. Впрочем, коньяк сработал как аперитив: я с большим аппетитом отведал холодные закуски, а гусь с черносливом и яблоками был совершенно великолепен. Краем глаза я заметил, что и обладатель винтажной бороды, позабыв обиды, вовсю гложет гусиную ляжку, держа ее обеими руками и манерно оттопырив мизинцы… Ну и вроде бы общая атмосфера пришла в норму, хотя интуиция не давала мне расслабиться. Она угадывала, что контуженное самолюбие живописца опасно бродит, как дрожжи в сельском нужнике. И все это еще может плеснуть фонтаном.

Разговоры при этом велись самые светские, а в какой-то момент Константин Валентинович внезапно спохватился:

— Ух ты! Чуть не забыл. Сейчас же Клуб путешествий по первому каналу! Прошу извинить, но пропустить не могу…

Он вскочил, гремя стулом и припустился к телевизору. Чуть помедлив, за ним потянулась Нина Григорьевна.

Алиса наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Папа у нас ярый поклонник этой передачи. А в особенности Сенкевича. Очень уважает его как ведущего.

Все это она произнесла чуть слышно, и я поймал злобный взгляд художника, неизвестно что при этом подумавшего. Вроде бы даже он хотел что-то сказать… Но не успел. За него сказал ведущий «Клуба» Юрий Сенкевич, улыбчиво заполнивший телеэкран своей персоной:

— Здравствуйте, дорогие товарищи!

Советское телевидение — уникальная субкультура, а вернее, особо выпуклая, яркая часть советской культурной Атлантиды. Она, конечно, строилась исключительно планомерно, при глубоком понимании ее воспитательного, а шире говоря, когнитивного значения. Где-то к концу 60-началу 70-х годов телевидение стало важнейшим информационным фактором, воздействующим на мозг гражданина СССР. Оно приобрело такую же роль в формировании личности, как семья, школа, ближайшее окружение человека. Собственно говоря, персонажи из телевизора стали таким же ближайшим окружением, как домашние и друзья. Ну и разумеется, грех было не использовать этот эффект в идеологических целях. Телевизионные блюда нужно было готовить такими же разнообразными, вкусными и здоровыми, как их продуктовые аналоги. Цели и результаты в физическом и моральном мирах были примерно одними и теми же, только во втором случае, конечно, дело приходилось иметь с куда более тонкой и сложной материей.

В телепередачах нужно было сочетать ингредиенты так, чтобы зритель формировался идейно правильным, развитым, мыслящим эрудитом и эстетом, при этом получающим заряд веселья, бодрости, оптимизма. Понятно, что задача архисложная, в чем-то невыполнимая в принципе, а где-то решаемая неудачно. Безусловно обязательными были трансляции партийных съездов и длинные косноязычные выступления Леонида Ильича Брежнева по разным поводам. Естественно, их никто (ну, скажем так: почти никто) не смотрел, а поскольку действующих каналов было всего два, и Леонид Ильич наглухо заколачивал собой все телевизионное пространство, то рядовой зритель попадал в режим информационного голодания. Это порождало потешные анекдоты, которые человек двадцать первого века просто не поймет в силу изменившихся реалий… Ну, начать хотя бы с того, что к тогдашним телеприемникам прилагались два аксессуара, без которых нормальная трансляция была практически невозможной: антенна и трансформатор. Нашему современнику надо растолковывать, что качество радиосигнала тогда было неважным, а в бытовая электросеть в домах могла иметь разный формат напряжения: 127 вольт (устаревшая система) и 220 вольт (новая). Переводить электроснабжение на 220 стали в связи со значительным ростом домашней электротехники, причем особенно взрывной рост случился в так называемую «золотую пятилетку» 1966–1971 годов. Реформы премьер-министра Алексея Косыгина как по волшебству насытили квартиры советских людей телевизорами, холодильниками, стиральными машинами, пылесосами… Это потребовало повышения напряжения в сети, в чем были как плюсы, так и минусы. Переход затянулся, в результате чего телевизоры долго нуждались в посредниках между ними и розеткой. То есть, трансформаторах. Такие ящички размером чуть поменьше обувной коробки, они приводили телеаппаратуру под актуальный формат, а также гасили скачки напряжения в сети, что случалось тогда нередко.

И ручная антенна, подключаемая к телевизору, была необходимостью. Иной раз приходилось бегать с ней чуть ли не всей квартире, отыскивая место, где она лучше всего принимала сигнал. Понятно: чтобы изображение и звук были качественными, а не призрачными и прерывистыми… Поэтому в некоторых квартирах приходилось видеть антенны в самых внезапных местах, типа уголка с кошачьими плошками.

Это одна сторона дела, служившая материалом для всяких шуток. Другая — уже не техническая, а духовная, что ли… Телеканалов, повторю, было тогда всего два, причем второй включал в том числе и работу местных, региональных студий. Все прочие частоты радиоволн были не заняты, и на экране давали только «белый шум»: мельтешню электронной чепухи и тоскливое шипение. Никаких дистанционных пультов не было, переключение каналов достигалось так называемым верньером… Теперь уж и слова такого, небось, никто не помнит! Поясняю.

На лицевой панели телевизора рядом с экраном располагался небольшой циферблат наподобие часового с рукояткой-«барашком» в центре. Она вращалась не плавно, а фиксированно, с гулким щелканьем, стопорясь на делениях циферблата. Это и были попадания на диапазоны радиоволн, из которых два рабочих, остальные — пресловутый БШ.

Ну и вот отсюда анекдот.

Мужик включает первую программу — там выступает Брежнев. Мямлит долгую ненужную речь, страдая дефектами дикции. Мужик ругается, переключается на вторую, там опять Брежнев с унылым бормотанием… Мужик матерится пуще прежнего, начинает щелкать верньером просто так, на авось — на одном из каналов вдруг возникает суровый сотрудник КГБ в темном костюме, темном галстуке. И грозит пальцем:

— Я тебе покручу!..

Впрочем, это все присказка. А вот настоящий рассказ о том телевидении впереди.

Пока супруги завороженно смотрели и слушали Сенкевича, я вздумал нанести еще один удар по амбициям жениха-банкрота.

— Алиса, мне тебе надо кое-что сказать наедине, можем выйти? — обратился я к девушке.

— Конечно, — охотно подхватилась она. — Идем.

— Мы вас оставим ненадолго, — с едкой любезностью сказал я художнику.

Алиса завела меня в комнату, где обретался Макс — это оказался смешной бесхвостый мопс на кривых коротких лапках. Он завертел обрубком хвоста, даже что-то проворчал, а в целом отнесся к нам позитивно.

Алиса улыбнулась:

— Ты все понял, как видно?

— Конечно, — улыбнулся и я. — Твой папа тот еще психолог… И я правильно понял: ты сама не в восторге от этого Дон Жуана?

— Ах, Василий, — вздохнула она по-взрослому. Она вообще была воспитана какой-то очень повзрослевшей. — Ну вот ты взгляни на него женскими глазами. Это похоже на мужчину? Вообрази, что с тобой рядом такой… такая петрушка. Не знаю, может, есть женщины со странным вкусом, но не я.

— Понимаю, — солидно кивнул я. — Ладно, идем?

— Подождем немного, — она тонко улыбнулась.

Я тоже ухмыльнулся в ответ: пусть фантазия Петра Геннадьевича поработает… И минут десять мы премило поболтали ни о чем.

— Идем? — повторил я.

— Теперь идем.

И мы вернулись в зал.

Обстановка там как-то изменилась, но я с первого взгляда не понял. Вроде бы все так же: супруги сидят перед телевизором, «петрушка» за столом… А со второго взгляда дошло: водки в графинчике осталось разве что на донышке. Отверженный ловелас с обиды сильно «накидался», и держать себя ему приходилось с трудом. А вот слова свои он уже не контролировал:

— А, это вы… — кое-как проворочал он языком. — Пообщались, стало быть? Видимо, это в вашем духе, Елизавета Константиновна, да?

Он особенно подчеркнул «Елизавету».

— Что именно? — очень спокойно спросила Алиса.

— Уединяться… со всякими типами! — сардонически возвысил голос он. — Продаваться им!

Я не поверил своим ушам. Алиса окаменела. Константин Валентинович начал грозно поворачиваться в кресле. Что произошло в душе Нины Григорьевны, я распознать не успел.

— Так, — сказал я ледяным тоном. — Надеюсь, вы понимаете, что после этих слов находиться в порядочном обществе вам невозможно?

— И что? — нагло и пьяно переспросил он.

— А вот это.

Я схватил его за замшевый воротник, дернул так, что стул с грохотом упал на паркет, Макс неистово заголосил в прихожей, а что сделалось с пугливой Ниной Григорьевной, не знаю.

Щуплый организм даже с добавкой пиджака, штанов и прочей требухи вряд ли превышал килограмм шестьдесят. Я легко волок тело по паркету, не давая ему возможности обрести равновесие, отчего Петр Геннадьевич ногами отчаянно выкидывал коленца, отдаленно схожие с пляской вприсядку, а руками пытался ухватиться за углы, за ручки дверей… Успеха это не имело. Стремительное извержение живописца из квартиры под злорадный лай Макса чуть притормозилось у выхода, пока я одной рукой отпирал замок. Отпер, рывком развернул страдальца тылом к себе — и резким толчком ноги, как из катапульты отправил в полет в сторону противоположной двери, куда он врезался, как спутник в плотные слои атмосферы. Что сталось с жильцами за той дверью, неизвестно.

Вслед портретисту полетели черные лакированные штиблеты, сиротливо оставленные у порога.

— Не вздумай сунуться назад, говно! — предупредил я. — Загремишь с лестницы.

Захлопнул дверь и подмигнул мопсу:

— Что, Макс? Справедливость торжествует?

— Гафф! — одобрительно брехнул пес.

Изумленный Константин Валентинович возник в прихожей. Макс что-то проворчал, по-своему докладывая хозяину о происшествии.

Я махнул рукой на дверь:

— Вышел. В открытый космос. Сказал ему, чтобы на орбиту не возвращался.

Но тут в дверь бешено забарабанили — Петр Геннадьевич, похоже не внял моим указаниям.

— Нет, ну бывают же такие бестолковые! — возмутился я и пошел отпирать.

Воинственно-взъерошенный художник предстал передо мной в носках. Башмаки так и валялись на площадке. Судя по всему, он вознамерился произнести много чего горького и гневного, но я, конечно, не дал ему и рта раскрыть.

— Так! Тебе что сказано, скверная рожа? Не понял по-хорошему, да?.. Не понял, вижу. Ладно, будет по-плохому!

Этот хмырь и вправду рассердил меня всерьез. Я решил, что вразумить его надо. Да и делать ему здесь не хрен. Пятое колесо!

Хрясь! — и я применил свой коронный прием — резкий удар головой в подбородок.

Глава 7

Сдерживал себя. Но этого хватило. Вышел самый настоящий нокаут. Гаврик порхнул через всю площадку, с грохотом вторично врезался в несчастную дверь, сполз по ней на кафельный пол. Фалды пиджака задрались как плавники летучей рыбы. Выражение бородатого лица — ни в сказке сказать, ни пером описать. Полный отказ воспринимать реальность. Будто бы на востоке вдруг взошло четыре Солнца вместо одного, и с этим теперь как-то надо жить.

Я тщательно запер дверь на два оборота ключа.

— Прошу прощения. Соседи ваши… — я кивнул назад, — он их два раза бомбил. Не знаю, что они подумают. Если надо, лично извинюсь.

— Да их там и нету никого, — машинально пробормотал хозяин. — На даче все…

В коридоре появилась Алиса.

— Ну что? — очень спокойно спросила она. — Уволен из женихов? — и показала взглядом на дверь, за которой наступила тишина.

— Надеюсь, — с чувством произнес КВ и наконец-то заулыбался. — Ну что мы стоим? Или жизнь кончилась⁈ Прошу за стол, у нас ведь, с позволения сказать, еще столько дел! В смысле блюд.

И мы вернулись в зал. Обретший свободу Макс, смешно пыхтя коротким носом, зацокал коготками по паркету следом за нами.

Бессловесная Нина Григорьевна суетилась за столом. Рухнувший стул уже стоял на месте.

— Прошу… — поспешно лепетнула она, делая шаг назад. — Боюсь, что гусь остыл, но…

— Боюсь, что гусь? — продекламировал хозяин. — А ты не бойся! И успокойся!

И расхохотался, очень довольный сомнительными рифмами.

Тем не менее этот не слишком удачный юмор разрядил обстановку. За стол уселись как давние друзья (Макс ухитрился вскарабкаться на диван и с сопением взирал на пиршество оттуда), разлили по рюмкам и фужерам «Дивин» и «Саперави».

— Ну, — с подъемом произнес глава семейства, — давайте воспримем просто так, за все хорошее! И пожелаем его друг другу! Это самое хорошее.

— Хорошего будущего, — уточнила Алиса.

— Так точно! — бодро отчеканил КВ.

Против этого возражать трудно. Все выпили. Я глотнул коньяк очень аккуратно, памятуя о физическом возрасте. Алкоголь немедля прокатился по мозгам, но я не дал ему завладеть мной, держа все под контролем.

Бог весть почему фраза Алисы о будущем зацепила меня. То есть, понятно, почему. Ведь я-то знаю это будущее! Я знаю, что вот здесь, сейчас — последние спокойные, ясные годы Советского Союза перед долгими непогодами, а потом и вовсе катастрофой. Скоро пойдет Афган, умрет Брежнев, еще несколько лет протянутся в унылом безвременье… Ну а потом Перестройка, ложные призраки надежд, обманувшие миллионы людей…

Конечно, кто знает, как обернется ход событий в этой ветке времени! Но очень уж много пробудилось воспоминаний. Они побежали сами, и в какой-то миг я не то, что встревожился, но решил, что эти волны памяти сейчас ни к чему. И пригубил еще «Дивина».

Константин же Валентинович к этой минуте принял на грудь куда больше моего, раздухарился, разоткровенничался об отношениях с деклассированным Петром Геннадьевичем.

— … Петька-то, понимаешь, он кто? Он племянник нашего зампреда покойного!

— Кого?

— Сейчас объясню.

Выяснилось, что покойный дядя был заместителем председателя Союза художников. Местного отделения, разумеется. И в свое время очень крепко поддержал начинающего живописца Константина…

— … ну, человек он был сложный. С ним непросто было. Многие были в обиде. Может, и по делу… Но ко мне отнесся очень хорошо. С позволения сказать, крестным отцом в искусстве стал. По сути, он меня в Союз и принял. А без этого, сам понимаешь…

Я кивнул, понимая. Членские билеты творческих объединений в СССР: Союзов писателей, художников, кинематографистов и прочих — даровали человеку статус фрилансера, при том, что слова такого, естественно, слыхом никто не слыхивал. Так вот, покойнику очень пришлись по душе творения молодого художника, тогда тяготевшего к батальному жанру.

— … но в этом направлении вообще пробиться тяжело, а в провинции тем паче. Там своего рода свой клуб для избранных, круговая порука. Чуть ли не масонская ложа. Пришлось мне перебираться в пейзажисты, да халтурить где попало. Ну, а потом вот подвернулась эта, с позволения сказать, наскальная живопись…

Так иронически Константин Валентинович назвал пресловутые мозаичные панно. Но они-то его и выручили. На них был спрос, заказы не переводились… Повезло? Да как сказать. Собственно, художник-то он был неплохой, так что если и повезло, то по делу. Но это, разумеется, лишь хлеб насущный, а живопись он не оставлял: и на пленэр ездил, и городские пейзажи писал, и выставлялся достаточно успешно. Профессиональная карьера вполне удалась.

Он разлил еще по коньячной дозе, махнул свою, по-простецки занюхал хлебной коркой. Глаза заслезились.

— Ты знаешь, — задушевно сказал он, — я покойнику навсегда благодарен. Он ведь, с позволения сказать, мой золотой ключик. Как бы все сложилось без него?.. То-то и оно. Потому я и Петьку поддержал, и в Союз его рекомендовал. Ну да правду сказать, он художник-то стоящий! Глаз, рука, чувство цвета — все при нем. Правда, характер… Как-то ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца. Впрочем, дядюшка тоже был тот еще хрен с редькой. Только вот я к нему как попал в любимчики, так и не вышел. Ну и на том спасибо. А Петька…

При несомненных таланте и прилежной трудоспособности Петр Геннадьевич оказался обладателем заносчивого, склочного, обидчивого характера. «Говно из него лезет,» — говорят про таких в просторечии, и точнее не скажешь. Портретист производил морально вонючий продукт в промышленных масштабах. Он вечно был чем-то недоволен, с кем-то ругался, писал многочисленные доносы и жалобы, строго следил, чтобы их фиксировали в канцелярии в журнале входящих документов, после чего требовал официальной реакции, потрясая инвентарным номером. «Раздувал кадило,» — так называли это в правлении Союза, мысленно матерясь. А бывало, что и вслух. Короче говоря, молодой художник быстро приобрел репутацию «инфант террибля» в профессиональной среде. Вокруг него возникло отчуждение. И поделом.

Но вот тут-то говенный творец и воспылал страстью к юной дочери коллеги-художника…

Константин Валентинович говорил об этом очень тактично, оберегая чувства дочери, а Нина Григорьевна китайским болванчиком кивала, беспрекословно соглашаясь с мужем.

— … понимаешь, вот какой он, с позволения сказать, зять⁈ Это ж не мужчина, а недоумение. Я своей дочери враг, что ли?.. А он распетушился весь, с самыми серьезными намерениями! Смех и грех. Положим, Алиска несовершеннолетняя, но это вопрос времени. Недолгого. Восемнадцать ей через два месяца. Он на это и напирал…

В целеустремленности способному портретисту отказать было нельзя. Правда, прямо он не говорил, но очень прозрачно намекал на свои вожделения. В гостях несколько раз бывал, но надо признать, что вел себя безупречно корректно. Однако вот всеми правдами и неправдами напросился в это воскресенье, и опять же не явно, а намеками дал понять, что этот визит будет решающим…

— … если честно, у меня духу не хватило его отвадить, — признался КВ. — Он слишком хорошо знает, что я обязан его дяде. Ну и с позволения сказать, тянул, тянул… не решался. И ты уж извини…

Извинялся он за то, что случайно узнав о случайном знакомстве дочери с неким ровесником, решил сыграть на этом поле. Выстроил психологическую комбинацию. Ну и вышло то, что вышло.

Глотнув еще коньяку, он задумчиво молвил:

— Теперь вот чего от него ждать после таких перелетов?.. А хотя и черт с ним! Он сам-то… Вот что он понес поганым языком, ты слыхал⁈

— Слыхал, конечно.

Художник разгорячился:

— Ну так! В старину за это — на дуэль, и мажь лоб зеленкой, чтобы инфекцию пуля не занесла… Ну, а сейчас попроще. Гуманизм, с позволения сказать. Еще легко отделался, я считаю! И ты не думай об этом, да и мы не будем. Нам от этого ни холодно, ни жарко. И я тебя прикрою, если что. Есть связи, с позволения сказать, на высшем уровне!..

Тут он расхвастался, заговорил про свои контакты в здешнем бомонде: областном управлении культуры и даже Обкоме КПСС, где его ценят как создателя монументальных мозаичных фресок… возможно, где-то привирал, а что-то было истиной… Но суть не в том. Чем дальше развивал он данную тему, тем яснее я сознавал, что он очень хочет и не решается заговорить про наши отношения с Алисой. Еще проще сказать — ему очень хочется видеть меня рядом с ней. Ну, а в перспективе…

Да. Ну а я-то сам как к этому отнесусь⁈ Я ж не думал, не гадал, а просто так влип в эту историю как бог из машины. С функцией этого бога, надеюсь, справился успешно, а вот в остальном… В конце концов, у меня есть Лена как Дульсинея Тобосская у Дон Кихота! А что касается Алисы… Нет. Она слишком чистая, слишком ясная девушка для того, чтобы с ней играть в мутные игры. Здесь надо либо играть честно, либо совсем не играть.

Но это я должен ей объяснить наедине.

И я продолжил вести себя вежливо, воспитанно, сдержанно. Не хмелел. На столе возникла перемена блюд. Явились чай, торт. «Прага». Шикарный, натуральный, такие давно остались в советском прошлом. Даже обычные, недорогие тортики тех времен — «Бисквитный», «Школадно-смородиновый», стоившие порядка двух, двух с половиной рублей, были, как говорится — пальчики оближешь. Что говорить о «Праге», которая рангом выше и стоила три рубля с чем-то!..

Время пролетело незаметно, стало вечереть. Петр Геннадьевич растворился в мировом пространстве и больше на горизонте не возникал. И разговоры о нем прекратились. Хотя безмолвный призрак позорного жениха присутствовал, это ощущалось. Но было окутано деликатным умолчанием.

А еще более тонким чутьем я уловил, что у супружеской четы в глубине душ нарастает беспокойство. Гость употребил спиртное, добираться ему далеко… Не предложить бы ему переночевать?.. Ну, а это может иметь сложные последствия. Которые, с одной стороны вроде бы и пусть будут, а с другой… Все-таки дочка еще такая юная…

Прочитав эти мысли супругов, я решил, что пора отчаливать. Не сразу, конечно. Выпил еще чашку чая, благовоспитанно поговорил о том-о сем… И наконец, произнес:

— Ну что ж, спасибо за роскошный прием…

— Да что ты! — громыхнул несколько искусственным смехом Константин Валентинович. — С позволения сказать, это было внезапное приключение!..

— Что тоже неплохо, — улыбнулся я, поднимаясь. — В жизни должны быть яркие впечатления.

— Это точно! — убежденно подтвердил хозяин, также вставая, а за ним поспешили и женщины. — Без этого нет искусства!..

— Ты на трамвай? — спросила Алиса.

— Наверное…

— Я провожу.

Это было сказано так, что родители приняли слова дочери как данность. Ну, конечно, распрощались со всей положенной пышностью, с приглашениями заходить в дальнейшем, и Макс приковылял в прихожую на кривых ножках, и остатком хвостика мотал как пропеллером. Похоже, он теперь окончательно воспринял меня как своего.

На этой позитивной ноте и расстались.

Следов портретиста в подъезде не обнаружилось. Исчез как нечистый дух. Полуботинки тоже. Как-то сумел надеть. А может, так и пошел в носках, унося на щуплой сутулой спине все горести и обиды этого мира, а «педали» держал в руках…

Ну, понятно, это во мне так забродил язвительный юмор. А вообще-то мы шагали молча. Неспешно. Легчайшее тепло августовского вечера мягко овевало нас.

— Слушай, — внезапно сказала Алиса.

— Да?

— Хочу сказать тебе кое-что.

— Слушаю, — дипломатично ответил я, на всякий случай готовясь к любому развороту темы.

— Ну, во-первых, извини за то, что мы тебя втянули в авантюру… С позволения сказать, всей нашей замечательной семейкой, — она улыбнулась с едва заметным озорством.

Я махнул рукой:

— Да брось! Как вышло, так вышло. Ничего худого не вижу. Это всем на пользу. Особенно таким субъектам, как это бородатое несчастье, нужны уроки жизненной правды. Им же лучше. Пусть себя оценивают реально.

Прозвучало чересчур напыщенно, я сам это ощутил. Слишком по-взрослому. Но уж как сказано, так сказано! Да ведь Алиса и вправду особа необычная, с не по возрасту зрелым разумом. И… честно говоря, чем дальше, тем больше она мне нравилась. А уж фигурка у нее какая ладная! Петр Геннадьевич как художник, несомненно, обладал развитым воображением: не сомневаюсь, что он без труда представлял себе девушку в жанре «ню», отчего даже столь маломощный организм должен был заколыхаться на волнах эротического возбуждения.

Еще помолчали. Чувствовалось, что «во-вторых» дается девушке намного труднее. Но вот она сделала усилие и взяла барьер:

— А во-вторых… Я очень рада нашему знакомству, оно такое интересное получилось. Но ведь это так спонтанно… Мы ничего не знаем друг о друге, согласен?

— Конечно. Предлагаешь приоткрыть завесы прошлого?

А, черт. Вновь вышло вычурно.

Она улыбнулась:

— Примерно так. Только мне-то приоткрывать нечего. Родилась, семнадцать лет живу здесь, — она ткнула пальцем через правое плечо. — Детсад, школа. Друзья детства. Все! А вот у тебя… Скажи, ведь у тебя наверняка девушка есть?

Я все же сделал крохотную паузу, прежде чем признать:

— Да. Есть.

— Ну вот, — очень спокойно сказала она. — А слова «давай будем только друзьями»… Не знаю. На мой взгляд, надо или совсем, или никак. Хотя если ты хочешь…

И она пожала плечами, а я в очередной раз отметил ее недетскую рассудительность.

— Согласен, — серьезно сказал я, чувствуя, что меня уже притянуло к этой девушке, и расставаться будет нелегко. Нет, разумеется, я с этим справлюсь, без вопросов. Но я уже вижу, как придется мне побороться с собой…

Под такие мои размышления мы очутились на трамвайной остановке. И вот уж гремит, приближаясь к нам, апельсиновый вагон «Татра»… Алиса вдруг заторопилась:

— Слушай! Ну, короче… смотри сам, тебе решать. Где я живу, ты знаешь. Захочешь — найдешь. Я…

Она не договорила. Вдруг обхватив меня, она на миг с силой прижалась, и я призрачно ощутил прелестную нежность юного девичьего тела. И теплые губы мимолетно коснулись моей щеки.

Это произошло так мгновенно, что я не успел ровно ничего. Да и надо ли было успевать?.. Алиса отскочила от меня так, словно обожглась.

Или нет, не обожглась. А будто застыдилась своего порыва. И мне внезапно почудилось, что в глазах ее блеснули слезы.

Но тут же она улыбнулась:

— Ну, счастливо! — и помахала рукой.

…Почти пустой вагон, гремя разболтанными железными суставами, вез меня через весь почти город, а в голове крутились слова старинного романса:

Если любишь — найди,

Если хочешь — приди,

Этот день не пройдет без следа…

И я чувствовал в себе и в окружающем меня мире нечто необычайное. Как будто мираж безмятежности и счастья окружил меня. Хрупкий. Недолговечный. Краткое дуновение событий — и нет его. Но сейчас он есть. И вряд ли я когда это забуду. И было так чудесно-тепло, как бывает только на исходе лета. Особенно я ощутил это, выйдя в сумерки из трамвая. И шел, сознавая, что вот они, последние деньки раздолья перед студенческими буднями… Правда, еще добавляла тепла мысль о том, что в последний день августа вернется Лена. А уж эту мысль я нянчил в сознании как любимое дитя.

С ней и поднимался к себе на этаж, овеваемый кухонными запахами — они стали заметно сильнее, чем прежде. Общага потихоньку заселялась в преддверии первого сентября.

Глава 8

ГЛАВА 8

Витек был дома, однако в настроении замысловато-элегическом. Я это заметил с первого взгляда. Выпытывать причину задумчивости не стал, а решил зайти с другого фланга.

— Вот, — предъявил ему червонец и пятерку. — Держи. В расчете!

— А, — сказал он без эмоций. — Ладно, хорошо…

Так. Не сыграло. Ну, этот фланг у нас не единственный…

— Слушай, — сказал я. — Помнишь, ты говорил насчет телевизора? Хорошее дело! Давай подумаем. Скинемся, купим. При твоих-то способностях найти недорого приличный аппарат — плевое дело!

Тут я намеренно запустил комплимент, зная падкость приятеля на подобные штуки. Нельзя сказать, что не сработало. Но недостаточно. Витька — он полулежал в кровати с лицом философа-стоика — от моих слов вроде бы слегка заерзал. Что-то в нем колыхнулось, это точно. Но недостаточно. Шевельнулся и вновь затих, а печально-мудрый облик лишь усугубился.

А я Бог знает почему… а хотя что тут знать⁈ Заговорил про телевизор — и память подкинула то, с каким увлечением Алисины родители смотрели Сенкевича. И понеслось!..

Телевидение в позднем СССР — передний край культуры, ну и, конечно, пропаганды. Массовый, практически поголовный охват населения телеприемниками произошел в годы пресловутой «золотой пятилетки». Разумеется, телевизор стремительно стал лучшим другом человека — такова уж наша природа, что мы влегкую подсаживаемся именно на такой формат восприятия информации. И разумеется, «наверху» сознавали, насколько важным будет воспитание масс посредством этой сферы. Поэтому духовная пища на телекухне готовилась по научно разработанным методикам. Правда…

Правда, обязательны были официальные политико-идеологические трансляции. Они были неимоверно сухими, скучными, а в конце Брежневской эпохи превратились в некие автопародии, можно даже сказать, в антипропаганду. Это было странно и даже дико: вообще-то впечатление было такое, что на самом верху советской власти идеологи были как-то дезориентированы, оторваны от масс, не представляли настроений в них. Не соображали, что долгие бормотания пожилого нездорового человека выглядят смешно и даже позорно, обесценивая те абсолютно реальные социальные достижения, которые были в СССР, и которые советскими гражданами не замечались, как мы не замечаем воздух, которым дышим. Иной раз казалось, что на партийном Олимпе, живут в какой-то своей реальности, не очень представляя, что творится в мире… Ну да Бог с ним! Если исключить этот пропагандистский маразм, то телевидение Советского Союза, конечно, было глубоко продуманным психологическим комплексом, действующим на человеческую душу с разных сторон.

Ну, прежде всего — важнейшим из искусств для нас является кино. Эту усеченную цитату Ленина никто не отменял. После кинопроката, собрав ту или иную прибыль, фильмы демонстрировались и по телевидению. И ведь кто ж спорит: советский кинематограф был мощнейшей индустрией, обладавшей системой подготовки артистов, режиссеров, сценаристов, операторов… и все это работало на то, чтобы посредством профессионально вылепленных образов формировать нужное мировоззрение людей. Разные жанры, разные аспекты жизни, разные социальные проблемы, разные чувства людей — все это охватывало и охватывалось в данной отрасли. И здесь, разумеется, нельзя не сказать о «чисто телевизионном» кинематографе, чье преимущество было во-первых, в способности проникать в каждый дом, а во-вторых, в возможности производить «долгоиграющие» сериалы, приковывающие внимание зрителя на много лет. Может показаться странным — а впрочем, ничего странного в том нет — что первым ведомством, осознавшим эту гигантскую «мягкую силу», стало Министерство внутренних дел. И в первую очередь его глава Николай Щелоков. Личность неоднозначная. Но вот уж чего у него не отнять — убежденности в системном подходе, стремлению поставить работу министерства на научную основу, добраться до глубин решаемых задач. То есть, в принципе выяснить социальные и психологические причины преступности и устранять их. Другими словами, осушать сами болота, порождающие миазмы и ядовитую мошкару правонарушений. Нельзя сказать, что это идеально удалось. Но понимание проблемы было верным. И подход творческим. В частности — было решено создать телесериал о работе милиции, вернее, уголовного розыска, где сюжеты брались из реальных уголовных дел, преступники показывались людьми неординарными, сложными, в чем-то даже обаятельными — их роли исполняли великолепные артисты, звезды первого эшелона (платили за участие в данном сериале очень хорошо)… Словом, это были знаменитые «Следствие ведут знатоки». Оригинальная идея сработала на двести процентов. Популярность сериала была неописуемой, и съемки продолжались почти двадцать лет. Выходило примерно по одному фильму в год.

Сумасшедший успех «Знатоков» вызвал ревность руководителя главной советской спецслужбы, КГБ — Юрия Андропова. Должно быть, Юрий Владимирович с досадой признал, что в креативном подходе к работе Щелоков ловко обошел его. И решил нанести «ответный удар» в виде не менее популярного сериала «Семнадцать мгновений весны», сделавший немецкую фамилию главного героя — Макс Отто фон Штирлиц — архетипической в России. А внешность артиста Вячеслава Тихонова, исполнившего немало знаковых ролей, навсегда срослась с обликом надменно-элегантного интеллектуала — штандартенфюрера СС. И этот двенадцатисерийный фильм с тонкими режиссерскими решениями, с магическим закадровым голосом другого замечательного актера Ефима Копеляна, да и многими другими превосходными исполнителями, конечно, тоже потряс умы советских граждан. Он стал источником цитат, горячих споров, домыслов: а правда ли был такой советский разведчик в самом сердце Третьего рейха?.. Короче говоря, умелое влияние на души и сердца через художественные образы вполне работало.

Естественно, только сценическими постановками телевоспитание не ограничивалось. Умные люди старались насытить сетку вещания разнообразными профессиональными, развивающими, развлекательными программами… Все это заслуживает особого внимания.

Успешные, по многу лет стабильно выходившие программы советского телевидения можно подразделить на несколько групп.

Общественно-политические. Самой знаменитой, правда, и строго официозной, была ежедневная программа «Время», знакомившая зрителей с важнейшими событиями дня. Новости подавались в ней в жестко определенном порядке, довольно скучновато, и многие смотрели только два заключительных раздела: спорт и прогноз погоды, это действительно волновало обывательские души. Для более продвинутых телезрителей, действительно интересовавшихся всемирной политикой, по воскресеньям вечером выходила «Международная панорама», а позже — программа «Сегодня в мире». Она была в эфире по будням. Эти передачи сделали звездными имена ряда советских политических обозревателей: Валентина Зорина, Александра Бовина, Фарида Сейфуль-Мулюкова, Игоря Фесуненко, Александра Каверзнева… У каждого из этих ведущих была какая-то своя изюминка, своя неповторимая «фишечка», делавшая их запоминающимися. Зорин, между прочим, вел еще и программу «Ленинский университет миллионов», освещавшую вопросы марксистско-ленинской философии. Это было исключительно престижно с карьерной точки зрения, но для большинства народа передача казалась нудной. В слове «миллионы», заявленном в названии, авторы себе чересчур польстили. На самом деле миллионам требовалось что-то попроще.

В известной мере эту нишу заполняли культурно-просветительские проекты, нацеленные на расширение кругозора, общей эрудиции. Самыми популярными среди них, пожалуй, были три: «Клуб путешественников», «В мире животных», «Очевидное-невероятное». Они также принесли всесоюзную славу своим ведущим, хотя ранние «фронтмены» «Клуба» (Владимир Шнейдеров) и «Животных» (Александр Згуриди и Василий Песков) все же в народной памяти отчасти подзабылись за Юрием Сенкевичем и Николаем Дроздовым. Что же касается «Очевидного-невероятного», то эту передачу о достижениях науки неизменно вел профессор Сергей Капица, сын нашего крупнейшего физика Петра Леонидовича Капицы. Но здесь контингент зрителей был поменьше и пообразованней, чем у первых двух: разговоры про нейтроны, электроны, ДНК и хромосомы — все-таки порядком на любителя… Была также очень своеобразная программа «Это вы можете», но она несколько выбивалась из этого ряда.

Также примерно в этой нише обретался ряд программ, не столь знаменитых, но имеющих устойчивые группы поклонников и оттого «долгоиграющих»: «Здоровье», «Человек и закон», «Музыкальный киоск» — специфика их понятна из названий, они выходили на Центральном телевидении десятки лет.

Особый жанр — интеллектуально-развлекательные программы, такие, где на веселом фоне старались обязательно внедрить элементы смекалки, остроумия, сообразительности, эрудиции. Тут ярко взошла звезда ведущего Александра Маслякова, который словно рожден был для роли конферансье именно в таком ключе. Он непотопляемо вел кучу программ — прежде всего, конечно, КВН, «Клуб веселых и находчивых», где его партнершей была не столько красивая, сколько невероятно харизматичная дикторша Светлана Жильцова. Молва беспочвенно, но упорно соединяла их в супружеский союз; этого не было, к тому же Светлана порядком постарше, чего на экране, правда, совсем не было заметно… КВН имел грандиозный успех, однако чем-то не потрафил телевизионному начальству, и передачу прикрыли. Но ни Жильцова, ни Масляков не потерялись, последний сделался шоуменом (слова такого тогда, конечно, не ведали) программ «Алло, мы ищем таланты» (конкурс начинающих и самодеятельных эстрадных артистов), «А ну-ка, парни!» и «А ну-ка, девушки!» — формально турниры профессионального мастерства среди представителей тех или иных специальностей. Но в случае девушек было совершенно очевидно, что это хитро замаскированный конкурс красоты. Да, с советской идейной спецификой, без всяких, упаси Бог, дефиле в бикини. Советская девушка должна быть умелой работницей, это прежде всего!.. Однако участницы почему-то оказывались красотками как на подбор. Надо ли говорить, что когда начиналась трансляция, миллионы мужчин по всему СССР зачарованно залипали у экранов…

И здесь надо отметить важную особенность этих соревновательных передач. Они включали реальные социальные лифты. Давали возможность и рядовому человеку, и еще никому не известным музыкантам, певцам, танцорам засветиться на большом экране, обрести первое значимое имя. Да, оно еще не выводило на высший уровень, но первую ступень разгона уже запускало. А дальше — думай, решай, делай жизнь.

Именно это обстоятельство сближало данные программы с «Это вы можете». Ведущий — Владимир Соловьев (не нынешний Рудольфович, а другой, Александрович). Передача служила площадкой для толковых исследователей, изобретателей, рационализаторов, способных на самом деле на оригинальные решения. Они оказывались на съемках после жесткого экспертного отбора, отсеивавшего фриков, городских сумасшедших, пустотрясов, которых среди подобной публики всегда пруд пруди. Конечно, и попадание современного Кулибина со своим детищем на экран вовсе не значило, что его изобретение будет внедрено в народное хозяйство. Но на орбиту интереса к себе он уже попадал. А это дорогого стоило.

Ну и, разумеется, не Масляковым единым! К числу интеллектуально-развлекательных программ можно отнести «Клуб знатоков», «Кинопанораму», «Вокруг смеха»… Впрочем, стоп!

Память моя разогналась так, что пора тормозиться. Иначе не остановишься.

Вот только еще одно, мимо чего не пройти.

Многие из перечисленных телепрограмм сопровождались, как сказали бы сегодня, знаковыми саундтреками, навсегда закрепившимися в душевной структуре советского человека. Например, прогноз погоды, завершавший программу «Время», шел под лирически-печальную мелодию «Манчестер-Ливерпуль» в исполнении французского оркестра под управлением Франка Пурселя. А ученик и продолжатель последнего Поль Мориа стал в СССР еще более знаменит, не раз приезжал с гастролями… Так вот: композиция его оркестра «Жаворонок» сопровождала «В мире животных», мгновенно сделавшись одной из самых узнаваемых. Она была тоже очень лирична, но светлая, без печали. И в восприятии наших сограждан навеки срослась с анимацией, изображавшей стаю журавлей, летящих на фоне заката. Напротив, для «Международной панорамы» избрали тревожно-напряженную тему «Вибрации» американской рок-группы «Венчерс», отлично передающую лихорадочно-неуправляемый пульс современного мира… Ну, и об этом мы еще потолкуем!

— Так что? — спросил я с напором. — Будем телек брать? Есть прикидки?

— А смысл? — вяло возразил Витек. — Все равно мне отсюда на днях съезжать.

— То есть… — недоумевая, начал я, но все вмиг сообразил.

Ведь наше общежитие — химфака, а Витька-то нашего зачислили на технологический! И ему действительно пора сниматься с якоря. До начала учебы всего ничего.

— Да уж… — проговорил я, присаживаясь на свою койку. — Слушай! Ну а разве это настолько уж строго? Глядишь, в виде исключения и оставят? А?

Он с унынием отмахнулся:

— Да ну! Чего ради меня будут исключения делать? Я кто такой? Особа, приближенная к императору?..

Я мгновенно свел-развел кое-что в мозгах.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Подумаем.

— Да уж тут думай-не думай…

— Нет, тут именно думай. Нерешаемых проблем нет. Есть нерешительные люди. И все! Прикрыли пока поддувало на эту тему. Скажи, Татьяна твоя вернулась?

— Не знаю, — голос Витька вроде бы изменился в лучшую сторону. Некий неуверенный интерес проснулся в нем. — Не знаю. Не заглядывал.

— Так загляни! Ты же хочешь дальнейшего развития отношений?

— Не возражал бы…

— Тогда мой тебе совет, — сказал я задушевно. — Или немедленно, пока не очень поздно. Вызови ее под каким-нибудь предлогом. Прояви заботу! Просто поговори, спроси, как дела и так далее…

И я еще с минуту втолковывал ему, как несложными действиями он наберет выигрышные баллы в глазах Татьяны. Это было просто и убедительно. Витек проникся.

— А ведь пожалуй… — пробормотал он.

— Прямо сейчас! — подчеркнул я. — Давай вставай, не тяни. Причешись! Рубаху чистую надень.

Витька полулежал лохматый и неопрятный. После моих слов он поднялся, сунулся к зеркалу и критически оглядел себя.

— М-да… — промычал он. — Персона нон грата…

— Ну так делай грату!

Так мне удалось переактивировать его. Стимул возник, кавалер зашевелился, быстро привел себя в порядок и отбыл, напутствуемый словесными формулами, бронебойно действующими на женские сердца — я подкинул ему еще пару-тройку идиом.

Итак, Витек ушел, а я призадумался. Конечно, это не проблема, я вмиг найду общий язык с любым соседом, а потребуется, поставлю на место. Но…

Но Витька без моего присмотра может влипнуть в совсем нехорошие истории, вот что. Он и так по грани ходит, и надо бы еще с ним провести воспитательную работу с этой его фарцовкой… Но черт возьми, против лома нет приема: студенты проживают в общежитиях строго по факультетам, исключений тут быть не может. И это правильно. Порядок есть порядок.

В задумчивости я побродил по комнате.

— Нет приема, да?.. Да нет, есть. Есть прием — длиннее лом!

Это я произнес уже после анализа. Перебрал несколько вариантов, и один показался мне предпочтительнее остальных.

Глава 9

Витек вернулся примерно через полчаса, превознося меня едва ли не как магистра психологии. Видимо, специализирующегося на секретах женских душ. По его словам, Таня прямо расцвела, и хотя по девичьей гордости старалась держаться независимо и даже где-то надменно, но видно было насколько приятно ей внимание. А особенно простые и участливые слова, которыми я снабдил приятеля.

— Ну, Базилевс! Вот реально… Прямо как в воду смотрел.

— Просто я работаю волшебником, — скромно отметил я. — Постараюсь и дальше в том же духе.

Витька бросил на меня быстрый взгляд и вроде бы смутился. Не знаю, что он подумал. Может, хотел брякнуть: а можешь меня в общаге оставить?.. Но не решился.

И я не стал шевелить тему дальше. Но план проработал.

Понедельник открыл последнюю мою неделю отработки на складе. Ничего нового с утра не произошло: Савельич в меру матерно поставил нам с Сашей «боевую задачу», как сам он выразился, после чего привычно поругался с Раисой Павловной.

— Ты, старая кастрюля, куда медный купорос подевала? Почему не на месте? Я тебе что говорил⁈ Куда велел поместить?

Раиса Павловна, естественно, отвечала с не меньшим остроумием:

— Говорил он! Это когда ты говорил-то, старый кукиш? А ну вспомни⁈ Память как у кенгуру!..

Ну и так далее.

Вот удивительное дело. Похоже, что у Раисы Павловны дома хранится одна-единственная книжка: «Животный мир Австралии», откуда она и черпает познания о том, что находится за пределами повседневного опыта. А потом делится познанным…

Ну да ладно! Купорос, конечно, нашелся, Николай Савельевич угомонился. Потом куда-то отчалил по своим делам, а вернулся, когда у нас случился перекур. То есть Саша курил, а я за компанию сидел рядом, и мы с крайним глубокомыслием толковали о загадках мироздания. Вспомнили вновь Пермскую зону, хотя Саша ничего не смог прибавить к тому, что уже рассказал мне. И мы обратно перелопатили языками то же самое. Я упомянул Бермудский треугольник. «Слыхал, — значительно кивнул Саша, — читал…» Поговорили и об этом. Я подумал — а стоит ли рассказать про исчезнувшую в Саргассовом море восемь лет назад субмарину?.. Решил, что не надо.

В этот момент и появился Савельич.

— Что, гардемарины! — заорал он, внезапно возникнув из-за угла склада. — Дымим⁈ Коптим небо?

— Законная передышка, Николай Савельевич, — солидно ответил я.

Завсклад, впрочем, вовсе не сердился. А орал так просто, от задорного характера. И я вмиг угадал, что настроение у него хорошее. Чем и не преминул воспользоваться.

— Николай Савельевич, имею просьбу.

— То есть? — насторожился он.

Тщательно подбирая слова, я постарался четко, по-военному изложить просьбу: отлучиться примерно на час.

— Куда?

— По личному делу.

— Ну ты даешь, Родионов! Все у тебя какие-то тайны железной двери… А работать кто будет? Пушкин? Грибоедов?

— Их беспокоить не станем, — парировал я. — Сегодня отработаю без обеда.

— Эх, — комически вздохнул Саша, — придется мне обедать в одиночестве… Николай Савельич! Есть мнение — отпустить.

— Ну-ну! Мнение свое, Лаврентьев, прибереги для сортира. Там, может, пригодится. А здесь мнение одно. То есть мое.

Тут он задумался.

Я безошибочно догадался, что он уже решился. При всем сварливом сквернословии, Савельич был человеком мягким, беззлобным. И не мог отказать тем, к кому хорошо относился. А ко мне уж он точно относился хорошо.

— Ладно, — наконец, произнес он. — Значит, в обед будешь работать?

— Без вопросов!

— Ну, черт с тобой тогда! Давай. Через час чтобы на месте был.

Я словесно откозырял и отбыл. Куда? В деканат нашего химфака. Все мои мысленные расклады привели к ЛСД. Льву Сергеевичу Доронину. Почему? Да потому, что человек он справедливый. И кроме того, я заметил и его симпатию ко мне. Он знает, что я парень с толком, не пустозвон. Так что в худшем случае мое обращение к нему будет иметь нулевой баланс. А в лучшем…

Ладно. Посмотрим.

По многомерному житейскому опыту я знаю, что если ты поставил перед собой некую задачу, то мироздание так ненавязчиво маякнет тебе, получится или нет. Кинет подсказки. Ну, например: договорился ты о какой-то важной встрече, рассчитал время, пора выходить из дому, а ты не можешь найти ключи или документы, то есть забыл, куда их положил, мечешься в стрессе… Вроде бы нашел, вышел, и тут вдруг тебе звонит кто-то очень нужный. Настолько нужный, что ты никак не хочешь прерывать разговор, но при этом опаздываешь, нервничаешь, понимаешь, что теряешь время… Короче, ясно: что-то тебя дергает, мешает, ставит палки в колеса. Значит, из этой встречи толку не будет. И наоборот: поехал ты, и на всех светофорах по пути пролетел на зеленый свет, ни одного красного! Значит, все у тебя получится. Вот где-то так.

В деканат я шел наудачу, не зная, что меня ждет. Поэтому ждал похожих подсказок. Улица, крыльцо, лестница, коридор… Пока ничего. Ну вот и дверь.

Толкнув ее, я вошел в приемную. Невозмутимо-элегантная секретарь Юлия Михайловна разбирала какие-то бумаги, видимо, корреспонденцию. На меня она взглянула без интереса.

— Здравствуйте, — я постарался быть очень вежливым. — У себя?..

Кивок на дверь. Ответный утвердительный кивок: ясно, дескать.

— Можно к нему?..

Не знаю, что бы мне сказала секретарь, но тут дверь кабинета распахнулась. Предстал сам.

Как всегда, он был безупречно-импозантен. На сей раз обошелся без пиджачной пары. Кремовая рубашка с короткими рукавами, легкие светло-серые брюки, летние туфли. Все — свежайшее, выутюженное, вычищенное. Золотые очки. Тонкий запах французского одеколона. Лицо холеное, немного чопорное. Типа — я здесь декан, доктор наук, а вы кто такие?..

Тем не менее, меня он узнал с первого взора.

— Ко мне? Родионов… Василий Сергеевич?

— Так точно, — одним ответом я закрыл оба вопроса.

— Знаток химических соединений! Помню.

— Не без этого, — я сдержанно улыбнулся.

— Ну ладно… Суть появления?

— Тема лично-общественного характера.

— Хм. Грамотно формулируешь. Похвально… Юлия Михайловна, списки зачисленных на первый курс найдите. Занесите мне, пожалуйста.

— Сию минуту, Лев Сергеевич.

— А ты входи, юниор. Обсудим твои сюжеты.

Я старался не ликовать, видя, что «подсказки от Вселенной» мне дружески подмигивают: пока все в твою пользу! Так держать!

— Ну, излагай, — предложил ЛСД, когда мы уселись.

Конечно, речь я подготовил заранее. Аргументы? По правде говоря, очень уж сильными они мне не казались, но все же я старался быть убедительным. И главное — я удачно подхватил тему списков, которые занесла Юлия Михайловна.

— Знаете, Лев Сергеич, я как раз вот по этому поводу…

И строя фразы коротко и правильно, поведал: есть вот такой Виктор Ушаков. Он совсем немного недобрал по конкурсу на химфак. В результате оказался на «литейке». Но туда не очень хочет. А я за время практики в технопарке убедился в том, что из Ушакова выйдет толк. И жаль будет терять неплохой кадр. И отсюда мысль…

С этого места я заговорил очень оговорчиво и предположительно. Я понимаю, конечно… Но хочу выяснить, нет ли возможности?.. Думаю, овчинка стоит выделки.

Декан слушал меня внимательно. Смотрел, как будто даже не моргая. Когда я закончил, он помолчал секунд пять. Может, больше.

— Значит, выяснить хочешь…

— Есть стремление.

— А почему ты за него поверенный в делах? За Ушакова. Почему он сам не выясняет?

— Он не решится. Из деликатности. Скромный парень.

— А ты?

— А я бы за себя тоже не стал. Но за друга…

Взгляд декана как-то изменился. Вроде бы позитивно. Он взял списки, полистал их. И заговорил так:

— Послушай, Родионов. Вот ты, как говорили прежде, изрядный юноша. То бишь, с тобой можно говорить всерьез. Что я и собираюсь сделать. И первым делом: этот разговор должен остаться здесь. Уразумел?

— Вполне.

— Похвально. Теперь вопрос: знаком тебе такой гражданин — Рабинович Евгений Борисович?

— Условно знаком.

— Хороший ответ! Далеко пойдешь, Василий Сергеевич… Ну, а теперь разъясни.

Я разъяснил: с упомянутым Е. Б. Рабиновичем мы вместе сдавали вступительные экзамены. Не общались, но мне он запомнился, так как на него сложно не обратить внимание:

— Яркий персонаж.

Лев Сергеевич кивнул:

— Так вот. Выбыл данный гражданин из числа первокурсников. Ты об этом знал?

— Нет! Впервые слышу.

Я ответил абсолютно честно, видя, с каким прицелом декан отслеживает мою реакцию. И судя по всему, сомнений в моих словах у него не возникло.

— Значит, счастливый случай… — проговорил он задумчиво. — Догадываешься, почему он выбыл?

Я вновь чуть было не брякнул: «нет» — но дедуктивная молния так сверкнула во мне, что все встало на места.

Конечно, я не знал всех деталей, но более или менее ориентировался в одной из самых туманных, мутных тем эпохи Брежнева: еврейской эмиграции из СССР. Почему и как это было?..

После так называемой «Шестидневной войны» 1967 года резко ухудшились отношения Советского Союза с Израилем. А вскоре и вовсе произошел разрыв дипломатических отношений. Мы однозначно встали в ближневосточном конфликте на сторону арабских стран, в результате чего среди советских евреев начались разброды и шатания, и где-то даже обиды. При этом команда Брежнева совершенно искренне хотела улучшения отношений с США, угробленных Карибским кризисом, а точнее, некомпетентностью Хрущева и Кеннеди. Эти два молодца, старый да малый, чуть не устроили ядерную катастрофу, в какой-то момент сами перепугались, кое-как сгладили ситуацию… но было уже поздно для них самих. Ровно через год происходит смертельное покушение на Кеннеди, ровно через два вылетает в отставку Хрущев. А новые руководители и СССР и США действительно ищут точки соприкосновения. При этом в США традиционно сильно «еврейское лобби», а одним из пунктов обсуждения становится «воссоединение родственников»… Формально СССР присоединился ко всяким международным конвенциям о свободе эмиграции, но негласно выезд позволялся евреям и в какой-то степени немцам и армянам (с последними вообще отдельная история!) — то есть тем, у кого реально могут быть родственники за границей. По факту, скажем прямо: это была уступка советского руководства американскому «еврейскому лобби», параллельно с хитроумной задумкой разгрузить общество от сионистских активистов — были такие, и барагозили они не по-детски, вплоть до попыток угона самолетов. Дурацких, правда, но веселого в них было мало. Например, летом 1970 года группа лиц — на редкость нелепая, разношерстная группа, включая женщин, и даже беременных — затеяла такую, прости Господи, спецоперацию на небольшом аэродроме в Ленинградской области. Естественно, вся движуха была организована курам на смех, и горе-угонщиков повязали где-то на подходе к аэропорту. Тем не менее, руководство страны сильно огорчилось на такие проделки; вполне вероятно, масла в огонь плеснуло и то, что вскоре после несуразного теракта случился самый настоящий: литовцы Бразинскасы, отец и сын, осуществили реальный угон самолета, в результате чего погибла молоденькая стюардесса Надежда Курченко и были тяжело ранены еще несколько человек. Тогдашние советские правители были людьми, прошедшими войну, знали цену жизни, по-настоящему дорожили миром, и смерть в самое умиротворенное время невинной девушки, на ровном месте погибшей от рук двух бессмысленных уродов, должно быть, очень больно резанула их. Они были в гневе, отчего на суде зачинщикам корячилось вплоть до «вышки»… Впрочем, до этого не дошло.

Короче говоря, в сумме получилось так, что отметка «еврей/еврейка» в графе № 5 советского паспорта означала реальную возможность эмигрировать. Отсюда — всякие удивительные коллизии вроде фиктивных браков, попыток дачи взяток работникам паспортных столов (впрочем, подобные номера не прокатывали, тут все было строго)… При этом, разумеется, отнюдь не все горели мечтой очутиться на «земле обетованной», посвятив жизнь идеалам сионизма. Горбатиться в каком-нибудь кибуце, в адском пустынном пекле?.. Ага, щас! Вот только разбегусь!.. — примерно так рассуждали пронырливые эмигрантские умы. И в бывшем царстве Давида и Соломона оказывались немногим более половины репатриантов. Так как прямого сообщения между СССР и Израилем не было, то перевалочным пунктом стала Австрия, точнее Вена, откуда многие уехавшие растекались по белу свету, в подавляющем большинстве в США, где в свою очередь, подавляющее их большинство оседало в Нью-Йорке, в легендарном районе Брайтон-Бич…

Все это я вмиг охватил разумом. И сказал:

— Догадываюсь. Отбыл в сторону моря. Средиземного.

Лев Сергеевич усмехнулся:

— Насчет Средиземного — это еще на воде вилами писано, но мыслишь в правильном направлении…

Он скуповато поведал: семейство Рабинович (супруги средних лет, старший сын и младшая дочь), оказывается, давно подало заявление в ОВИР на выезд, но дело тянулось, тянулось… и вроде бы уже на это дело махнули рукой, уже и сын успел школу окончить и поступил в вуз… и тут как снег на голову грянула бумага из ОВИРа.

В результате одно место на первом курсе химфака оказалось вакантным.

Я вспомнил, как Витьку подхлестывали, чтобы он как можно скорее переводился на ТФ-2, поскольку вот-вот будет приказ о зачислении — и осторожно спросил:

— А разве приказа еще не было?

— В том-то и дело, что нет, — по-товарищески, как своему, сказал декан. — Все готово, но почему-то ректор подзатянул с подписанием. Почему — не знаю. Но какие-то свои резоны у него на это есть. И вот отсюда имеем…

Тут он еще раз заглянул в списки и вызвал секретаршу.

Юлия Михайловна явилась. Из короткого диалога я выяснил, что Виктор Ушаков пока так и завис между небом и землей. То есть, в ТФ-2 пока окончательно не переведен. И он такой единственный. Были еще двое претендентов, но эти по доброй воле ушли на другие факультеты. Отрезанные ломти.

ЛСД воспринял данную информацию очень невозмутимо. Поблагодарив Юлию Михайловну, он отпустил ее и воззрился на меня со сложным выражением лица.

— Даже не знаю, что сказать, — наконец, промолвил он. — Знаю я, что судьбы человеческие бывают такие, что ни в сказке сказать… Но за что Ушакову твоему такой фарт⁈ А может, нет. Вот ведь судьба зачем-то так и затолкала его на химфак! А что это значит?.. А черт его знает. Как потом все перевернется…

Впрочем, тут декан спохватился, увидев, что заехал в какую-то странную философию, очень далекую от марксистко-ленинской. И неожиданно заговорил о другом.

— Вот что, Родионов. Не стану скрывать, я в тебе вижу перспективу. И рекомендую…

Тут он прервался, взялся за трубку внутреннего телефона, набрал кого-то.

— Доронин говорит. Приветствую! Да, да, взаимно… Сейчас на месте будешь? Отлично. Я к тебе одного молодого человека подошлю…

Далее ЛСД подробным образом растолковал мои данные, попутно в скуповатых, но веских словах дав весьма лестную характеристику.

— … да, минут через десять подойдет, — завершил он краткую беседу, положив трубку.

И несколько огорошил меня:

— Сейчас отправляйся в комитет комсомола. Общеинститутский, я имею в виду. Найдешь там председателя. Зовут его Хафиз Музафин. Наш выпускник, химфака. Теперь наш же аспирант, кафедра медицинской химии. Толковый парень… Ну да ладно! Поговори с ним и включайся в общественную жизнь. Надеюсь, возражений нет?

— Никак нет. Есть одно обстоятельство.

— Слушаю.

Я объяснил, что отпросился у Козлова всего на час с обещанием отработать в обед, и подводить завсклада не хочу…

Лев Сергеевич одобрительно кивнул:

— Не подведешь. Решу этот вопрос. Иди!

Я встал, задвинул стул, и здесь декан вдруг сказал:

— Постой! Еще одно дело.

Глава 10

— Да? — притормозился я.

Лев Сергеевич порылся в столе.

— Э, черт, где же это… Вот только на глаза попадалось… А! Вот.

Он извлек из ящика тощую картонную папку с матерчатыми завязками.

— Как говорится, не в службу, а в дружбу… Занеси в отдел кадров. Это рядом. Знаешь, где комитет, где кадры?

— В кадрах бывал, в комитете нет.

— Ну, тогда совсем просто. Смотри…

И он в двух словах все растолковал. Комитет комсомола располагался ровно под отделом кадров, этажом ниже.

— Усвоил?

— Разумеется.

— Не сомневаюсь. Да, Ушаков с тобой ведь работает?

— Не совсем.

Я объяснил складскую расстановку: мы с Лаврентьевым у Козлова, а Ушаков «сдан в аренду»… Декан все понял с полуслова, кивнул:

— Ясно, хорошо. Иди. Сначала в комитет, там тебя ждут.

Главный корпус уже не выглядел таким безлюдно-сонным, как неделю назад. Конечно, жизнь в нем еще не кипела, не бурлила, но некоторое оживление ощущалось. Я без труда нашел комитет комсомола — о чем извещала стеклянная табличка на двустворчатой двери, обитой черным дермантином. Для порядка стукнул кулаком, вошел:

— Можно?..

В просторной комнате бы один большой стол для заседаний, несколько небольших, шкафы со множеством книг энциклопедического вида. Подставка для знамен, прямо как в воинской части — и действительно в ней два знамени из тяжелого вишневого бархата, с какими-то золото-тканевыми росписями. И два человека: высокий худощавый парень лет двадцати пяти в светлой рубашке, темных брюках — и симпатичная блондинка в цветном ситцевом платьице. И у того и у другой на левой стороне груди был приколот комсомольский значок: стилизованный красный флажок с золотистым портретом Ленина в левый профиль. Правда, у девушки это был самый рядовой символ комсомольца, а у молодого человека — необычный, с лавровой веточкой. Явно какой-то наградной. Но вот какой? — этого я не знал.

Когда я вошел, они сидели за дальним столом, уткнувшись в ворох бумаг, и оба дружно подняли головы, с любопытством глядя на меня.

— Здравствуйте, — я даже обозначил чуть заметный поклон.

В темных глазах парня мелькнуло легкое непонимание, но тут же он прояснился:

— Ага! От Доронина?

— Все верно.

— Василий?

— Он самый.

Молодой человек вскочил так, словно в нем сработала незримая пружина. Вот сразу ясно было, что он обладал какой-то врожденной ловкостью, изяществом движений. Нечто летящее было в его грации. Он точно не шел, а летел или плыл. И излучал самую светлую приязнь, белозубо улыбаясь.

— Привет, привет!.. Уже наслышан от Льва Сергеича. Отрекомендовал тебя в самых акварельных красках…

Тут комсомольский лидер улыбнулся пошире, дав понять, что беззлобно шутит. Я тоже понимающе осклабился. Председатель протянул руку:

— Хафиз!

Я чуть не брякнул: знаток Корана!.. Но успел прикусить язык.

— Очень приятно. А по отчеству?

— Ну, какие отчества между друзьями! Если здесь оказался, да еще с рекомендациями от самого ЛСД… — он озорно подмигнул, — значит, друг! Между прочим, Лев Сергеевич по скромности, наверное, не сказал, что он мой научный руководитель?

— Нет. Не говорил.

— Значит, я говорю. Диссертацию я готовлю под его руководством… Кстати! Познакомься: это Мария. Член комитета, незаменимый сотрудник!

— Можно просто — Маша, — улыбнулась и девушка издали.

Я еще вежливо поговорил про то, что мне очень приятно, ну и комитетчики ответили необходимой учтивостью. После чего хозяин кабинета подсадил меня за их рабочий стол, и мы перешли к делу.

— Ну, — произнес Хафиз, неосознанно подражая интонациям Доронина, — наш декан предложил тебе включиться в общественную жизнь?

Я подтвердил, что так оно и есть. Взгляд собеседника стал заинтересованным. Я бы сказал, исследовательским. Маша же все время смотрела на меня подбадривающе, как бы молча говоря: не робей! Все у тебя получится!

И я тоже мысленно ответил ей: спасибо!

— Так, — произнес Хафиз с педагогическим оттенком. — Скажи, а ты сам думал об этом? Кем бы ты себя видел в активе?

Конечно, я был готов к этому вопросу. Именно о том и размышлял, идя сюда.

— Ну… я не знаю, — сказал я дипломатично. — Насколько это будет для вас интересно…

— Пока не скажешь, и мы не узнаем, — усмехнулся секретарь. — Ты не стесняйся! Говори все как есть, ты же среди своих.

Я еще помедлил секунды три, прежде чем сказать:

— Знаете… Конечно, химия у меня на первом месте в жизни. Но в школе мне и литература нравилась. И сочинения у меня получалось неплохо писать. Да просто нравилось мне это дело! И вот я подумал: может, вам нужен именно тот, кому надо писать. Ну, выступления там, речи…

Хафиз оживился:

— Да при чем тут выступления, речи! А статьи? Очерки?.. Отличная идея. У нас ведь и газета своя есть. Институтская, в смысле. Она, конечно, в ведомстве парткома, но и нас привлекают… И корреспонденты нужны. Отличная идея… — повторил он, и потому, как блеснули его глаза, я понял, что и ему самому пришла в голову идея не хуже.

— Вот что, — сказал он. — Кстати! Чаю не хочешь? Так, по-товарищески. Лимон, печенье, сливки. Ассортимент!

— Не откажусь, — сдержанно улыбнулся я.

— Очень хорошо. И нам не помешает взбодриться. Машенька, организуй! А ты, Василий, вот что… А ну-ка идем сюда!

Он увлек меня за соседний стол, дал ручку и несколько листов бумаги.

— Тебе задание! Можешь считать это вступительным испытанием. Напиши-ка небольшой очерк на тему… на тему первого сентября! Нового учебного года. Вот как бы ты это описал? Чтобы у читателя интерес проснулся. А⁈

Было заметно, что он приходит все в больший восторг от своей идеи, видя возможность одним выстрелом хлопнуть нескольких зайцев.

— … объем — пятьсот слов. Ну, плюс-минус, конечно. То есть примерно полторы страницы. Можешь черновики марать, потом набело переписать… Как хочешь. Чаем обеспечим, — он рассмеялся. — Приступай!

— Какое время даете?

— Об этом не думай. Пиши спокойно. Надо будет, поторопим.

Комитетчики угостили меня чудесным свежезаваренным ароматным чаем. Я спросил лимон — Маша и желтую дольку отрезала. На поверхности напитка коньячного цвета она смотрелась очень аппетитно… И печенье на блюдечке предоставили. Самое расхожее — «Привет».

Снабдив меня всем этим, они пересели к себе, тоже вооружившись стаканами в мельхиоровых подстаканниках. Прихлебывая чай, вновь углубились в бумаги. Зашуршали, забормотали вполголоса. Я, конечно, не прислушивался, но волей-неволей угадал, что речь у них идет о беспокойно-щепетильной теме — уплате членских взносов. И уж совсем нетрудно было догадаться, что по совокупности данных выходит небольшой недобор. Не критический, но все же. А старшие товарищи в лице парткома ведут строгий учет, ежемесячно проверяют сумму взносов, и за недостачу по головке не погладят. И вот Хафиз с Марией колдовали: почему же получился минус, в каком месте?.. Впрочем, я уловил и то, что они не особо парятся по поводу возможных вопросов сверху. Ответ готов: летнее время, народ в разброде, если что недобрали, наверстаем в сентябре. Наверняка ведь это не впервые.

Естественно, разговоры комсомольцев я слышал вполуха. Можно сказать, мозг мой работал здесь вторым планом. А первый план заняло внезапное сочинение.

Опять же, в известной мере я был и к этому готов. Подумав по дороге, решил: если пойдет беседа в это сторону, то заявлю, что вот, дескать, хотел бы послужить бумагомаракой… Ну, тут что правда, то правда — у меня в самом деле к этому способности есть. То бишь, в той жизни были… ну, значит, и теперь есть. И я действительно с удовольствием писал сочинения в школе на уроках литературы. И уже в двадцать первом веке в переписке в интернете, в комментариях на разных сайтах находил удачные формулировки, иной раз даже остроумные, чуть ли не скакал по образцу: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!..» Однако дальше этого дело не пошло.

Идя в комитет, я все это крутанул в памяти. И уж понятно, что тут не было большого труда предположить возможную проверку. Так ты пишешь? Ну, возьми-ка, напиши!..

Но, естественно, я не мог предположить тематику. Первое сентября!.. Логично, спору нет. Хм! Поехали.

Задача захватила меня. Я малость помучился, погрыз ручку, почиркал по бумаге… и тут озарило, с чего начать.

Мы давно привыкли и не очень задумываемся над тем, что отмечаем два разных Новых года: календарный — 1 января и учебный — 1 сентября. А ведь это интересно! Дело в том, что Новый год в январе мы празднуем лишь со времен Петра I . А до него началом года считалось именно 1 сентября. И это было разумно во времена сплошь крестьянской жизни на Руси: Новый год был привязан к окончанию летнего сезона, уборке урожая, подготовке к зиме. Поэтому торжественные линейки и собрания в школах и вузах — не что иное, как отзвуки давнего новогоднего веселья. И это справедливо…

Так сложилось начало текста, а дальше пошло-поехало, как по маслу. Как считать количество слов, я имел самое приблизительное понятие… Да какое, к черту, приблизительное! Никакого не имел. Один ориентир: примерно полторы страницы. Я и постарался сделать именно так. Написал, прочитал. Подредактировал. Вымарал одно, другое. Кое-что вписал. Переписал набело. По ходу дела как-то сами собой родились несколько удачных идиом. Вписал и их. Перечитал. Есть!

Я поднял голову. И члены комитета синхронно, словно по команде, тоже.

— Ну что? — спросил Хафиз. — Готов великий труд?

Я заметил, что он норовит выражаться с юморком, с иронией. То ли от души это идет, то ли уже растет в нем будущий политик…

— Более или менее.

— Лучше, конечно, более… Ну ладно, давай глянем.

Он вновь вскочил с ловкостью, к которой я начал привыкать. Я протянул листок.

Читал он, похоже, профессионально. Мгновенно схватывал сразу абзацы текста. Я делал лицо простодушное, но на самом деле следил зорко. И видел, что впечатление у него благоприятное. Хотя он и старается это не выдавать.

Он перевернул листок, прочел концовку. Вскинул взгляд, прочел еще раз — медленнее и вдумчивее. Я это отметил безошибочно.

— Ну что, — наконец, произнес он будничным тоном. — Про Петра, пожалуй, упоминать не стоит. Пусть что-нибудь нейтральное… Вроде: новый год в январе мы празднуем меньше трехсот лет…

Тут он призадумался. Прояснился:

— Что по историческим меркам совсем немного… Так! Числительные в художественном тексте — всегда словами, а не цифрами. Запомни. А в остальном… Ну, а в остальном — молодец! Для первого раза совсем неплохо. Можешь считать, что испытание выдержал. Давай так…

И он сказал, что свяжется с редактором газеты, потом со мной. А потом мы с редактором сами будем договариваться о формате совместной работы…

— Ну а я уж, будь уверен, тебя отрапортую по высшему разряду, — здесь секретарь вновь улыбнулся, сигнализируя, что шутит. — Ты вот что! Заходи-ка сюда завтра ближе к концу рабочего дня, и мы с тобой вместе к редактору сходим. Он мужик с норовом, но крепкий. Нормальный. С ним можно работать… Ну, сам увидишь.

Он еще поговорил о редакторе в хвалебных тонах, а я, пока шла речь, с некоторым удивлением осознавал, насколько мне интересно будет поработать в данном направлении. Раньше я об этом как-то и не думал. А теперь…

А теперь идея захватила меня. Единственно — я сказал Хафизу, что работаю в технопарке по личному распоряжению ЛСД, и каждый раз отпрашиваться у завсклада… Ну, это не очень, мягко говоря.

Он согласился:

— Ага! Разумно рассуждаешь. Кто у тебя завсклад?.. Козлов? Ну, нормальный мужик, не будем его подводить. Тогда слегка изменим план. Давай после работы. Задержимся немного, не помрем.

И объяснил, где находится редакция, сказал, чтобы я подгребал сразу туда. А он уже там будет ждать.

Я не усомнился в этом ни на секунду. Из беседы я вполне усвоил, что жизнь научила комсомольского вожака, как говорится, фильтровать базар. Ни одного слова пустого не говорить. Если сказал, что будет там — значит, будет.

На том и распрощались в самой дружеской форме, и Маша тоже любезно улыбалась, хотя и помалкивала. Видать, и ее комсомольская работа воспитала не балаболить зря.

Выйдя из комитета, я стал подниматься на пятый этаж. Глянул на часы: время было уже обеденное. Ладно, пойду наудачу. Застану, так застану, а нет, так нет.

Вот и знакомая дверь отдела кадров. Потянул — открылась. Вошел…

И сразу увидел Ларису Юрьевну. Она сидела за столом и аккуратно заполняла какой-то разграфленый лист. Подняла голову… и никаких эмоций не выразила.

— Василий? Здравствуйте. Какими судьбами?

— Волею начальства, — нашелся я не без остроумия. И пояснил, что декан химфака просил передать папку, не уточняя кому.

— Давайте мне, — она встала.

На сей раз она была в бежевом костюмчике «блузка-юбка», строгом, но с неуловимым налетом артистизма. Ухоженная, стильная, выглядела она сногсшибательно, что уж там говорить.

В папке оказались несколько бумаг. Письмо, какие-то списки. Лариса Юрьевна довольно небрежно полистала их. Пока это длилось, я четко зафиксировал, что в помещении мы двое, никого больше нет.

Прочитав, она утвердительно кивнула:

— Ясно. Спасибо, Василий.

И вскинула взгляд на меня. И что-то в нем озорно изменилось.

— Слушайте, я так часто вспоминала нашу встречу! Настоящая психологическая разгрузка. Вы прекрасный собеседник…

— Мне тоже интересно было поговорить.

— Так это же замечательно! Можно повторить.

Я сделал многозначительно-доброжелательное лицо:

— Конечно.

И мы договорились на послезавтра. На вечер. Прогуляться, потрепаться… Что-то в нашем диалоге осталось недоговоренное, и оба мы, кажется, понимали, почему. К чему идет наше знакомство. К тому, о чем не принято говорить вслух. Мы и не сказали ни слова. Все было очень благопристойно. Попрощались, и я пошел.

Обед, конечно, упустил. Комсомольские чай с печеньем были весьма слабым заменителем комплекса из четырех блюд, ну да что ж теперь! И я грустить на эту тему не стал. Не тот случай.

На складе я застал одного только Николая Савельевича. Как выяснилось, Раиса Павловна и Саша повезли на электрокаре какой-то материал в другой склад. Савельич же сидел в своем «офисе», что-то высчитывал на бумажке: умножал столбиком и делил уголком. При этом, естественно, сыпал инвективами: что-то не сходилось в расчетах.

— Ну, Родионов, — встретил он меня, еще раз добавив нецензурное, — за тебя высшие силы взялись!.. Сам Доронин, понимаешь, звонит…

Выяснилось, что декан со всей деликатностью попросил Козлова частично освободить студента Родионова от работы на сегодня. При условии отработки в субботу.

— … слыхал? В субботу выйдешь на работу, — Савельич напустил на себя важность и начальственно постучал колпачком ручки по столу. — Фронт работ я тебе найду. А сейчас ну-ка займись вот чем…

Он дал мне самое рядовое задание, вскоре появились Саша и Раиса Павловна, и остаток рабочего дня прошел по обычной колее. Без происшествий.

Когда мы с Сашей подошли к проходной, я почему-то подумал, что вот сейчас и Витек к нам подвалит… но его не было. А тут и Саша сказал, что ему надо по делам, в итоге возвращаться в общагу мне пришлось одному. С какой-то стороны оно и лучше: я шагал неторопливо, думал о том, что сегодня моя судьба явно какую-то интересную петлю заложила, и надо бы об этом поразмыслить поглубже…

В общежитии было тихо, и я подумал, что вот они, последние спокойные деньки, скоро пойдет веселуха! И минуя площадку третьего этажа, я в этой тишине вдруг услыхал отдаленные гитарные аккорды.

Конечно, это развлекалась Люба. Больше некому. Умелый, мягкий и быстрый перебор струн, что-то очень-очень знакомое, но неразборчивое… Сам от себя не ожидая, вдруг я устремился к триста двенадцатой комнате.

Глава 11

Подойдя ближе, я распознал в стремительных гитарных проигрышах некогда упомянутую мной мелодию «Man ofmystery» давнишней группы «Shadows», а точнее, совсем позабытого у нас композитора Майкла Карра. Действительно, мотив волшебный — и залихватский, и немного грустный… или нет, не так. Скорее память об ушедшем и несбывшемся, и удалой взмах руки на все это: ну и хрен с ним! Живем!..

Примерно так переводилась у меня на русский язык эта тема. А исполняла ее Люба просто шикарно, в очень быстром темпе — но это и хорошо. Я не ахти какой тонкий знаток музыки. Можно сказать, медведь на ухо наступил. И даже потоптался на нем. Но в чем я не ошибался, да и никто не ошибся бы — в том, что Люба умеет вложить сердце в игру на струнах. Что музыкой она живет, мелодию прогоняет через самые сокровенные изгибы, переулки своей души. И на выходе не гитара звучит, а живой человеческий голос, только без слов…

Я стоял завороженно. Коридор почему-то был совсем пуст, я был единственный слушатель роскошной импровизации. Вот финальный аккорд сильнее, ярче предыдущих рванул пространство и пресекся на ударной ноте.

Тишина. Она мне показалась оглушительной. В ней я услыхал как далеко на лестнице шаркают шаги. И кратко стукнул в дверь.

— Да! — отклик.

Я толкнул дверь.

Люба сидела на кровати, подогнув ноги — почему-то это называют «по-турецки». Правая рука небрежно обнимала гитару.

Что сразу бросилось в глаза — она очень посвежела и похорошела за то время, что мы не видались. А я не видел — ну или так мельком видел ее — со дня выпивки и мини-концерта здесь же, в триста двенадцатой.

— Привет!

— Привет! — обрадовалась она.

Я не собирался говорить никаких комплиментов. Совершенно искренне восхитился ее игрой, заодно вспомнив о конкурсе туристической песни.

Артистка постаралась быть невозмутимой, но видно было, что мои слова ей как лепестки роз с небес.

— Да, было дело, — с удовольствием произнесла она. — На турбазе…

Тут Люба горячо распространилась о том, что на этом состязании непременно взяла бы первое место. Да вот засудили! Дескать, заранее все расписали в кулуарах, определили «блатного» победителя из университета, студента истфака. А за второе место пусть борются. Вот Люба и нокаутировала всех, исполнив разухабистую песенку «От зари до зари» из советско-румынского мюзикла «Песни моря». Причем песня, подобно фильму, тоже «коалиционная»: композитор — румын, автор слов — наш. Знаменитый поэт Роберт Рождественский. Человек, проходивший по рангу «серьезной поэзии» и более того, числившийся там среди лидеров. Он, однако, не гнушался быть и поэтом-песенником, то есть сочинителем текстов для эстрады. Это считалось «фу» среди снобов, однако несло немереное бабло, от которого надменные устои частенько подкашивались. И такие столпы высокого творчества, как Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский достаточно охотно совались в эту нишу, и даже песни на их слова иной раз становились относительными хитами: «А снег идет…», «Хотят ли русские войны», «Плачет девушка в автомате»… Но все-таки сокрушительная, бешеная популярность была у других авторов. Видать, у эстрадного поэта должна быть какая-то своя жилка. Изюминка. Наверняка ведь не всякий шахматист может быть сильным картежником! Так и здесь. Ну и не забудем, что песню делают как минимум трое: композитор, поэт, исполнитель (группа, ансамбль). Если только эти лица не сливаются в одном человеке, именуемом бардом.

Ну, и разумеется, на советскую эстраду возлагалась важнейшая социальная задача.

Подобно кинематографу и телевидению, эстрада создавала культурное пространство, именно ту «воду», в которой советский человек должен был чувствовать себя «рыбой», то есть свободно и комфортно. Понятно, что все три эти искусства находились в сложном творческом синтезе. Зачастую самые бомбические хиты звучали сперва в кинофильмах (или телефильмах), а потом неслись со сцены или по радио в разных аранжировках… Опять же понятно, что музыкальная классика — опера, балет — которую в СССР ценили и лелеяли исключительно сильно, не способна выполнять функции массовой культуры. Поэтому популярная музыка оказывалась одной из ипостасей формирования рядового советского человека. И потому находилась под полным контролем идеологических служб.

Тамошние мудрецы, конечно, понимали, что это блюдо должно состоять из разных ингредиентов. Необходимым компонентом считались «правоверные» советские песни о Ленине, революции, вообще коммунистах и советском строе… Среди них были, разумеется, отличные произведения с профессиональной точки зрения, исполнялись они тоже мастерски… но так массово, как хотелось бы идеологам, на публику не влияли.

Гораздо больший патриотический эффект — во всех сферах, и поп-музыка здесь не исключение — имело обращение к Великой Отечественной и освоению космоса. И к современной армейской службе, к спорту, к романтике дальних странствий — Заполярье, Сибирь, Дальний Восток… Все эти темы метко попадали в «коллективное бессознательное» народа, и это понятно. В данных случаях речь шла не про абстрактные теории и марксистских мыслителей. Герои тут были свои, понятные, близкие парни и девушки «с нашей улицы, из нашего двора», Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой. Их образы сливались с ментальным миром усредненного гражданина, работали как надо. А Ленин, революция, Гражданская война… это все-таки было уже далеко по времени. Для большинства живущих в 1978 году оно хочешь-не хочешь делалось чистым умозрением, как логарифмы в алгебре или там синус-косинус в геометрии. Да, есть такие штуки, вроде нужные, но душу не трогают.Великая же Отечественная еще жила в сердцах настоящей памятью, не говоря уже о современных темах. Социальные конструкторы из ЦК КПСС и это сознавали прекрасно. Поэтому одаренные композиторы и поэты получали заказы на песни данной тематики и выдавали, случалось, настоящие шедевры, роскошные комбинации нот, слов и аранжировки — и они становились бомбами, взрывая самое сокровенное, самую суть человеческой души. «Мой адрес — Советский Союз», «Увезу тебя я в тундру», «Ну что тебе сказать про Сахалин», «Идет солдат по городу» — навскидку ряд бессмертных шлягеров в этом жанре…

Ну и, безусловно, «настоящая лирика». Вечные темы: юность, любовь, дружба, разлука, печаль по уходящей молодости, осень жизни… все это было обязательным полем советской эстрады. И все это психологически валило как из пушки. Творились и чисто юмористические песенки, с легкой придурью — вроде «Песни про зайцев» из «Бриллиантовой руки». И это, конечно, было необходимо для полноценной жизни гражданина: пусть отдохнет, повеселится, пусть даже грубо ржет… Все же позитивные эмоции.

Детская песня. Тоже абсолютно необходимый компонент в системе воспитания. Сочинить песню, способную покорить ребенка! — можно представить, насколько это непростая задача, и как над этим работали умы и таланты. И в этой сфере были свои звезды: композиторы, поэты, владевшие спецификой, и исполнители, конечно. Особенно блистал детский хор — официальное название «Большой детский хор Всесоюзного радио и Центрального телевидения», которым руководил фееричный энтузиаст, в хорошем смысле фанат своего дела Виктор Попов. Солисты хора тоже, естественно, становились маленькими звездочками всесоюзного ранга, их имена оказывались на слуху: Сережа Парамонов, Дима Голов, Инна Курилова, Роза Агишева, Виталий Николаев, Лена Могучева… Этим мальчикам и девочкам, конечно, приходилось пережить сильнейшее испытание славой, а главное — потерей этой славы, поскольку чистейшие звонкие детские голоса неизбежно проходят через «синдром Робертино Лоретти», меняются, становятся заурядными. Что переживает при этом юноша или девушка — одному Богу ведомо. Как справляется с этим? — тоже вопрос без ответа…

Что же касается композиторов и поэтов, работавших в «легком» жанре, то здесь, конечно, всех не перечислишь. Целая плеяда великолепных мастеров: Борис Мокроусов, Андрей Эшпай, Ян Френкель, Микаэл Таривердиев… Но особенно интересны спаянные дуэты, понимавшие друг друга на уровне тонких энергий, делавшие монтаж музыки и слов волшебством. Александра Пахмутова и Николай Добронравов — особый случай, они супруги, понятно, что их творческий союз подкреплен мощными узами. Александр Зацепин и Леонид Дербенев — а этих двоих уникально нашел и объединил в тандем Леонид Гайдай. Король эксцентрической комедии понимал, что для полнометражного фильма в этом жанре необходимы два-три сногсшибательных шлягера, и Зацепин с Дербеневым исправно обеспечивали его таковыми. Что в большой мере помогло сделать классикой на все времена «Кавказскую пленницу», «Бриллиантовую руку», «Ивана Васильевича…» и не только. Хотя самый сокрушительный хит Дербенева-Зацепина «Есть только миг» прозвучал в странноватом фильме «Земля Санникова» — странноватом потому, что он словил триумф как-то вопреки всему. Слабоватая литературная основа; не самые опытные режиссеры (Альберт Мкртчян и Леонид Попов); скандалы в труппе во время съемок… И грандиозный успех — во многом благодаря песне, исключительно удачно совпавшей с видеорядом и исполненной магическим тембром Олега Анофриева, который совсем не профессиональный певец. Кстати, там еще одна песня была: «И солнце всходило», тоже отличная, но таким гвоздем она не стала.

Понятно, что все эти музыкальные произведения начинали жить своей жизнью, независимо от кино, звучали везде, принося авторам «авторские» — и о баснословных заработках композитора и поэта ходили легенды, перераставшие в анекдоты. Вроде того, что член КПСС Дербенев уплачивал такие членские взносы (они зависели от получаемых денег), что работники райкома, к которому он был приписан, впадали в шок, не веря своим глазам…

Ну и как же не сказать о том, что несмотря на уникальность советской культурной Гипербореи, общемировые тенденции проникали и сюда. «Битлз» на самом деле перевернули мир — заслуженно ли, незаслуженно обрушилась на них неистовая слава — вопрос другой. Что выросло, то выросло. Ручейки битломании проникали и в СССР. И в виде расклешенных штанов, длинных волос у парней, и по существу — молодые меломаны в середине 60-х начали создавать непрофессиональные группы, пытающиеся играть музыку в стиле тогдашнего рок-н-ролла. Поветрие было захватывающим, и оно не очень нравилось властям: идеология не та. С этим пытались бороться, но скоро сообразили, что борьба сродни стрельбы из пушки по воробьям… Поразмыслив, поступили неглупо. В духе: не можешь победить — возглавь. То есть разрешили музыкантам выступать в подобном стиле, называя коллективы «вокально-инструментальными ансамблями», ВИА. При этом, правда, на термин «рок-музыка» накладывалось негласное, но строжайшее табу. Никакого, мать вашу, рока! Однако стиль ВИА стал в 70-е годы основным на советской эстраде. А «настоящий» рок, уже вполне легальный…

Тут я поймал себя на том, что увлекся потоком воспоминаний и чуть не упустил пламенные Любины речи. Спохватился.

— … эти суслики мне говорят: не по теме выступление!..

Данные слова Люба карикатурно просюсюкала, не забыв скроить уничижительную рожу — изображала «сусликов», то есть организаторов песенного конкурса. Они, дескать, придрались к тому, что песня «От зари до зари» не очень подходит к туристической тематике, вернее, совсем не подходит…

— … я им так внятно втолковываю: как это не по теме⁈ Вот у меня гитара в руках. Я про гитару и пою! От зари до зари, от темна до темна — чем не туризм? А они: ну нет, это не то…

В изображении Любы дело выглядело так, что она искрометным пассажем со сцены зажгла зал… ладно, не зал, эстрадную площадку под открытым небом. Зрители были в диком восторге, никого так не встречали, как ее!..

Я отнесся к рассказу немного критически, допуская перехлесты артистической натуры. Но в целом готов был поверить. Я ведь видел, слышал, знал, как она умеет. А уж перед большой аудиторией тем более. Артист подзаряжается энергией толпы! А в том, что Люба поцелована в макушку свыше, я не сомневался.

Ну так вот: по ее словам, жюри прицепилось к тому, что «От зари…» хоть и здорово исполнено, но не очень вписывается в тему конкурса. И потому Любовь Королеву сдвинули на второе место. А первое получил студент-пятикурсник истфака, исполнивший классическую «Вечер бродит по лесным дорожкам» Ады Якушевой, супруги Визбора. Песенка, правда, написана так ловко, что может исполняться как от женского, так и от мужского лица.

— … ну, песня сама по себе хорошая, — признала Люба. — И спел неплохо. Ничего не скажу. Но чтобы так как я зал завести⁈ Да ни в жизнь это ему!..

Здесь она вновь с увлечением пустилась говорить, какая она молодец да удалец, я слушал, кивал и думал: черт возьми, а ведь и вправду вдохновение ее красит, вправду она может быть неотразимой. Будучи на турбазе, она даже ухитрилась загореть немного. Это на августовском-то солнце!.. Впрочем, это был легкий изящный румянец, характерный для светлокожей блондинки и уходящего лета.

Я отмечал все это мысленно без всяких вторых планов, однако Люба вдруг оборвала пустопорожнюю болтовню. Она было понесла милый простительный вздор о том, как она выступала весной, на концерте, посвященном 8 марта, там, естественно, привела зал в неописуемый экстаз, да как ей подарили охапку алых гвоздик… Думаю, тоже где-то приврала при правдивой в целом основе. Так вот, она с упоением городила все это, но внезапно пресеклась. И воззрилась на меня.

Секунд на пять в комнате воцарилось молчание.

— Слушай, — изменившимся голосом сказала она. — Ты… помнишь тот наш разговор? В коридоре.

— Конечно, — очень спокойно молвил я.

Вновь помолчали.

— И что скажешь?

— Тебя послушаю, — я скуповато улыбнулся.

— Так я вроде уже сказала все тогда.

— Ну, тогда! С тех пор… много-не много, но сколько-то воды утекло. Все течет, все меняется.

— Все забывается, от всего устаешь?.. — подхватила она с неуловимой насмешкой. — Может быть. Но у меня не так. Течет, но не забудется.

— Значит, все в силе?

— Именно. От первой буквы до последней.

Она смотрела в упор. Все-таки дивные у нее глаза. Сейчас они казались цвета предгрозового неба.

— Если ты помнишь те мои слова, — сказала она.

— Я все помню.

Она провела рукой по струнам, вызвав мягкий рокочущий звук.

— Значит, мяч на твоей стороне.

Разумно говорит. Интересная девчонка, ничего не скажешь.

И я ощутил, как мое мужское начало властно требует свое. Ну, что тут скажешь! Тайно содеянное тайно и судится…

Я кивнул:

— Принято.

Она каким-то очень будничным жестом отложила гитару вправо.

— Тогда через полчаса в триста девятой.

— Почему там?

— Так удобнее. Сюда вот-вот Танька должна прийти.

— А Ксения?

— Домой поехала.

Я быстро прикинул:

— Слушай, так может я сюда Витьку отправлю? У них, похоже, дело к тому самому. И Ты на эту тему с Татьяной говорила?

— А как же! У нее и хочется, и колется, и мама не велит. Но хочется сильнее всего.

— Так, может, предоставим им эту жилплощадь?

— Давай! — Люба заулыбалась, идея ей понравилась.

И мы договорились так: она со своей стороны обрабатывает Таню, чтобы та оставалась тут и ждала, а я сообщаю Витьке, что плацдарм подготовлен. Ну, а дальше все зависит от них…

Не успели мы разработать этот мудрый план, как в комнату ввалилась Татьяна — запыхавшаяся и разрумянившаяся. Видать, спешила зачем-то.

— Привет, — кинул я ей и двинул на выход.

— В дверь дважды стукни, — предупредила Люба. — С интервалом.

Глава 12

Когда я вошел в комнату, Витек сидел за столом с таким глубокомысленным лицом, как будто собрался рожать некую концепцию, способную потрясти мир. На столе лежал тетрадный листок, исчирканный записями и цифрами.

Я мгновенно сообразил две вещи.

Во-первых — это у нашего негоцианта идет письменный разбор его фарцовочных комбинаций, и что-то там не вяжется. Не бьется. А во-вторых, о своем зачислении на химфак он еще не знает. Ну и ладно.

— Решаем проблемы? — я указал взглядом на листок.

— Да, есть загвоздки… — промямлил он. — Что-то концы с концами не сведу.

— Это по коммерческой части? — я присел за стол.

— Ну, можно и так сказать, — ответил он не очень охотно.

— А я вот тоже твои вопросы решаю! — сказал я с необычайной многозначительностью.

Витек непонимающе уставился на меня… но вот в глазах мелькнуло просветление.

— А! — воскликнул он. — Это ты что имеешь в виду? Факультет?

Я сделался еще значительнее, хотя куда уж больше.

— И это тоже. Но сейчас речь не о том.

Видно было, как заработала Витькина мысль. И кажется, в правильном направлении. В лице, во взгляде заиграло нечто…

— Постой, — заговорил он с надеждой, — постой…

— Паровоз? — я усмехнулся. — Не стучите, колеса?

— Да ладно тебе! — Витьке было не до острот. — Я правильно понимаю, что…

Он слишком выразительно не договорил.

— Я бы даже сказал, что читаешь мои мысли.

— Телепатия? — он разулыбался. — Не отказался бы от такой способности!..

— Можешь считать, что первый шаг сделан. Короче!..

И я растолковал, что примерно через полчаса Татьяна будет ждать его в триста двенадцатой.

— Ждать… в каком плане? — осторожно уточнил он, еще не веря в то, что подплыл к берегу мечты, и до него рукой подать.

— В том самом. Скромность и воспитанность не позволят мне говорить об этом вслух… — я шутливо закуражился, и чем дальше, тем шире и вожделенней делалась улыбка на Витькиной роже. — И вот что я тебе еще скажу! Время есть, хотя и в обрез. Лети-ка орлом в гастроном, возьми бутылку хорошего вина…

Физия разъехалась в улыбке так, что назад собрать трудно:

— Так у меня имеется!..

— Ничего себе, — я слегка удивился. — Откуда?

— Ну, как-то приобрел… Ты вот все говорил: токайское, токайское, вот я и решил, так сказать, воспользоваться советами бывалых.

Он вскочил, сунулся в шкаф, с торжествующим видом извлек длинногорлую изящную бутылку с золотистой этикеткой:

— Во! Видал?

— Ну вот, это чинно-благородно, — одобрил я. — Штопор у нас вроде бы есть?

— Должен быть, — там же, в шкафу Витька оживленно забренчал столовыми приборами. — Есть! — радостно провозгласил он.

— Возьми. Иначе пробку не вытащишь.

Затычка в этой бутылке действительно была проблемой, особенно для случайной компании, жаждущей сдобрить общение, дабы оно было интересней и продуктивней. Конечно, токайское в подобных случаях употреблялось нечасто — ходовые напитки были все же попроще и подешевле. Но случалось и такое. И без штопора — беда. В советских бутылках пробку можно было протолкнуть вниз, и черт с ней. Но сумрачный мадьярский гений выдумал такой сосуд, где данный прием не прокатывал. Приходилось как-то эту пробку крошить, расковыривать, пробивать в ней дырку… И в итоге пить с крошевом, плеваться и нелегкими словами поминать чертовых мадьяр, которые во время войны свирепствовали на нашей территории, в пятьдесят шестом году бунтовали, а теперь поставляют какие-то уродские колбы…

— Ладно, — сказал я. — Ключ с собой возьми. И завтра в семь тридцать как штык здесь. Я, возможно, тоже отлучусь.

— Куда⁈ — Витек застыл со штопором в одной руке и бутылкой в другой — как со скипетром и державой.

— На конспиративную квартиру. Оперативное совещание, — я подмигнул.

— А! Опять эти твои хохмы!

— А у тебя опять пустые вопросы. Мужчине неприлично любопытство.

Витька хотел слегка надуться, но вспомнил, что перед ним благодетель, почти сделавший сказку былью. Смирил себя.

Я собирался в душ, но не хотел включать в приятеле поток догадок. Поэтому ловко спровадил его на кухню поставить чайник, а сам в это время прихватил полотенце, мыло, спрятал все под одеждой. А когда сосед явился, озабоченно глянул на часы, сказал, что чая ждать не буду, время поджимает. И свинтил.

Время и правда поджимало, но я все же ополоснулся в душе, просушил волосы и, чуть опаздывая, устремился на третий этаж, надеясь, что с Витькой нос к носу не столкнусь.

Не столкнулся. Но народу вообще заметно прибавилось. На лестнице мне попалась целая развеселая компания: трое парней, по-моему, чуть-чуть поддатых, самую малость, поднимались, таща в руках всякие рюкзаки и свертки.

— О! — воскликнул один из них, — никак новые лица?

— Так точно! — отчеканил я. — Первый курс.

— Уже зачислен? — подхватил второй.

— Состою в списках!

— Ну, с тебя магарыч!.. — захохотал третий.

— Без вопросов!..

Так с шутками-прибаутками и разминулись. На третьем этаже, впрочем, было пусто, вдали маячили смутные фигуры, но на меня никак не отреагировали. Я быстро нашел триста девятую комнату.

Условный стук: раз — и через пару секунд два. Как договаривались.

Дверь мгновенно открылась.

О чем я думал в эту секунду?..

Ну, тут прежде надо сказать, о чем не думал.

Конечно, я старался не думать о Лене. Понимая, что мысль о ней живет глубоко во мне, никуда он нее не деться — тем не менее, я постарался сейчас отключить ее. Как бы упростить мир, в котором я живу.

Люба, обычно щеголявшая по общаге в футболках, трико или шортах, на сей раз была в самом обычном пестром ситцевом халатике, довольно линялом и заношенном. Зато чистеньком. В комнате царил полумрак, шторы плотно задернуты. Из четырех кроватей три были пусты, а одна опрятно заправлена свежайшим бельем.

— Привет, — зачем-то сказала Люба, и голос ее хрипловато просел. Я заметил, что она старается отводить взгляд.

— Привет, — я улыбнулся. — Стесняемся, что ли? Постисниваемся?

Она смущенно ухмыльнулась.

— Ну, знаешь, это я в компании такая бойкая да задиристая. Жизнь так научила. А вообще-то я нормальная женщина…

— С теорией «стакана воды»?

Честное слово, я никак не хотел ее зацепить. Само вырвалось. Но она не обиделась:

— И это тоже уроки жизни… Ну да ладно! Чего разводить лирику? Решили, так решили. Только отвернись.

Я послушно отвернулся, услыхал, как с легким шорохом слетел халат, затем негромко скрипнула кровать. И я стал снимать куртку…

Кровать оказалась не такой уж скрипучей, как я опасался. Позвякивала, полязгивала железными суставами, но в меру. Мы занимались сексом в классической позиции, не пробуя ничего другого — да оно и ни к чему. Люба девушка тонкая, стройная, длинноногая, но к моему удовольствию, не худощавая, напротив, гладкая, с женственной округлостью по всем фронтам, так сказать. И ласковая, и горячая — живым очаровательным теплом, от которого не жарко, а только волшебно: и в самое летнее пекло такое тепло кажется желанным, как дуновение прохлады. Когда мы после недолгих жамканий и прикосновений к самым интересным местам наших тел наконец-то сомкнулись этими самыми местами — погружение в нежную влажную глубину было само по себе невыразимо приятным — его ведь не выразить словами, его можно только пережить… Так вот, когда это произошло, Люба крепко обхватила меня, прильнула всем телом, и щекой к щеке, и я ощущал ее теплое дыхание… В итоге разрядился я с неимоверной силой, почудилось, что из меня в девушку хлещет как из брандспойта, сейчас перельется, и оба поплывем, качаясь на волнах, порожденных страстью…

Конечно, это был мираж, как всегда. После обманного взлета в фальшивые небеса оргазма, я вернулся в привычный мир. Обнаружил, что лежу на Любе, предусмотрительно опираясь на локти: так, чтобы ей было приятно, но не тяжело. А она все так же с силой обнимает, прижимается, гладит по спине, треплет волосы… Ладошки и пальцы у нее были шероховатые, загрубевшие от гитарных струн, но потому-то их прикосновения казались непривычно и остро приятными. И она все целовала и целовала меня в щеку, в мочку и ободок уха, трогала и трогала губами, словно никак не могла излить неизмеримые запасы нежности.

Я тоже осторожно прикоснулся губами к загорелой щечке, уловив очаровательный мимолетный запах дешевой пудры и чуть солоноватый привкус пота здоровой, не знающей болезней молодой женщины. И Люба радостно вздрогнула, прижалась покрепче и прошептала на ухо:

— Хорошо я устроена для этого дела?..

Похоже, свою особую пригодность для «этого дела» она оценивала высоко.

— Конечно, — сказал я. — В тебе вообще есть это… не знаю, как сказать. Женская магия, что ли.

Она хмыкнула и очень нежно поцеловала меня в висок.

— Как это не знаешь?.. Ты все очень точно говоришь. Есть. Я знаю. Я многое вижу насквозь.

— Например?

— Например, тебя.

Теперь хмыкнул я, но с другой интонацией. Что-то не больно мне хотелось, чтобы меня видели насквозь. Возможно, она уловила этот тон, потому что сказала с некоторым назиданием:

— Я сразу поняла, что в тебе сильно выражено… ну, наоборот, мужская сущность. А правду говоря, не поняла, нет. Тут другое. Понимать не надо. Это сразу чуешь, это видно. У меня эта антенна… — тут она стыдливо хихикнула, — не знаю уж, в каком месте установлена, но работает без помех. С первого взгляда! Ага — сразу ясно, это мужик. Такому и дать не грех. А иной пыжится, дуется, весь на понтах, как на роликах — а видно, что слякоть, мыльный пузырь…

— Призрак человека, — вдруг вырвалось у меня.

— Призрак мужчины, — поправила она серьезно. — Пустое место. Которое, правда, умеет болтать и хвастать. Кому-то, может, и запудрит мозги. Но не мне. Я такому… и понюхать не дам.

Я развеселился:

— Чего не дашь понюхать?

— Да ничего, — она тоже засмеялась, и вдруг извернувшись, как-то так поднырнув под меня, впилась страстным поцелуем в губы, я ответил, и мы долго с чувством не то что целовались, а именно «сосались», как выражается молодежь. Грубо, жадно, рот в рот. Ну и понятно, что от этого мой мужской организм восстал, нацелился куда надо, без труда вторично нашел цель… и скажем так, полноценно поразил ее новым залпом.

После мы долго лежали в тех же позах молча, обессиленные, будто бы этот залп реально убил, ну или хотя бы оглушил нас. Не говорили, уже не целовались, даже не двигались. Не знаю, сколько времени прошло. Какое-то особое чутье подсказало мне, что за наглухо задернутыми шторами стемнело. И уличные и коридорные звуки смолкли.

Наконец, я почел приличным вернуться к диалогу:

— Ну как ты?..

Блеснуть оригинальностью не вышло, признаю.

Люба так мирно посапывала в это время, что, подозреваю, начала сладко задремывать.

— Не то слово… — полусонно пробормотала она. — Как в космосе побывала…

Тут она пробудилась и поведала вещи замысловатые, но интересные. Сочла нужным сообщить, что в ее двадцатиоднолетней жизни я восьмой по счету мужчина. Что по сугубо животно-мужским критериям в ее личном рейтинге я разделил первое-второе места…

— Ну, с одним… ты его не знаешь… — протянула она так, что я понял: ей хочется, чтобы я спросил про него. Но я не спросил.

Тем не менее, как выяснилось, этого самца она не любила. Он был «просто так». Любовь у нее была первая и единственная — еще в школе, ровесник.

— … такая дура была! Сейчас самой не верится…

Любовь влюбилась по уши — так самокритично выразилась она сама. Вот про этого она пустилась рассказывать, хоть я и не просил. Но, в общем, мне было все равно. Можно и послушать.

В уютном чудесно-спокойном провинциальном городке, летом зеленом и пыльном, зимой заснеженном по крыши — этот пижон, сынок руководителя какого-то крупного местного предприятия вроде кирпичного или асфальтового завода — был «господин номер один», абсолютный денди. Весь на стиле. Законодатель мод местной молодежи. Вокруг него сложился подобострастный круг приближенных, своего рода бомонд. Оказаться там было страшно престижным, горели страсти. Даже пошел слушок, что в этом кругу водятся иностранные порнографические журналы, разглядываемые на тусовках «для своих».

— Ну, а я уже тогда увлеклась музыкой. Вернее, вот этой… авторской песней. И все так самоучкой! Слух у меня от природы. Ну, а гитара — все-таки не скрипка и не фортепьяно…

Сарафанное радио быстро понесло по уездному городку, что в такой-то школе объявился удивительный талант в юбке. Школ в населенном пункте было всего три: одна престижная, негласно при райисполкоме, две рядовых. Евгений Онегин здешнего разлива обретался, безусловно, в лучшей, Люба училась в одной из тех двух… Хотя практически все друг друга знали, пусть бы и шапочно. Уж старшеклассники точно. Слава Любы-гитаристки вспыхнула быстро, она стала местной знаменитостью.

И вот сбылась мечта: этот шевалье снизошел до нее. Короткий разговор — он предложил ей прийти на одну из приватных вечеринок в роли особо приглашенной звезды. Стоит ли упоминать, что артистка готовилась рьяно, бегала по подружкам, у одной вымутила на время красивую блузку, у другой перламутровое ожерелье… Сами они с мамой жили небогато, мягко говоря. Маму занесло сюда с эвакуацией во время войны, родные где-то растряслись на бескрайних просторах. Никого, хоть шаром покати. Мама, хоть и красотка («Я в нее, — сказала Люба, — но она лучше…»), что-то слишком долго выбирала, а с молодыми мужчинами после войны ситуация сложилась аховая. Скольких женихов повыбило на фронте! Сколько девушек так никогда и не стали невестами!.. Короче, стройная красавица-блондинка спохватилась, когда уже подкатило под тридцатник. По понятиям того времени — конечно, старая дева. Тут она второпях произвела на свет Любу…

— Я ее прекрасно понимаю, — подчеркнула Люба. — Никогда в жизни я не видела своего отца. Не знаю его, да и знать незачем. Очень может быть, что он какой-то мудак. А может, нет. Не сомневаюсь, что мама выбрала его по внешним данным: чтобы ребенок получился красивым. Неважно, мальчик или девочка…

Я подумал, что в маминых рассуждениях была своя логика. По крайней мере, она оправдалась. Девочка Люба действительно удалась.

Да, ну так вот: долгожданная вечеринка состоялась. Было человек десять. Пили шампанское и югославский франчайзинговый «Наполеон», неизвестно как попавший сюда. Ели апельсины, рижские шпроты и московскую «салями» из «кремлевского распределителя», как значительно поведал хозяин — правда это или нет, неведомо. Грешным делом, окосели, конечно. Порножурналов не было. По крайней мере, Люба не видела. Но в целом, светская жизнь заколбасилась в полный рост, дым коромыслом.

— Ну я, что уж тут говорить… — Люба поежилась, — тяпнула, конечно. Дура дурой стала…

По ее словам, она втрескалась в эсквайра так, что скажи он ей: прыгни с моста в реку — прыгнула бы. Наверняка он прочел это в наивных голубых глазах. И сделал вывод: прыгать с моста, пожалуй, незачем, а вот подарить ему, паршивцу, девичью невинность — это годится.

— Подарила? — я постарался, чтобы голос мой звучал чуть-чуть иронически и в то же время сочувственно.

— Ну а куда ж денешься, — она зевнула, — когда ума нету… Мало того, еще и залетела с первой же палки. Извини за грубость…

— Да ничего, — сказал я примирительно.

О дальнейшем Любе говорить, видимо, было неохота, но раз уж прозвучало «а», давай и «б». Конечно, денди, своего добившись, свернул удочки, и все проблемы двум одиноким женщинам, матери и дочери, пришлось решать самим. В результате год по окончании школы пролетел впустую… А кавалер поступил в здешний университет, все на тот же истфак, считающийся кузницей карьерных кадров.

— Сейчас на четвертом курсе должен быть… — задумчиво промолвила Люба. — Не знаю. Странно, я его не видела больше никогда, хотя на каких только мероприятиях ни бываю… Да и хрен с ним! Не знаю, как ты, а я уже спать хочу.

— Я тоже.

Мы поудобнее пристроились на узкой кровати в обнимку — и это было так уютно, тело девушки было такое теплое и нежное… Я ощутил, как мягкие волны сна бережно овевают меня.

Глава 13

Мне часто снится, что я летаю во сне. Ну, часто-не часто — раз-другой в месяц. И вот так прямо «полет во сне» и не скажешь. Это больше, чем полет, хотя и он тоже. Я чувствую, как свободно парю в пространстве, и что-то вроде облаков со мною рядом… И хочу — взмываю ввысь, хочу — несусь вниз в бешеном пике, зная, что в любой миг легко войду в вираж и вновь помчусь куда хочу… Но это все-таки лишь часть волшебного мира, иногда приходящего ко мне. То, в чем я так свободно парю — не назвать небом над Землей. Не берусь назвать, но знаю, что это неизмеримо большее. Вряд ли я смогу сравнить его с чем-то в привычной нам жизни…

Вот и сейчас ко мне пришло это. Я очутился в дивном пространстве, обладая полной свободой движений. И сам я был как будто часть этого пространства, как бы растворен в нем, но в то же время строго сам по себе. Вот я, вот мир. Счастье лилось в меня, оно было и светом, и теплом, и дыханием этого мира… И как это бывает во сне, ход времени здесь был совсем другим. Эти полет, пространство счастья — это были секунды, и все так непрочно, не успел я впитать в себя то, что мне дарил этот мир. И проснулся.

В комнате был полумрак, но ясно было, что уже утро. Светает. Я протянул руку, взял часы — почти пол-седьмого. Секунды сна — и вся ночь!

Люба спала так умилительно, прижавшись ко мне, уткнувшись в плечо, сладко посапывая. И ее живое тепло чудесно разливалось по пространству, она как будто согревала собой меня и комнату.

Я осторожно, чтобы не разбудить девушку, выбрался из ее пленительных объятий. Она шевельнулась, что-то пролепетала неразборчиво, но не проснулась. Я стал бесшумно одеваться. Сделав это наполовину, посмотрел на спящую.

Оставшись в постели одна, она раскинулась повольготнее, обнаженную правую руку забросила за голову. Простыня малость сползла, задержавшись на груди. Озорство взыграло во мне, я осторожно потянул простыню, откинул ее к стенке, оставив барышню в первозданном виде.

Она лежала в позе почти «Спящей Венеры» Джорджоне, с той разницей, что Венера левой рукой целомудренно прикрывала самое интересное, а Люба, сама того не желая, предъявила это замечательное сокровище напоказ всему миру в моем лице.

Улыбаясь, я смотрел на нее, упиваясь мыслью, что столь легко смог заслужить страсть и нежность такой очаровательной цветущей женщины. Смотрел, смотрел… и просмотрел, как она проснулась.

То ли без покрывала ей стало прохладно, то ли просто утро есть утро, но она приоткрыла глаза — левый побольше, правый поменьше — отчего лицо ее приобрело смешное и беспомощное выражение. Видимо, ей потребовалось несколько секунд, чтобы перейти из сна в явь. Я улыбнулся:

— Доброе утро!

— Доброе, — она поспешно накинула на себя простыню, поежилась под ней, проворчав: — Смотри-ка, глазеет он… Я тебе что, пейзаж? А ты кто, Шишкин? Айвазовский?

— Чего нет, того нет. Но чувство прекрасного во мне присутствует.

— Прекрасное… — она зевнула. — Прекрасное — это вон, лесные дали. Поля да реки, небо, облака. Рассветы и закаты. Вот это прекрасное, я понимаю. А голая баба существует для того, чтобы ее е…

И она произнесла короткий грубейший глагол в неопределенной форме.

— Невозможно не согласиться, — сказал я и стал раздеваться обратно…

Мы предались страсти стремительно и броско, совсем не похоже на то, как это было вечером. Отработали как машины, достигли результата, замерли на несколько мгновений — и расслабились со странными выражениями лиц, какими-то отчужденно-виноватыми, что ли. Как будто этот утренний сеанс разбил то хрупкое и неясное, что между нами вроде бы возникло.

Она бегло поцеловала меня в щеку. Шероховатой ладошкой потрепала по плечу:

— Спасибо тебе! Ты молодец. Ударник половой жизни. Можешь собой гордиться! Меня сложно… того самого. Прямо скажем, капризная особа. Но тебе удалось.

— Приятно слышать. Горжусь.

— А мне приятно было ощутить. Тебе, надеюсь, тоже.

— Конечно.

— Ну, иди. Тебе же на практику?

— Скорее на работу.

— Ну, это неважно. Иди.

— Иду.

Я быстро оделся. Она сказала:

— Ты выйди, дверь прикрой, а я потом запрусь на ключ.

Я вышел и прикрыл, и пошел к себе. Было почти совсем тихо, разве что где-то непонятно где стеклянно звякнула посуда всего один раз. И я услышал, как за спиной дважды звучно щелкнул ключ в замке.

Как будто не дверь закрылась за мной, а нечто большее. Кусок судьбы.

Я усмехнулся этому. Какие-то дурацкие слова. Но разве глупость не может быть правдой?..

На этот вопрос я отвечать не стал, просто откинул его. Поднялся на четвертый, в коридоре мельком подумал, что Витек, может, еще не вернулся от Татьяны — было семь двенадцать. И здесь, на четвертом этаже почему-то было гораздо шумнее и оживленнее, чем на третьем. Слышались неразборчивые голоса и музыка, и где-то даже хлопнула дверь, но почему-то в коридоре никто не появился.

Витек, однако, был дома. Я толкнул дверь, увидел, что он сидит за столом, пьет чай. И по тому, как изо всех сил он старался выглядеть невозмутимым, я понял, что это случилось.

— Ну что? — с подъемом произнес я. — Сбылась мечта?..

Из деликатности я не закончил каноническую фразу из «Золотого теленка». Но Витьке, похоже, этот участок классики был не знаком. Он еще пригубил чаю из кружки, хотел артистично выпендриться, демонстрируя вальяжную бесстрастность… но выдержать маску не смог, расплылся в широчайшей улыбке.

— Да!.. Представь себе! Я… я, честно сказать, до конца не могу поверить…

— Теперь придется, — я подсел к столу, по-хозяйски налил чаю. — Это ведь только первый шаг был. И правду сказать, не самый сложный. Хотя, конечно, взять барьер было не просто. И я тебе в этом помог, верно?

— Да Базилевс! Да ты чо⁈ Да я тебе… по гроб жизни…

— Ладно! Про гроб говорить рано, ты вот что послушай.

Я постарался как можно рассудительнее втолковать ему, что теперь в отношениях с Татьяной начнется самое сложное. Теперь ему будут открываться такие стороны ее души, характера, ума, о которых он знать не знал, и сколько всяких открытий, приятных и не очень его ждет! И к этому всему надо быть готовым.

Наставительно говоря все это, я чувствовал, что до него не очень доходит. Но это и естественно. Он сейчас слишком захвачен ночными переживаниями. Восторгами, если сказать прямо. Это и понятно. Так и должно быть. Наверняка ведь это самое яркое событие в его жизни, и он потрясен весь, до самых душевных оснований. И все остальное сейчас для него съехало на дальние окраины.

Я вознамерился было всерьез поговорить с ним насчет его фарцовых дел — но понял, что сейчас и это не дойдет. Сейчас он слишком в эмпиреях. Все остальное для него по сути, не существует. Ладно, подождем.

Витька даже не спросил меня — а где я был ночью, что делал?.. Пустился взахлеб рассказывать о своих секс-подвигах, может, и привирал, да это неважно. Ни о чем другом он ни говорить, ни думать не мог. Мне его слушать было не то, чтобы скучно — Витька даже проявил какую-то образность в речи, употребляя красочные обороты — но по большому счету все было предсказуемо. И когда он пустился по третьему разу прогонять те же самые скабрезности, я без особых церемоний прервал:

— Ладно, брат, потом еще поговорим. Можем даже отметить, — я сделал характерный жест и улыбнулся. — А сейчас давай-ка поспешать!

Тут как раз и Саша подоспел, стукнул нам в дверь:

— Эй, подрастающее поколение, вы готовы?..

— Более чем, — я весело подмигнул Витьке. Он браво откликнулся:

— Мы — поколение уже подросшее! Шагнули через барьер, — и ответно подмигнул мне.

Саша, хмыкнув, в карман за словом не полез:

— Ишь ты! Шагающие экскаваторы… Штаны в мотне не лопнули?

— Нормально!.. — заржал Витька.

— Ну, давайте! Жду внизу, — и Саша рывком захлопнул дверь.

Мы быстро переоделись, сбежали на первый этаж. Я на всякий случай сунулся в почтовый ящик: ничего.

— Пишут, — усмехнулся Саша.

— Точно так…

В технопарке нас встретила Раиса Павловна:

— Ага, явились герои! Ну, подождите малость. Савельича начальство куда-то дернуло… Не к добру это.

— Почему? — спросил Саша.

— Ну как же! Если оно зашевелилось — значит, пойдет писать губерния…

И кладовщица разразилась едкой сатирической филиппикой в адрес начальства, которое, естественно, ни хрена не соображает, а может только важно пыжиться и отдавать нелепые распоряжения. Ну, любимая песня многих: все дураки, я умный!.. Только почему-то подчиненный.

Раиса Павловна, похоже, на эту тему могла разливаться соловьем без умолку, и остановил ее воинственные бормотания лишь Николай Савельевич. Он явился таким деловым и озабоченным, что страх, да и только.

— Здорово, кирасиры!.. Павловна, кончай бухтеть!

— Я не бухтю, а говорю!..

— Ну, у тебя это все едино… Ладно, слушай мою команду!

И он разъяснил: поступила команда срочно отгрузить значительное число химикатов на одно из городских предприятий. Там группа наших ученых проводит какие-то долгосрочные исследования, и вот им внезапно потребовался большой объем материалов…

Тут Савельич потряс списком: нужно то и то, и это, все оно, конечно, на складе имеется, но надо погрузить, доставить и разгрузить — вот такая задача. Машины скоро будут, так что ноги в руки… а потом придется сгонять и на тот самый химзавод, где ведутся работы.

— Обратно нас доставят? — немедля спросил я.

— Должны… А как же? — сказал Савельич, и что-то не послышалось мне уверенности в его голосе. И я не отпустил тему:

— Николай Савельевич, это точно? Может, стоит уточнить?

Козлова самого, вероятно, грыз некий червячок сомнения. Совесть не позволила просто так отмахнуться от него.

— Ладно! Выясню еще…

Устремился к телефону, говорил из кандейки довольно долго и горячо, хотя слов было не разобрать. Закончил, выскочил оттуда, заявил торжественно:

— Все нормально, гвардейцы! Машины будут наши, а не ихние, так что прокатитесь с ветерком туда-сюда. Уже едут, говорят…

Информация подтвердилась спустя минуту: послышался шум моторов, к складу подкатили знакомый нам ЗИЛ под управлением Алексея и немецкий бескапотник ИФА с кабиной неожиданного ядовито-канареечного цвета…

Я невольно вздрогнул. Как же! Отлично помню эти изделия из ГДР. Самому, правда, мне на них порулить не довелось, но видел, наблюдал, отзывы слыхал. Разные. Ну и вообще…

Воспоминания сами нахлынули, память вдруг подбросила целый пласт минувшей советской жизни…

Автопарк СССР — бесспорно, субкультура, достойная исследовательского взгляда. Своеобразный социальный срез. Неповторимый. Как, собственно, и весь Советский Союз. Который, разумеется, не «суб», а гигантская, планетарного масштаба культура со своими уникальными плюсами и минусами…

Такого изобилия автомобильных брендов, как в России XXI века, в СССР не было. Но тем знакомее, роднее были свои, и служили они куда более устойчивыми социальными маркерами. Определяли положение владельцев или персональных пассажиров… Здесь, разумеется, речь о легковых авто. Менялись советские эпохи, менялись марки и модели… но статусные роли оставались практически неизменными. При этом важно отметить: импортных легковушек на дорогах практически не было. Единичные исключения — подарки сделанные суперзвездам: космонавтам, артистам, спортсменам. Баснословными сделались «Матра-Джет» Юрия Гагарина и «Мерседес» W-116 Владимира Высоцкого… но повторим, это были редчайшие исключения. На 99,999… процентов советский легковой автопарк был отечественным.

В 1978-м году (если не считать так называемых «инвалидок», автомобилеподобных мотоколясок, которые были подарками от государства людям с определенной группой инвалидности) низшую ступень авто эконом-класса занимали «Запорожцы». Устаревшая модель ЗАЗ-965 «горбатый» — хотя лично я не очень понимаю, что в нем было такого уж горбатого; просто маленький автомобильчик. И современная модель — ЗАЗ-968 «ушастый». Ну, тут все справедливо. Бюджетность машины приводила к спорным решениям: например, расположению мотора воздушного охлаждения сзади. Что не требовало охлаждающей жидкости (и это ограниченный плюс), но требовало установки на задних крыльях дополнительных воздухозаборников — «ушей», и это был сильный эстетический минус. Отсутствие жидкостной системы охлаждения приводило и к другим курьезам… но об этом начнешь говорить, так не остановишься. Ладно! Дальше.

Нишу автомобилей среднего класса занимали «Жигули» и «Москвичи». Первые в целом считались попрестижнее — завод ВАЗ был новейший, построенный итальянским концерном ФИАТ, и свежий флер итальянских технологий еще витал над ним… Московский же завод АЗЛК (раньше — КИМ, потом МЗМА) был куда старше, во времена «царя Гороха» он производил аналоги американских «Форд-перфектов» и немецких «Опель-кадетов». Аутентичных довоенных КИМов в 1978 году уже не было, а вот послевоенные «Москвичи»-400 и 401 еще изредка встречались, не говоря уж о более поздних моделях 407 и 408, и почти современной, хотя стремительно устаревающей 412-й. Ну а новейшим на тот момент был «Москвич»-2140, отчаянная попытка АЗЛК перебить успех ВАЗа. Тот погнал продукцию мощнейшим оптом начиная с 1970 года. Сперва это была легендарная «копейка» ВАЗ-2101 и ее фейслифтинги 21011 и 21013, а также «универсал» 2102. Затем 2103 «треха» и наконец, 2106 «шоха» — такова вазовская линейка на 1978 год. Да, и с 1977 стал выпускаться внедорожник «Нива». В этом же секторе подвизались «колхозно-армейские» джипы ГАЗ-69 и УАЗ-469, однако «Нива» считалась несравненно комфортнее.

Далее по рангу «бизнес-класс» — говоря современным языком. Тогда же, перефразируя грубоватый анекдот, бизнес-класс был, а слова не было… Эту нишу занимали бренды Горьковского автозавода, начиная с довоенных времен. ГАЗ М-1 «эмка», ГАЗ-М-20 «Победа», и наконец, «Волга» — сначала 21-я, потом 24-я. Раритетных «эмок» в конце 70-х уже не было, а «Победы» и 21-е вполне еще колесили по дорогам. Ну, а 24-х было великое множество, в том числе и потому, что они практически полностью выполняли функции таксомоторов (окраска автомобилей такси в СССР — отдельная тема!..). Изредка в службу такси попадали «Москвичи», но они не выдерживали жестких условий эксплуатации, разлохмачиваясь за год-полтора. Тогда как громоздкой неубиваемой «Волге», в просторечии «барже» или «сараю», этот режим был как с гуся вода.

Таковы были массовые легковые автомобили той эпохи, доступные к покупке рядовым гражданином. Хотя по цене «Волга» была практически неподъемна. И ее приобретение могло вызвать нездоровый интерес к покупателю со стороны компетентных органов… А уровень выше — исключительно служебные автомобили для чиновников «премиум-класса» типа секретарей Обкомов, председателей Облисполкомов, министров и т.д. Эти машины выпускал тот же ГАЗ, а также московский ЗИЛ (ранее ЗИС). Началось с довоенного ЗИС-101, после войны ЗИС-110 (его модификацию «кабриолет» можно увидеть в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»), затем уже ЗИЛ-111 и 114. Это были авто «суперлюкс»! Чуть ниже рангом в той же категории стояли «Чайки» ГАЗ-13 и ГАЗ-14. Эти, будучи уже порядком изношенными, иногда попадали в Дома бракосочетаний и возили свадьбы, но вообще их появление на провинциальных улицах было штучным и вызывало у прохожих оторопь.

Да, и еще! В эпоху «Побед» в бизнес-классе и ЗИС-110 в люксе Горьковский автозавод недолго производил промежуточный класс ГАЗ-12-ЗИМ — скажем так, «крузервейт», для генеральских и около-генеральских чинов. И это была предельная машина, которую еще можно было приобрести в частное пользование, лютая мечта особо продвинутых жителей Кавказа и Средней Азии. Почему-то данный сегмент потом надолго выпал из линейки и отчасти возродился много лет спустя в виде «Волги» ГАЗ-3102 — на радость генеральным директорам, которые раньше вынуждены были ездить на 24-ках, как «простые» директора рядовых предприятий.

Но это я, конечно, забежал вперед. В 1978 году «ноль вторых» еще не было, а старенькие ЗИМы очень редко, но встречались…

Глава 14

Говоря о полностью отечественном легковом автопарке СССР в эпоху «позднего Брежнева», я не забыл, разумеется, что во время и после Великой Отечественной нашу страну заполонили тогдашние «иномарки», как трофейные европейские, так и американские ленд-лизовские. В сущности, до войны лишь четыре европейские страны могли похвастать полноценной автомобильной промышленностью: Франция, Германия, Италия и Чехословакия (праворульная Англия не в счет, там своя песня). Французские и чешские машины зачастую оказывались в ситуации двойного трофея: сперва будучи реквизированы вермахтом, а затем у немцев их отбивали бойцы РККА. Так они и попадали в Советский Союз в самом разном качестве… Их, впрочем, равно как итальянских, все же было несравнимо меньше, чем немецких. Причудливые для современного глаза «Мерседесы», БМВ, «Опели», «Хорьхи» (предки «Ауди»), и еще грузовики МАН, «Бюссинг», «Боргвард», «Магирус», «Фомаг» и другие… Все это, плюс американские «Доджи» и «Студебеккеры» долго еще колесило по дорогам и бездорожью СССР, постепенно старея и ветшая, и где-то в начале 60-х практически исчезло. Возможно, последним отголоском стало появление в фильме «Кавказская пленница» красного кабриолета «Адлер Триумф», уже крайне архаичного для тех лет — на нем рассекала знаменитая троица Вицин-Моргунов-Никулин… Ну и коли уж речь свернула в эту сторону, скажу, что в последних кадрах той же «Пленницы» засветился уникальный микроавтобус «Старт» (заслуживающий специального монолога), а в не менее популярной чуть более ранней комедии «Королева бензоколонки» промелькнул сравнительно новый по тем меркам «Кадиллак Де Вилл». Вот этот откуда появился⁈ Совершенная загадка для меня.

Ну да ладно! Это я сильно ушел в сторону.

Итак, 1978 год.

В отличие от легковушек, состав грузовиков и автобусов в те времена был заметно более международным. Но в абсолютном большинстве все это была продукция социалистических стран. Из них, как мы знаем, самой развитой автопромышленностью обладала Чехословакия, а вернее сказать, Чехия, поскольку в Словакии на дух ничего такого не было. Да, легковые «Шкоды» и «Татры», в которых конструктивная оригинальность зачастую зашкаливала в ущерб прагматизму, в СССР водились в единичных экземплярах. Зато грузовиков, особенно больших тяжелых самосвалов «Татра» нескольких поколений, было множество. Они тоже отличались редким своеобразием: так называемая хребтовая рама, дизель воздушного охлаждения… и отношение к ним со стороны наших шоферов было неоднозначным. Намного реже встречались полукапотные уродцы «Прага» с несуразно обрубленной передней частью — на их базе в фургонах-«кунгах» были смонтированы передвижные медицинские кабинеты, рентгеновские или стоматологические. Бывали и микроавтобусы и фургончики «Авиа», эти тоже находили свою нишу. К слову сказать, именно в этой нише работал в СССР польский автопром, вообще слабенький по сравнению с чешским, венгерским или ГДР-овским. Поляки поставляли нам небольшие автомобили «Жук» и «Ныса», очень спорные с точек зрения как конструкции, так и эстетики, тем не менее, они были.

Грузовики ГДР — бескапотники средней грузоподъемности ИФА и «Робур» — носили на себе явный оттенок «милитари». Очень высокий клиренс, брутальный минимализм в дизайне. Тем не менее, водители хвалили их за просторную, светлую и комфортную кабину; примерно такая была у ранних «Колхид», только те, как известно, отличались нечеловеческим качеством сборки… Что касается мадьяр, то эти мощно ударили по рынку общественного транспорта, поставляя в СССР автобусы «Икарус» на протяжении аж трех поколений (упрощенно говоря, первое поколение — разноцветные; второе — белые с красной полосой; третье — оранжевые). Машины второго и третьего поколений были как обыкновенные, так и сочлененные полуприцепы повышенной вместимости: с вращающейся площадкой и переходом-«гармошкой» посреди салона. Поначалу это нашим пассажирам было в диковинку, потом привыкли… А кроме того Венгрия экспортировала такие забавные мини-самосвалы «Дутра», насыщенные неумеренно креативными решениями в стиле «голь на выдумки хитра». Но они все-таки не были полноценные автомобили, а так называемые «самоходные шасси», то есть колесный трактор, на который можно навешивать разное оборудование. В данном случае примитивное самосвальное устройство. Для строительных и земляных работ малого масштаба — самое то.

Разумеется, вся эта техника являла собой результат интеграции дружественных социалистических стран. Единственное, наверное, исключение — централизованная закупка партии мощных самосвалов в ФРГ у фирмы «Магирус-Дойц». Это было сделано конкретно для строительства Байкало-Амурской магистрали (БАМ), одного из самых амбициозных и сложных проектов позднесоветской эпохи и резко выручило фирму, пребывавшую в кризисе. Несколько тысяч машин ярко-апельсинового цвета прибыли на трассу БАМа, сделались там легендой, но больше нигде в СССР не встречались. Очень узкая специализация.

Примерно так пронесся я по волнам моей памяти за полминуты, пока лимонно-канареечная ИФА разворачивалась и задом аккуратно заезжала в склад. Алексей на ЗИЛе встал в очередь, а Савельич весь пошел винтом:

— Так, так, давай, буденновцы, за работу!..

И работа закипела. Мы быстро взмокли, закидывая в высокий кузов ИФЫ мешки да ящики, и Раиса Павловна как могла помогала — вот чего-чего, а добросовестности в работе у нее не отнять. Заполнили машину примерно за полчаса.

Утерев пот со лба, Козлов объявил распоряжение: я сажусь на ИФУ, едем на завод, а Саша с Алексеем грузятся и догоняют нас на 130-м. Там разгружаемся, закидываем пустую тару, чтобы порожняком не переть, возвращаемся. Докладываем о выполнении задания.

— Все ясно?

— Так точно.

— До обеда вряд ли управитесь, так я в столовке договорюсь, чтобы вам порции оставили… Возражений нет?

— Ни малейших! — заверил я.

— Тогда выполнять!

Водила ИФЫ, молодой парень по имени Володя, оказался неугомонным веселым балаболом, при том, что управлялся с грузовиком он лихо, даже где-то артистично. Мчались мы со скоростью порядка семидесяти-восьмидесяти. Я быстро выпытал у него, что едем мы на огромный завод, точнее комбинат «Химпром», выпускающий широчайшую номенклатуру всяческих фабрикатов и полуфабрикатов: моющие жидкости, растворители, кислоты, щелочи… Все это я выслушал с любопытством, а вскоре Володя воскликнул:

— А вон он, уже видать!

Мы проехали окраинные промзоны, дачные участки. По указке Володиной руки я увидал на горизонте частокол труб, отсюда казавшихся игрушечными, вроде карандашей.

— Воняет там, как из пушки! Хоть противогаз надевай, — предупредил шофер. И точно, вскоре я ощутил характерный чуть уловимый, но несомненный раздражающий запах химикалий.

Вблизи химзавод предстал как огромное скопище и труб и причудливого вида причудливых сооружений, напоминающих гигантские колбы, цилиндры, лесенки, самогонные аппараты. После коротких переговоров с ВОХРовцами нас запустили на территорию, объяснили куда ехать, и мы поехали.

— Во! — вдруг воскликнул Володя и почему-то перешел на шепот: — Смотри, химики!

Вдоль длиннющего комплекса замысловатых агрегатов брела группа людей в неказистой спецодежде. Ну, работяги и работяги, вроде бы ничего особенного… Однако, Володя авторитетно пояснил, что это осужденные, во множестве трудящиеся на комбинате. Я понимающе кивнул.

В позднем СССР достаточно обширно практиковалось по не тяжелым уголовным статьям наказание, связанное не с лишением свободы (лагеря, тюрьмы), а с ограничением: так называемые спецкомендатуры, спецобщежития, лагеря-поселения. То есть, осужденные жили в определенных местах, оттуда отправлялись на работу (естественно, их прикрепляли к тому или иному производству), потом могли даже погулять, но к определенному часу обязаны были быть по месту жительства, где сотрудники спецкомендатуры проводили перекличку. Само собой, что опоздания и всяческие нарушения дисциплины, как на месте работы, так и на месте проживания, и на улице категорически не допускались. Нарушивший мог отправиться на настоящую зону. Практически всех таких осужденных отправляли на вредные производства — чаще всего это были предприятия химической промышленности — и негласно называли «химиками», а сам этот смягченный способ отбытия наказания — «химией». Словечко стало народным, в те годы объяснять не надо было, что это такое. «Химию отбывал» — все понятно.

Кстати, контингент «химиков» формировался из двух категорий: те, кто совершил нетяжелое преступление типа нарушения техники безопасности, превышения пределов необходимой самообороны — с одной стороны. И с другой — настоящие заключенные, как говорится, «твердо вставшие на путь исправления». Таким могли оставшееся время заключения заменить на «химию». Ну, конечно, вряд ли среди них были, так сказать, профессиональные уголовники, люди относящиеся к блатному миру. Тоже так называемые «мужики», те, кто оказался за решеткой по собственной дурости или разгильдяйству…

— У нас один мужик в гараже вот так попал на химию, — внезапно объявил Володя.

— Аварию устроил, — догадался я.

— Ну да! И главное, ведь не виноват… Ну как не виноват? Почти. Если придраться, то так-то, конечно, да… Но и то сказать: оттепель, февраль. Тут слякоть, там гололед…

И Володя с чувством, с увлечением пустился в рассказ о том, как водитель из их гаража угораздил в ДТП, по итогу которого очутился на «химии». Оно и понятно: тема его сильно волновала… Я хоть и поддакивал, но слушал вполуха: стал думать о ближайших встречах.

Сегодня у меня редакция. Завтра — Лариса. Интересно, ничего не скажешь. Жизнь насыщенная.

Может показаться странным, только здесь ко мне, к Василию Родионову пришло понимание того, что в нашей жизни, в ходе событий нет случайностей. Каждую минуту, каждый разговор, каждый взгляд можно обратить в ступеньку судьбы. Вот только надо знать — в чем она, твоя судьба? Какова твоя сверхзадача в этом мире?..

Этого я еще не ведаю. Но знаю, что обе эти встречи предусмотрены неведомой целью. Значит — внимание, значит — сосредоточенность. Логика и смекалка.

Я поймал себя на том, что готовлюсь к этим встречам как спортсмен или артист к выступлению. И даже легкий мандраж ощутил. И это хорошо.

Однако это дело будущего, а сейчас надо поработать. Я человек ответственный, трудовую дисциплину чту. Мы подъехали к нужному цеху, там нас встретили наши экспериментаторы, среди которых, вполне вероятно, мои будущие преподаватели. Но сейчас, понятно распознать их было нельзя: в респираторах, в касках, прорезиненных защитных плащах, перчатках… ну, почти ОЗК — общевойсковой защитный комплект. Респираторы, правда, они сняли, хотя по всей территории комбината, да и за ней тоже струилась легкая противоестественная вонь, запах, какого не бывает в природе.

— Привезли?.. Давайте разгружать, мы поможем! Спецодежду возьмите…

Работа закипела. Спустя какое-то время подъехали и Саша с Алексеем… ну, в общем, трудились в поте лиц, еще и пустую тару пришлось закидывать в машины: ящики, здоровенные бутыли литров на пятнадцать-двадцать. Наверняка все это относилось к категории малоценного имущества — но имущества, а не отходов. И наверняка числилось на складе у Козлова.

Так мы провозились порядком, хотя время пролетело незаметно. Когда закончили, Алексей глянул на часы, присвистнул:

— Однако! Пол-второго.

— Нам обед оставят. Савельич обещал, — сказал Саша, вытирая лицо носовым платком.

— Да я не об этом… — Алексей поморщился.

— А о чем?

Но Алексей не ответил. Зачем-то вскинул взгляд в бледно-голубое небо с легчайшим облачным размывом.

— Вот и осень… — промолвил он.

— А ты ожидал чего-то другого? — чуть подколол однокурсника Саша.

— Я бы предпочел, чтобы лето не кончалось, — ухмыльнулся тот.

— И молодость тоже, — вставил и я свое.

— Но кончится и то, и это, — философски заключил Саша. — И в столовке могут нас не дождаться. Все погрузили?

— Да, — сказал я.

— Тогда поехали!

На обратном пути неугомонный Володя трындел обо всем, начиная от футбола и заканчивая инопланетными цивилизациями — и эту тему он не обошел. И я разговоры вполне поддерживал и дискутировал разумно. Но сам, конечно, думал о своем.

Ход мысли был таков.

Если нить судьбы соединяет две грядущие встречи, значит, надо ее найти, эту нить. Попробуем!

Что я знаю о комитете, о редакции газеты? Ничего по сути. О Ларисе Юрьевне знаю побольше. Вдова морского офицера. Любовница профессора Беззубцева. Чего-то очень хочет от меня…

Стоп. Начнем с Беззубцева. Вот оно, связующее звено. То есть, я еще не знаю, оно ли это, но пробный шар следует запустить именно сюда. Постараться так построить разговор, чтобы возникла данная тема… Ну вот, задача есть, надо выполнять.

Так и решил.

Остаток рабочего дня прошел ровно, без происшествий. С обедом все оказалось точно так, как обещал Козлов, порции нам оставили. Ну а про склад сказать мне особо нечего. Конечно, нашлось, что делать, и все это была рутина. Впрочем, мы с Сашей старались все делать на совесть. Я у своего товарища вообще заметил эту черту. Не ради похвалы или характеристики, или заработка. Наверное, все это имело место, и в частности, умение зашибить деньгу в Александре присутствовало. Но это было производным от базовой опции: все, что под руку подворачивается, выполнять добросовестно. Не филонить, не халтурить. Просто так устроен парень. И хорошо. Я сам такой. Справедливость, прилежность в любом деле, ответственность — не стану хвалиться, просто я смог это развить в себе.

И по окончании работы я устремился в главный корпус.

Хафиз так толково разъяснил мне маршрут, что я нашел редакцию без всяких блужданий. Впрочем, это и не настолько уж было сложно. Секретарь предупредил: входи смело, я там буду… ну, а дальше все пойдет по рельсам. Я так и сделал. Испытывал волнение? Да нет. Была четкая напряженная собранность. Спортивная, можно сказать.

Разумеется, я стукнул в дверь:

— Можно?.. — и вошел.

— О! — радостно вскричал Хафиз и вскочил из-за стола с поразительным проворством, к которому я никак не мог привыкнуть. — Андрей Степаныч, вот этот парень, о котором я говорил! Прибыл вовремя, как обещал.

— Точность ценю, — прозвучал густой баритон.

Помещение редакции чем-то напоминало комнату комскомитета, только в уменьшенном масштабе: размером поменьше, и начальственный Т-образный стол совсем скромненький, на три-четыре персоны. И несколько столов, видимо, рядовых сотрудников, на которых лежало множество бумаг и папок. Но все в строжайшем аккурате, никакого «творческого беспорядка». Я вмиг смекнул, что это заслуга Андрея Степановича, по всем показателям, главного редактора. Он и сидел во главе Т-образного стола, а Хафиз, как гость, рядом.

— Василий Родионов? — спросил главред.

— Он самый.

— Проходи, присаживайся. Столбов Андрей Степанович. Редактор газеты.

Он довольно церемонно встал и приветствовал меня в меру крепким рукопожатием.

Впечатляющий мужик. Видно, что лет за пятьдесят, но прямой, крепкий, видна выправка. Выше среднего роста. Крупная лысая голова, очень твердые черты лица, глубоко посаженные глаза. Как-то трудновато представить на таком лице улыбку.

Сели.

— Ну что, — сказал хозяин кабинета, не предлагая угощений. — Поговорим?

Глава 15

— Конечно, — серьезно сказал я.

Андрей Степанович копнул стопку бумаг, извлек мой рукописный труд, посвященный 1 сентября.

— Вот, — сказал он. — Ознакомился. Спасибо комсомолу.

И он кивнул на Хафиза, а тот кивнул утвердительно.

— Ну что скажу… — продолжил редактор, — мне понравилось. У тебя определенно склонность есть. Больше пока сказать сложно. Жизнь покажет. А этот очерк беру. Первого сентября дадим. Не возражаешь, надеюсь?

Как можно вежливее я сказал: разумеется. Не то, что не возражаю, буду очень рад!.. Все это, повторюсь, как можно более сдержанно и корректно. Успел заметить, как редактор и секретарь мгновенно переглянулись и расценил это в свою пользу.

— Очень хорошо, — сказал редактор. — Только надо будет подкорректировать. Смотри…

И он очень профессионально указал мне на недочеты в тексте и подсказал, как их выправить.

— … вот смотри: у тебя тут два союза «но» подряд. Может, и невелика беда, а все же лучше заменить…

— Синоним поставить.

— Именно, — сказал Андрей Степанович с явным одобрением в голосе. — Например: «однако». Или: «хотя»… Ну и так далее. Посмотришь.

В руках у него был остро отточенный красный карандаш — оружие редактора. Быстро и четко он испещрил листок броскими пометками, и по тексту, и на полях, и перекинул мне:

— Поработай над этим, принеси исправленный вариант.

— Когда?

И этот деловой вопрос, похоже, понравился Столбову. Он взялся за перекидной настольный календарь:

— Так… Завтра нет, в отъезде буду целый день. Значит, послезавтра.

Я начал было объяснять ему, что отрабатываю в технопарке, он понимающе кивнул:

— В курсе. Послезавтра в это же время. Решено?

— Да, — я улыбнулся и уже приготовился встать, полагая, что беседа закончена. И лихорадочно соображая, как бы мне выйти на нужную тему… Но Хафиз вдруг сказал:

— Постой, постой. Ты что, уходить собрался?

— Да нет, — мгновенно переиграл я. — У вас же ко мне наверняка вопросы есть?

— Конечно! — подтвердил секретарь. — Мы ведь тебя не знаем толком. Как говорится, анкета анкетой, а неформальный разговор — особая статья. Давай поговорим.

И заговорили. На вопросы о жизни Василия Родионова до 11 августа 1978 года я отвечал очень аккуратно, обдуманно, и в то же время как можно более естественно, простодушно, сознавая, что передо мной матерые странники бумажных джунглей, психологи-практики, умеющие ловить оттенки душевных движений. Мне удалось с задачей справиться: все мои слова звучали совершенно правдоподобно, хотя кое-что пришлось присочинить. Тем не менее, как я понял, это толковище именно так и было построено, чтобы ненавязчиво проверить меня на косвенных вопросах. Уж кто-кто, а советская бюрократия умела это делать.

И вовсе не скажу, что мои собеседники разыгрывали классическую партию «добрый следователь»-«злой следователь». Нет. Оба они были совершенно доброжелательны, и я понял, что я изначально вызвал у них симпатию, но и они все же не упустили возможность «прокачать» меня всякими невинными расспросами, в которых, разумеется, была система.

Итак, я сумел успешно пройти полосу вопросов «до 11 августа». Дальше пошло полегче.

— Так ты в общежитии проживаешь?.. — спросил Хафиз с доверительно-уточняющей интонацией. — В нашем, химфаковском?

И мы немного поговорили об условиях проживания. О них я отозвался одобрительно, совершенно не кривя душой. Да и приятный плюс в виде Любы вряд ли где еще мог найтись, кроме общаги. Об этом бонусе я, разумеется, умолчал, но он сильно повлиял на позитивную окраску моего рассказа.

Тут вопросительная инициатива полностью перешла к комсомольскому секретарю. Да, похоже, ему это просто стало любопытно, без всяких хитроумных подтекстов.

— С кем-то познакомился уже? Что скажешь о них?..

— Да, с рабфаковцами в основном. Есть интересные ребята. Саша Лавреньев, Люба Королева…

— О-о, Королева!.. — вскричал Хафиз, не удержавшись от смеха. — Андрей Степаныч, ну вы же ее знаете! Да и писали как-то о ней, помните⁈

— Ну как же. Это гитаристка, что ли?

— Она самая!.. Ну как тебе она? — обратился Хафиз ко мне.

— Талант, но без царя в голове.

— Точно! Один в один! — восторженно вскричал он, страшно довольный совпадением мнений. — И я то же самое говорил…

Тут секретарь как будто позабыл, что обязан быть замкнут в броню должностной сдержанности. Пустился в увлеченный рассказ о Любе Королевой — персоне, сотканной из противоречий.

— Ох не знаю, что из нее выйдет! Иногда даже… как-то страшновато становится. Она, похоже, и сама не знает, что у нее в мозгах включится через минуту…

Андрей Степанович осуждающе покачал головой:

— Знаю я такой тип людей. Ненадежные. Положиться на них нельзя.

— Да вот это как сказать! — рассудительно возразил Хафиз. — Если она берется за дело, то делает на все сто и даже чересчур. Загвоздка в том, возьмется или нет. Вот это невозможно угадать. Да она и сама не знает. Загорится, а через час остынет, махнет рукой, вот уж тогда ее с места не сдвинешь. Может и матом послать…

Тут секретарь и лицом и корпусом невольно сделал некое неуловимое движение. По нему я безошибочно понял, что такой грустный феномен имел место. Ну, Любе первого попавшегося обматерить влегкую, все равно, что палец обоссать…

Хафиз преодолел секундную запинку:

— А то наоборот: вспыхнет, и так ее занесет, что не знаешь, как остановить. Как-то вздумала такое исполнять со сцены, чуть ли не «Мурку», что ли!.. Наши ее прибить готовы были, честное слово. Ну, думаю, сейчас ведь тебя, дуру, так по башке треснут, что мозги вышибут!

Андрей Степанович едва заметно усмехнулся. И оба они развили веские рассуждения психологического характера, далеко уйдя от Любы. Заговорили вообще о знании людей, о мудрости администратора. Разгорячились. Редактор принялся приводить примеры из жизни…

Я слушал и на ус мотал. Все это было поучительно. Оба деятеля были неглупые люди, хотя и каждый по-своему. Столбов — тот, конечно, нес на плечах практический разум, плод многолетнего опыта. Музафин же при всей своей молодости был умственно хваток, цепок. Метко соображал. Смекалка — это ведь скоростная дедукция, умение набросить на текущую ситуацию запас знаний и выбрать лучшее решение. Пусть даже этот запас и не очень-то велик. Другими словами, от Хафиза можно было ожидать, что он далеко пойдет.

В какой-то момент собеседники мои спохватились, что забрались в отвлеченные материи.

— Однако! — со смехом воскликнул Хафиз. — Как-то мы в другую степь уехали… Слушай, Василий! Ты ведь и с преподавателями уже дело имел? Ну, с Дорониным уж точно?

— И не только.

— Так! И…

Здесь он как будто оборвал себя. И заговорил иным тоном, особо доверительным.

— И ты имей в виду: разговор у нас откровенный. Принципиальный. По-комсомольски! Андрей Степанович, конечно, член партии. И нам важно знать твои впечатления. Вот именно с твоей, студенческой стороны. Тем более свежего человека, первокурсника. Тем более парень ты толковый!

Андрею Степановичу такой поворот темы пришелся заметно по душе. Я отметил, как он подобрался, взгляд остро блеснул из глубоких глазниц.

Про «толкового парня», показалось мне, Хафиз сказал искренне, без всякого двойного дна. Или же здесь открытость и расчет совпали. Что, собственно, неважно. И я тоже ответил искренне, при этом стараясь репутацию «толкового» поддержать. Сказал, что ЛСД произвел на меня самое благоприятное впечатление. Пока не знаю, какой он специалист в своей отрасли, но человек он явно умный, остроумный, знает, как найти подход к людям. Широко мыслящий — и эту фразу я нашел для характеристики декана. Не упустил и то, как подчеркнуто со вкусом он одевается — и нашел, что это существенно для руководителя, тем более в молодежном коллективе. Здесь это даже необходимо.

По мере изложения я, конечно, ловил реакцию слушателей по всяким малозаметным приметам. И убеждался, что все сказанное находит у них позитивный отклик. И только последнее — о подчеркнутом щегольстве Льва Сергеевича — вызвало «вилку». Хафизу это пришлось очень по душе, видно, совпало с его собственными наблюдениями и выводами… А редактор слегка насупился. Видать, не одобрял, считая это бессмысленным пижонством. Сам, кстати, он был в светлой рубашке, темных брюках, все подчеркнуто свежайшее, отглаженное — но очень аскетичное. Ни малейшего, самого невинного намека на элегантность и изящество. И он не удержался буркнуть:

— Вот! Говорил я тебе, — это обращаясь к секретарю, — что стиляжьи замашки остались. Не выветрились!..

Я постарался подавить улыбку, представив себе, как некогда в составе «комсомольского патруля» молодой Андрей Столбов сурово третировал стиляг. Небось, ножницами уродовал набриолиненные прически, да еще распарывал клетчатые пиджаки, беспощадно кромсал оранжевые галстуки с пальмами и мартышками…

А впрочем, это я промахнулся. Конечно, в те времена Андрей Степанович был старше. Ему сейчас… под шестьдесят, значит, тогда уже под сорок было. Наверняка фронтовик. Самый такой возраст…

Пока я это все прикидывал и думал, что в целом беседа движется в нужном мне направлении, должностные лица малость поспорили. Хафиз уперся и деликатно, но твердо отстаивал свою позицию: преподаватель, тем более высокого уровня: типа профессора, завкафа — должен выглядеть немного как денди. Во всяком случае, должен быть одет прилично и со вкусом.

— … я это по себе могу сказать, — доказывал он. — В смысле, по своим студенческим годам. Преподаватель же обязательно должен быть артистом! Вот это я точно могу сказать! Ну хотя бы в какой-то степени. Да, ученому это не обязательно. Согласен. Может, даже и мешает. А лектору — да. Ну в конце концов аудитория же и устроена как зрительный зал!..

Все это казалось мне совершенно убедительным, но Андрей Степанович делал такое лицо, как будто некий продавец пытался всучить ему залежалый товар. А я чувствовал, что ситуация приближается к необходимой и готовился попасть словом в цель. И дождался.

Разгоряченный спором секретарь применил известный полемический прием — обращение к публике:

— Да что мы все вдвоем-то спорим? Давай спросим молодежь! Василий, твое мнение⁈

Вот он, ключевой момент!

— Ну что я скажу… — начал я внушительно. — Конечно, соглашусь с тем, что встречают по одежке. И что преподаватель, он как бы на сцене…

— Во! — обрадованно вскричал Хафиз. — Слышу голос юности!..

«Уста младенца» обошел, наверное, из деликатности.

— Между прочим, — расчетливо сказал я, — вот еще одного вашего профессора могу отметить в этом плане. Вот уж кто выглядит так фешенебельно, что хочется по стойке «смирно» встать! Это Беззубцев такой. Профессор Беззубцев. Вы же его наверняка знаете?..

Тут внезапно просиял Андрей Степанович, откуда только задор взялся:

— А! Слыхал? Как тебе голос юности⁈

Хафиз же, напротив, ушел в словесную оборону:

— Ну а что? Я разве говорил, что это главное? Я говорил только, что это один из плюсов!..

Комсомол явно научил аспиранта диалектике.

Я понял, что попал в жилу. Имя Беззубцева подействовало как разрыв вражеской мины — если так можно сказать. Мои старшие товарищи еще азартно подискутировали, причем опять спор у них уехал не то, чтобы в абстракции, но в сферы, мне совершенно незнакомые, с привлечением каких-то имен и событий, для них живых, дышащих, горячих, а мне все это не говорило ровно ни о чем. Разговор прямо заискрил, как предгрозовой воздух.

В какой-то миг они спохватились, что позабыли обо мне. Вернее, заметил это Андрей Степаныч. Он мельком глянул на скромные наручные часы «Заря»:

— Ого! Что-то мы заболтались, не пора ли по домам?.. Значит, Василий, примерно в восемнадцать пятнадцать послезавтра. Жду. Вы идите, я еще тут минут десять… и тоже иду.

Распрощавшись с ним, мы с Хафизом вышли. Листок с красными пометками я аккуратно сложил вчетверо и сунул во внутренний карман. Мне показалось, что Музафин тоже хотел сказать мне «до свиданья», но я упредил это:

— Слушай! Я кое-чего не понял, хочу по-товарищески, можно? Как комсомолец с комсомольцем!

На смугловатом темнобровом лице секретаря мелькнуло некое борение. И я его отлично понял.

С одной стороны вроде бы как и вынос сора из избы… а с другой — в самом деле к нему обратился комсомолец из его организации. И не абы какой, а перспективный, с кем можно работать. Делать жизнь. И обязанность секретаря…

Несколько секунд длилась эта душевная борьба. Наконец, Хафиз произнес:

— Ты сейчас в общагу?

— Да.

— Ладно. Пошли, прогуляемся немного. Мне как раз там на трамвай и домой.

В этот момент мы уже были на выходе. Миновали входную группу — два ряда высоченных двустворчатых дверей темного дерева со стеклами с благородно-зеленоватым отливом. Вышли на пустое крыльцо.

Вот тут я ощутил близость осени так, как еще не было. Закат уже окрасил половину неба. Справа, от лесного массива ощутимо тянуло холодком, и я заметил в листве желтые пряди, раскиданные там и сям. Как-то я то ли не замечал, то ли в самом деле они так проявились лишь в последние пару дней…

Хафиз шутливо подтолкнул меня плечом:

— О чем задумался?

— Ну, о чем! Первый учебный год в институте. Еще несколько дней…

— Не боись! Не боги горшки обжигают.

— Даже не думаю бояться. Но спортивный азарт есть.

— А вот это как раз и хорошо. Ну — айда!

И мы пошли по направлению к общаге. Хафиз заговорил:

— По-товарищески, ты говоришь… Согласен. Только ты понял, что этот разговор сугубо между нами?

— Разумеется.

Он все-таки еще помолчал секунды две, прежде, чем сказать:

— Видишь ли, профессор Беззубцев… это особая статья.

Я сделал вид, что впервые слышу нечто в этом роде:

— То есть?

— Мягко говоря, не очень хороший человек. Но доказательств этому никаких. Понимаешь?

— Да, — я серьезно кивнул.

— Бывает так, — секретарь усмехнулся. — Со всех сторон, куда ни глянь — достойный член общества. И по анкетным данным, и по профессиональным качествам… Кстати, специалист он экстра-класса! Говорю это тебе, как бывший студент, у него учившийся. И экзамен сдавший. На «отлично». М-да… Вот и выходит: все гладко, все сладко, а нутро гнилое. Бывает такое в нашем обществе, надо это признать. Ловко подстроился под него, и живет, и даже процветает… Социальный вирус!

— Ничего себе… — я постарался сделать удивленный тон. — Что, даже так⁈

— Уверен, — жестко усмехнулся Хафиз. — Но доказательств нет! Повторюсь. Улавливаешь ситуацию? Парадокс!

— Улавливаю, — ответил я, уже догадываясь кое о чем и, конечно, не показывая этого.

— Вот послушай, — сказал он, понизив голос, и невольно оглянулся. — Послезавтра придешь ты к Столбову… Знаешь, ты старику явно глянулся. Вот так, с первого раза. А он очень строг к людям. Уж я-то знаю, поверь мне! Ведь он…

И здесь Хафиз поведал мне кое-что не то что уж такое неожиданное, но очень интересное.

Оказывается, Андрей Степанович во время войны служил в контрразведке. СМЕРШ — так это называлось в те годы. Попал туда как человек по тогдашним меркам образованный: работал техником на строительстве огромного завода, одного из флагманов второй пятилетки. Учился заочно в институте и посещал литкружок. И когда грянула война, и студента-заочника мобилизовали, то с таким багажом знаний он попал в штаб армии, потом фронта, а потом очень скоро очутился в отделе контрразведки…

Хафиз вздохнул почему-то:

— Ну, а потом жизнь его потерла, помотала… Знаешь, тут роман можно написать! Ну да ладно. Ты сам постарайся вывести его на разговор о Беззубцеве. Думаю, с тобой он поделится… Ну что — пришли? Все, бывай! В комитет заходи в любое время, как к себе домой!..

На этой оптимистичной ноте мы расстались.

Ну что? Я остался доволен. Информация к размышлению порядочная, есть над чем поломать голову. А это дело мне всегда нравилось.

Проходя мимо третьего этажа, я испытал соблазн заглянуть в триста двенадцатую… Но я себя преодолел. Поднялся на четвертый, и уже на подходе увидал, что дверь приоткрыта, и услыхал, как Витек бойко бренчит посудой и даже напевает что-то…

Вот как. Любопытно!

Глава 16

Из приоткрытой двери тянуло вполне аппетитным запахом какой-то пролетарской снеди. Толкнув дверь, я открыл, что источник аромата — алюминиевая кастрюля, над которой дымится легчайший парок. А кроме этого уже стоят тарелки, нарезан хлеб и даже стаканы стоят.

— О! — радостно вскричал сосед, завидев меня. — Базилевс, как ты вовремя! А я было подумал — ну, вот остынет сейчас… Стол накрыт, садитесь жрать пожалуйста!

— С удовольствием… — отчасти на автомате ответил я. — Это что, можно считать торжественным ужином?

— Можно и так, — гордясь собой, сказал Витек.

— Причина?

— А ты не догадываешься? — он хитровато прищурился.

Я догадался.

— Оставили на химфаке?

— Да! — счастливо выпалил он. — Представляешь, сегодня вызвали в деканат и объявили. И говорят: скажи спасибо другу своему Родионову! Прямым текстом. Вот я и говорю! И угощаю. Садись… Нет! Дверь сперва закроем.

Мы заперлись, и как старик Хоттабыч, Витька из каких-то недр торжественно извлек две бутылки «Старопрамена».

— Вот! Подставляй стакан, отметим!

— Ты потише горлань.

— Ух ты, верно говоришь… Уже народ возвращается. Все, последние денек-другой живем вольготно, вот-вот общага заполнится… Слушай! Надо с Санькой перебазарить. Он, говорят, со старостой этажа — рука руку моет, да и с Кондратьичем, с комендантом, у него все смазано, где мазать надо… Я к чему? Надо, чтобы к нам нормальных парней подселили, а не какую-нибудь там шалупонь. Побалакаем с Сашкой?

Все это говорилось параллельно с тем, что Витек накладывал на тарелки вкусно дымящиеся макароны с тушенкой, откупоривал бутылки и разливал пиво по стаканам.

— Конечно, — согласился я. — Разумный ход. Только переговорные позиции надо усилить.

— Ты что имеешь в виду? — насторожился Витька. Стакан с пивом застыл в руке.

Усмехнувшись, я сказал, что Саше надо бы сделать небольшой презент из товаров Кайзера. Пачку «Лаки Страйк», например. Или красивую ручку. Это и есть усиление переговорных позиций.

Витек, слушая это, успел отпить примерно полстакана и слегка потускнеть. Кто-то другой наверняка бы этого не заметил, но я-то уже научился читать мимику приятеля как книжку из серии «Библиотека школьника». Уверен, что и подаренная мне бутылка «Старопрамена» стоила Витьке известной душевной печали, которую он мужественно преодолел, осознавая необходимость отблагодарить товарища.

— Да, пожалуй… — протянул он с интонацией ученого, решающего задачу типа теоремы Ферма или единой теории поля. — Резонная мысль…

Эта фраза, видимо, завершила примирение с неизбежным. Расстаться с ручкой или пачкой сигарет придется. Безусловно, Витька понимал, что это, как сейчас говорят, абсолютно оправданная инвестиция. Понимать понимал, а в глубине души укусил какой-то невидимый комарик.

Я решил избавить его от моральных тягот. По крайней мере, ослабить их.

— Как Татьяна? Сегодня продолжите глубинное общение?

Я сделал упор на слове «глубинное», а Витек сконфуженно хмыкнул:

— Хм… а в принципе, почему бы и нет? После ужина загляну. Пойдешь за компанию?

— Нет, извини. Хочу кое-что повторить, — я ткнул вилкой через плечо на книжную полку.

Витек вытаращился:

— Химию, что ли?

— В том числе.

Он пожевал, запил пивом. Лицо отразило ход мысли и вывод. Решил, что аргумент неотразимый:

— Ну, в принципе поддерживаю… В пятницу уже первое сентября! Ты чувствуешь? Новый этап в нашей жизни! Вот он, рядом!..

Я мельком подумал о том, что для Витьки я тоже «бог из машины», что ли. Сила, вызывающая рывки и вихри его судьбы. Вот ведь едва было я не закинул его в сферу обработки благородных металлов. А теперь вернул в «чистую» химию. И что из этого потом вырастет?..

— А у меня в субботу еще отработка, — вздохнул я.

— Ну, ничего! — легкомысленно отмахнулся Витек. Новая идея внезапной молнией сверкнула в его душевном мире: — Слушай! А телек-то давай теперь на четверых раскидаем⁈ Чуваки вряд ли откажутся, верно?.. А уж я через Кайзера найду неплохой аппарат. Подержанный, конечно. Но два-три года железно прослужит.

— Вот как! — я тоже глотнул пива. — А что, Кайзер твой и это может?

— Ну, во-первых, не мой, — Витька сумел сыграть сарказм. — Он мне партнер, а не родня. А во-вторых… Ты знаешь, иногда мне кажется, что он может все. В определенном смысле, конечно.

— Купи-продай, — я усмехнулся.

Витек ухмыльнулся тоже:

— А иногда и не только. Но насчет конъюнктуры да, здесь он король.

— Ладно, — я налил себе пива. — Мысль грамотная, спору нет. С Сашей я сам поговорю. А ты готовь дань, — я подмигнул. — Я думаю, лучше сигареты. Он же курящий?.. Как раз перед его Наташкой понты развесить. Да и вообще.

Витек просветлел:

— Это точно! Она у него тоже курит. Может, ей и подарит…И экономия!

Он разъяснил, что хорошая ручка стоит подороже пачки сигарет. Ну, тут ему карты в руки, я в фарцовочной конъюнктуре не силен. А дальше мы поумничали на тему, какие именно сиги пустить в ход, и тут я порекомендовал «Пэлл Мэлл» — они посолиднее выглядят, нежели «Лаки Страйк» и «Мальборо». Впрочем, тема спорная.

— Ну, это я подумаю, — сказал Витек, добирая вилкой макароны.

— Только быстро, — предупредил я. — До отбоя.

Так ужин и закончился. Витек, как дежурный по комнате, побежал мыть посуду, вдохновляемый мыслью о визите к Татьяне, а я действительно взял учебник «Общая химия». И не сказать, чтобы это была чистая декорация. Нет. Я намеревался одним выстрелом убить двух зайцев.

Знания в области химии вправду нужно освежить. Хотя бы азы. Это не так сложно, фундамент все же есть. Но это не главное.

Главное — сложить то, что услышал от Хафиза с тем, что слышал раньше. Осмыслить сумму. И принять план действий. Отлично! Ну, поехали.

Тут возник Витек с чистой посудой. На пять минут, чтобы прихорошиться, переодеться и отчалить на третий этаж. Я напутствовал его рядом мудрых наставлений, потребовал, чтобы он определился с сигаретами, и он, пережив привычный приступ скаредности, все же согласился на «Пэлл-Мэлл».

— Остальное беру на себя, — веско заявил я.

Мы надежно спрятали пустые бутылки. Подогретый предвкушениями, Витек ушел, и я с подъемом взялся за дело. Даже тетрадку вынул, в ней набросал основное. Конспект-схему. Поразмыслил, энергично стуча колпачком ручки по столу, подстегивая мысль.

Ну что? Выходит как-то так: у профессора Беззубцева явно неблагополучная репутация. По разным фронтам. Я слышу минус-отзывы от Козлова, от Музафина… Конечно, это не случайность. Да, не все сказанное может быть правдой. В деталях. Но общий мотив!.. Общий мотив такой: профессор Беззубцев — морально гнилой тип. Но успешно встроился в систему, и предъявить ему нечего. Ну и отсюда вопрос: можно ли сделать так, чтобы «предъявить нельзя» превратилось в «можно»?..

Ответа у меня не было. Но груз вопроса давил так, что и без ответа подвел к решению.

Я должен это сделать. По крайней мере, попытаться. В этом наверняка и есть смысл моего попадания сюда. Мироздание, конечно, полно всякого-разного. Но в самой сути оно должно быть справедливым. Если я раньше не осознавал этого полностью, то жить и действовать всегда стремился именно так. Как мог усиливая собой этот всемирный вектор справедливости.

А вот теперь осознал. Нет случайностей во Вселенной! Зло должно быть поражено. Вот потому я здесь.

Хорошо. Примем это как базис. А план действий?..

Тут в ход моих суждений и умозаключений словно сами собой включились два небольших факта, которые прежде оставались где-то на горизонте.

Первый — заказное письмо из Венгрии, которое Беззубцев спрашивал на почте. Ну да, конечно, в этом ничего странного нет. Мало ли какие научные связи имеет крупный ученый, и почему бы этим связям не быть в Венгрии?.. Самое обычное дело.

Но тут важен контекст. Профессор сильно нервничал и раздражался, говоря об этом письме. Почему?.. Ладно, пока закрепим это.

Второе. Столбов во время войны служил в СМЕРШе. Какие соображения у него могут быть относительно Беззубцева⁈

Конечно, все это пока не складывается в цельную картину. Все это пока фрагменты, фрагменты и фрагменты. Значит…

Значит, нужно по максимуму выжать инфу из Ларисы. Чем я завтра и займусь. Как? Жизнь покажет! А сейчас точка.

И я сделал жирную точку в тетради под план-конспектом.

И тут же в комнату ввалился Витек.

По его разочарованному виду ясно было, что предвкушение еще одной страстной ночи жестко обломилось. Что он мгновенно подтвердил матерной тирадой, обращенной, судя по всему, к мирозданию, которое я только что одобрял за справедливость.

Витек, похоже, был иного мнения.

— Не грусти, коллега! — я захлопнул тетрадь. — Не всегда мечты сбываются. И вряд ли завтра конец света!

Шуткой я хотел подбодрить соседа, но вышло не очень.

Витек плюхнулся на свою койку. Сетка взвизгнула. Он еще раз нехорошими словами высказался в адрес бытия, после чего перешел на персональные диатрибы. Главным объектом критики стала Люба, которая сурово пресекла жаркие мечты влюбленных, велев гостю «катиться колбаской по Новой Спасской». Поводом стало то, что им, то есть всему населению 312-й комнаты необходимо «подтянуть геометрию», по ее, Любиному выражению. И она в самом деле достала с полки задачник по тригонометрии, шваркнула на стол. Тут же прозвучало и предложение отправиться по условной Новой Спасской. Пришлось подчиниться.

— … вот трахома, а⁈ — возмущался Витек. — Она же ни в алгебре, ни в геометрии ни в зуб ногой, умеет только на балалайке своей трындеть! А тут приспичило, смотри-ка!..

— Ну это как минимум логично, — рассудил я. — Я вон тоже за химию взялся. Первое сентября на носу.

— А! — отмахнулся Витя. — Знаю я это первое сентября. Это она потому, что я к Таньке пришел. Обзавидовалась вся. Вот скажи, как шилом в жопу ткнули! Злая, как черт собачий. А эти две дуры, Танька с Ксюшкой, ей и слова сказать не могут. Ссутся!

Конечно, я так слегка прикинул, что Любина грубость может быть как-то связана с нашими с ней отношениями. Женская непредсказуемость известна: на ровном месте может разобидеться, ожесточиться… И сама ведь толком не поймет, зачем психует.

Впрочем, заниматься психоанализом мне сейчас было совсем не с руки. Я без труда отбросил эту тему.

Витек еще поупражнялся в заочной полемике, а я старался его утешить, главным образом напирая на «все течет, все меняется»:

— Завтра же изменится, вот увидишь.

Тут он пресекся, с недоверием глянул на меня, но промолчал, видимо, вспомнив мою способность рулить событиями. Я сделал значительное лицо:

— Утро вечера мудренее. Химией займемся? — и положил руку на учебник.

Витька сделал устало-кислую рожу:

— Не-е, Базилевс… Устал я что-то, да и пиво сказывается.

Почему пиво не сказалось на желании взгромоздиться на Татьяну?.. — завертелся на языке вопрос, но я, конечно, промолчал. В конце концов, у каждого человека есть свои слабости и тайны.

— Хорошо, — кротко согласился я, и остаток вечера прошел в благостном безмолвии. Поскольку Витек завалился на кровать и через две минуты сонно засопел, а я удовольствием взялся штудировать учебник, освежая в памяти знакомое, но позабытое. Все-таки химия — интереснейшая вещь! Я погрузился в книгу не хуже, чем в «Братьев Карамазовых» и лишь, ощутив веяние сна, отложил ее и погасил свет.

Сновидения ко мне пришли неясные, но хорошие. Бодрые такие. Пространства, залитые летним светом, и я мчусь по ним чем-то между стремительным бегом и бреющим полетом, точно гравитация для меня ослабла вполовину. Куда несусь — не знаю, но весь настрой решительный, победный: цель ясна, я пру к ней напролом, ничто и никто меня не остановит!..

С тем и проснулся. Уже рассвело, ощущался осенний холодок. Небо в окне бледное-голубое, обещавшее день теплый, но уже не жаркий…

Я вскочил, растолкал Витьку, мы в темпе позавтракали, болтая о пустяках. По обыкновению к нам заглянул Саша, и я вмиг тормознул его:

— Саня, постой! Присядь, время есть. У нас к тебе дело.

Он присел. Я быстро и четко изложил ему суть нашей просьбы, завершив речь так:

— Ну и в знак нашего к тебе уважения просим принять скромный подарок!

И вручил вишнево-золотистую пачку «Пэлл-Мэлл». Витек невольно скроил унылую рожу, но Саша, слава Богу, не увидел, так как сосед мой сидел у него за спиной.

— Спасибо, братцы, — рабфаковец улыбнулся. — Если от души…

— От всей! — заверил я.

— Спасибо, — повторил Саша. — Отличная штука.

— Наташку угостишь, — брякнул Витек вдруг.

— Обязательно, — вот тут Саша обернулся, посмотрел внимательно. Приподнял пачку: — Это я правильно понимаю, что из твоих фарцовочных операций?

— Ну да, — Витек смекнул, что крутить, вилять тут глупо.

— Слушай, Витя, — Саша повернулся к нему совсем. — Ты, конечно, парень взрослый. Морали я тебе читать не стану. Но по-дружески предупредить хочу. Ты со всем этим можешь доиграться до неприятностей. Из института вылетишь точно. Мы тебе помочь тебе уже не сможем. Вник?

Витек набычился:

— Да Сань! Я же так, понемногу. Вон, смотри, тебе хорошо… И всем хорошо…

— Не всем. Но дело не в этом. Оно, может, и хорошо. Но незаконно.

— Ну как это — хорошо, но незаконно!.. — решил поумничать Витька.

— Да вот так. Жизнь сложная штука. Бывает и так. Короче! Я тебя предупредил. А насчет подселения… Сегодня-завтра наши из совхоза вернутся. Ромка, Толян. Виталя. Ну, Виталька с нами в комнате, а этих двоих могу к вам сагитировать. Ребята нормальные, вы знаете.

— Годится, — тут же сказал я.

— Тогда добро! — Саша хлопнул себя по коленям, намереваясь встать, но вдруг спохватился:

— Да! Как же это я забыл… Сейчас как раз формирование групп идет. Это понятно?

— Конечно.

— Ну так вот: всего три группы. Примерно человек по двадцать пять. Мне в деканате уже намекнули, что в старосты рабфаковцев намечают…

Он сделал красноречивую паузу.

— Тебя в том числе? — подхватил я.

— Типа того, — он скромно улыбнулся.

— И можно в твою группу попасть? — я развил мысль.

— Если постараться.

Тут Саша продвинул мысль свою: на составление групп во многом влияет Юлия Михайловна. Можно даже сказать, что в основном она рулит этим процессом. У Саши к ней подход есть, но надо его освежать…

Он столь выразительно взглянул на меня, что я все сразу понял:

— Она курит?

— Нет.

— Ладно. Витек, сколько у тебя ручка стоит?

Я уже смекнул, что бесплатную утрату ручки приятель мой может и не пережить.

— А? — бестолково вытаращился Витек. — Чего?

— Хочу у тебя купить ручку фирменную.

— Ты⁈ Купить хочешь?..

— Я. Хочу купить.

— Зачем⁈

— Надо. Много вопросов лишних!

— Ну… тебе за трояк отдам. А вообще-то могу и за пятерку загнать! Это бизнес.

— Давай. Покажи, какие есть, сам выберу.

Саша усмехнулся, поняв, что к чему. Витек же, продолжая удивляться, полез в свои закрома, вытащил несколько нарядных шариковых ручек в разноцветных металлических корпусах. Я выбрал максимально «дамский» нежно-розовый цвет и сунул Витьке потрепанную зеленую трешку и монету-полтинник. Пятьдесят копеек то есть.

— Беру за три пятьдесят.

И тут же вручил ручку Саше:

— Это для Юлии Михайловны. Чтобы мы все в одной группе оказались.

— Постараюсь, — Саша взял ручку, полюбовался ею: — Да, это вещь! Думаю, ей понравится.

— А-а!.. — тут запоздало дошло и до Витька, и он встал в позу: — Блин, Базилевс! Да ты сказал бы по-нормальному, я чо, не понял бы⁈

Я жестко усмехнулся:

— Понял бы. После инфаркта. А я не имею права лишать Советский Союз потенциального инженера. Даже такого.

Саша расхохотался, а Витек всерьез обиделся:

— Да ладно!.. Не, ты бабки свои возьми обратно…

— Нет, Вить. Сделка есть сделка, все по чесноку. Я у тебя купил? Купил. С покупкой что хочу, то и творю. Все! Тема закрыта, пошли. Не опаздываем?

— Да пора уже, — Саша встал, кинул ручку в нагрудный карман.

У меня было мелькнула мысль — сказать, чтобы студентка Никонова тоже попала в нашу группу… но не стал. Нет. Не надо лишней информации.

— Идем, — я тоже встал.

Глава 17

По пути Витек еще слегка бубнил — как-то так царапнул его финт с покупкой ручки. Меня это в конце концов достало:

— Слушай, заслуженный посетитель барахолки! Ты бы раньше думал, чем жопиться над каждом шагу. Я уж, извини, привык, что из-за копейки у тебя запор может случиться на двое суток. И не захотел подвергать твой организм такому стрессу. А кто меня к этому приучил?.. Как говорится, догадайтесь с одного раза!

— Ну… — промямлил Витек, и больше контраргументов не нашлось. А я неожиданно обрел поддержку в лице Саши.

— Справедливо! — изрек он. — За тобой, Вить, такое водится. И фарцовка твоя, еще раз говорю, такая помойка… даже не она сама по себе, а людишки там такие крутятся… ну я не знаю просто. Как будто из говна их делали, а не из половых клеток!

Удивительное сравнение вызвало у меня улыбку и вопрос:

— Ну, Саня, ты сказал! Хоть в граните высекай. Похоже, был опыт встречи?

— Случалось. Мне-то ничего, а вот одного друга моего так надели на кукан, век не забудет! И не где-нибудь, а в городе-герое Москве…

И Саша рассказал историю самого классического «кидалова», практикуемого фарцовщиками Брежневской эпохи.

Он и его друг прошлым летом приехали в Москву. Только что дембельнулись и решили осчастливить собой Третий Рим. Развеяться, вдохнуть столичного воздуха, вкусить столичной жизни… Прибарахлиться. Заранее постарались разузнать у знающих людей места, где можно с рук приобрести фирменные вещи. Знатоки подсказали: бывшая «Труба», то есть Трубная площадь, перекресток Цветного бульвара и Бульварного кольца. Там трутся нелегалы-продавцы, то бишь, фарцовщики… И два лоха-провинциала, самонадеянно возомнившие себя рассудительными, предусмотрительными, прожженными деятелями, обладателями массивных капиталов, двинулись в Москву в плацкартном вагоне. Ну и, долго ли, коротко ли, очутились на Трубе…

Саша умудренно усмехнулся:

— Это сейчас я понимаю, что там чуть ли не самый низший уровень этой публики. Ну, а тогда…

А тогда они довольно быстро натолкнулись на лощеного, вежливого, элегантного молодого человека…

Саша малость раскипятился от воспоминаний:

— Ты знаешь, — обращался он ко мне, минуя Витьку, — ну вот ни за что не подумаешь! Ни в жизнь! Такой, знаешь, парень из солидной семьи. И ладно бы только шмотье на нем с иголочки, так еще и повадки… Сразу видать! Москва или Питер прямо на роже нарисованы. Минимум, Киев. И так прямо по-хорошему все, доброжелательно. Да, говорит, без вопросов, ребята! Давай, говорит, отойдем вон туда, в подъезд…

И в старом мрачном подъезде дореволюционного дома местный петиметр предъявил парням свежайшие, в хрустящей целлофановой оболочке джинсы. Все абсолютно фирменное, все упаковано с роскошным щегольством, и смотреть и трогать — одно удовольствие.

— Я-то с самого начала не собирался… — пояснил Саша. — А вот Юрка, друган мой — тот да. Как увидел марку, лейбл, да как все это стильно, круто, так аж затрясся. Ну и давай рядиться во всю ивановскую, а я, дурак, ему помогал!

Друг Юра, мысленно упиваясь своей житейской мудростью, до усрачки торговался с продавцом, в результате сбросив цену со ста рублей до девяноста. Мажор, наконец, согласился, взял деньги, отдал товар, и…

— И вот тут-то я в первый раз заподозрил неладное, — сказал Саша.

Получив два четвертных и четыре червонца, денди вдруг насторожился:

— Стоп, ребята! Слышите?

Гости столицы настороженно застыли, но ничего не услышали. Однако москвич зловеще покачал головой:

— Не-ет, что-то не то, я же чувствую… Облава может быть. Вот что! Смотрите: вон там черный ход, видите? Валите туда, и дворами на Неглинку. Там повернете вправо и шагайте спокойно, не спеша, будто гуляете. По итогу до Малого театра дойдете. А я вон туда, на Петровский… Ну все, расход! Быстро!

И только его и видели.

Подъезд старинного дома имел не меньше трех выходов в разные стороны. Может, и больше. Два наивных лопуха, таясь, невольно пригибаясь, закоулками шпионски прошмыгнули на Неглинку, а там выпрямились и пошли ровно, изо всех сил делая вид, что они просто так, прохожие…

— Ох, дебилы… — вздохнул Саша.

Короче говоря, совершив длинный крюк (остановились на частной квартире, вернее, комнате в коммуналке у пьющего старикана на Тишинке, то есть, на улице Красина, возле карандашной фабрики имени Сакко и Ванцетти), пришли домой, вскрыли шикарный пакет…

— И что нашли, как думаете?

— Одну штанину, — я усмехнулся.

— Ровно! — Саша ухмыльнулся тоже. — Вот точно, прям по ширинке распорото. Как по линейке! Там пол-жопы, тут пол-жопы. Это чтобы каждую половину по полной цене загнать. Сто процентов прибыли. И ведь когда в упаковке, ни за что не подумаешь! Штаны и штаны. И сама упаковка-то, ну натуральная, фабричная!..

Хозяин-старикан, с которым парни поделились бедой, аж плюнул с досады: «Ну куда поперлись, дурни⁈ Почему меня не спросили?..» На что дурни лишь виновато развели руками. А хозяин горячо, но запоздало пустился объяснять, куда надо было идти… да уже поздно. Ну и с горя, конечное дело, а дедухан за компанию, нажрались вдрызг.

— И знаешь, я все удивлялся и удивлялся: ну как же так они упаковали⁈ Ведь комар носа не подточит! Незаметно вообще, ноль! Год удивлялся, все никак не догонял. А после этой разгрузки… ну, помнишь?..

— Конечно.

— И удивляться перестал. Это же целая индустрия!..

— Какой разгрузки? — навострился Витька.

— Это неважно, — отмахнулся Саша. — Тебя не касается. Для тебя мораль такая: с огнем играешь! Лезешь в болото. Смотри, затянет… Тебе верно говорят: не будь скупердяем позорным! Не по-нашему это. Не по-русски, не по-советски. Ты ж комсомолец вроде как? И что, за копейку удавишься, что ли?

Витек обидчиво пробурухтел нечто, но я так понял, что и тут мы его не убедили. А во мне финал беседы неожиданно всколыхнул странную и даже вздорную мысль: а что можно приобрести на одну копейку? Ведь это же денежная единица… А! Так я уж это вспоминал, было дело!

В 1978 году в СССР одну копейку стоили:

— коробок спичек;

— стакан газированной воды без сиропа (с сиропом — 3 копейки);

— один кусок хлеба в столовой;

— газета «Пионерская правда»;

— тетрадка в 12 листов;

— простой карандаш.

Что еще?..

Тут мы как раз и подоспели к технопарку, и данный вопрос рассеялся, так как на проходной случилось неожиданное.

Старичок вахтер Петр Иванович, до сих пор не однажды нас видевший и пропускавший, вдруг вскочил, руками замахал:

— Эй, эй, ребяты! Студенты! Стой!..

— Что такое, Петр Иваныч? — удивился Саша.

— Стой, говорю. Вы же тут на практике?

— Типа того, — сказал я.

— Ага. Топайте-ка к заму. Он велел. Как, говорит, практиканты придут, пусть сразу ко мне.

— Это Рудаков?

— Он самый. Задача ясная?

— Яснее некуда, — отчеканил я. — Идем, ребята?

И мы прошли в кабинет замначальника технопарка Рудакова, который когда-то определил нас на склад к Козлову. Зам явно ожидал нас, и в ожидании что-то бегло писал на плохонькой бумажке.

— А, прибыли! — приветствовал он нас. — Входите. Садиться не предлагаю, поскольку разговор на минуту. Или меньше. У вас ведь два дня отработки осталось?..

— У меня три, — подал я голос и объяснил ситуацию с субботой. Зам понимающе кивнул головой.

— Понятно, — сказал он. — Ну так вот, у меня к вам хорошая новость. Будем считать, что вы потрудились с перевыполнением плана! Поэтому ваша трудовая вахта закончена. Оставшиеся дни идут в зачет уже сделанного. И твоя суббота, Родионов, тоже. Талоны ваши остаются у вас, можете пользоваться. Ну, вот где-то так… Свободны! Готовьтесь к началу учебы, за помощь спасибо!

И встав, он с чувством пожал нам всем руки, добавил, что можем мы отправляться в общагу, готовиться, приводить себя в порядок, отдыхать… ну и так далее.

Когда вышли из кабинета в коридор, я предложил:

— Слушайте, пацаны. Давайте я от всех схожу к Савельичу, спасибо ему скажу от всего нашего коллектива. Конечно, с пустыми руками оно как-то не совсем то, но сами понимаете, на рабочем месте нельзя…

— Да он и сам поймет, — рассудил Саша. — Мужик-то с головой. Дело говоришь, Василий! Сходи от нас от всех, так, мол, и так… А вообще когда-то надо будет ему организовать. Нормальный мужик! Ладно, Вась, ты иди, а я срочно в деканат. Наш вопрос надо решить, — он подмигнул, намекая на ручку в кармане. — Да и не только. Может, уже расписание готово на ближайшие дни.

— Какие предметы? — живо заинтересовался я.

— Вот и выясню. Витек, если хочешь, пошли со мной! За компанию.

— Да я… — замялся Витька, — не, Сань. Мне тут надо…

— Ну смотри, — в Сашиных глазах мелькнуло веселое озорство. — А я еще и насчет стипендии хотел уточнить.

— Чего уточнять? — Витька воспрянул.

— Да правда ли, что студент Ушаков лишен стипендии? За жлобство и развратные действия. Со студенткой Малининой Татьяной… Ее, кстати, тоже надо бы лишить!

…Мы с Сашей с удовольствием погоняли шуточки на эту тему. Витек сообразил, что надо бы поддержать юмор, тоже посмеялся. Но видно было, что он раздосадован:

— Ага, ага… Ну это точно, капнул кто-то! Любка, небось?.. Вот ведьма! Побежала уже, настучала…

— Ну при чем тут Любка? Общага как деревня, Витя! За один день слухом полнится. Да меньше, куда там! Хочешь-не хочешь, а все знаешь.

Наверняка Саша лукавил. Были у него источники информации. Я подумал, что он и про наше с Любой порево вполне осведомлен, но из своих соображений помалкивает. Ну и ладно.

На проходной расстались. Петру Иванычу я слегка соврал:

— Рудаков просил Савельичу записку передать, сбегаю быстро… — и вахтер без вопросов пропустил.

Козлова я застал в его тщедушном «офисе» за какими-то вычислениями, которые он, напялив толстые очки, выполнял на счетах — видать, ему это было привычнее, чем калькулятор или логарифмическая линейка. И щелкал деревянными шайбочками лихо, прямо артистически.

От лица всех нас троих я выразил завскладу истинное почтение, пожелал всего самого — и старика растрогал.

— Ну, спасибо, спасибо… И за работу тоже. Мы за эти дни такой порядок на складах навели! Да разве бы мы с Павловной справились вдвоем? Полгода бы возились. А тут за две недели! Ну да не прощаемся, вам же еще пять лет учиться, да глядишь, потом по ученой части пойдешь… Так что увидимся еще, поработаем!

— Буду рад, — искренне сказал я. — Кстати, Николай Савельич! Есть одна тема… Такой разговор по-товарищески, можно?

— По-товарищески на сухую не бывает… Ладно, ладно, шучу! Давай, что там у тебя?

И я без дипломатии зарядил примерно так: Николай Савельич, а вот ваш негатив к Беззубцеву — он только на той некрасивой истории со студенткой заквашен? Или вопрос глубже?..

Козлов долго смотрел на меня поверх очков. И ответил вопросом на вопрос:

— А ты чего вдруг вспомнил эту рухлядь сраную? Случилось чего?

— Да нет, — сказал я. — У меня просто тот наш разговор из головы не идет. Так сказать, чисто психологически.

— Это да, — с неожиданной серьезностью сказал завсклад. Отложил счеты. — У меня тоже тут психология…

И пояснил: вряд ли он сможет объяснить это, но к Беззубцеву он относится негативно. Вернее, этот негатив возник потому, что в профессоре Козлов необъяснимо чувствует странное внутреннее напряжение…

— Понимаешь? Вот вижу я его и прямо чую, прямо-таки сигнал включается во мне! Что он как-то всегда в напряжении, всегда настороже. Как будто всегда ждет какой-то опасности!

Разумеется, неглупый Савельич оговорился, что он ничем не может подтвердить свои слова. Но в правильности чутья не сомневается. В душе профессора Беззубцева давно и не переставая звучит сигнал тревоги. Он живет по струнке, все время озираясь, как летчик в воздушном бою. Как диверсант на территории враждебной стороны. Он приучил себя ждать какой-то подляны откуда угодно. Понимая, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Жить в вечной оглядке.

— Понимаешь?.. — с напором повторил Козлов.

— Понимаю, — произнес я с глубокой интонацией. Николай Савельевич воззрился на меня с живым интересом: что, дескать, он там понимает?.. И я сказал, четко, раздельно артикулируя слова:

— Вы считаете, что это у него растет откуда-то из прошлого? Там, в этом прошлом, есть то, что он прячет. И чего никто не знает. Кто знал, того уж нет. По крайней мере, он на это надеется. Но панически боится, что вдруг это где-то прорвется. И станет известным. Так?

Савельич смотрел мне прямо в глаза. Потом медленно поднял толстый указательный палец, ткнул им в мою сторону:

— Вот! Вот ты и в самом деле понял, Родионов. И даже лучше меня. Ну что там! Ты уже студент, а я… По сути, пять классов! А дальше — война да коридоры.

— Ну, Николай Савельевич…

Он махнул рукой:

— Ладно, ладно. Сказал лучше, вот это точно. Я-то, может, соображаю не хуже, а сказать так не смогу. Ну, а коли мы с тобой два таких умных, и смекаем все как надо, то давай смекать дальше. Где у него может темень прятаться?..

— Во время войны?

— Вот! — вновь победно ткнул пальцем. — И я так же подумал. Ну, правду сказать, тут особо-то знатоком быть не надо. Это первое, что на ум приходит… Ну, а дальше полный туман наступает. Ну да и хрен с ним! Мне, по правде сказать, об этом думать и некогда, и неохота. Все равно, что навозную лепешку ковырять. Жизнь лучше нас с тобой все сделает. Прячь-не прячь, если что есть, наружу вылезет рано или поздно… Ладно, Родионов! Разговор потеха, а работа хлеб. Правильно говорю?

— Абсолютно.

— Ну и бывай на том. А случится время, заходи, буду рад видеть.

Я шел и думал, что для меня теперь раскопать прошлое Беззубцева — это и есть хлеб. Вцеплюсь в это как бультерьер, и я буду не я, если не найду правды!.. А в том, что я к ней движусь шаг за шагом, я не сомневался. Беседа с Козловым очень сильно укрепила меня в этой мысли. И вот предстоит встреча с Ларисой. Это еще один шаг, бесспорно. И шагнуть здесь надо с умом!

Я надеялся обдумать это как следует в общаге, благо время в запасе было… Но вот здесь-то как раз сработал второй закон диалектики: количество перешло в качество. В последние дни здание постепенно заполнялось возвращающимися с каникул студентами, а именно сегодня этот ручеек вдруг прорвал плотину, превратившись в бурный поток…

Еще на подходе я обратил внимание на толпу людей и машин у входа: и старшекурсники, и первокурсники с родителями… суета с заселением, получением матрасов, тумбочек и тому подобного барахла. Все пять этажей голосили, шумели, гремели, и я слегка напрягся, вполне логично предполагая, что сейчас меня может радостно приветствовать кто-нибудь, кто помнит Василия Родионова по вступительным экзаменам, а я, наоборот, его в упор не знаю.

Однако, обошлось. Я без затей проник в 407-ю, где обнаружил и Витьку, и загорело-лохматого, а вернее будет сказать, давно не мытого и не стираного Толика Бочкина, которому искренне обрадовался:

— О, Толян! Вы с Ромкой к нашему шалашу?

— Ишь ты, — иронически ответил Бочкин. — Смотри ты, какой Ленин в Разливе… Это вы скорее к нам в довесок!

— Как гарнир к котлетам?

— К бифштексам!..

Ну, так слово за слово, поострили, гарниры да бифштексы навели Витька на мысль о скором обеде.

— Кстати, не худо бы и пожрать! — воодушевился он. А утренний воспитательный процесс, видимо, оставил в нем душевный след, отчего он вдруг щедро и мужественно заявил:

— Слышь, Толян! У нас с Васькой талоны в технопарковскую столовку есть, так мы поделимся. Запросто! Да, Базилевс?

— Легко! — заверил я.

— Ха! Возражать не стану. Только сперва помыться хотя бы! С этого начать возвращение… в лоно цивилизации.

— А где Роман, кстати? — спросил я.

— Да по своим делам отлучился. К вечеру должен быть… Ладно, я в душ, а потом пойдем, пустим в расход ваши талоны, если предложение в силе.

— Конечно, — немедля ответил я, сдерживая улыбку. — Только предложение Витькино, значит, и талон его. Логично, Витек⁈

Глава 18

Бедный Витька поперхнулся, но не нашелся, что сказать. Что тут скажешь?.. А я еще чуть плеснул масла в огонь:

— Надеюсь, жаба-то тебя не придавила?

Толик не без ехидства хмыкнул — видать, Витькина прижимистость успела стать каноном местного значения.

— Ну? Где талон-то? — взглянул он на нашего фарцовщика.

Тот сделал над собой жестокое усилие:

— Да вот!.. — порылся во внутреннем кармане пиджака, вынул помятую бумажку. — Держи.

— Положи на стол пока, — велел Анатолий. — Ну что, пацаны, подождете меня с полчаса? Я в душ!

Когда, выходя, он открыл дверь, я мельком услыхал, какой шум-гомон в коридоре, и мысленно возблагодарил высшие силы, а вместе с ними и Сашу Лаврентьева за то, что у нас в комнате так сразу все устоялось. Избавлены мы от этой возни! Вот как представил адову суматоху… Сразу же усталость ощутил.

— Слушай, Вить, давай эти полчаса проведем в релаксе…

— В чем? — он замер от неожиданности.

Рассмеявшись, я постарался популярно объяснить, что такое релаксация. Витек быстро сообразил, надо отдать ему должное:

— А, понятно. Глубокий отдых, можно так сказать!

— Можно, — подтвердил я, с удовольствием устраиваясь на койке…

Однако, не суждено было нам в этот миг ни глубокого, ни мелкого отдыха. В дверь формально стукнули, в тот же миг ее толкнули. На пороге предстал сияющий Саша.

— Ну, коллеги! — провозгласил он. — Плясать готовы⁈

Не надо было долго объяснять, что посредством толковища с Юлией Михайловной, не обошедшегося без подарка, был сформирован состав трех учебных групп первого курса…

— У тебя списки есть? — оживился я, вскочив.

— Ишь чего захотел! — рассмеялся Саша. — Официально списки объявят только первого сентября. Я вам пока выдаю… — он пошевелил пальцами…

— Агентурную информацию, — закончил я фразу.

— Точно так!

Выяснилось, что сформированы три учебные группы под названиями ХТФ-78–01, 02, 03 (химико-технологический факультет, год поступления, номер группы). Ну и традиционно, из года в год на студенческом жаргоне химфака их именуют: «пожарники», «менты» и «доктора» — в соответствии с телефонными номерами экстренных служб. Была бы группа 04, тамошних учащихся называли бы «газовиками»…

— Ну и мы где? — не вытерпел Витек.

Лукавая улыбка поползла по Сашиному лицу… Он выдержал трехсекундную паузу:

— Самый почетный титул!..

— В доктора попали? — улыбнулся я.

— Точно! — повторился Саша.

Так. Стало быть, ХТФ-78–03. Отныне моя группа. Надо привыкать.

— А что с расписанием? — спросил я.

— Пока ориентировочное. Ну, первое сентября — такой ознакомительный день… Сперва общий митинг-не митинг, но встреча всего первого курса. Это перед главным корпусом. Потом факультетские собрания, их деканаты проведут. Вот так уже объявят списки групп, расписание… Скорее всего, будет выдача студенческих и зачеток, но тут могут и запоздать на день-другой…

Я подумал, что если запоздают, то аж до четвертого сентября, поскольку второе и третье — выходные. Впрочем, в субботу занятия наверняка будут… Ладно, посмотрим.

Тут я заметил, что Витек жмется и мнется, и без труда разгадал причину ужимок. Взглянул на Сашу, незаметно подмигнул ему, обозначив почти неуловимый кивок в Витькину сторону. Ушлый рабфаковец все вмиг сообразил.

Он посмотрел на моего соседа, ухмыльнулся:

— Что, бизнесмен из Муходрищенска? Интересно знать, где Малинина твоя оказалась?

Витек благородно заколдобился:

— Чего это — Муходрищенск? Нормальный населенный пункт. С восемнадцатого века существует…

— Ладно, ладно, шучу. А твоя любовь на третьем этаже — в первой группе. Так что не прямое попадание. Но вообще большинство занятий пока лекционные, для всего потока…

Меня, конечно, сильно подмывало спросить, в каких группах оказались Елена Никонова и Любовь Королева, но язык я все-таки удержал за зубами. Спросил другое:

— Ты говоришь, расписание первого объявят?

— Да. И то, думаю, на пару дней. Кстати, второго учимся. В субботу. Ну, а потом уж все встанет на лыжню… А список предметов уже есть. Я записал.

— Ух ты! — воскликнули мы с Витькой в унисон. — Покажи!

Не без важности Саша достал аккуратный маленький блокнот, полистал:

— Та-ак… Запишете или запомните?

— Запомним, — сказал я.

И Саша зачитал нам список.

История КПСС. Высшая математика. Техническая графика. Общая химия. Физика. Физическая культура. Иностранный язык…

Между прочим, последняя дисциплина в отечественной системе образования пережила за последнее столетие поучительную трансформацию.

В классической гимназии, во-первых, обязательно преподавались древние языки: греческий и латынь. И данные предметы в какой-то миг стали сильнейшим яблоком раздора между официальными инстанциями и либералами-«прогрессистами», массово порожденными реформами Александра II. Эти баламуты на много лет завели шарманку о том, что преподавание древних языков — «полицейская» мера правительства, направленная на отупление учеников, которых заставляли зубрить бессмысленные, никому не нужные латинские падежи, склонения и прочий вздор, воспитывая якобы нудную покорность, дисциплину, в ущерб преподаванию естественных наук… В либеральных журналах и газетах как талантливые, так и бездарные авторы изощрялись в насмешках и сарказме в адрес и этих учебных предметов и их преподавателей — ну, апофеоз тут, понятно, «Человек в футляре» Чехова, полнейшая карикатура.

Надо, однако, отметить, что в поздней Российской империи помимо классических гимназий возникли так называемые реальные училища, где на самом деле не было греческого и латыни, но больше времени уделялось математике, физике, химии. Но гимназисты и реалисты были ориентированы на разные вузы. Чтобы, например, поступить в университет, реалисты должны были сдавать дополнительные экзамены. И наоборот, для поступления в технический вуз такая же задача вставала перед гимназистом, а реалисту было проще…

А во-вторых, античные языки — Бог с ними, а основными иностранными в учебных заведениях царской России были французский и немецкий. Французский — понятно, тогда это был главный в мире язык международного общения, а вот немецкий считался «для умных»: ученых, инженеров, медиков… Английский же тогда был занятной экзотикой, в нем упражнялись аристократы из аристократов, вроде семьи Набоковых. А вот после революции возник заметный крен в его сторону и в связи с общим усилением США, и особенно в годы Сталинской индустриализации: подавляющее большинство иностранных специалистов, приглашенных на стройки первых пятилеток, составляли американцы. Во время Великой Отечественной на первый план вырвался немецкий, что совершенно понятно. При всей ненависти к немцам знать язык противника необходимо, это все сознавали… Французский окончательно ушел на обочину, хотя его любители никогда не переводились. Но все-таки после войны в качестве основных иностранных языков утвердились английский и немецкий в примерно равных пропорциях. Именно это предполагали планы всех учебных заведений в графе «Иностранный язык»: половину учащихся определяли на английский, половину на немецкий. Ну, а в послевоенной жизни первый постепенно усиливал позиции, второй сдавал… В семидесятые годы это соотношение составляло уже где-то 60:30 в пользу английского, оставляя десять процентов французскому.

У меня тут никаких заморочек не было. И в прошлой жизни я изучал английский, и учебники на полке в общаге подтверждали это. Вернее потрепанный англо-русский словарь, обнаруженный мною среди прочей литературы…

Тут я мысленно вздохнул. Изучение английского никогда меня не вдохновляло. Думаю, так же было бы с любым другим иностранным…

— Кто занятия будет вести, известно? — спросил я.

— Нет пока, — тут же ответил Саша, и я подумал, что он лукавит. Наверняка кое-что выпытал у Юлии Михайловны, но та велела пока помалкивать… Хотел было спросить и про кураторов групп, но рассудил, что здесь наверняка туману еще больше. Не стал. Зато Витька зачем-то брякнул про спортивные секции — при том что никаких попыток заняться хотя бы физзарядкой я за ним не замечал. Только абстрактный интерес к еженедельнику «Футбол-Хоккей».

Саша охотно тему подхватил, поскольку сам увлекался, как выяснилось, современным пятиборьем, несколько странноватым, на мой взгляд, видом спорта… Но тут явился чистый, мытый-бритый Толик, и дела понеслись галопом. Новоиспеченный староста вспомнил, что у него в деканате остались какие-то нерешенные вопросы — словом, все завертелось.

Предчувствие встречи с Ларисой и прежде волнительно блуждало во мне, а тут прорвалось на первый план, оттеснив все прочее. Конечно, я старался виду не подавать, был как всегда в меру приподнятый, удачно шутил в разговорах, а в глубине души уже клокотал незримый гейзер, и как в таких случаях бывает, время тянулось нестерпимо медленно… Но, конечно, я не только переживал эмоции. Старался продумать тактику, построить разговор. Правда, здесь все свелось к невеликому: «встретимся, заговорим, а там видно будет».

Тем не менее, время ползло, ползло и доползло до половины шестого. Витька с Толиком рассеялись по своим делам, я начал собираться, стараясь растянуть минуты, и все равно растянул их только пятнадцать. Без четверти шесть я был уже при параде, с удовольствием обозрел себя в зеркале — ну, моднейший элегантный парень, все со вкусом, одновременно и с юной миловидностью и с изысканной брутальностью во внешности… Короче говоря, можно быть собой довольным.

Пока! — предусмотрительно отметил я. Пока!.. И с тем отбыл.

Договорились мы с Ларисой Юрьевной встретиться у главного корпуса, но не возле входа. На задворках: с тыльной стороны здания к нему примыкал хозяйственный двор. Склады, гаражи, можно сказать, технопарк в миниатюре. Тоже ворота, проходная. Бог знает почему моей визави взбрело в голову выбрать такую точку рандеву… а впрочем, понятно: поменьше посторонних глаз. И здесь вдоль стены здания и склада тянулся ряд посаженных в какие-то дальние времена лип, они вымахали и создали собой почти полноценную аллею. По итогу, место получилось малолюдное, тенистое и романтичное. Вот там.

Понятно, я не полетел туда ясным соколом, а выждал, хоть было и невтерпеж. Заставил себя пройтись немного, хотя понимал, что и тянуть тут не след. Все точно в меру. И когда я ступил в «аллею», то увидел, что задумчивая Лариса Юрьевна прохаживается туда-сюда у ворот хоздвора.

Опять же странно! Я смотрел на нее как будто из разных эпох и мужчин. И как зрелый поживший мужик, и как мальчишка, по прихоти судьбы в семнадцать лет ставший мужчиной. И виделась она мне как молодой во цвете лет женщиной, так и кем-то вроде старшей сестры, умудренной житейским опытом, от которой исходит что-то приятное, теплое… Да, по возрасту она мне могла и в матери сгодиться, но психологически я так ее совершенно не воспринимал.

Увидев меня издалека, она явно обрадовалась. Во всяком случае, улыбнулась искренне. И слово:

— Привет! — прозвучало по-дружески, будто никакой разницы в возрасте.

— Привет, — откликнулся я тем же тоном. — Прогуляемся?

— Идем, — согласилась она. И мы пошли неспешным прогулочным шагом. Я решил: тянуть нечего, надо брать дело в руки.

— Слушай! Вот эти наши встречи… Ты их как рассматриваешь? Это для тебя отдушина такая?

Она прямо-таки встрепенулась:

— Как ты сказал⁈ Отдушина?

— Ну да. А что?

Она странно помолчала. Лицо изменилось, вернее взгляд. Как будто она вдруг взглянула в некую немыслимую даль. И что увидела там?..

— Вот что, — сказала она так решительно, точно оборвала что-то в себе. — Пойдем ко мне домой? Приглашаю в гости! Можно считать, официально.

Вот это поворот! Но ладно.

— От таких приглашений не отказываются. Почту за честь, — гламурно выразился я.

— Это совсем недалеко, — обронила Лариса, предвосхищая мой следующий вопрос. И мы сразу забыли о вальяжном шаге, то есть она. Понеслась как пришпоренная, я едва не схватил ее за руку:

— Лариса Юрьевна! Куда помча… лась?

Она рассмеялась:

— Это верно! Но потом объясню.

Дом ее оказался в самом деле недалеко, в глубине квартала. Как многое тут в округе, переходного типа от сталинки к хрущевке. Третий этаж.

— Входи! — в голосе прозвучало нетерпение.

Вошел. Первый взор: чисто, почти стерильно. Однушка, но комната большая, потолки высокие.

— Разувайся, проходи. Не стесняйся, — пригласила она, сама скинула туфельки, босиком промаршировала в комнату. Конечно, я не мог при этом не заметить, какие у нее прехорошенькие, изящные, ухоженные ножки. Большой ценитель этого добра А. С. Пушкин, увидав такое, думаю, немедля катанул какой-нибудь бы мадригал увиденному.

— Руки мыть, — распорядилась хозяйка, что мы и сделали. После этого она пригласила меня сесть в комнате за стол, накрытый нарядной скатертью, а сама временно скрылась в кухне, зазвякала там, забренчала чем-то.

Все это в таком стремительном темпе, что я несколько оторопел. Моргнул пару раз — а Лариса уже тут как тут, и в руках у нее небольшой подносик, расписанный «под Хохлому». А на нем…

А на нем бутылка грузинского коньяка, две рюмки, блюдце с четко нарезанными на ломтики яблоками.

— Лариса Юрьевна, — сказал я с чувством. — Что это все значит?..

— Объясню, — сказала она, присаживаясь. Взглянула на меня. Я вмиг смекнул. Раскупорил бутылку, галантно разлил коньяк по рюмкам, попутно ощутив благородно-рыцарский запах этого напитка.

Она сделала заметное усилие, шагнула через душевный барьер:

— Василий! Вот ты сказал: отдушина. Это настолько меткое попадание… Точнее не бывает. Мне именно нужна отдушина. Вот просто говорить и говорить! Выговориться. Я… я настолько одинокий человек, что ты представить себе не можешь… Извини, я выпью, и речь легче польется. Ты тоже, если хочешь. А не хочешь, не надо. Без церемоний!

И запрокинула рюмку. Медленно, с напряженным лицом выдохнула, взяла яблочную дольку, чуть погрызла ее.

— Ты не думай, — сказала она. — Я вообще-то не пью…

— Я так и понял, — кивнул я, — по вашему виду…

— По твоему, — твердо сказала она. — Давай по-дружески!

— Давай.

— Так вот. Примерно раз в сезон я позволяю себе выпить. Разрядиться. Не бойся, не упиваюсь до безобразия. Так, чтобы предохранительный клапан сорвало. Иногда реву в подушку. И никто о том не знает! Ни одна живая душа. То есть, до этой минуты не знала.

Я хмыкнул:

— Ну, тогда и я чуть-чуть себе позволю.

Она кивнула, и я налил ей чуть-чуть меньше полной. Взял свою:

— Четыре раза в год, значит…

— Да. Весна, лето, осень, зима.

Я с удовольствием опустошил рюмку и позволил себе легкую подколку:

— А сейчас — лето или осень?

— Считай, что осень, — спокойно ответила она. — Последний раз это было в июне. Теперь до зимы не прикоснусь.

И бахнула вторую дозу.

Тут, видимо, клапан начало срывать, поскольку красотку понесло. Она закинула одну голую загорелую ногу на другую, пустилась горячо болтать с пятого на десятое — о сложных взаимоотношениях с коллегами, что ей завидуют, за глаза чихвостят всяко, почему-то упорно считают распутной разведенкой, которую муж выгнал из дому за б…ство, и никто знать не хочет, что она вдова морского офицера…

— Понимаешь⁈ Мне-то на них всех наплевать, конечно, но ведь одна! Одна на всем белом свете, ни единой родной души!..

Голос задрожал, в глазах блеснули слезы, но она справилась. Сглотнула, с силой поморгала. Уже на спрашивая меня, схватила бутылку, но налила аккуратно, немногим больше половины. Выпила. Подняла голову, глядя мне прямо в глаза.

Я смотрел, не отводя взор. И сказал негромко:

— Лариса! Можно вопрос?

Глава 19

Она помолчала. Потом сказала твердо:

— Тебе можно все.

Интонация ответа не оставляла ни малейших сомнений в том, что она имеет в виду под словом «все». И она не отводила взгляда, ставшего уже заметно хмельным.

— Хорошо, — сказал я очень многозначительно. — Тогда заранее прошу прощения…

И я потянулся к бутылке, налил себе пол-рюмки, выпил. Лариса терпеливо ждала. Выпивать не стала.

— Прошу прощения, если вопрос покажется бестактным.

Она слегка сощурилась, и я прочел это так: валяй! Посмотрим, мол, бестактно или нет. Но промолчала.

— О ваших отношениях с профессором Беззубцевым ходят легенды. Могу я услышать… из первых уст? Что тут правда, что неправда.

Произнося это, я ожидал какой угодно реакции, но Лариса Юрьевна оправдала свою репутацию в моих глазах. Я успел понять, что она человек здравомыслящий, умеющий держать под контролем свою горячую страстную натуру и выплескивать ее ровно тогда, когда ей нужно.

— Я не знаю, что говорят, — спокойно молвила она. — А что правда — я и он находимся в интимных отношениях. Да. Одинокая женщина и женатый мужчина.

— Тебе зачем это надо? — мгновенно спросил я.

Взгляд Ларисы затуманился, она налила себе тоже половинку…

Последовал довольно плетеный, с оговорками рассказ о том, как она повелась на заходы и подходы лукавого профессора, неплохо владеющего не особо-то и тонкими, но эффективными приемами обольщения. Клюнула. Ну, а потом…

Она пожала плечами:

— Есть простые вещи, которые сложно объяснить. Назвать это романом? Нет. Чувствами? Нет. И даже время как-то стерлось в памяти. Ну, один раз. Ну, другой. А потом привычка. А потом…

Тут ей понадобилось преодолеть еще один душевный рубеж. В ход пошла рюмка. Но уж отдушина так отдушина. Говорить так говорить.

Рассказчице пришлось признать, что со временем она втянулась. Визиты возрастного любовника стали не просто рутиной. Она стала ждать их… и в какой-то миг ощутила, что уже не может без них.

— Он как змей-искуситель, понимаешь⁈ — лицо разгорелось, глаза сверкали. Вообще казалось, что от нее идет жар. И видимо, ей уже незачем было думать, понимает ли семнадцатилетний парень, что такое «змей-искуситель». Ее несло. Барьеры рухнули. Следующее откровение далось легко, хотя оно было совсем убойным. Шок-контент, как говорят сейчас.

Лариса призналась, что секс с профессором у них был не обычным. Он по-настоящему активировался, входил в безумный раж, испытывал полноценный оргазм только в причудливой ролевой игре…

Я почему-то мгновенно вспомнил злые слова Козлова о Беззубцеве, услышанные мною чуть ли не в первую минуту знакомства с завскладом: а его, старую гниду надо… того, изнасиловать в неестественной форме. Мысль обожгла: да неужели⁈ Как говорится, сам того не зная, Савельич распахнул полог истины! Вдобавок ко всему, ученый муж еще и педераст?..

Нет. Оказалось еще интереснее.

Лариса поведала, что их порно-карнавал с Беззубцевым зиждился на садо-мазохизме, причем доктор наук, самоуверенный интеллектуал, лощено-импозантный джентльмен терял этот спесивый облик, полностью отдаваясь низменным игрищам в роли сабмиссива, «нижнего»…

Тут она прервалась. Брови сдвинулись:

— Извини, а ты понимаешь, о чем речь?..

— Конечно, — спокойно сказал я, и наполнив обе рюмки, четко разъяснил, что такое садомазохизм.

Не знаю, протрезвела Лариса или нет, но смотрела она на меня серьезно, пристально, и даже как-то с подозрением.

— Извини, — повторилась она, — а ты откуда все это знаешь?..

— Ну! — я постарался снисходительно ухмыльнуться. — В двадцатом веке живем! Эпоха информации, НТР… Иной раз узнаешь то, чего и знать не хочется. Выпьем?

Она кивнула, и мы выпили.

Дальнейший ее рассказ грешил сумбуром и повторами, но я легко просеивал словесный ворох, выделяя главное.

Насколько я понял, Беззубцев без своего театра порнографических теней жить уже не мог. Да, как артист без сцены, только отвратно. Он абсолютно перевоплощался, а точнее, развоплощался, словно оборотень. Исчезал человек, оставалась от него лишь грязная животная похоть…

— Мне иногда делалось страшно, — созналась Лариса. — Он в эти минуты так… ну, добровольно сходил с ума, что ли. И казалось, уже не войдет, так и останется животным…

Тем не менее, профессор всегда возвращался. Абсолютно. Вновь делался надменно-ироничным, холодным снобом, будто ничего не было, не корчился он в извращенных мизансценах. Не было! Фантом, призрак. Ну да, мелькнуло что-то вроде бы. Ну и что? Мелькнуло, и нет.

— Это надо уметь, — признала Лариса. — Это… какой-то особый вид бесстыдства.

— Но зачем ему это надо⁈ — воскликнул я.

Я счел нужным так спросить, хотя, конечно, своя версия уже сложилась. И собеседница тотчас же ее подтвердила — она вообще была человек неглупый, я успел заметить. И эта психологическая загадка ее порядком занимала. Впрочем, разгадка здесь — не премудрость царя Соломона…

— Ну как зачем! — уверенно заявила Лариса. — Понятно, зачем.

Для Беззубцева это была такая же отдушина, как для нее самой вот этот разговор со мной. Обращаясь в срамное нечто, он разряжался, сбрасывал с себя житейский груз — не прямо в таких словах сказала Лариса, но именно так я распутал ее толковую, но все же хмельную путаную речь. Она между прочим взяла бутылку, вроде бы хотела налить, передумала, поставила рядом.

— Ты знаешь, — вдохновилась она, — он как-то говорил мне, что был в командировке в Будапеште, на какой-то конференции…

Я вмиг сделал внутреннюю стойку. Письмо из Венгрии! Я же помню, с каким нетерпением он его ждал!

— … не знаю я, что там за конференция, но как-то он проговорился. Случайно. Больше ни разу не обмолвился, и я не вспоминала. Но запомнила.

По этой обмолвке Беззубцев там, в Будапеште, посетил особое место — глубоко закрытый клуб для садомазохистов. Как говорят сейчас — поклонников БДСМ. Каким образом он проник в это заведение?.. — тайна всех тайн, но сомнений в правдивости рассказа никаких.

Душевное потрясение от того визита осталось навсегда, хотя, конечно, профессор надежно хранил его за респектабельным фасадом. Но однажды проболтался Ларисе в миг сильнейшего отходняка. После разрядки. Когда возвращался из состояния раздавленного слизняка обратно в человека. Где-то на полпути. Наверняка потом жалел об этом, но никогда не возвращался, даже Будапешт ни разу не упомянул. И умная Лариса прикинула на данную тему тоже воды в рот набрать.

Мысль моя бодро, упруго побежала… Но я осадил ее. Потом! А сейчас в самый раз зайти с другого фланга

— Хорошо… — проговорил я философским тоном, чувствуя подмогу коньяка. — Но вот ты никому о том не говорила, а мне вдруг сказала. Почему так? Отдушина, да. Понятно. Но почему отдушина именно я? Не кто-то другой?

Я понимал, что загоняю Ларису на развилку. Отвечать сложно, несмотря на возникшую откровенность. Вернее, говорить правду.

Но она, видать, решила: напролом, так напролом. Как ледокол.

— Знаешь… тут много чего можно крутить, юлить, и даже не соврать. Какая-то правда в этом будет. Но не вся. То есть, не главная.

— Ну так давайте главную! — я невольно сказал на «вы».

— Главная, Василий, в том, что меня тянет к тебе.

Она это выговорила твердо, не отводя глаз.

— Сразу. Надеюсь, не надо объяснять, как?..

— Не надо. Но можно.

— Как женщину к мужчине. Можно сказать — как бабу к мужику. Как в первый раз увидела тебя. Это не объяснить, это что-то типа живого электричества. Вот оно есть, и все. А остальное неважно совсем. Возраст, внешность… Тебе семнадцать, а кому-то, может, шестьдесят. Может, лысый там какой-то. Неважно. Искра, молния — и все. Я не знаю, бывает ли это у других. У меня — да.

— И раньше было?

— Конечно, — спокойно сказала она. — Еще по рюмке?

— Наливай.

Чтобы взять бутылку, мне пришлось привстать, перегнуться через стол, взглянуть в вырез платья…

Вот здесь — убей, не знаю, как время перевернулось, дернулось, пропало на миг, как свет от перепада электричества — да только мы уже в объятиях друг друга и в горячем поцелуе, и все разумные мысли прочь, лишь грубая, свирепая страсть, ее темное пламя. И вот моя рука уже под платьем, уже по-мужски властно и наверняка больно жмет нежную упругую грудь, и женщина отчаянно льнет ко мне всем телом, я чувствую, как бешено колотится ее сердце…

И тут она вдруг вырвалась, отпрянула, тяжело дыша. Помятая, растрепанная, но все равно непостижимо прелестная. И от меня огненный вал страсти отхлынул, я вдруг вспомнил Лену, вспомнил, что я начисто забыл о ней в эти «минуты роковые», как будто не было ее в моей жизни.

— Стой, — прерывисто бросила Лариса, успокаивая дыхание. — Василий, извини… погоди…

Я вежливо приостановился.

Она поправила волосы, невольно положила ладонь на грудь так, словно придерживала сильно бьющееся сердце.

— Извини, — умоляюще повторила она, — я… не могу. У меня голова кругом. Я просто… понимаешь, у женщин бывает так, когда ты ошарашена, просто какой-то отказ всего. Ни соображать, ни говорить, ни ощущать… Извини, сейчас ничего не могу.

Мгновенно прикинув расклады, я решил, что в самом деле мадам сейчас реально одуревшая. И лучше всего оставить ее одну. Пусть остынет.

Я вскинул обе руки в знак понимания.

— Все ясно! Вопросов нет. Ухожу.

— Давай еще по рюмке.

— Давай.

Мы выпили еще по рюмке и я ушел, мельком подумав — допьет ли она в одиночестве остаток коньяка, и как завтра встанет на работу?.. Но это в самом деле было мельком. Дальше сама собой загорелась мысль, даже не мысль, а сильнейшее желание обдумать то, что обрушила на меня эта встреча… но я и тут себя притормозил. Анализировать, не спеша тасовать факты, намеки, версии лучше всего лежа на кровати. Закрыв глаза, закинув руки за голову…

Короче говоря, под такие мысли я достиг общаги, стал подниматься… и вдруг так сильно потянуло заглянуть к Любе, что впору изумляться. С чего бы это?.. Секунд пять я изумлялся, после чего рассудил так, что просто заглянуть — почему бы и нет? Зная Любин характер, можно предположить, что она начнет грубить, дерзить, но в этом случае развернулся и пошел, и всех делов. Зайду! — решил я и повернул на третий этаж.

Общага, конечно, сильно изменилась. Ожила процентов на девяносто, прямо драйв в ней закипел: голоса, топот ног, хлопанье дверей… Ну и, конечно, густое амбре кухни и парфюмерии.

В коридоре я разминулся с симпатичной девушкой в халате, шлепанцах и головой, замотанной алым махровым полотенцем: дезабилье, как говаривали прежде. Она явно шагала из душевой, и я, конечно, заметил, как окинула меня заинтересованным взглядом, но сделал вид, что не заметил этого.

Ну, вот и дверь 312-й комнаты…

Уже на подходе меня что-то насторожило, но в первую секунду я не понял, что.

Понял во вторую: там нечто невнятно бубнил явно раздраженный голос.

Что бы это могло быть?..

На этот вопрос я ответить не успел, так как вдруг в комнате пугающе загремело, что-то упало, и здесь уже отчетливый Любин голос резко выкрикнул:

— Руки убрал, б…! — и вновь вспышка скрипов и лязгов.

Я летел вперед, не рассуждая. Дверь чуть не снес толчком плеча.

И увидал дикую вещь: взлохмаченная, раскрасневшаяся Люба, свирепо матерясь, отбивалась от парня, лезшего к ней с самыми недвусмысленными целями. Он находился ко мне спиной, но явно и услыхал грохот двери, и уловил мелькание теней, отпустил девушку и развернулся ко мне отнюдь не по-дружески.

Он был чуть выше меня ростом. Самая ординарная внешность. Разве что лицо злое, резкий негатив мимики. И я вмиг понял, что он сильно поддатый. Ну, сильно-не сильно, но мозги уже перекошены, в них и в моторике разброд, и себя, конечно, парень не контролирует.

Не знаю, что расфокусированный взгляд определил во мне. Но злоба перекосила лицо еще сильнее. И он махнул правой рукой — то есть попытался нанести нелепый удар, не определимый никаким боксерским термином. Не прямой, не хук, не кросс, не свинг. Скорее всего, это можно назвать оплеухой.

Неудачной. Конечно, я ушел уклоном. И больше того, вмиг схватив драчуна за запястье, рванул на себя.

От внезапности и по инерции его мотнуло вперед и вправо от меня, а я резко зашагнул влево и мгновенно провел борцовский «двойной нельсон» — жесткий захват противника через подмышки со сцеплением рук в замок.

То есть, по правде говоря, получилась сцепка рук не с задней стороны шеи противника, а с передней. Не классика, а тоже типа деревенщины, но эффективно. Стиснув горе-агрессора, я заставил его очуметь, нелепо и беспомощно растопырить руки. Конечно, и в данной ситуации противоборство было возможно, но затуманенные мозги тормозили действия, а я сильным рывком на себя прогнул его, сбил равновесие, и вот тут, потеряв устойчивость, он стал совершенно беспомощен.

Не сбавляя темпа, я выволок его в коридор, куда уже повыскакивал народ. Поднялась голосистая бабья суматоха.

— Тебя башкой об косяк приложить или придушить? — вполголоса сказал я в правое ухо побежденного.

Не очень я рассчитывал, что он поймет меня, да и не собирался делать ни того, ни другого, но очень уж меня взбесила атака на женщину. Герой, мать твою! На девчонку налетел.

— Эй, полундра! — повелительный мужской голос слева. — А ну, кончай!

Не ослабляя хватки, я глянул туда.

К нам спешил рослый парень в тельняшке…

А! — вспомнил я. Как-то раз виделись с ним мельком в душевой четвертого этажа.

Я отпустил поздно затрепыхавшегося неудачника, напоследок ощутимо и унизительно ткнув коленом в зад.

Бывший моряк был уже здесь.

— Стоп! — приказал он.

— Да я и так стою, — усмехнулся я.

Тут же возникла Люба.

— Привет, Коль! — выпалила она секундной скороговоркой.

— А, Любаня, — не без усмешки отозвался Николай. — Из-за тебя, что ли, тут рыцарские поединки? Как из-за Прекрасной Дамы!

— Да какие, в жопу, рыцарские⁈ — в сердцах воскликнула она и кивнула на злобно-взъерошенного незваного гостя. — Вон, ваш вахлак приперся бухой! И полез на меня. Хватать стал! Дебил!..

Коля взглянул на позорного кавалера так, что тот если не протрезвел, то хоть какой-то ущерб совести ощутил.

— Жора, — тон стал ледяным. — Что, правда это?

Жора насупился.

— Конечно, пъавда! — зазвенел женский голос. — Я все слышала за стенкой!

Вперед воинственно сунулась не толстая, но ядреная, крепко сбитая особа в черных футболке и трениках, по-домашнему. Слегка картавя, она тараторила:

— Люб, ты на него заяву накатай в ментовку! Вот пусть его закйоют, пусть на найях посидит, подумает, глядишь, умнее станет, хотя, конечно, вьяд ли!..

Фигурант невнятно огрызнулся, при старшем товарище не решаясь на активные действия.

— Ваське спасибо! — вякнула Люба в мою сторону. — Он меня выручил!

— Жора, — со зловещим бесстрастием произнес Николай, — ты что, и вправду умственно отсталый? Ты вообще соображаешь, что творишь? На кичу захотел?

— Да я ничего… — подозреваемый наконец-то пробился к сравнительно внятной речи, — только всего-то… ну, за руку взял, а она вопли до небес, принцесса на горошине!

Николай повернулся ко мне:

— Правду говорит?

— Да нет, конечно, — сказал я. — Лез на нее, как гиббон на пальму.

Николай повернулся к Жоре:

— Ты… ты знаешь, что на зоне делают с осужденными по сто семнадцатой?

Вопрос не требовал ответа, поскольку отставной моряк и не стал его ждать. Левой рукой без замаха, но жестко и умело он сунул кулаком в подбородок — некий условный джеб. Ровно настолько, чтобы, так сказать, и лампочку встряхнуть, и провода не оторвать.

Жору мотнуло, ноги подкосились, и Коля подхватил его под руку.

— Пошли, поговорим, — велел он. — Воспитательный процесс не закончен. Василий? — обратился он ко мне.

— Да.

— Пойдем тоже, потолкуем.

— Я, собственно, к Любе по делу шел…

— Ну тогда, решай свое дело — и милости прошу ко мне. На чашку чая. Четыреста двадцатая, — он мотнул головой вверх.

— Принято, — улыбнулся я.

Глава 20

Коля бесповоротно поволок наказанного в сторону лестничной клетки, а дамское общество продолжало возбужденно гомонить.

— Любка! Я тебе говойю — напиши заявление! — наседала картавая здоровячка. — Потом забейешь. Не посадят же его в конце концов! Пусть в КПЗ посидит недельку. Там вот, глядишь, мозги на место встанут.

— Так из института сто процентов вылетит, — прозвучал еще чей-то рассудочный голос. — И из комсомола, разумеется.

— А туда и доога!

— Да ну, — отмахнулась Люба. — Стану я еще об говно руки пачкать!.. Вась, ты что хотел-то?

— Да книгу взять, — мигом сообразил я. — Помнишь?

— А! — так же вмиг смекнула она. — Пошли, конечно. Гражданки, расходимся! Инцидент исчерпан. Нечего зря глазеть!..

И мы прошли в 312-ю. Дверь Люба плотно прихлопнула. В комнате был беспорядок, один стул лежал на полу, и валялись вокруг несколько книжек и тетрадок.

— Паразит! — ругнулась хозяйка, проворно прибираясь. — Смотри-ка на него, воспылал страстью, придурок! Не в первый раз уже яйца подкатывает. «Люба, вы согласны на продолжение знакомства в уединенной обстановке?..» — передразнила она Жору гнусным голосом. — Ага, счас! Я только срать на тебя согласна.

Ворча таким образом, она ловко и быстро навела чистоту. Через минуту и следа дурацкой потасовки не было. Книги с тетрадями Люба затолкала на висячую полку. Вздохнула. Взглянула на меня каким-то иным, особенным взглядом.

Очень непохоже на прежнюю Любу — языкастую, своенравную и отвязанную. Сказочные небесные глаза почему-то посмотрели робко и просительно.

— Ты что? — я даже удивился вслух.

— Так, ничего… — промямлила она. — Ты знаешь… я, конечно, хотела сказать…

Слова давались ей с трудом, через моральную преграду. Но я угадал, что она хочет сказать. Шагнул к ней, дружески расставив руки…

И она бросилась мне в объятия. Обхватила, прижалась крепко-крепко… и разрыдалась от многих чувств.

Я не то, чтобы растерялся — реакцию девушки предугадать было несложно. Нет. Но испытал странную печаль: ведь две недели как с Леной попрощались на время, и такие лютые замесы один за другим! И острая щемящая жалость к Любе стиснула сердце — тоже ведь такая чудесная девчонка, хоть, спору нет, и шалопайная, тот еще сорванец в юбке. Сейчас ведь влюбится по-настоящему, и что тогда с ней делать?..

И как под заказ, вспомнилась мне Алиса. Стоял, от души обнимал Любу, трогательно уткнувшуюся носом мне в шею, поглаживал ее по плечам и спине, ощущал живую прелесть молодого женского тела… И память с четкой достоверностью вернула миг, когда Алиса так быстро, как бы смущаясь, прильнула ко мне, чмокнула в щеку и поскорей стыдливо отскочила. Тепло ее губ, мимолетное прикосновение девичьей груди — все это живо, все это во мне есть, и во что может превратиться в будущем?..

Ответа нет.

Люба подняла голову. Грубоватой ладошкой провела мне по шее, вытирая влагу.

— Ишь, разревелась, дура, — прокомментировала она самокритично.

— С чего бы это, Любовь… как по отчеству, не знаю? — я решил поддержать ее легкой шуткой.

— Кирилловна, — она вытерла мокрые щеки, хлюпнула носом.

— Так вот, с чего бы это, Любовь Кирилловна?

— Ах, Васенька! — вздохнула Любовь Кирилловна, вновь прильнув ко мне, и так доверчиво положив голову на плечо, что я чуть не раскис от умиления. — Вам, мужикам, трудно бывает нас понять. Ты, наверное, даже вообразить не можешь, что творится в душе у женщины, когда она видит, что есть кому ее защитить… Не знаю там, как другие, а русская баба сразу все отдаст ради такого мужчины! Хоть жизнь! Никогда не предаст… Ну вот, ржет, дурак! Я правду говорю.

— Да я не смеюсь, что ты!

Я и вправду не смеялся, но Любе если уж что взбрело в башку, то колом не вышибешь. Она отпрянула и смотрела сердито и обиженно.

Тут я не выдержал, и точно рассмеялся, с силой привлек ее к себе. Она послушно приникла, ласково мурлыкнув:

— Дурак.

Я осторожно поцеловал ее в темечко:

— Ладно, пойду я.

Не знаю, какие мысли в этот миг вихрились в Любиной голове. Но реакция была очень спокойная:

— Конечно, Васенька, иди. И мне позаниматься надо.

— А где соседки-то твои?

— Разъехались по домам на последние деньки. Завтра вернутся. Ну, иди!

И она даже оттолкнулась от меня. Но так взглянула!.. Бог мой, женские глаза — это, конечно, чудо. Космос. Вселенная!..

Вышел я в сложных чувствах, сам себя до конца не понимая. Но здраво рассудил, что и это надо выдержать в душе. Пусть отстоится, отлежится. Как говорят, по холодку обдумать надо…

На том и остановился. Поднялся на четвертый, прошел к четыреста двадцатой. Это другой коридорный отсек, далеко от нашей четыреста седьмой. Где душ, сортир и прочие коммунальные удобства.

Стукнул в дверь. Коля тут же открыл:

— Входи!

Комната была другого формата. Заметно меньше нашей, зато на двоих. Телевизор, холодильник. Нетрудно было догадаться, что Николай не просто старожил общаги, но заметная здесь фигура. Что немедля и выяснилось. Два-три умелых косвенных вопроса плюс как бы нечаянные проговорки — и я знал, что фамилия Николая Локтев, что вот уже четвертый курс… староста группы и заместитель старосты этажа. Старостами этажей и в целом общаги традиционно являются пятикурсники.

— … я так понимаю, что служба на флоте и рабфак — часть биографии?

— Все верно, — улыбнулся Николай. — Логически вычислил?

Я тоже улыбнулся:

— Это несложно.

— Да… Черноморский флот, 810-й Отдельный полк морской пехоты. Севастополь.

К этому пункту разговора мы уже сидели за столом. И вроде бы как присказки кончились. Пришло время основной темы.

— Ладно, — произнес он. — Скажи, это правда, что Жорка лез на Любку? Тупо так, внаглую?

— К сожалению.

И я рассказал все как было, точнее, то, что видел и делал, не раскрыв только мотив моего прихода к Любе. Хоть и подумал фоном, что общага — та же деревня, глядишь, слухи и поползут… Впрочем, в данной ситуации это было не важно.

Выслушав меня, Коля недобро покачал головой:

— Ну, Жорка…

Это следовало понимать так, что его однокурсник Георгий — юноша проблемный, и старосте с ним очень не скучно. В подробности Николай не полез, а я, естественно, расспрашивать не стал. Мне это ведь и на фиг не надо. А кроме того, и самому не трудно проанализировать и понять, что Жора — персонаж из разряда не то чтобы неудачников, а лучше сказать, людей, которые ухитряются до изумления не попадать в реальность. Таких у нас обычно называют кратким и емким словом «мудак». И судя по лицу Николая, «воспитательный процесс» еще предстоит, но сам воспитатель не слишком верит в его эффективность. Ибо мудака воспитывать тяжко. Он на то и мудак, что его мировосприятие, так сказать, системно смещено по сравнению с обычным. Он может не понимать элементарных поведенческих вещей вроде: будь вежлив… помоги старушке перейти через дорогу… Он искренне недоумевает: а на хрена быть вежливым? Какой мне толк от того, что я старушку переведу?.. При этом такой тип легче легкого способен быть великолепным математиком, музыкантом или еще кем-нибудь… Ну да что там говорить! Жизнь — великий сочинитель.

Тут мы с Николаем, похоже, мыслили синхронно. Я прямо-таки прочитал по его лицу, как он раскинул мысленный пасьянс… и решил подвести промежуточный итог:

— Ладно, Василий! Жора у меня под колпаком, а с тобой мы давай закрепим знакомство, не возражаешь?

— Никак нет, — ответствовал я, безошибочно поняв, о чем речь. И что отказываться в данной ситуации неразумно.

Он встал, из холодильника достал здоровенный помидор явно домашне-огородного происхождения: неправильной формы и расцветки, сорванный зеленым и дозревавший дома где-нибудь под кроватью. Была такая практика томатного собирательства в советские времена. В нашем климате (а в ХХ веке вообще было заметно прохладнее, чем в XXI) эти плоды редко когда вызревали на грядке — после Ильина дня (2 августа) считалось, что ночной воздух и вода в реках и озерах уже холодная. И овощи перестают расти, и купаться нельзя…

Короче говоря, вынул Николай такого огородного монстра, а из недр шкафа — початую чекушку «Русской» и два стакана.

— Мне чуть-чуть, — предупредил я. Он кивнул:

— Я тоже для профилактики.

И разлил граммов по пятьдесят.

Конечно, я расценил это как знак доверия. Николай Локтев увидел, что в общаге появился первокурсник, с которым вполне можно иметь дело. Теперь я должен эту репутацию оправдать.

Ножом хозяин расчекрыжил помидорину на четыре части, посыпал грубой серой солью.

— За знакомство! — провозгласил он, и мы выпили. Воспитание не позволило мне уйти сразу, мы деликатно потрепались о незначительном, после чего я объявил, что мне пора.

— Давай! — хозяин встал. Улыбнулся: — Ну, теперь дорогу в комнату знаешь! Будут вопросы — заходи!

— Конечно, — сказал я, понимая, что по пустякам старосту этажа беспокоить нечего. На том и распрощались.

Идя к себе в четыреста седьмую, я с некоторым удивлением обнаружил, что пятьдесят граммов водки сработали как последняя капля, переполнившая чашу. Упав на практически перебродивший коньяк, они вызвали какую-то снотворную реакцию. Разморило. По внешнему виду не скажешь, но изнутри-то я себя ощущал безошибочно… И ощутил сильное желание добраться до кровати, упасть и расслабиться, хотя было совсем еще не так поздно.

В комнате народ был в полном сборе, прибыл и Роман. По-моему, он был самую малость подшофе, хотя утверждать не возьмусь. Меня встретили приветливыми возгласами, аж душа расцвела… Я сказал: мужики, мол, я сейчас завалюсь, сильно устал, а вы не обращайте внимания, делайте свои дела, мне это не мешает никак, абсолютно. Именно этим словом подчеркнул — абсолютно, а Витек горячо подтвердил, должно быть, судя по себе. Он если уж засыпал, то хоть из пушки пали, не разбудишь.

Сказано — сделано, я лег, сделал вид, что задремал… при этом намеревался поразмыслить упорядоченно. Обработать сегодняшнюю информацию. Мне это представилось очень увлекательной задачей… Но парни в комнате, пусть и вполголоса, оберегая мой сон, пустились в такие разговоры, от которых мои уши превратились в локаторы. Проще говоря, стало интересно, потому что все это когда-то было мне знакомо, все я слышал, но по верхам, и давным-давно все это потерялось под грузом памяти… А тут вдруг воскресло. Ну какой тут к черту сон и даже размышления! Как сдуло. Я лежал с закрытыми глазами и слушал.

Трепались пацаны горячо и умеренно-матерно. А темы беседы, как в таких случаях бывает, перекидывались от одной к другой совершенно вольно.

Сперва заговорили о космических полетах, и понятно почему. Но… тут надо сделать небольшое предисловие.

Сами по себе запуски пилотируемых космических кораблей сделались к 1978 году достаточно рутинными. Нет, конечно, они были заметными событиями, но такой нереальной, сокрушительной, неописуемой сенсационности, как полеты Гагарина, Титова, Терешковой, конечно, уже не имели. Летали наши, летали американцы — исключительно космонавты/астронавты этих двух стран; никаких иных граждан во внеземном пространстве пока не было… Советская космонавтика к этому самому времени давно уже освоила третье поколение кораблей — «Союз» и совсем недавно второе поколение орбитальных станций — «Салют-6». Освоение давалось адским трудом, потом и кровью, гибелью космонавтов… но все же старты пилотируемых аппаратов постепенно становились обыденностью. Тут кого-то из идеологов озарила идея подхлестнуть тему, и коллективный творческий разум заработал. В 1975 году (это было в контексте глобальной повестки «разрядка напряженности») состоялся сенсационный и, как потом оказалось, единственный в своем роде советско-американский полет «Союз-Аполлон». А вскоре в рамках программы «Интеркосмос» (сотрудничество социалистических стран в космической сфере) были задуманы совместные полеты космонавтов из этих стран. То есть чтобы советский плюс иностранец. Готовилось это, разумеется, в строжайшей тайне, и первый такой старт международного экипажа в марте 1978 года по-хорошему взорвал медийное и социальное пространство.

Это был корабль «Союз-28». Состав экипажа: наш Алексей Губарев и чех Владимир Ремек. Впервые в истории гражданин третьей страны очутился в космосе! В июне стартанул «Союз-30» — на нем взлетели Петр Климук и поляк Мирослав Гермашевский, уроженец восточных районов довоенной Польши, младенцем уцелевший во время так называемой «Волынской резни»… Ну, а совсем несколько дней назад в космос отправился «Союз-31». На нем были Валерий Быковский и немец Зигмунд Йен. Сегодня данный экипаж находился на орбите, и ребята как раз поминали его в терминах разной степени цензурности — но дело все же не в том.

Главный предмет их дискуссии — представитель какой социалистической страны полетит в космос следующим! Венгр, болгарин, румын?.. А может, это будет не европеец⁈ Вьетнамец, кубинец, монгол?.. Про югославов и китайцев речь, понятно, не шла. КНР тогда воспринималась как «противник № 2» после США, и ей советская пропаганда вообще отказывала в праве находиться в «лагере социализма», а Югославия всегда в нем занимала своенравное положение.

Дебаты разгорелись не на шутку, хотя и яростным полушепотом — ребята не забывали, что я «сплю», а я слушал с огромным интересом. К единому мнению не пришли, а разговор, вот совсем не пойми как отскочил к аргентинскому чемпионату мира. Тоже тема неисчерпаемая… Но тут вдруг Роман крутанул совершенно внезапный пируэт мысли:

— Слышь, мужики! А вы помните, как в это время⁈ В самом начале!..

В самом начале этого чемпионата, в первых числах июня, когда телезрители предвкушали вечернюю трансляцию матча, на экран вышел вечерний анонс программы передач на завтра. Вел эту объяву ведущий популярнейшей музыкальной передачи «Утренняя почта», он же диктор Юрий Николаев, тогда молодой, очень симпатичный и обаятельный парень. Ну, стал читать, вроде все обыкновенно… но слово за слово, и многомиллионная аудитория начала столбенеть, не веря глазам своим: диктор-то, похоже, бухой, да не слегка, а еле языком ворочает!..

— Да не было этого! — резко перебил Толик. — Ложь!

Правда жизни требует отметить, что он употребил другое слово, вместо «ложь», в рифму с ним, но без мягкого знака.

— Как это не было⁈ — вскипел Роман. — Как не было?..

— Ну ты видел?

— Нет! Но говорили!..

Ребята вдруг так разгорелись на пустом месте, что, казалось, вот-вот разругаются, если не подерутся. Я уже приготовился «проснуться» и угомонить полемистов, но внезапно миротворцем сделался Витек:

— Э, мужики, да что вы? Не тот спор, чтобы ссориться, а?..

И кто скажет, что это глупо сказано⁈

Осознали это и рабфаковцы, притихли. Заговорили примирительно. Дальнейшие прения показали, что никто из присутствующих кривого Николаева не видел, но слышали об этом все. Ну, и тут логика разговора неумолимо подвела к еще более легендарному случаю: якобы знаменитейший спортивный комментатор Николай Озеров в сильнейшем азарте репортажа вскричал на весь Советский Союз: «Гол⁈ Х…й, штанга!..»

Скажу от себя, что если явление народу нетрезвого Юрия Александровича считается задокументированным фактом, то выкрик Озерова — грандиозный апокриф, по которому мнения расходятся. Большинство «очевидцев» уверяют, что это произошло в одним из матчей величайшей хоккейной суперсерии СССР-Канада в сентябре 1972 года, но есть и те, кто напрочь опровергает и это время, и сам факт…

Глава 21

Ребята еще потрепались об этом, мнения разделились, ну уж это как водится. Реалист и даже скептик Толя и здесь встал на позицию: не было ничего, и все тут! Вооружился аргументом:

— Ну что вы здесь говорите? Да чтобы Озеров такое брякнул?.. Такой опытный комментатор! Самодисциплина!..

Ему энергично возражал Роман:

— Да какая у него самодисциплина? Балабол! Он же вообще артист по профессии, в театре играл… А вы не знали, что ли?

— Ну как не знали? — парировал Толик. — Не деревня, слава Богу! А ты скажешь, он и не спортсмен⁈

— А я и не говорю!..

В данном случае правы были оба. Николай Николаевич Озеров являл собой редкий синтез искусства со спортом. Будучи теннисистом высокого класса, многократным чемпионом СССР, он поступил в театральный вуз, окончил, и стал артистом не где-нибудь, а во МХАТе, хотя и не на первых ролях. Это сочетание привело его в спортивный репортаж, где он завоевал огромную популярность, как-то став первым среди равных. Похоже, потому, что его манера комментировать нравилась самому высшему руководству страны. И даже ненароком сорвавшееся нецензурное слово вряд ли бы испортило благосклонность небожителей… Снимался он и в кино, правда, что называется, «камео», то есть изображал себя. А вообще говоря, помимо Озерова в данной сфере имелись и другие звездные личности, и у каждого был какой-то свой неповторимый оттенок.

Бывший вратарь футбольного «Спартака» Владимир Маслаченко — на диво шустрый парень из Днепропетровска, который ухитрился и в сборную СССР попасть, и выгодно жениться. Впрочем, голкипер он был классный, бесстрашный, отчего, собственно, и получил тяжелейшую травму перед самым чемпионатом мира 1962 года в матче с командой Коста-Рики, тем самым разрушив свой звездный час. Потом восстановился, играл в «Спартаке» и сборной, но турниров всемирного уровня в его жизни больше не было… Однако духом не пал, нашел себя в жизни, будучи жизнерадостным, артистичным человеком, с прекрасно развитой речью, при этом страшным пижоном и модником. И в репортажах обожал словесно щегольнуть, отмочить что-нибудь мудреное, за что часть зрителей его недолюбливала. Ну а футбол, вообще спорт он знал изнутри насквозь, поэтому, спору нет, комментировал квалифицированно.

Еще более титулованным спортсменом был хоккеист Евгений Майоров, олимпийский чемпион 1964 года. Тоже стопроцентный спартаковец, символ этой команды, наряду с партнерами по тройке нападения: братом Борисом и центрфорвардом Вячеславом Старшиновым. «Братья Майоровы и Старшинов» — это сочетание фамилий одно время звучало на каждом углу. Евгений Александрович занимал нишу комментатора «для интеллигентов»: он вел монолог в благородно-джентльменской манере, куда более сдержанно, чем Озеров и Маслаченко. В основном работал, разумеется, на хоккее, но не только. Очень приятный у него был тембр голоса, хотя в этом плане, конечно, всех ведущих отбирали придирчиво. За одним, пожалуй, исключением, но это совсем особый случай.

Грузин Константин Махарадзе всегда представлялся зрителям как Котэ Махарадзе, что, безусловно, было частью толково построенного образа. Вот он-то был полностью профессиональный артист! Комментатор-грузин с сильным, где-то и преувеличенно-шаржированным акцентом, он «брал» аудиторию слегка комическим шармом, его слушали с улыбкой, весело, при том, что работал он вполне со знанием дела. Голос Котэ чаще всего сопровождал матчи тбилисского «Динамо», одной из лучших футбольных команд СССР, нередко ходившей в призерах, а изредка пробивавшейся и в чемпионы. Но, конечно, опять-таки не только… Кстати! Именно в этом, 1978 году, тбилисским динамовцам суждено будет стать чемпионами, а пока они еще только лидируют во всесоюзном первенстве.

Все это оживало в моей памяти под разговоры парней, а они неслись галопом по Европам, и вдруг внезапно, пусть и закономерно, перескочили на расписание. В частности, на то, кто какой предмет будет вести. Рабфаковцы частично преподавателей уже знали, и в частности Беззубцева, который преподавал у них химию — я это помнил со слов Саши. И потому навострил внимание.

И тень профессора тут же возникла в беседе. Причем пробудил ее Витек, который к рабфаку отношения не имел. Зато всякую информацию умел ловить и всасывать в себя как пылесос, в чем я уже убедился.

— Между прочим, — с неким даже авторитетом произнес он, — есть сведения, что химию у нас Беззубцев будет читать. Профессор. Он же у вас на рабфаке вел?

— Ну да, — несколько удивленный голос Анатолия. — А ты откуда это слышал?

— Так… — туманно ответствовал Витек. — Слухом земля полнится.

Пауза. Видимо, факт нес в себе противоречивую окраску. Витя вбросил, а двое осмысливали услышанное.

— М-да… — без энтузиазма протянул Бочкин. — Если так… то как там говорил Маяковский: планета наша для веселья плохо оборудована…

— Это почему? — спросил Роман многозначительно — тоном, заранее предполагавшим несколько вариантов ответа.

— Ну почему! По кочану. А ты не помнишь?.. Говно мужик.

— А по мне хоть фенолфталеин! Нам же с ним хороводы не водить, детей не крестить. Лишь бы дело знал. А уж он-то знает! Химию он нам даст так, что захочешь, не забудешь. Профилирующий предмет! А в остальном… да хоть трава не расти. Пусть он хоть демон пустыни будет!

— Ну, так-то оно так… — с туманной интонацией пробормотал Анатолий.

Я мысленно усмехнулся. Роман, сам того не зная, попал если не в десятку, то где-то на рубеже восьмерки-девятки. Профессор Беззубцев — существо, обуреваемое внутренними демонами, и оттого социально опасное. Вдвойне опасное потому, что прячутся эти бесы под личиной не просто добропорядочного, а респектабельного гражданина, встроенного в высокие этажи советского общества!

У меня не было ни малейших сомнений, что Лариса говорила правду. Психологически ее порвало, вот та самая отдушина и получилась, когда надо выговориться. В таких случаях не врут. Стало быть, не соврал и сам Беззубцев, говоря о будапештских приключениях в каком-то подпольном БДСМ-клубе.

Хорошо! Идем дальше.

Ладно, побывал он в этом срамном заведении. Поступок, с позиций советской морали, конечно, немыслимый, но… Но судя по тому, что до сих пор он уважаемый член научного сообщества, хоть и не без шероховатостей… тем не менее, профессор солиднейшего вуза, заметная величина в научном мире! Значит, все обошлось благополучно, никто ничего не знает. Кроме Ларисы Юрьевны и меня. Но это знание в юридическом смысле, безусловно равно нулю: мало ли какие россказни можно сочинить спустя годы! Так что здесь позиция у профессора безупречная.

Но вот это письмо из Венгрии!.. Да, и тут не придерешься: научные связи, все такое. Тем более контакты ученых из соцстран — это вполне приветствовалось. Но зачем так нервничать на почте?.. Хотя, конечно, может, тут вопрос приоритета, это ведь в науке исключительно важно… Короче говоря, сумма сведений дает картину очень подозрительную и совершенно недоказуемую.

Ну и что в данной ситуации делать?..

Пока ничего. Но план действий проработать нужно.

Вот ведь в самом деле сволочь: нашел нишу! Да мало того, нашел, как встроиться в советскую систему как червяк в яблоко. Знает, где вкусно!

Я вспомнил слова Хафиза. Действительно парадокс: полностью лояльный, очень успешный, почти неуязвимый для закона гражданин — по сути дела, враг общества. Реально так!

Мое врожденное чувство справедливости заклубилось грозовыми облаками. Держитесь, профессор Беззубцев! Чувствуете себя в жизненной броне? Типа, я сам себе закон и порядок? Ну-ну…

А парни все перебирали и перебирали разные вузовские темы: стипендию (это больше тревожило Витьку, так как рабфаковцы Толян и Роман имели гарантированный стипендиальный минимум — главное, не вылететь, добраться до диплома, неважно, с какими промежуточными результатами)… Затем речь у них зашла о «военке», то есть военной кафедре вуза, учеба на которой начиналась со второго курса и завершалась на четвертом месячными сборами, принятием присяги теми, кто не служил в армии и присвоением звания лейтенанта. Те, кто уже отслужил два-три армейских года в солдатском (матросском) или сержантском (во флоте — старшинском) составе, проходили обучение на военной кафедре наряду со всеми, то бишь, получали офицерскую подготовку. Единственно — им не надо было приносить присягу.

Данная тема привела Романа с Анатолием к воспоминаниям о службе. Толик оказался артиллеристом, а Роман все два года обретался на складе ГСМ в пожарной команде, о чем отзывался с мрачноватой иронией:

— Ну, знаешь, как говорят? Чем пожарный отличается от медведя? Медведь спит только зимой, а пожарный круглый год…

Тут болтовня ступила на тропу, для тех лет сравнительно свежую и остроактуальную — беседу о так называемой дедовщине, полукриминальном доминировании старослужащих солдат над молодыми, новичками, «духами» — словечки здесь могли быть разные…

Между строк: на флоте это явление называлось «годковщина», имело нюансы, но суть та же.

Так вот, дедовщина. В принципе, если абстрагироваться от грубых эмоций и страстей, то совершенно расхожий социальный феномен, правда, приобретавший неповторимые нюансы и оттенки в тех или иных исторических обстоятельствах.

В трепотне рабфаковцев я уловил то, что и в «прошлой жизни» слыхал от многих и разных мужиков. Они с неимоверным упорством уверяли, что в дедовщине виновата реформа Советской Армии 1967 года, сокращавшая сроки срочной службы. В сухопутных войсках, начиная с весеннего призыва этого самого года, объявлялся двухлетний срок службы вместо прежних трех, а в ВМФ соответственно — три года вместо четырех. И вот, дескать, это вызвало острейшую фрустрацию у призывников 1966 года, которым доставались прежние сроки, особенно у осеннего призыва. Данные старослужащие попадали «под дембель» осенью 1969 года, то есть на полгода позже, чем те, кто по службе на полгода «младше» их! Ну и отсюда понеслось…

Здесь какая-то правда имелась. Но, разумеется, наивно было бы объяснять проблему только этим. Она куда глубже.

Вообще говоря, подобное существовало во все эпохи, во всех армиях, включая Русскую Императорскую — можно прочесть о том в «Тихом Доне» Шолохова, а особенно у Куприна в повестях «Кадеты» и «Юнкера». В военно-учебных заведениях это приобретало форму так называемого «цуканья» — кадеты младших курсов должны были беспрекословно выполнять капризы и закидоны старшекурсников, при этом выслушивая в свой адрес сентенции вроде: «Глуп, туп, неразвит… А все оттого, что мало били!» — но в целом причуды носили характер скорее насмешливо-снисходительный, чем издевательский.

А вот позднесоветская дедовщина уже зашкаливала. И это отчасти в самом деле было связано с реформой 67-го года. Но сама-то реформа была не причиной, а следствием! И до причины докопаться несложно.

Эпоха примерно 1943–1949 в СССР была отмечена катастрофическим падением рождаемости. Огромное количество молодых мужчин пало на фронтах (говорят, особенно невезучими оказались ребята 1923 года рождения, их война выкосила беспощадно). А из уцелевших многие вернулись искалеченными физически, духовно, спивались, попадали в тюрьмы… Все это естественным образом привело к жесточайшей «демографической яме», которая вторично откликнулась лет через двадцать: к середине 60-х голов молодежи оказалось просто мало. Тревогу забили военкоматы: количество призывников упало критически, соответственно снизилась боеспособность Вооруженных сил. Сокращение срока службы позволяло хоть как-то нарастить контингент, во-первых. Во-вторых, в качестве офицеров начали призывать на два года выпускников институтов и техникумов, так называемых «двухгодичников». А в-третьих, снизили критерии годности к службе. В ход пошли и ранее судимые, и те, кого раньше категорически забраковали бы по здоровью… В том числе неврологи и психиатры. Как бывшие осужденные и люди с душевными задвигами влияли на моральное состояние в воинских частях — пояснять не надо. Стали вспыхивать инциденты, ранее попросту немыслимые.

В сентябре 1968 года, в самый разгар известных чехословацких событий двое солдат Внутренних войск — рядовой Виктор Коршунов (сын осужденного коллаборанта, бывший студент, отчисленный за хулиганство) и ефрейтор Юрий Суровцев (плаксивый депрессивный тип) дезертировали с оружием из части в городе Курске и устроили массовый расстрел мирных граждан. Мотивы? Коршунов, судя по всему, страдал маниакально-депрессивным психозом не в клинической стадии и подбил абсолютно безвольного инфантила Суровцева на то, чтобы «красиво уйти из жизни»… Как два совершенно реальных психа очутились в воинской части даже не Министерства обороны, а МВД, куда отбор был в принципе жестче⁈.. Ответ на этот вопрос и следует искать в тяжелейшей ситуации с призывным контингентом. Там же кроются и причины того, что случилось менее, чем через полгода, в январе 69-го.

Офицер-двухгодичник специального геодезического отряда, младший лейтенант Виктор Ильин, выпускник техникума, похитил в части два пистолета с несколькими обоймами, дезертировал в Москву, имея замысел совершить теракт из глупейших политических побуждений. И совершил. На въезде в Кремль у Боровицких ворот обстрелял кавалькаду правительственных автомобилей. В них из аэропорта Внуково возвращалась делегация, встречавшая космонавтов, совершивших полеты на кораблях «Союз-4» и «Союз-5». Убил водителя одной из машин, кого-то еще ранил, но ни космонавты, ни высокопоставленные лица не пострадали. Ильина нейтрализовали, началось следствие… В его процессе медицинская экспертиза диагностировала у горе-террориста устойчивое психическое расстройство, что и спасло ему жизнь. Если Коршунов был уничтожен на месте преступления, Суровцев задержан, судим и расстрелян по приговору суда, то Ильина поместили в психиатрическую больницу, где он провел много лет. Уже в иные времена признан излечившимся и отпущен доживать на свободу…

И все-таки даже не в демографии главная проблема «неуставных отношений» в позднесоветские годы. А в парадоксе: массовом повышении уровня жизни, отчего исчезла роль армии как социального лифта. Вплоть до начала 60-х годов большая часть граждан СССР проживала в селах, и в целом материальное благосостояние было, мягко скажем, невысоким. Не все, конечно, но многие деревенские призывники, попадая на службу, элементарно впервые в жизни начинали сытно, разнообразно и регулярно питаться (солдатский рацион, разумеется, был научно продуман). Для неизбалованных пацанов это был культурный шок: тебя кормят от пуза и бесплатно выдают добротную одежу и обувь!.. И огромная мотивация: ребята прямо рвались в армию, где можно было получить специальность и отличный старт дальнейшей карьеры. Все это делало обстановку в воинских частях здоровой, оптимистичной. А вот «золотая» Восьмая пятилетка Брежнева-Косыгина резко изменила ситуацию. Если раньше средний гражданский уровень жизни был ниже армейского, то теперь стал выше. И привыкший к комфорту и достатку юноша где-нибудь 1970 года призыва уже шел на службу с неохотой, воспринимая ее, как досадную тягостную необходимость… Иными словами, в казармах изменился сам моральный климат. А это главное. В данном случае — со знаком минус…

На этой мысли я не заметил, как погрузился в сон.

Глава 22

Проснулся я на рассвете, когда все в комнате еще спали. Кто похрапывал слегка, кто ворочался, лязгая панцирной сеткой. Я полежал, осознавая, что спать больше не хочу, и что сегодня тридцать первое августа… Что завтра в моей жизни будет дан старт новому этапу судьбы… Но завтра это завтра, а сегодня — сегодня, и я принялся продумывать программу действий.

Она оказалась коротким до крайности. На сегодня у меня было назначено одно мероприятие: встреча с редактором Столбовым. К нему надо будет подготовиться, то есть еще раз просмотреть статью, возможно, что-то выправить, возможно, и набело переписать. Сделаю, не вопрос. Вопрос внезапно возник другой: я приношу статью вечером тридцать первого августа, ну и как она выйдет первого сентября?.. Но ладно, и в этом разберемся!

А в остальном будем сегодня придерживаться мудрого принципа «война план покажет».

Решив так, я осторожно, никого не разбудив, встал, оделся, пошел в душ, не забыв прихватить все, что «мыльно-брильно», включая вездесущий «Бадузан». Общага только начинала просыпаться, где-то слышались голоса, где-то звяканье посуды… Первые утренние проблески последнего дня летнего раздолья!..

В душевой я довольно внезапно налетел на Сашу.

— О, привет! — воскликнул он обрадованно и тут же подтвердил мою мысль: — Готов к учебному году?

— Готовлюсь, — ответил я и перевел разговор в нужное русло: — Слушай, а сегодня списки групп будут? И точное расписание?

— За этим в деканат и собираюсь, — сказал он с воодушевлением.

— Покажешь?

— Покажу, покажу, — засмеялся он. — Надеюсь, сегодня все получу!

— А что насчет стипендии?

— Ха! Хороший вопрос.

— Тут, наверное, в бухгалтерию стоит зайти, — аккуратно подсказал я.

— Тоже верно… — одобрил Саша, размышляя на ходу. — Хотя нет, сперва опять же в деканате удочку закину. А дальше посмотрим. Здесь ведь еще надо разбираться, кто откуда стипендию получает… Слушай!

— Да?

— Ты про коэффициент общественной активности слыхал? Сокращенно — КОА?

— Краем уха, — слукавил я, хотя в прежней моей жизни был с этим вполне знаком.

В советских вузах выпускники перед распределением выстраивались в своего рода турнирную таблицу (сегодня бы сказали — рейтинг, но тогда такого слова не употребляли). Главным критерием в ней была, понятно, успеваемость — средний балл по всем предметам. Однако, он мог усиливаться этим самым КОА: если студент был старостой группы, комсоргом, вообще занимался комсомольской работой, участвовал в художественной самодеятельности, имел серьезные спортивные успехи… то его средний балл умножался на 1,05, 1,1 и так далее, в зависимости от важности общественной нагрузки. Максимальный КОА был что-то около 1,25 — но это просто огромный рост среднего балла! Даже 1,05 давал очень приличный выхлоп. Что же касается стипендии, то в разных вузах она заметно варьировалась. В особо престижных типа МВТУ могла быть выше. Не говорю уж про МГИМО — там все было окутано элитарными тайнами… А в среднем в 1978 году она составляла 40 рублей. У нас в частности, так — это я уже знал от Витьки. Но и тут могли быть варианты! Повышенная стипендия за хорошую успеваемость и лишение за плохую. Еще более высокими были именные стипендии республиканского и всесоюзного уровней, вершиной среди которых была так называемая Ленинская. Количество этих выплат и денежная величина утверждались аж Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР, время от времени корректируясь: инфляция, хоть и старательно контролируемая, в Советском Союзе тоже была. В 70-е годы Ленинская стипендия равнялась 100 рублям.

— … я это к чему? — Саша развил мысль. — Давай ты будешь комсоргом группы! Собрание проведем, выберем, не вопрос. Как тебе идея?

— В принципе хорошая, но вряд ли выйдет… — и я рассказал о сотрудничестве с институтской многотиражкой, предположив, что оно будет развиваться и дальше.

Саша не без удивления присвистнул:

— Так ты уже и в комитете побывал⁈..

— Не без этого.

— Молодец, товарищ Родионов, — без малейшей иронии сказал он. — Далеко пойдешь… Так и надо, я считаю! Ладно, еще потолкуем. Ну, бывай, хорошего дня!

Когда умытый, выбритый, я вернулся в 407-ю, то застал соседей проснувшимися и обсуждавшими две жгучие проблемы: а) составление графика уборки комнаты; б) приобретение телевизора. На последнее особенно нажимал Витек, клялся и божился, что раздобудет хороший аппарат по сходной цене. Наверняка имел в виду своего Кайзера, хотя не говорил о нем впрямую.

— Прямо сегодня и сработаю! Решу вопрос! — горячился Витька.

Ладно! Так тому и быть — решил наш мини-коллектив. График уборки тоже согласовали. И после завтрака бодрый Витек свинтил по коммерческой части, рабфаковцы тоже убыли — куда, я не поинтересовался — а я взялся за редактирование своего опуса. Вновь неожиданно для себя увлекся, кое-что перекроил в нем, перечиркал, ну и в конце концов опять переписал все набело.

Не успел я это сделать, как ввалился довольный Саша. В руках — дешевенькая папка из кожзаменителя.

— Ну, Василий! — торжественно объявил он, — ты хотел списков…

— Да не так чтобы уж хотел…

— Тем не менее, они есть. Желаете взглянуть?

Последнюю фразу он произнес вычурно, с юморком.

— Желаю, — улыбнулся я.

Саня подсел к столу, вынул листочки со скверным машинописным текстом — должно быть, третьи экземпляры, пробитые сквозь два слоя копировальной бумаги.

— Начнем с нашей группы! — он протянул мне одну из бумаг.

Конечно, я стал читать с любопытством.

Группа ХТФ-78–03 — значилось в заголовке.

Фамилии по алфавиту: Абакумова Нина Ильинична, Ашмарин Сергей Михайлович, Бочкин Анатолий Степанович… ага, вот и наш Толян! Дальше кто?..

И так просмотрел весь список. Из знакомых фамилий попались Петрова Алла Витальевна и Степанов Дмитрий Алексеевич. Я их запомнил на вступительном экзамене… Ну и Ушаков Виктор Дмитриевич тоже присутствовал. Прочие были мне покуда неизвестны. Всего двадцать шесть человек.

Напротив Лаврентьева Александра Александровича значилось — «староста».

— Сань, а я до сих пор не знал, что ты Александрович!..

— Теперь знаешь.

— Ага. Можно, буду называть Сан Саныч?

— Как Доцента в «Джентльменах удачи»?.. — Саша расхохотался. — Да зови на здоровье!

— Решено, — я тоже засмеялся.

— Между прочим, о доцентах! И профессорах, — заметил Саша, зашелестев другими листками. — Есть расписание, есть фамилии лекторов.

— Ого! Конечно, гляну, только еще списки групп посмотрю.

Стал смотреть. ХТФ-78–01. «Пожарники». Кто там?.. Малинина Татьяна Григорьевна, это я уже знаю. Ага, Никонова Елена Игоревна, вот и она. И Королева Любовь Кирилловна тут же. Хм! Здесь же очутился и Голиков Роман Павлович. Ну так он и есть пожарный!.. Игра судьбы.

И наконец, во второй группе мной были замечены Заливкин Алексей Петрович, Дорофеева Ксения Николаевна и Юрченко Виталий тоже Николаевич.

По спискам этих двух групп я постарался пробежаться формально, чтобы Саша ничего не заподозрил. Как можно деловитее произнес:

— Со студенческим контингентом более или менее понятно. Что с преподавательским?..

И получил листок, на котором значились названия дисциплин и соответствующие им фамилии научно-педагогических работников — так на канцелярите обозначались преподаватели вузов в отличие от работников школ и техникумов. Конечно, первым делом взор мой упал на дисциплину «Общая химия»…

И увидел: профессор Беззубцев Илья Аркадьевич.

— Значит… — я постарался придать голосу интонацию всепонимающего мудреца, — все-таки не избежали мы встречи…

— Беззубцев-то? — Саша поймал мысль на лету. — Да, подкинула жизнь…

— Подкидыш…

— Ну, я тут трагедии не вижу…

Саша пустился в рассуждения, которые я не то, чтобы мимо ушей пропустил, а слушая, параллельно думал о своем.

Трагедия-не трагедия, но остросюжетная повесть из сомкнувшихся обстоятельств вырастет, тут к бабке не ходи. Я ведь раскинул мысль шире… но ладно, всему свое время!

— Слушай… — сказал я заинтересованно, читая незнакомые мне имена и фамилии, из которых одно сочетание чуть не вырвало глаза: Овчаренко Межендра Кондратьевна, доцент. О, Господи… Предмет — высшая математика. Я примерно смекнул, откуда столь дивное имечко растет, но полностью ход мысли папы Кондратия восстановить не смог.

— Слушай! — повторил я. — А еще кто-нибудь, — я щелкнул пальцем по бумаге, — у вас вел занятия?

— Одна! Математичка. Не сказать, что вела, но замещала раза два.

— Господи, — теперь невольно сорвалось с языка. — Вот эта самая… Межендра⁈

— Ага. Зверь, а не старуха! Тут нам тоже… повезло. Ну да что ж теперь делать!..

Тут Саша распространился о том, как Межендра Кондратьевна лютовала на уроках, а рабфаковцы в ответ изощряли остроумие, обыгрывая причудливый антропоним: «Сколопендра Квадратьевна» или «Промежность Квадратьевна» — только, разумеется, втихомолку…

— Если б услышала — не знаю, что бы сделала. Порвала бы, наверное.

Я усмехнулся, качнул головой:

— Так сколько ей лет?

— Ну, за пятьдесят точно. Небось, Ленина еще застала…

Из дальнейшего разговора выяснилось то, о чем я уже догадался: жутковатое имя — дань эпохе. В первые десятилетия Советской власти, естественно, пошло буйное поветрие на новые имена, созвучные передовому лексикону, и в мужском и в женском вариантах. Например: Марлен, Вилор (они же Марлена и Вилора) — это понятно, Мар кс, Лен ин и В ладимирИ́льич Л енин, О ктябрьская Р еволюция. В общем-то, звучит нормально, даже элегантно. А вот экспрессия первых пятилеток породила уже чрезмерные выдумки на тему прогресса, спустя годы становившиеся объектами иронии. Каково было в послевоенные времена, при страшном дефиците женихов, девушкам с именами Моторина, Тракторина, Электромира?.. Отзвуки насмешек над избыточным креативом можно заметить в классике позднего советского кино, знаменитых фильмах «Еще раз про любовь» и «Я шагаю по Москве». Здесь персонажей актеров Александра Лазарева и Евгения Стеблова зовут соответственно Электрон Евдокимов и Александр Индустриевич Шаталов… Да, на фоне гремучих дней и лет имя нашего преподавателя высшей математики (Ме ждународный жен ский д ень ра ботниц) выглядело в самом русле. В тренде, как сказали бы в двадцать первом веке. Но тренды такая штука ненадежная…

Ну да ладно, Бог с ней, с Межендрой! Смотрим дальше.

Физика: доцент Аркадин Борис Михайлович. История КПСС: доцент Бутусов Юрий Антонович. Техническая графика: доцент Половиков Владислав Владиславович. Физкультура: старший преподаватель Макарова Ольга Васильевна. Ну, тут все как будто без вывертов, разве что о Владислава Владиславовича язык вывихнешь…

— С иностранным еще не все понятно, — предупредил Саша. — На днях должны окончательно определиться.

— Ясно. Ты какой учишь?

— Немецкий. А ты?

— Английский.

— Да. Ну, сейчас он перспективнее… Кстати, Макарова эта самая, говорят — ух! Огонь. Софи Лорен какая-то. Новенькая! Только-только устроилась. Легкоатлетка вроде бы, кандидат в мастера.

— Поживем — увидим, — рассудительно заключил я, возвращая листок. — Что со стипендиями нашими?

— Тема в работе, — солидно ответил Саша и встал. — Ладно, бегу!..

— Стой, еще вопрос.

— Да?

— Ты ведь наших старосту этажа и его заместителя хорошо знаешь?

— Ну, относительно… Больше зама.

— Локтева?

— Да, Колю. Отличный мужик! А что?

Не вникая в подробности, я рассказал, что познакомился с Николаем Локтевым, и он произвел на меня наилучшее впечатление. Хотел поделиться.

— Ну! — обрадовался Саша. — Я ж говорю, мировой мужик!.. Ладно, все, я бегу. Будут новости, сообщу!

А я не спеша сходил в столовку, пообедал. По пути слегка поразмыслил о том, что Лена с Любой оказались в одной группе, и что в связи с этим день грядущий мне готовит… Впрочем, заморачиваться не стал, решив, что жизнь мудрее нас. Разберемся!

После обеда почти одновременно вернулись все трое соседей. Витек влетел весь в запале, вылупив глаза:

— Братцы! Срочно! Забирать!..

— Телек, что ли? — спросил я.

— Ну!..

В чем-то наш ухарь-купец темнил, но в целом понять его можно было так: нужно немедля гнать по адресу, забирать телевизор «Горизонт-101» за полцены. Вот адрес, продавец ждет!..

И для убедительности Витек потряс бумажкой.

— Такси придется брать, — сказал я.

— Не надо такси! — победно заявил Толик. — Надо Заливкина! Он еще на ЗИЛе своем колесит, договорился подшабашить в гараже…

— Точно! — воскликнул я. — Тогда за ним бежать!

— Уже бегу! — воспрянул Роман. — Ждите!..

Не стоит долго описывать, как нашли Алексея, как с нарушением правил трое (я не поехал) втиснулись в кабину ЗИЛа… Короче, привезли, выгрузили, затащили в комнату. Деревянный ящик с ламповой начинкой весил, сволочь, килограммов сорок. Еще и трансформатор и антенна в комплекте! Ну, это мелочь, ладно. Четвертый этаж!.. Перли груз с матюками, но и с воодушевлением. Принесли, установили, минут двадцать настраивали антенну, ну здесь, грешным делом, тоже всякое звучало. Зато добились того, что на обеих программах изображение и звук сделались четкими.

Витек в немом восторге смотрел, как симфонический оркестр исполняет «Испанское каприччио» Римского-Корсакова.

— Да выключи ты эту ботву! — возмутился Роман.

Витек очнулся, выключил.

— Да не… — протянул он под впечатлением. — Это я представил, как будем футбол смотреть!

— И «Тринадцать стульев»! — заржал Толя.

А я глянул на часы. Пожалуй, стоило попить чайку, не слишком спеша, да и выдвигаться в редакцию…

Я очень понимал, насколько Андрей Степанович ценит точность. Поэтому все рассчитал так, чтобы прийти четко в восемнадцать пятнадцать, как договаривались. Так и получилось.

А пока шел, с приятным волнением думал о Лене. Она ведь наверняка уже дома… Так захотелось увидеть ее! Но осадил себя. Ничего страшного! Завтра увижу.

Андрей Степанович сидел за столом, что-то сосредоточенно писал. Увидев меня, скуповато улыбнулся:

— Родионов? Входи, садись. Очередной вариант, что ли?.. Ну, показывай, поглядим.

Он мгновенно, опытным редакторским взглядом вычитал текст. Хмыкнул довольно:

— Ну что? Неплохо. Растешь, так сказать, не по месяцам, а по дням.

— Спасибо, — со скромным достоинством отозвался я. — Мне, Андрей Степаныч, одно непонятно…

И я высказал сомнение насчет того, что материал успеет попасть в набор до завтра.

Столбов жестко ухмыльнулся, по-другому, видимо, не умея:

— Ну что ты! Давно уже твоя статья в наборе, уже… — он глянул на часы, — уже, поди и отпечатали! Ну, мы кое-что там подтесали, подровняли… А что новый вариант написал, так не пропадет, не переживай. Опыта набрался… Вот что: мне в типографию срочно, времени мало. Сотрудничать берешься?

— Конечно.

— Тогда слушай задание.

Он предложил мне писать статьи к профессиональным праздникам, которые в СССР отмечались едва ли не каждое воскресенье. Ну, как я понимаю, придумывали их искусственно в пику религиозным, которые в дореволюционной России знал самый распоследний нищий. Не говорю уж про Рождество и Пасху, но всем известно было, в какой день какого святого почитают. Вот в противовес этим святым советское государство придумало чествования представителей разных профессий, только со скользящим графиком: День геолога — первое воскресенье апреля, день металлурга — третье воскресенье июля, и так далее…

— День химика — когда?.. — не без умысла прищурился редактор.

— Последнее воскресенье мая! — четко отрапортовал я.

Немая сцена.

— Ну, ты даешь, Родионов!..

— Недаром же я химией увлекся в школе.

— Молодец! Тогда так: последнее воскресенье сентября — День машиностроителя. Готовь материал!

— Ясно.

— А теперь пошли! Мне в типографию.

Разговор про Беззубцева пришлось отложить, ну и ладно. Столбов какими-то черными ходами пустился в типографию, а я вышел в парадный вестибюль…

И увидел, что из противоположного крыла туда же собственной персоной вышла загорелая, прекрасно выглядящая Лена в знакомом мне джинсовом костюме.

— Лена! — обрадовался я. — Лена, привет! Вот встреча!..

Она остановилась, обдала меня холодным взглядом из-под роскошных ресниц:

— Мы с вами где-то встречались?..

Глава 23

Так. То есть, что-то не так.

Лена смотрела на меня так сердито, что я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Прямо эриния какая-то. В общем-то ясно, что не так: уже стуканул кто-то. И судя по всему, в ее родном отделе кадров. Что там могли ей слить?..

Ладно! Разберемся. А пока не будем прогибаться перед разгневанной нимфой.

— Жалуетесь на память, барышня?.. — с самой утонченной иронией.

Барышня надменно сощурилась:

— У меня с памятью все в порядке. А у вас?

— А у нас — зоркий глаз, — скаламбурил я, и на этом словесный кордебалет мне надоел. — Слушай, Лена, ну будет кривляться. Что произошло?

— Ах, это ты у меня спрашиваешь, что произошло⁈ А у себя спросить не хочешь? Как ты подпал под чары старой кикиморы? Обомлел от… от преданий старины глубокой?

Она постаралась излить самый ядовитый сарказм.

Ну, кажется, расклад ясен: кто-то из сослуживцев просек наше рандеву с Ларисой Юрьевной. Какой отсюда был сделан вывод, неизвестно, но Леночке на мозги постарались капнуть посильнее. И вот она теперь смотрит на меня такой сердитой, но все равно миленькой собачкой, вроде шпица.

— Где мое письмо? — последовал грозный вопрос.

— Ну где! Храню в золотом портмоне. Как письмо Ленина к… э-э, к Двенадцатому съезду. ВКП(б).

— Дурак! Верни.

И разгневанно топнула ножкой.

— Вместе с портмоне? — спросил я с самым невинным видом, и сразу же, не дожидаясь гневных молний, заговорил умиротворяюще:

— Ладно, Лен, все. Погавкались, и хватит. Давай поговорим нормально… — шагнул к ней и руку протянул, но она мстительно фыркнула:

— Сам с собой разговаривай! И руки убери. Они же у тебя для того, чтобы… чтобы старую жопу щупать!

Наверное, вспомнила, как млела и таяла, когда ей щупали этот же объект. В глазах вроде блеснули слезы.

— Ага, — сказал я с напускным легким цинизмом. — А молодую… ту самую теперь и пальцем тронуть нельзя?

— Вам — нет!.. — с невыразимым ехидством пропела остроумная особа. — Можете считать, что на мне установлен запрещающий знак. «Въезд воспрещен»!

По девичьей невинности Лена, похоже, не осознала, насколько двусмысленно прозвучало последнее предложение.

— Куда воспрещен въезд?

— Туда!

А, нет. Артистичнейшая интонация ответа не оставила сомнений, какое такое «туда» имеется в виду.

Ладно! Сменим тактику на ходу.

— Ну, — произнес я как можно безразличнее, — если так, то… вам налево, мне направо?

Крохотная пауза, сказавшая мне больше, чем все предыдущие язвительные речи. Невольно Лена пожала плечами и чуть развела руками. Я еще поднажал на ту же психологическую педаль:

— Выход вот, — и кратким жестом указал на комплекс парадных дверей.

Готов признать, что это могло выглядеть издевательски.

Лена вспыхнула. Сейчас слезы блеснули точно, без всяких «вроде бы». Гордо вздернув голову, она рванула на выход.

Я подождал немного. В вестибюле было совершенно пусто, даже тишина казалась какой-то гулкой, это было и странновато и занятно. Никто не вошел, не вышел. Я не спеша прошел на крыльцо, постоял и там, чувствуя легкий вечерний холодок, привыкая к мысли, что завтра первое сентября, и почему-то мир и жизнь представились мне полными ожиданий и надежд. Ведь главное — цель! А моя цель — правда и справедливость, сестры-близнецы по жизни. И я их добьюсь. Все прочее лишь приложения, нужные и ненужные, и что-то отсеется, отлетит, а с кем-то мне сродниться и идти плечом к плечу сквозь годы, зная, что живу я на Земле не зря…

Прошел небольшой дождь, в воздухе стоял неповторимо-странный запах городских дождевых капель на асфальте: в двадцатом веке он был как-то натуральнее, ближе к природе, чем в двадцать первом. Я шел — и с удовольствием, глубоко дышал, и на душе было так светло, и никакие ссоры не могли омрачить это чувство. Легкая облачность рассеялась, вечер облекся в золотисто-светлые тона, и вместе с ними ко мне пришла ясная уверенность, что Лена побесится и прибежит вновь со слезами и соплями — есть такая необъяснимая мужская уверенность, что безошибочно сигналит: эта женщина твоя, она попалась на твой незримый магнит, и теперь хочет она, не хочет, она в твоем биополе… или, я бы даже сказал, психо-поле. И вряд ли она сама в силах понять, почему не может больше без тебя жить.

Погрузившись в такой философский бассейн, я приятно провел время до отбоя и даже рокот телевизора не мешал. Понятно: парни как врубили «Горизонт», так он и не умолкал, демонстрируя то вдруг повтор футбольного матча «Черноморец» (Одесса) — «Арарат» (Ереван), то фильм десятилетней давности «Я вас любил…» Кстати: совершенно замечательная лирически-юмористическая картина про старшеклассников конца 60-х годов! В главной роли — штатный исполнитель образов мальчиков и юношей Виктор Перевалов, непрофессиональный актер со странной и, в общем, драматической судьбой. Я посмотрел бы с удовольствием, фильм бы очень хорошо лег на мое текущее настроение, но как водится в таких случаях, возник разброд — что смотреть? Витек затянул тоскливую песнь насчет футбола, его поддержал Роман… Я спорить не стал, а Толик попробовал было, но не переспорил. Плюнул, махнул рукой.

Матч был довольно унылым, однако подтолкнул ребят к разговору жаркому. Можно сказать, к полемике.

Футбол уже в 30-е годы ХХ века стал большими деньгами и большой политикой. А в 70-е превратился в огромные деньги и всемирную повестку. Вот на чемпионате мира 1974 года единственный раз в истории состоялся турнирный матч ФРГ — ГДР, и перед ним все ждали: что будет?.. А вдруг «весси» и «осси» перебьют, перекалечат друг друга?.. Ничего не было, сыграли нормально, даже как-то осторожно, с оглядкой. Команда ГДР внезапно выиграла 1:0, хотя по итогу чемпионом мира стала как раз ФРГ. А уже многократно упоминаемый чемпионат 1978 года проходил, когда в Аргентине у власти находилась военная хунта — триумвират генералов, которые были крайне озабочены как своим международным имиджем, так и настроениями в стране. Всеми правдами и неправдами сборная Аргентины (еще без Марадоны, не взятого в команду по молодости лет) достигла чемпионского титула, оставив после победы шлейф неподтвержденных слухов и домыслов… Впрочем, подозрения так никогда и не стали обвинениями.

Советский футбол в этом плане шел в русле мировых тенденций, но со своими уникальными особенностями, конечно. Первые секретари Союзных республик, ведущих Обкомов типа: Горький, Новосибирск, Краснодар, Донецк… считали делом чести, престижа, ну и социальной политики и бюджета, естественно! — иметь футбольную или хоккейную команду высшей лиги, собирающую стадионы и приносящую местным жителям богатые эмоции. Отсюда понятно, какие силы вступали в борьбу за очки и места в турнирной таблице, какая ответственность ложилась на плечи тренеров! И тренеры, администраторы пускались во все тяжкие, что уж там говорить. Чемпионаты СССР по футболу и хоккею обрастали ловкачами, «жучками», «решалами», приобретая черты полулегального бизнеса… Такие дельцы проворачивали сделки, «заряжали» падких на дефицит и деньги спортсменов и судей, добиваясь нужного результата. В футболе это было развито сильнее всего, и понятно, почему. Здесь гораздо больше было команд из кавказских и среднеазиатских республик, где под советскими покровами бурлила традиционная клановая жизнь, закрытая для непосвященных. Многие футболисты бесплодно возмущались: мол, в Ереване, Баку, Ташкенте выиграть нереально! «Заряженные» судейские бригады беспощадно фиксировали ложные офсайды у гостей, раздавали им желтые и красные карточки, закрывая глаза на такие же нарушения у хозяев. И уж, конечно, на ровном месте выдумывали штрафные и пенальти в гостевые ворота… А в Ташкенте любили еще и назначать матчи в 14.00 при +40 градусах в тени. Местным игрокам при этом тоже бывало нелегко, но они все же привычные…

Со временем весь этот шахер-махер сделался обыкновенным делом. Притчей во языцех стал чемпионат СССР 1972 года, где победителем стала провинциальная команда «Заря» из города Ворошиловграда (так назывался тогда Луганск, переживший за свою историю несколько переименований из Луганска в Ворошиловград и обратно — своего рода уникум мировой топонимики). Справедливости ради скажем, что «Заря» на самом деле была очень и очень неплохой командой, на уровне тогдашних Топ-8. Но взять золотые медали в таком мощном чемпионате, как советский?.. Конспирология, одним словом!

А настоящим проклятием чемпионата стали ничьи, так как всякие блудняки и договорняки приводили к несложным раскладам: команды среднего ранга, не рвавшиеся к медалям и далекие от вылета в низшие лиги, просто скатывали полюбовно две ничьи в обоих турах и получали по два очка… В результате в чемпионате 1977 года почти половина матчей оказалась сыграна вничью, при том, что их нормальный процент в длинном футбольном турнире — что-то около двадцати пяти. К чему это привело?.. Да к тому, что помимо морального содома Федерация футбола стала экономически тонуть. Зрительские трибуны критически пустели. Оно и понятно: люди не хотели платить деньги за то, чтобы видеть пустое перекатывание мяча по траве… Ну и как, скажите на милость, покрывать расходы на такие огромные, сложные, энергозатратные сооружения, как стадионы⁈ В ЦК КПСС руководителям Госкомспорта и Федерации футбола раздраженно говорили: «Где прибыль от матчей? Нету⁈ И что теперь, вас на помочах водить? Сиськой кормить?.. Не умеете работать, не можете обеспечить зрителей? Ну так содержите стадионы из своего кармана! У нас на это лишних денег нет!..»

И ведь справедливо. Не поспоришь.

Лишаться зарплаты спортивным чиновникам не хотелось. Поэтому в 1978 году ввели так называемый «лимит»: за первые восемь ничьих команде начислялось по одному очку, а за все последующие — нет. Как за поражение. Пусть, дескать, шевелятся. Пусть играют пободрее!

Тогда это было новинкой, и вот Роман с Витей пустились в горячий спор: будет ли эффект от нововведения?.. Спорили парни сумбурно, больше горячились и сквернословили, а Толян скорее подзуживал обоих, чем говорил по существу. В общем, толку от диспута не было, и постепенно разговор съехал на то, кто будет лучшим бомбардиром первенства: молодой яркий тбилисец Рамаз Шенгелия или поздно раскрывшийся дебютант высшей лиги спартаковец Георгий Ярцев?.. Несмотря на смену темы, характер трепотни не изменился: Витек и Рома с жаром дебатировали, а Толик умело подтыкал их разными более или менее колкими замечаниями.

Мне все это ничуть не мешало, я успешно замкнулся в благостном настроении. Его ничем было не перебить. Я мысленно рисовал в памяти загорелое лицо Лены: даже сердитое и огорченное, оно было неизъяснимо пленительным. Несложно заметить, что Елене Никоновой при несомненной если не красоте, то миловидности дано нечто и сверх того — шарм, харизма, некая живая энергия…Чего, случается, бывают лишены даже очень красивые женщины. А вот ее природа этим одарила. Не поскупилась.

Тут я, признаться, подогрел фантазию и попробовал представить Лену загорелой под черноморским солнцем всю, а не только лицо… Черт возьми! Вышло слишком эффектно. Лучше не надо.

— Слушайте, граждане! — сказал я весело. — А не пора ли нам подкрепиться, как говорит один известный персонаж?..

Что мы и сделали, и чаю попили под закат уходящего от нас на целый год лета. И бодрая суета за дверью, особый тон голосов, торопливость шагов, волнующий девичий смех… все это значило только одно.

Первое сентября!..

Вот оно и пришло.

Торжественное открытие учебного года началось в 9.00. Празднично одетая, празднично взбудораженная, гомонящая толпа первокурсников собралась у гранитного парадного крыльца главного корпуса. Там уже заранее была установлена пара микрофонов, нечто вроде парадной трибуны. Несколько озабоченных старшекурсников — сейчас бы сказали: волонтеров — руководили процессом, выстраивая новичков по факультетам:

— Так, строители — сюда! Ребята, поживее, поживее… Автоматика, управление — где?.. Химики! Вот сюда.

Не знаю, то ли мы, химики, в этой ораве оказались самыми дисциплинированными, то ли мне это почудилось — но никаких разбродов и шатаний, никакого непонимания. Сказали — и мы выстроились. Не то, чтобы в солдатские шеренги, конечно, но четко, компактно. Мы — то есть вся 407-я плюс Саша, Виталий, Алексей — держались вместе, других знакомых я быстро «отстреливал» взглядом. Вот прифрантившаяся Люба в белом платье в черный горошек-не горошек… некую замысловатую крапинку. Вполне эффектно. Длинные светлые волосы, просто, без затей причесанные, хорошо шли к ее лицу: конечно, девушка тянула к себе мужские взгляды, прекрасно понимая это. К ней, конечно, как цыплята к клушке, жались Таня с Ксюшей… Так, а Лена где?.. А! Вон она. В знакомом мне бежевом платье, не столь броская, как Люба, но куда более элегантно-утонченная. Тургеневская барышня.

Она оживленно переговаривалась с какой-то незнакомой девушкой самой рядовой внешности, из разряда «увидел, через пять минут забыл». Обе улыбались, посмеивались, балаболили не умолкая, вроде бы не обращали внимания ни на что. Но я отлично понимал, что Лена давно уже просекла меня и теперь изо всех сил делает вид, что никакого Василия Родионова она знать не знает и в упор не видит.

Ну вот и первый курс химфака. Порядка восьмидесяти человек. Все впереди!

На крыльце возникло движение. Из входного комплекса появилась группа лиц: солидных немолодых людей, почти все мужчины. Человек шесть-семь. И две женщины: одна тоже немолодая, в строгом костюме, а другая, напротив, молодая, яркая, эффектная брюнетка с жизнерадостной улыбкой. Она и открыла торжество.

— Здравствуйте, дорогие первокурсники!.. — воскликнула она, белозубо сияя.

Кто она — старшекурсница, аспирантка, молодая преподавательница?.. Не знаю. А может, приглашенная гостья?.. Может быть.

Она произнесла достаточно банальные трескучие слова о юности, молодости, советском студенчестве, о том, что «коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым…» после чего передала слово ректору института.

— Доктор технических наук, профессор… член-корреспондент Академии наук… и так далее.

Сдержанно улыбнувшись, ректор подошел к микрофону. Выглядел он, разумеется, чрезвычайно презентабельно. Осанистый, корпулентный, с благородной сединой интеллектуал… Начал со стандартного приветствия, затем, разумеется, вспомнил свое довоенное студенчество, военное лихолетье, умело тронул тему преемственности поколений, светлого грядущего…

— … я совершенно уверен, что вот сейчас, здесь, среди вас стоят будущие крупные ученые, руководители производств… — тут он позволил себе улыбнуться чуть более озорно, — наконец, счастливые молодожены и родители! Те, кто найдет свою судьбу в ближайшие пять лет в стенах нашего института, кто рука об руку пойдет по жизни. И я надеюсь, вы никогда не забудете этот светлый солнечный день, открывший вам дорогу в завтра!..

На этом слове все решили, что надо захлопать в ладоши, что и сделали. Площадь огласилась дружными аплодисментами.

— Между прочим, — тон ректора сделался почти дружеским, — о сегодняшнем дне вы сможете прочесть статью в нашей институтской газете! И статья эта принадлежит перу одного из вас, первокурсников. И конечно, он сейчас присутствует здесь, среди нас…

Еще бы не присутствовать! Меня кинуло сразу в жар и в холод. Вот это ничего себе!

От автора:

Попаданец в СССР стал физруком. Постепенно он становится больше чем просто советский учитель и начинает подминать город. У него важная цель…

Скидка на первые три тома: https://author.today/work/302039

Глава 24

Почудилось, что ректор загадочно улыбнулся. Может, и правда, лишь почудилось. А Лена, стоящая от меня впереди и слева, правым глазом как будто отчаянно косила вправо и назад…

Может, и это мне лишь хотелось увидеть, вот и решил, что увидел. Но дело ведь не только во взгляде! Вся моторика фигуры: слишком прямая осанка, легкая невольная подтанцовка ногами и корпусом… вообще вся видимая мною невербалика — все это говорило о душевных непогодах при нарочитом стремлении казаться беззаботной и веселой.

Ладно, ладно, Елена Игоревна — усмехался я про себя. Уже на крючке, я-то вижу. Трепыхаетесь. Потрепыхаетесь и прискачете. Как козочка…

Ректор произнес еще несколько возвышенно-благодушных фраз и закруглился, передав слово секретарю парткома института.

Тот, в отличие от интеллектуального златоуста, и выглядел и говорил топорно, шаблонными фразами. Прочный, надежный, твердолобый дядя. Впечатление было такое, что приветственную первосентябрьскую речь ему когда-то вручили, велели выучить как «В лесу родилась елочка» — вот он ее из года в год и штамповал устно. Может, даже не особо вдумываясь в смысл. Раз партия сказала: надо! — значит, надо. Партийная дисциплина прежде всего.

Сказав положенное, дядя заморгал и слегка напыжился. Вызубренный текст закончился, дальше пришлось говорить от себя.

— И еще, уважаемые первокурсники… у нас, значить, было запланировано выступление от комсомола… Это секретаря комсомольской организации. Но он срочно убыл в командировку, это по своей научной части… И поэтому я передаю поздравления также и от комсомольской организации! С началом учебного года, желаю всяческих успехов в учебе, в науке, в общественной жизни!

Последнюю фразу он произнес куда увереннее. Видимо, она тоже являла собой заученное клише.

Ага, так вот почему Хафиза нет среди избранных. Наука требует жертв. ЛСД среди присутствующих на трибуне тоже не наблюдался, из чего я сделал вывод, что даже деканам там находиться не по чину. Это ректорат, так сказать, генеральный штаб института. Ну и неизвестная импозантная барышня.

Я было ввязался в размышления, кто бы она могла быть?.. — но тут же это отбросил. На хрена нужны бесполезные и бесплодные потуги мысли?

Посмотрел на Любу, на Лену. Девушки стояли не близко друг к другу, должно быть, они друг дружку не знали. Теоретически, правда, могли пересекаться, все же целый год обе в институте болтались, а Люба так и вовсе звезда местного масштаба… Впрочем, и это все пустое трение мозгов. Отставить!

Надо похвалить институтское начальство: оно не стало заниматься пустословием. Микрофоном овладел еще какой-то персонаж — не очень молодой, но моложавый, в светлом костюме, белоснежной сорочке, с шелковым вишневым галстуком. Можно сказать, с проблесками богемности. Он быстро и ловко распорядился: такому-то факультету идти туда, такому-то — туда… и в сопровождении старшекурсников отправил всех поочередно по аудиториям, чтобы в дверях и вестибюле не было давки. Мы оказались где-то в середине процесса, и когда подошла очередь, сравнительно организованной группой направились в корпус.

В вестибюле на прилавках гардероба лежали аккуратные стопки газетных листов небольшого формата. Это и было печатное издание с моей статьей, вдруг презентованной высоким начальством. Называлась газета без затей: «Политехник» — наверняка с послевоенных времен, когда пишущая братия в силу разных причин вообще сделалась осторожной, оглядчивой. Можно сказать, крепко пуганой. В ранние годы Советской власти, напротив, освобожденный революцией незамутненный простодушный разум рожал такие внезапные имена провинциальных газет, как: «За безбожную Пензу», «Праздник смычки», «Дымосос», «Волышевский сплошняк» (поди догадайся, что это такое?..), «Закладчица» (совершенно не то, что подумает современный человек), «Советский напильник» и многое другое. Затем, как я понимаю, товарищ Сталин и его воспитательная команда навели порядок, названия сделались умеренные: «Автомобилист», «Коневод», «Егорьевский колхозник»… Вообще низовая пресса районного уровня плюс так называемые «многотиражки», органы печати крупных заводов, вузов, колхозов выполняли непростую, незаметную и очень важную повседневную работу. Они формировали мировоззрение, моральный облик граждан на самых наглядных и понятных примерах из родной знакомой жизни и потому убедительных. Доходчивых. Работа эта была внешне незаметная, неблагодарная, сродни работе учителя в школе: ты пашешь, пашешь, пашешь дни, месяцы, годы, а результат твоего труда вроде бы и не виден… Зато случайные досадные опечатки в этой самой низовой прессе мгновенно эхом разносились по всему Советскому Союзу, становясь легендами, апокрифами — и уже непонятно, то ли это самом деле было, то ли чья-то выдумка. Вот якобы в какой-то армейской дальневосточной газете при описании артиллерийских учений заголовок «Через сопку — в цель!» по оплошности балбеса-наборщика превратился в «Через жопку — в цель!» А очерк про шофера-передовика, проехавшего 100 000 километров без поломок и аварий, под названием «Сто тысяч километров — не предел» был опубликован в виде «Сто тысяч километров — не пердел». Из спортивного репортажа потрясенные читатели узнали, что «Лыжники устремились в погоню за пидером» — то есть «за лидером»… Так что совсем уж невинно выглядела строчка, посвященная хлеборобам: «Первыми в нашем районе сожрали урожай труженики колхоза 'Рассвет» — вместо «собрали»…

Честно сказать, на стопки газет мало кто обращал внимание. Можно бы сказать, что и никто, если б не Люба, которая, естественно, не могла жить без того, чтобы сунуть нос куда надо и куда не надо. Она подскочила к одной из пачек, схватила номер, провозгласив:

— Почитаем!.. — а пример, как известно, заразителен. И вот еще один, другой потянулись к прессе. Я подумал: взять, не взять?.. Решил, что если возьму, то на обратном пути.

Нас привели в достаточно обширную аудиторию. Несколько минут шумно рассаживались, кое-кто весело знакомился, смеясь и стараясь острить. Мы семеро держались вместе не то, чтобы как-то особо сознательно, а просто уж как пошло, так пошло. Рассадка, оживленный гомон длились несколько минут — пока в помещение не вошли ЛСД со свитой.

— Здравствуйте!.. — хорошо поставленным голосом объявил декан, перекрывая разноголосицу.

Как всегда, выглядел он импозантно. А для женщин, как я понимаю, сногсшибательно. Это, конечно, особое искусство, или даже врожденный дар: без особой роскоши, без крикливости нарядов, вообще без всякого выпендрежа — смотреться как серебряный рубль среди медяков. Таким качеством, говорят, в высшей степени обладал Иван Алексеевич Бунин. Сохранились воспоминания его знакомых — в Париже, дескать, некая молодая француженка смотрела на лауреата в немом восхищении, потом осторожно спросила: а кто это?.. И была очень разочарована, узнав, что перед ней знаменитый писатель. Поскольку подумала, что сподобилась увидеть какого-то маркиза или герцога.

И в этот самый миг Люба вдруг завертелась на месте, явно ища кого-то взглядом… и нашла. Меня. Разулыбавшись до ушей, она махнула рукой, затем энергично ткнула пальцем в газетный лист и аж двумя руками сделала сложный жест, который я перевел как: «Молодец! Потом поговорим!..»

Саша склонился ко мне:

— Смотри, никак Любаня тебе машет? Что это с ней?..

— Не знаю, — слукавил я. — Потом…

Дальше сказать не успел, поскольку ЛСД без труда накрыл весь класс глубоким баритоном:

— Коллеги, прошу внимания!..

И понимающе улыбнувшись, пояснил «за коллег» — что мы отныне имеем право слышать такое в свой адрес, поскольку в самое ближайшее время получим студенческие билеты и зачетные книжки.

— … но прежде мы объявим составы групп и попросим вас разместиться именно по группам! По рядам.

В аудитории были именно три ряда, и минут пятнадцать прошли в деловой суматохе оглашения списков групп и рассаживания по рядам. Люба за это время ухитрилась несколько раз показать мне свернутую вдвое газету, делая при том радостно-многозначительное лицо. На что я отвечал не менее многозначительными улыбками. Типа нам двоим ясно, о чем речь.

Дальше время побежало бодро. Были предложены кандидатуры старост групп. Для третьей ожидаемо прозвучала Сашина фамилия, две другие были мне незнакомы. Но Саша успел шепнуть, что это их же рабфаковцы, причем одна девушка. Староста второй группы Нелли Демченко. Ничего так, симпатичная зеленоглазая брюнетка, только худенькая, не в моем вкусе.

— Ну, по поводу комсоргов курса и групп у вас будет комсомольское собрание, там определитесь. И сразу, чтобы предупредить вопросы, сообщаю: завтра учимся!

Смутный гул прошел по аудитории. Лев Сергеевич саркастически сощурился:

— Кто-то желает выступить по данному вопросу?.. Или мне показалось?

Тишина.

— Показалось, — с удовлетворением констатировал Доронин и объявил: — Для начала две лекционные пары. История КПСС и Высшая математика. Преподаватели ваши… Записывайте, записывайте! Плохие чернила лучше хорошей памяти.

Он назвал тех, кто мне был заочно знаком: доцента Бутусова и «Промежность Квадратьевну» Овчаренко. Назвал и педагогов по другим дисциплинам, требуя также записать их фамилии. Не забыл упомянуть, что с преподавателями иностранных языков ситуация выяснится на днях.

— Та-ак, — наконец произнес он тоном, подводящим промежуточный итог, — с этим вроде бы все?.. Переходим к самой приятной части программы!

И началась выдача билетов и зачеток.

Вот он, этот миг, ради которого потрачены столько сил, времени, бессонных ночей, пережито столько сомнений и тревог! Да, конечно, все мы здесь знали, что уже студенты, но все-таки увидеть материальное подтверждение, ощутить в руках официальный документ с печатью, с фотографией, по всем правилам!.. Это, как говорится, совсем другая история.

Да еще какой документ! Темно-синяя книжечка с золотым тиснением. Эффектно! И зачетка выполнена в том же стиле, но она все-таки не то. Это своего рода рабочая тетрадь. А билет — удостоверение личности. Серьезно, сдержанно, солидно. По-взрослому.

Получив оба документа и расписавшись за них в какой-то скучной ведомости, я не без удовольствия просмотрел оба. Все чин по чину: Родионов Василий Сергеевич, 1961 года рождения… Печать, подпись. На фото, разумеется, я был изображен «до моей эры»: в многократно подвергнутом сарказму «смокинге» и рубашке цвета «суп харчо». И с наивно-детским лицом. Сейчас я другой! И двух часов не прошло, как последний раз взглянул — из зеркала на меня смотрел, можно сказать, юный денди, знающий себе цену, уверенный и где-то даже дерзкий. И немудрено, что женский пол заметно залипает на такого кавалергарда в штатском…

По окончании процедуры вручения начальство убыло, объявив, что до завтра все свободны. И не успело оно, начальство, покинуть помещение, как Люба, обернувшись ко мне, радостно воскликнула:

— Василий! Поздравляю!..

Я глазом не успел моргнуть, как она заключила меня в объятия. Впрочем, вполне целомудренно, по-товарищески. Еще и похлопала по спине.

Это, понятно, вызвало какой-никакой фурор. Люба охотно объяснила:

— Так вы слышали, что ректор говорил? Про статью первокурсника?.. Так вот он, этот первокурсник, собственной персоной! Статью видали⁈

И она ткнула пальцем в газету.

— Надо же, — слегка насмешливый мужской голос. — Какие люди среди нас!..

— Растем! — постарался я попасть в тон. — Стремимся.

Тут и Саша подмастил прямо в жилу:

— Молодец! Смотри, станешь министром, не забудь!..

— Обещать не могу, но постараюсь.

Народ одобрительно расхохотался, а Люба все не могла уняться, словно ее медалью наградили. И народ как-то сам собой сгрудился вокруг нее, заплескались всякие необязательные разговоры… Похоже, что прежде незнакомые, полузнакомые парни и девушки охотно шли навстречу друг другу, желая познакомиться поближе.

А я под шумок удачно выскользнул из аудитории. Направился к лестнице. Захотелось побыть одному, поразмыслить…

Ага, как же.

— Товарищ корреспондент! — мелодичный голос сзади. — Популярных изданий!

Ну, понятно, кто может так выражаться. Небось долго шевелила мозгами, чтобы такую фразу придумать.

Я уже был на лестничной площадке, но пришлось остановиться и обернуться.

Лена смотрела на меня в упор со сложным выражением лица: стараясь быть одновременно и надменной, и саркастичной, и загадочной. Принцесса Греза!.. И видно было, что ее так и припекает знать, как этот изысканный флер влияет на меня.

Не дождетесь, барышня!

— Слушаю вас, — произнес я нейтрально.

— Так где мое письмо? Когда изволите вернуть?

Тоже, наверное, собирала эту тираду по всему словарному запасу.

— Теперь, наверное, никогда.

— Почему, хотелось бы знать?

— Застеклено в рамку и висит на стене как почетная грамота. Со временем передам в музей. Как образец изящной словесности. Да еще и с иллюстрациями.

Все это я говорил совершенно невозмутимо, однако тончайше давая понять, что такой вот у меня изощренный юмор.

Лена фыркнула:

— Очень остроумно!..

— Я тоже так думаю, — сказал я с издевательским бесстрастием.

Она помолчала. Флер начало сдувать, хотя хозяйка старалась держать его. Как можно равнодушнее спросила:

— Кстати! Кто эта вульгарная персона из моей группы? Которая так нагло лезет обниматься?

Я намеренно пропустил ядовитые эпитеты мимо ушей:

— Соседка по общежитию. Не вижу ничего плохого. Девушка такая… непосредственная.

Лена презрительно поджала губы и прищурилась:

— Дитя природы?..

— Человек искусства. Любовь.

— У кого любовь? — принцесса нахмурилась.

— У нее. Имя. Любовь Кирилловна Королева.

— О, Гос-споди!..

— А ты не слышала разве, когда билеты вручали?

— Ну, вот сейчас я буду слушать про всяких… — сварливо возгордилась красотка.

Я пожал плечами и сказал:

— Ладно, пойду. Ты со мной за компанию?

— Нет уж, я как-нибудь сама.

— Сама, так сама. Пока!

И я пошел вниз. У меня не было ни малейших сомнений, что Лена никуда от меня не денется, но крови попьет, конечно. Это надо принять как данность. Хочешь красивую женщину — будь готов к ее причудам. Не потому, что плохая, вредная или еще какая-то дрянная. Нет. Просто уж так устроен белый свет. Самой замечательной, самой расчудесной особе надо вести себя так, чтобы мужик где-то осатанел. Не так, чтобы уж очень, а вот на пол-шишечки годится. Есть в этом есть некий закон мироздания, необходимое напряжение для вселенской движухи. Чтобы галактики крутились так, как надо… Ну и если уж правду говорить, то с обратной, дамской стороны мужики тоже полудурки, которым невозможно объяснить самые элементарные для женской логики вещи. Почему, например, соль на кухне находится в банке с надписью «сахар». Как почему? Потому что бабушка сослепу насыпала пять лет назад, с тех пор так и стоит, все привыкли… Почему какая-нибудь Настя Мухина записана в телефонной книжке на букву С? Да потому что соседка по дому, из третьего подъезда — чего тут непонятного?.. Зачем надо обзываться «тупорылой», если сам дебил⁈

Размышляя подобным образом, я дошел до первого этажа, где внезапно наткнулся на редактора Столбова.

— О! — воскликнул он. — На ловца и зверь, извините за выражение… У тебя время есть?

— В общем, да.

— И отлично. Ну-ка, пошли ко мне!

И мы прошли в редакцию.

— Ну что, дебют свой видел?

— Видел, только прочесть не успел. Народ все расхватал, не досталось номера, — удачно сочинил я.

— Ну, это дело поправимое, — Андрей Степаныч хлопнул ладонью по пачке свежеотпечатанных. — Бери! Авторский экземпляр.

— Спасибо, — я взял газету.

— Садись. У меня к тебе серьезный разговор. Слушай!

Глава 25

— Ты, надеюсь, помнишь, какое событие грядет осенью… — многозначительно начал он издалека.

И пока он говорил, тянул паузы, я стремительно соображал. Что там может быть осенью? Седьмое ноября? Ну, в этом ничего особенного… Седьмое октября⁈ Не день рождения Путина, нет. То есть день рождения, конечно. Но пока он в тени. Пока старшему лейтенанту КГБ Владимиру Путину должно исполниться двадцать шесть лет, и вряд ли это будет кто-то отмечать, кроме его близких… Нет. Седьмое октября — новый, еще ни разу не празднованный День Конституции, утвержденной Верховным Советом СССР 07.10.1977 года. Так называемой «Брежневской», пришедшей на смену «Сталинской», чей день праздновался 5 декабря. А приняли ее в 1936 году.

Смекнув все это, я лихо отчеканил:

— Конечно, помню! Первая годовщина Конституции. Седьмого октября!

Секунды две, но все же — редактор смотрел на меня, как на сундук с сокровищами. Этот новый праздник, похоже, совершенно вылетел у него из головы. Немудрено: люди еще не успели привыкнуть, несмотря на массированную рекламу в прессе, радио и на ТВ.

Андрей Степанович, впрочем, мгновенно выправился, тех двух секунд как не было.

— Совершенно справедливо! — произнес он с воодушевлением. — Но этого мало. А чуть позже?..

Вот блин. Что там может быть позже?..

А! Как же я забыл⁈ Ведь семьдесят восьмой год, юбилей комсомола! Ну конечно!.. 29 октября 1918 года открылся Первый съезд тогда еще РКСМ — Российского коммунистического союза молодежи. С тех пор РКСМ (затем РЛКСМ, ВЛКСМ) отмечает дату рождения за два дня до Хэллоуина — скажем вот так замысловато.

Ну, а в текущем году юбилей — 60 лет! Я так и сказал.

— Вот! — Столбов торжествующе поднял палец. — Это я как раз имел в виду.

Далее речь пошла в деловом ключе. Редактор пояснил, что и на День Конституции, и на юбилей комсомола газета, разумеется, должна откликнуться.

— … ну и тут моя надежда на вас, на рабкоров, так сказать. Что такое рабкор, знаешь?

— Рабочий корреспондент, знаю.

В эпоху становления советского общества, в 20–30-е годы высшее руководство придавало огромное значение вовлечению масс в общественную жизнь. Одним из важнейших факторов здесь стало создание института рабочих и сельских корреспондентов. Поощрялось, чтобы самые обычные люди из глубинки, из гущи народной посылали злободневные, заметки в газеты. Хвалебные, критические, проблемные, всякие. Понятно, что власть стремилась этим выстрелом убить двух зайцев: получать правдивую, неприкрашенную информацию с мест, держать, так сказать, руку на пульсе. Это во-первых. И во-вторых, сформировать достаточно плотный слой низовых активистов, сотрудничающих с прессой без отрыва от основной работы. За это даже немного приплачивали, поэтому от желающих отбоя не было. Ну, конечно, при чудовищных стилистике и грамотности. В газетах той эпохи существовала должность «обработчик» — сотрудник, приводивший в более-менее литературный вид сообщения рабкоров. Между прочим, подвизался в данном качестве и не кто иной, как Михаил Афанасьевич Булгаков, самонадеянно прибывший в Москву делать литературную карьеру и быстро осатаневший от безработицы и голода. Зато потом он нередко использовал полученные перлы в своих книгах: «В уезде появилась курица величиною с лошадь и лягается как конь. Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья» — примерно так некий малограмотный селькор описал страуса.

В общем-то эта система непрофессиональных корреспондентов от станка, сохи, студенческой скамьи никуда не делась, только с годами стала куда более образованной, спокойной и сдержанной, и такого социального запроса уже не имела. Ну а в институте, понятно, участие в ведомственной газете учитывалось в КОА, поэтому с пишущими перьями у Столбова все было в норме.

Он развил мысль: как-нибудь в недалекое время собрать нас, «газетчиков» и обсудить темы и Дня Конституции, и Дня комсомола… Вдохновился, говорил долго, а я все это время кивал, поддакивал и прикидывал, как же лучше повернуть разговор в нужную мне сторону. Ждал, ждал и дождался.

Андрей Степанович, говоря о многом, задел тему войны. Великой Отечественной, разумеется. Я за это и ухватился. По-умному: не сразу, а чуть позже. Через минуту где-то.

— Кстати, Андрей Степаныч! — как бы вспомнил я. — Вот вы говорили про войну. Можно спросить: а вы не думали об этом написать? Может, сюда, — я потряс рукой с «Политехником», — а может, еще куда-то⁈

Редактор как-то слишком мудрено усмехнулся:

— Эх, Василий! Ты, как говорится, не в бровь, а в глаз…

И признался: конечно, его давно подмывает написать мемуары. Но…

Тут он прервался. Помолчал, подумал. Похоже, решил, что раз уж сказал «а», то надо и «б» сказать.

— Правды я написать не смогу. Не имею права. А сказки сочинять… это брат, не для меня. Ничего не имею против, когда писатели всякую романтику об этом пишут. Это хорошо для молодежи… ну и вообще. Но я не писатель.

— Не имеете права? — умышленно зацепился я. — Это… секретно?

Он не рассмеялся — это было не в его духе. Но взглянул поощрительно:

— Слушай, Родионов! Вот ты совсем толковый парень, я вижу. Зачем нам в прятки играть? Тебе ведь Музафин сказал, где я во время войны служил?

— Сказал. В особом отделе.

— Управление контрразведки фронта. Будем считать, близко к истине.

Я понимающе покивал:

— Да. Время еще не пришло.

— А я бы по-другому сказал. Хранить вечно!

Я почувствовал, что открыл душевные шлюзы собеседника. Точно угадал, что ему сейчас больше всего хочется бахнуть стопку водки или коньяку, поделиться тем, о чем он молчит много лет, и еще годы и годы должен будет молчать… Но, конечно, несовершеннолетнему пацану об этом он поведать не может. Да собственно, и никому. О коньяке тоже. Самодисциплина у мужика стальная, тут базаров нет. И тем не менее, момент надо хватать!

— Андрей Степаныч, — сердечно молвил я. — Меня вот один вопрос донимает… И я не вижу, с кем лучше посоветоваться.

— Советуйся.

— Помните мы в прошлый раз профессора Беззубцева вспоминали?..

— Я все помню.

— Так вот: его при мне и Козлов вспомнил. Николай Савельевич.

— Небось, покрепче вспоминал, чем мы?..

— Это еще мало сказано, — усмехнулся я.

И постарался как можно более сжато поведать об умозрениях Савельича, а именно: о том, что за Беззубцевым может тянуться темный шлейф тайны со времен войны…

По мере того, как я говорил, заметно было нарастание мудрой снисходительности на лице Андрея Степановича. Ясно, что я его не удивил.

Выслушав меня, он сделал такое выражение лица, которое наверняка означало: «Ну, Савельич…» и точно, сказал почти то же самое:

— Ну, Савельич! Штирлиц номер два.

— Вы с ним не согласны?

— Ну… как говорится, в главном он прав. А вот в деталях…

То, что профессор Беззубцев личность сумрачная и при том неуловимая — это, как говорится, аксиома. Что у него имеется некий скелет в шкафу, а может, не один?.. Не то, чтобы общее место, но для неглупого человека нормальный первый ход мысли. А вот куда пойдет второй ход…

Столбов вдруг сказал совершенно по-дружески, как равному, тем самым как бы спрямляя разницу возрастную и служебную:

— Как говорится, бывших контрразведчиков не бывает! Как думаешь, я не интересовался прошлым Беззубцева?

— Ответ понятен!

— Вот. Знаю как, знаю куда…

Андрею Степановичу не составило труда забраться в архивные дебри под грифом «для служебного пользования». И прошлое Беззубцева он прошерстил чуть ли не по дням…

— … ты знаешь, как в контрразведке учили анализировать любой документ?

— Догадываюсь.

— То-то, догадываешься! После этого в любом тексте начинаешь видеть подтекст, что твой Шерлок Холмс…

Я заметил, что Столбов упорно говорит «контрразведка», не употребляя слов СМЕРШ или «особый отдел». Но это так, в порядке иллюстрации.

Короче говоря, прочесав старые бумаги Беззубцева, в том числе военных лет, ровно ничего компрометирующего Степаныч не нашел. Даже намеков никаких, отлично умея читать между строк. Молодой человек прилежно сражался за победу на своем научном фронте. Да, не в окопе с винтовкой, не в танке, не в кабине самолета, не в медсанбате. Но разве бы мы победили без науки, без бешеного самоотверженного труда тысяч ученых, конструкторов, инженеров, рабочих, колхозников⁈ Тоже вопрос, не требующий ответа. Вот и аспирант Беззубцев учился, трудился, и в 1944 году — оцените! — защитил кандидатскую диссертацию. А в 1945-м получил медаль «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны».

— Так что… — подытожил редактор, слегка разведя руками. — Тут со всех сторон гладко.

«Ладно, — подумал я. — Зато я знаю, где не гладко. Но об этом пока умолчим».

Почему так — на то у меня имелись резоны. И я сказал другое:

— День Конституции, День комсомола, это понятно. А что с Днем машиностроителя?

— А кто его отменял? Готовь материал, жду…

После этой беседы я не сразу пошел в общагу. Прогулялся, размышляя.

Получается, единственная точка, где мы можем ухватить профессора Беззубцева за хобот — его низменная страсть, которую он умеет скрывать от человечества, но которая владеет им. Фиксируем это. А вот как превратить это в результат⁈ Ну здесь надо будет думать, думать и думать…

Я неспешно бродил и думал, и уж, конечно, едва ли не первую скрипку в этих думах играла Лариса Юрьевна. Как источник информации. Как сложатся мои дальнейшие отношения с ней?.. Вот вопрос без ответа! Пока. А ответ будет, здесь и сомневаться нечего.

Первое сентября — формально вроде бы и праздник, но с оттенком легкой грусти, конечно. Проводы лета, проводы каникул… Поэтому вечером в общаге, ясным делом, был умеренный гудеж. Можно быть уверенным, что и комендант и старосты разных уровней получили команду: следить за порядком, особо не препятствуя веселухе. Пусть, дескать, студенческая масса оттянется в рамках, без нарушений.

Нарушений и не было. По крайней мере, я не заметил. Мы у себя в 407-й поступили скромно: культурно распили пузырь портвейна, потрепались на интеллектуально-бездельные темы, после чего каждый стал по-своему готовиться к первому учебному дню. По расписанию «История КПСС» была второй парой, «вышка» третьей — как-то так нас втягивали в учебный процесс мягко, постепенно. Без резких перегрузок.

— Слушайте, мужики! — обратился я к рабфаковцам. — У вас, я слышал, эта… Межендра вела занятия. Говорят, дракон в женском облике! Что скажете?

Толян, полулежавший на кровати с какой-то книжкой, лениво откликнулся:

— Ну, дракон-не дракон… Старая дева, юмора не понимает, жизни не знает. Думает, что все на свете должны быть такие, как она. Жить с интегралами, дискриминантами и прочими тангенсами… А кто не такой, тот неправильный. А не таких… процентов девяносто семь. Стало быть, все неправильные.

— Весь мир неправильный, — подал голос Роман. — Одна только она жемчужина! Но предмет она знает, а это главное. Мне от нее и тройки хватит. Я персональным стипендиатом быть не собираюсь, а нормальным так и так буду…

Тут встрял и Витек, разговор перетек в область рублей и копеек, и завершился тем, что Анатолий досадливо махнул рукой:

— Ну, пошли перебирать требуху всякую! Нет поумнее тем для общения?..

Темы, возможно, и были, но крепленое вино, пусть и в небольшой дозе, уже действовало как снотворное. Народ подразморило. Во всяком случае я ощутил приятную расслабуху… но преодолев ее, сходил умылся, привел себя в порядок.

Общага уже жила полноценной жизнью. На кухнях горели синие газовые огни, пыхтели кастрюли и чайники, шкворчали сковородки… Все было полно движения, голосов, музыки, смеха — но действительно все ровно, в меру, в рамках. Студенческий люд вступает в новый учебный год.

На первую лекцию по Истории КПСС поток собрался, должно быть, в полном составе — ну, не знаю, может, было отсутствующих три-четыре человека. Опять же, атмосфера приподнято-сдержанная, в аудитории оживленно, но не шумно, все привыкают, знакомятся, притираются друг к другу, во всех чувствуется предчувствие студенческой молодости, может быть, самой лучшей эпохи в жизни…

Лена вовсю трепалась с двумя девушками — одной вчерашней и одной совсем мне незнакомой, причем вся коммуникация однозначно говорила, что она среди них звезда, а они так, астероиды. Рот у нее не закрывался.

Так, а Люба где?.. Поискав взглядом, нашел и Любу, но та была какая-то непривычно хмурая. Прямо заметно, что не в духе. Ну, первая мысль у меня: не перебрала ли вчера?.. С нее-то станется. Впрочем, морочить себя я не стал, и даже не по своей воле, а просто потому, что в аудиторию вошел преподаватель.

Вошел и первым делом улыбнулся:

— Здравствуйте!

Гул голосов почти мгновенно затих.

Ага! Доцент Бутусов Юрий Антонович. Поглядим, послушаем…

Повыше среднего роста, аккуратный, подтянутый. Можно сказать, щеголеватый. Скорее моложавый, чем средних лет — что-то под сорок. Нормальный такой советский интеллигент в изящных очках в тонкой золоченой оправе. С кожаным портфелем, тоже подчеркивающим интеллигентский статус.

Поздоровавшись, он представился, заговорил так ладно, складно, чувствовалось, что он отличный лектор и рассказчик, знает, как «держать», аудиторию, как увлечь ее интересным изложением, когда надо расслабиться, пошутить, может, и слегка фривольно… Словом, мастер своего дела.

— Ну-с, — произнес он, немного педалируя это старорежимное междометие, — с чего же мы начнем?.. А начнем мы вот с чего!

Он достал из портфеля два толстых журнала в бледно-бирюзовой обложке. «Новый мир». Самый престижный из литературных ежемесячников той эпохи. Разглядеть номера на обложках было нереально, но Юрий Антонович объяснил, что это февральский и майский выпуски. Соответственно, № 2 и 5.

И тут я начал смекать…

Леонид Ильич Брежнев при несомненных заслугах, присущих правителю сверхдержавы, обладал и простительными человеческими слабостями, к старости приобретшими гипертрофированный характер. В частности — неистребимой страстью ко всяким знакам отличия: орденам, медалям, погонам, мундирам… Стал маршалом. Кавалером ордена «Победа». Словом, тешился как малолетнее дитя, но это были еще цветочки. А ягодки возникли, когда какой-то умник дунул Брежневу в ухо, что, мол, все великие политики отметились в литературе. Кто писал научные труды, кто воспоминания… Ну так вот — и Леониду Ильичу надо бы застолбить участок в вечности! Сочинить мемуары.

Идея была принята на «ура». И в февральском номере «Нового мира» увидела свет автобиографическая повесть «Малая земля» про освобождение Новороссийска в 1943 году. А в майском номере вышло «Возрождение» — о восстановлении разбитых в хлам войной предприятий Днепропетровска, родного города Брежнева.

Вот с этих козырей и зашел доцент Бутусов.

— Рекомендую прочесть, — веско объявил он, похлопывая ладонью по лежащим на столе журналам. — Это живое свидетельство эпохи. Знаете, — он сделал голос доверительным, — вот помяните мое слово: вы доживете до тех времен, когда эти записки станут ценнейшими историческими источниками!

Если б он знал, насколько это будет правдой!..

Читайте продолжение здесь: https://author.today/work/378350

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Студент-2

Content

Студент-2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene