Эмигрант. Испанская война

Даниил Калинин

© Даниил Калинин, 2018

ISBN 978-5-4493-6288-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

…Звучит гонг. Мы начинаем сближаться скользящими шагами. Два левых прямых – ныряю под второй со встречным джэбом в туловище. Акцентированный кросс и короткий хук приходятся в защиту; завершающий серию круговой удар ноги встречает локоть. Мгновенная контратака таким же круговым в голову – едва-едва успеваю закрыться предплечьем. Ничего не скажешь, соперник опытный.

Разрываю дистанцию прыжком. Несколько секунд выжидаем, присматриваемся друг к другу. Первым начинает действовать мой оппонент, рывком сократив разделявшие нас два метра, и обрушив серию мощных ударов рук в корпус и голову. Все они приходятся на защиту, но даже сквозь поставленные блоки я в полной мере ощущаю тяжесть ударов.

Однако эта атака имела лишь одну цель – ошеломить: резво отпрыгнув назад, противник наносит мощнейший круговой удар ногой по бедру. Чудом успев подставить колено под голень, я контратакую левым свингом в челюсть. Но на мгновение опущенная рука француза вновь находит своё место в защите. Мой кулак утыкается в предплечье.

Ничуть не обескураженный, выстреливаю сильнейшим кроссом по корпусу, третий удар серии – левый боковой в подбородок. Кросс достигает цели, сбив дыхание, но под повторный свинг соперник уходит нырком. Понимая, чем это кончится, лихорадочно закрываю челюсть. Но француз сумел меня удивить: вместо бокового рукой я получаю высекающий удар ногой под колени. Падение на настил выбивает дух; рефери начинает считать секунды. Конечно, симпатии судей на стороне земляка. Ну, ничего. На пару секунд задерживаюсь на коленях. Встаю.

Француз машет рукой зрителям. Его атлетическое сложение и ослепительная улыбка вызывают восторженные возгласы девушек, находящихся в зале. Он уже видит себя победителем в этом бою, а его подсознание уже рисует соблазнительные сцены близкого общения с какой-нибудь глупенькой, но симпатичной болельщицей… Не говори «гоп», парень.

О моём приближении его предупреждает окрик рефери и встревоженное гудение в зале. Связку прямых ударов в голову он снова принимает на руки, но прямой удар стопой в живот отбрасывает его к канатам. Резкая подсечка слева – и теперь уже фаворит поединка обрушился на настил. Звучит гонг.

Я его разозлил. Со своего места вижу, как бешено он смотрит на меня, как в гневе кривится его лицо. Однако тренер говорит что-то резкое, и на француза будто надевают маску ледяного спокойствия. Плохо. Очень плохо, когда противник умеет так быстро взять эмоции под контроль.

– У тебя хорошо проходят связки ударов в голову и прямых в корпус. Сможешь акцентировано пробить печень или солнечное сплетение – считай победа твоя. Но старайся не вязаться с ним в клинче, парень резвый.

Благодарю тренера кивком головы за советы. Звучит гонг.

Не вязаться в клинче? Ну да, ну да… Мощный удар ноги с разворота, направленный в челюсть, заставил меня попятиться. Пользуясь секундным замешательством, оппонент бросается в атаку. Двоечка прямых, левый боковой приходятся в подставленные руки, но от контратакующего джеба француз уходит уклоном. И в туже секунду мою голову сотрясает правый прямой.

Меня швыряет к канатам. Этот удар мог и закончить схватку, но не так-то много бойцов с нокаутирующим прямым. Тем более, удар пришёлся не точно в ямочку на подбородке, а в челюсть сбоку. Но это нокдаун, который я пытаюсь выстоять, прижавшись к канатам. Перед глазами всё плывёт, будто я долго кружился.

– Соберись!

Разве окрик тренера может мне помочь? Я и так пытаюсь собраться. Даже поднимаю руки к голове и сгибаю спину. Так длины предплечий хватит закрыть и подбородок, и корпус.

Но его удары принимать в блок просто невозможно. Бьёт сразу по нескольким уровням: если первую связку в голову я ещё как-то терплю, то переход на корпус заканчивается пропущенными апперкотами. И тут же невероятно сильный правый хук бросает меня в угол. Я, правда, успел подставить предплечье – и только потому ещё стою на ногах. На защиту обрушивается очередная серия ударов…

– Жак! Жак! Жак!!!

Зал скандирует имя любимца, имя очевидного победителя. Действительно, я держусь последние секунды. Сейчас он меня уложит на канвас, и я уйду отсюда без франка в кармане. Вместо денег, которые могли бы вытащить семью из долговой ямы, я приду домой пустой и избитый… Там меня ждёт мама. И в её глазах я не увижу ни злости, ни раздражения – одну только бесконечную любовь и заботу… И жалость ко мне, избитому, ни на что не годному… Но материнское сердце не предаст своего ребёнка. Некогда красавица, быстро состарившаяся от бесконечного потока несчастий и тяжёлой работы, графиня Калязина вновь пойдёт мести улицы Марселя только для того, чтобы выходить побитого сына…

…Крики толпы, восхваляющей своего бойца, возвращают меня в детство, когда местная шпана тузила меня на глазах у всей школы. Маленькие французики с удовольствием наблюдали, как русского мальчишку втаптывают в грязь. Всем им ненавистны русские, которые спасли Францию от разгрома в 1914. Они не хотят вспоминать этих дней, они хотят видеть победителями только себя. И наблюдать, как русского избивают в драке или поединке – для француза это сплошное удовольствие.

Эти мысли, эти образы пронеслись перед глазами за считанные мгновения. И бешеная волна гнева, пробуждённая отчаянием, жалостью к матери и к себе, несправедливостью мира и неблагодарностью французов, даёт мне силы. Злой азарт заглушает растерянность и боль.

Удар в мою голову, ещё один, ещё… Я терплю.

«Ты же сейчас будешь бить по печени, чтобы я поднял руки, и ты смог меня добить. Ну же, давай!». Невольно сжимаюсь в единый комок.

На секунду мой противник опускает руку, чтобы пробить корпусной апперкот. На долю секунды. Если я уберу руку от корпуса, этот удар может меня убить.

Но не сегодня. Диагональные хуки – самые мощные в моём арсенале. Причём левый абсолютно не уступает правому.

Его кулак режет воздух у меня под боком: вкладываясь в удар, доворачиваю корпус. Мой хук приходится в челюсть и подбрасывает его голову вверх. Правый боковой получается неточным, но его сила сотрясает тело противника. Левый апперкот теперь уже в его печень… Француз делает шаг назад, он плывёт так же, как несколько секунд назад плыл я. И так же как я, он пока ещё держится на ногах.

Пока ещё. Крутой разворот тела – и моя стопа летит точно в солнечное сплетение противника. Это мой самый сильный удар. Оппонент прямо подлетает в воздух и с размаха приземляется животом на настил. Нокаут!

Время с начала раунда кажется мне вечностью. На самом деле прошло не более двух минут, а развязка боя и вовсе заняла всего несколько секунд.

Зал замирает. Не слышно ровно ничего. Или у меня заложило уши от ударов? Но не успел я ещё испугаться за потерянный слух, как в тишине раздаётся первый хлопок ладоней. Он повторяется, его подхватывает кто-то ещё, а затем весь зал взрывается аплодисментами. Люди не знают моего имени, но знают национальность, и десятки человек начинают скандировать:

– Руссе, руссе, руссе!!!

Как же всё-таки переменчива любовь толпы…

Глава первая. История семьи

Мне было 2 годика, когда мама сумела эмигрировать со мной из практически захваченного «красными» Крыма. Чего стоило моему отцу добиться, чтобы нас взяли на мелкое судёнышко румынских контрабандистов – мне неведомо. Но они взяли нас, а отец остался на берегу, прикрывать с немногочисленными подразделениями эвакуацию армии и гражданских. Мы ничего не знаем о его дальнейшей судьбе, и я давно уже смирился с потерей. Но мама до сих пор живёт безумной надеждой, да и как ей по-другому?! Ведь она так хорошо знала его, так сильно любила и любит по-прежнему… Так что как бы там ни было, в её памяти и в её сердце он действительно жив.

А много ли запомнит двухлетний ребёнок? Я, впрочем, помню, что мама была счастлива рядом с ним и много улыбалась. Помню шинель и фуражку цвета хаки, помню запах, исходящий от всех вещей отца. Он был неповторимым, хотя только теперь я понимаю, что это был запах войны – запах пороха, гари и крови… Иногда мне кажется, что я помню его голос, его лицо. Хотя лицо я хорошо знаю по немногим сохранившимся фотографиям. В памяти отпечатался момент, когда он сажал нас на корабль. Как сейчас, я вижу кромку пустынного берега, граничащего с холодным осенним морем и его одинокую фигуру с поднятой в последнем прощании рукой…

Участь тех, кто не успел эвакуироваться, не сумел бежать, была поистине страшной. Людей загоняли на полусгнившие баржи, а затем топили в ледяной морской воде. Большевики не делали различия между теми, кто дрался до последнего и теми, кто в принципе не был способен взять в руки оружие.

Вместе с пленными и ранеными солдатами гибли женщины, старики, дети. Впрочем, для красивых женщин, девушек и даже девочек одно исключение озверевшие «красные» делали. Только это исключение для последних становилось порой более ужасной участью, чем смерть в ледяной воде.

…Родители познакомились в 17-ом году. Страшный год для моей Родины. Анархия, захлестнувшая страну, разрушила прежние устои жизни русских людей. Поместья разорялись крестьянами, а их владельцам в лучшем случае сохраняли жизнь. В городах же творился бандитский разгул: реформированная и забитая новой властью полиция была неспособна навести порядок. Людей грабили когда угодно и где угодно. Криминальный элемент скоро пополнился дезертирами с фронта и запасниками, нежелающими воевать. Они были вооружены и очень опасны для тех, кто не был способен себя защитить.

Очередной жертвой стала молодая графиня Калязина, от роду которой было 17 лет. На молодую девушку напали на улице в вечернее время. Если днём какой-то относительный порядок ещё соблюдался, то в темноте никто уже не рискнул бы прийти на помощь молящей жертве. Практически никто.

…Ломая пальцы, ей выкручивали руки, стаскивали кольцо. Из ушей вырвали серьги – дешёвка, мама в тот момент не носила дорогих украшений, но кто из налётчиков (бывшие солдаты) понимал их реальную ценность? За желание юности немного покрасоваться она расплатилась шрамами на ушах, которые всю последующую жизнь скрывала волосами. На ней уже рвали одежду, и молодая девушка внутренне готовилась к самому худшему моменту в жизни… Но тут появился ОН! Мой будущий отец, на тот момент являющийся юнкером Александровского военного училища.

С детства физически развитый, он любил на масленицу сойтись в извечной русской забаве – «стенка на стенку». В училище же серьёзно увлёкся боксом. И в тот ужасный вечер мощные удары его рук спасли жизнь и честь матери. До ужаса напуганной, в окровавленной и разорванной одежде, он не мог позволить ей добираться до дома в одиночестве. А на следующей неделе в увольнение явился с букетом цветов.

Сейчас я понимаю реакцию матери и её чувства, связанные с отцом. Те фотографии, что я видел, сохранили его чистый и мужественный взгляд, красивое лицо молодого человека. Человека, выбравшего служение Родине, как главную цель в своей жизни.

А она? По происхождению из достаточно богатой и влиятельной семьи, мама с детства купалась в заботе и любви близких. Родители ни в чём не отказывали любимому чаду, и это, безусловно, отложилось на её воспитании. С годами, превращаясь из шаловливого и капризного ребёнка в яркую и очень красивую девушку, она не знала недостатка мужского внимания. Уже в 16 лет кавалеры признавались юной чаровнице в любви и просили её руки и сердца. Кого только среди них не было: газетчики, крупные помещики, промышленники, офицеры и даже престарелый генерал. Конечно, замуж ей было ещё рано; впрочем, возможно, бабушка и дедушка могли бы дать согласие на брак с выгодной партией. Но тут уже они столкнулись со своенравным и капризным характером матери, которая мечтала о большой любви, знание о которой почерпнула из трогательных женских романов.

Отечественная война тогда ещё никак не коснулась жизни тыла. Конечно, где-то случались перебои со снабжением, и поднимались цены на отдельные продукты, но всё это было частными явлениями. В больших городах ещё давались роскошные балы и накрывались богатые застолья… пока ещё.

С отречения Царя в стране началась настоящая смута. Куда-то пропали все кавалеры, что трепетно признавались маме в любви. Начались перебои с едой – Москва 1917 года голодала. Хуже всего было то, что дед пропал где-то в февральском Петербурге…

Деньги быстро теряли цену, а дворянок и купчих, пытающихся менять драгоценности на продукты, зачастую грабили.

Чем дальше, тем становилось хуже. Если весну 17-го продержались на старых запасах, то осенью нечем было даже топить дом. Мама попалась в руки грабителей во время поиска бесхозного топлива.

Жизнь, разрушенная за год, потеря близких людей, наконец, травма, обезобразившая её красоту – всё это полностью сломало её. От каких-либо необдуманных поступков (а экзальтированная молодёжь любила самоубийства) спасало постоянное присутствие бабушки, да смутные грёзы о герое, что спас её. В темноте, не отойдя ещё от пережитого ужаса, она не смогла разглядеть юнкера. И надломленное сознание посещали разные нежные образы и мечты, что казались совершенно несбыточными.

Но вот он пришёл к ним домой. Не такой, каким она себе его представляла, а гораздо лучше – настоящий. Да вдобавок высокий, сильный и мужественный. В парадной форме и с цветами, он показался ей воплощением истинной мужской красоты. Пытаясь наспех привести себя в порядок после недельной хандры и практически полного отсутствия питания, она провозилась довольно долго. Но отец, тем не менее, терпеливо ждал, хотя увольнение было коротким.

Его напоили жиденьким морковным чаем, а от предложения сдобрить его настоящим французским коньяком юнкер отказался – не хватало ещё прийти с запахом спиртного в часть. Накормить же молодого человека было и вовсе нечем. Подавленная травмой мама не могла вымолвить ни слова от смущения, а вопросы о здоровье и самочувствии заставляли её лишь сильнее закрыться в себе. Беседу в основном вела бабушка.

Однако юнкер тогда неправильно понял переживания матери. Сочтя, что его не воспринимают как ровню в такой именитой семье (а многие офицеры и юнкера тогда жили ещё старыми понятиями), он решил уйти. Отец действительно почувствовал себя чужим; выходец из не очень зажиточной мещанской семьи, он был бы рад спасти кого-нибудь попроще. Но судьба в тот злополучный вечер решила свести именно их. Скорая схватка с вооружёнными грабителями, красивая (даже в темноте это угадывалось) девушка, которую он защитил… Её приходилось (и не без удовольствия) близко прижимать к себе, пока он провожал её, дрожащую, до дома… Разорванная одежда не могла скрыть изгибов нежной шеи и мрамора кожи. Столь волнующее соседство при столь бурных обстоятельствах не могло не сказаться на чувствах юнкера. Практически не знающий женщин (и ни одной до того не познавший), отец и сам грезил новой встречи не хуже матери.

Но холодный приём оттолкнул его. Списав всё это на извечную гордость знатных дворян, он, раздосадованный, направился к выходу. Но в тот момент мама встрепенулась и в неконтролируемом порыве чувств резко встала и непослушные локоны обнажили причину сковывавшего её стыда. Исхудавшие щёки девушки зарделись, а в глазах заиграла непередаваемая палитра чувств: боль, смущение, смятение, надежда. На них сразу навернулись слёзы; из-за волнения и недоедания дыхание её участилось. Она молчала, не в силах произнести ни слова. Но в тот миг всё сказали глаза.

Отец, внимательный и чуткий, мгновенно прочитал во взгляде будущей жены всё то, что не было сказано. И тогда он спросил:

– Сударыня, позволит ли ваша маман, и не будите ли вы против ещё одного моего визита?

Девушка оживилась, резко повернулась к бабушке:

– Мама…

Бабушка лишь кивнула с лёгкой улыбкой в ответ:

– Пожалуйста, обязательно приходите ещё. Мы будем вам очень рады!

Юнкер ушёл, пообещав непременно вернуться через неделю. Перед уходом, кстати, успев сделать запас дров.

Всю неделю мама жила надеждой на следующую встречу. Она резко похорошела, в ней проснулся здоровый аппетит, на щеках вновь заиграл румянец. В доме вновь слышался её счастливый звонкий смех. Бабушка тогда сказала:

– Собирай все драгоценности. У Графини Калязиной должно быть хорошее приданное!

Но через неделю к ним никто не пришёл. Это был октябрь 1917-го года.

…Несмотря на то, что власть Временного Правительства поставила страну на край гибели, приход большевиков московские юнкера встретили с оружием в руках. У них были серьёзные мотивы: повальные аресты и расстрелы, призыв к уничтожению Церкви и людей, принадлежащих ранее к правящим классам. Честь будущих офицеров не позволила разделить стремление большевиков к заключению сепаратного мира с Германией. Свою негативную роль сыграл и чересчур «интернациональный» состав правительства. Все вместе, эти факторы стали причиной вооружённого выступления юнкеров.

Всем известен результат восстания. Несмотря на доблесть и мужество молодых людей, отсутствие боеприпасов и численное превосходство противника сыграло решающую роль.

А перепуганные женщины из семьи Калязиных однажды увидели лежащего под дверью дома раненого юнкера. Это был мой отец. Получив рану в бою и находясь в беспамятстве, он побрёл туда, куда страстно желал попасть.

Бабушка сильно колебалась; но пока родительница терзалась в сомнениях, дочь мёртвой хваткой вцепилась в раненого избранника, всем своим видом показывая, что не оставит его ни за что на свете. Время было страшное: раненых юнкеров и офицеров искали по домам, проводились классовые чистки. Мою семью спасло лишь то, что они сумели бежать, наняв повозку с ездовым. Заплатили они одной из семейных драгоценностей. Впрочем, драгоценностей тогда было ещё много.

Первое время они укрывались в деревне под Москвой. Когда отец оправился после ранения, двинулись на Дон – там начиналась организация первого сопротивления большевикам; туда же стекались все те, кто готов был с оружием в руках бороться против внутреннего захватчика. Пока Калязины выхаживали отца, молодой мужчина и девушка стремительно влюблялись друг в друга. Огонь их безудержно вспыхнувших чувств толкал порой на необдуманные поступки. Они венчались, а через девять месяцев у них появился я.

На Дон родители отправились без бабушки – ведь двоим молодым людям было проще перемещаться. Тем более, тогда они не знали о грядущем пополнении. И, надо сказать, что с момента расставания с бабушкой, мама больше никогда её не видела.

За время того тяжелейшего путешествия родителям чудом удалось сохранить ребенка. Вместо того, чтобы воевать, отцу постоянно приходилось находиться рядом с молодой женой, хотя это ничуть его не огорчало. Родители смогли попасть на настоящий пароход, на котором добрались до казачьих областей. Там они сошли. Молодой доброволец оставил жену в казачьей семье, хорошо им заплатив за жильё и питание. Сам же он отправился воевать в составе Донской армии генерала Краснова. Он прошёл долгий и тяжёлый путь, несколько раз был ранен, переболел тифом, бежал из плена. Но судьба хранила его.

Время гражданской войны было очень тяжёлым для страны. Но тогда ещё была жива надежда. Надежда на то, что советскую сволочь прогонят, а мучителей русской земли истребят. Надежда на возрождение и сохранение России. Эта надежда отражалась бликами солнца на штыках добровольцев, которым дали почётное звание «белогвардейцев». Но эта надежда покидала людей, когда они видели удаляющийся берег Крыма в 20-ом году.

Всё это рассказала мне мама. История встречи с отцом, история их любви и приключений, которые они вместе пережили, обрастали всё новыми и новыми подробностями. Её повествования заменяли мне и детские сказки, и приключенческие романы, вроде мушкетёров Дюма. И я понимаю маму, её чувства и безумную надежду на хотя бы ещё одну встречу с мужем.

Красивая, несмотря на все невзгоды, молодая русская женщина, даже на руках с ребёнком могла ещё найти себе мужчину, обрести новую семью. Однако она была венчана с отцом и не желала себе кого-либо ещё. Она также не знала о том, жив ли муж или нет, и это давало повод для отказа очередным предложениям.

…Румыны привезли нас в Болгарию. У мамы тогда ещё оставались кое-какие средства: в первую очередь вшитые в детскую одежду драгоценности. Она искала дорогу во Францию – однажды, ещё до войны, будучи ребёнком, матушка была в Париже. У деда там оставались какие-то знакомые и общее предприятие. И она надеялась на помощь этих людей просто потому, что надеяться больше было не на кого. Молодая, неопытная и не приученная к самостоятельной жизни женщина, она допустила слишком много ошибок…

Детские вещи, в которые были вшиты драгоценности, у нас украли. Кое-как добравшись до Парижа, она потратила всё оставшееся, ведь не зная истинной ценности украшений, она отдавала их практически за «так». Она верила, что добрые и галантные французы, улыбчивые кавалеры и шутники, в своём великодушии окажут помощь одинокой матери. Тем более, те люди, к которым она направлялась за помощью, дружили и имели деловые связи с её отцом. В частности, часть своих капиталов дедушка вложил в их промышленное производство.

Но в молодой русской женщине с двухлетним малышом на руках просто отказались признать графиню Калязину. Французские дельцы давно уже считали средства нашей семьи своими собственными, и признавать в маме наследницу совершенно не собирались. Конечно, в былые времена на них легко можно было бы найти управу. Но в 20-е годы Европу наводнили русские эмигранты, пытающиеся хоть где-то и как-то пристроиться. «Правящий класс»: дворяне, купцы, промышленники, интеллигенция, офицерство… что их ждало? Только те, кто в своё время позаботились открыть счета в европейских банках и сумели доказать свою личность, получили возможность жить достойно.

Большинство же превратилось в третьесортных рабочих: дворников, таксистов, грузчиков. Генералы белой армии, сражавшиеся ещё в Русско-Японскую и Мировую войну, «спасители Франции» 1914 года, теперь трудились метрдотелями в ресторанах. Те, чью независимость, жизнь и достоинство спасла русская армия в начале войны, забыли о долге чести. Да и была ли у них когда-нибудь честь?

Так что мама оказалась никому не нужна, податься ей было некуда. Неоткуда было ждать помощи: соотечественники не могли её оказать, французам же было наплевать на трагедии русских беженцев. Быть чьей-то содержанкой или даже женой она отказалась. Для нас наступили голодные и холодные дни на чужбине. В поисках заработка и более тёплого климата (а зима в Париже без нормального крова остаётся зимой) мы отправились на юг. Приморский Марсель стал для нас второй родиной, а для меня в принципе родным городом, в котором я вырос.

Нормальная работа для русских отсутствовала и в Марселе; но, по совести сказать, у большинства эмигрантов не было полезных специальностей или определённых навыков. Мать пыталась приткнуться и на рыбный завод, и на фабрику по вышиванию. Но домогательства со стороны руководства предприятий вынудило её покинуть эти более или менее тёплые места. В конечном итоге её основной профессией стала уборка улиц. Как женщина, она перестала стараться быть хоть сколько-то привлекательной, чтобы не стать добычей очередных молодчиков. Тяготы суровой и бедной жизни, потери и внутренний пожар чувств (в которых переплелось всё: любовь и жалость к сыну, тоска и надежда о муже, гнев и обида на несправедливость) и наконец, чисто женское одиночество – всё это надломило и состарило маму.

…Но рос я. Маленький, жизнерадостный и весёлый мальчуган, который был рад своей маме, который любил её, и с детства приучился ей помогать. Которому было достаточно иметь только одного родного человека. И я стал тем, кто наполнял её жизнь и тоскующее сердце без остатка, тем, ради кого она жила и боролась.

Глава вторая. Реалия Марселя

Пройти сквозь ряды рукоплещущих французов мне помогает Поль. После боя меня сильно шатает, и тренеру приходится придерживать ученика за руку.

…Поль Пуатье, мой тренер по французскому боксу, стал мне очень близким человеком. Пуатье один из немногих французов, который сохранил честь в отношении к русским людям. И он уже успел отчитать меня за то, что я полез в рубку с фаворитом, и поздравить с крупным выигрышем – десятью тысячами франков. Этой суммы хватит на то, чтобы погасить все (и немалые) долги семьи и подготовиться к следующему бою. Естественно с условием того, что маме не придётся работать.

И вот наконец-то раздевалка. Я с трудом сажусь, мне подают полкружки с водой. Больше пока пить нельзя, можно посадить сердце. Пью короткими глотками, старательно смачивая язык и губы – так легче бороться с жаждой после горячей схватки. Вода как всегда чуть подслащена сахаром и лимонным соком. Самый любимый напиток.

– Никита, ты дурак. Но ни один другой дурак не смог бы выстоять под таким градом ударов. Я, конечно, знаю тебя и верил в твою победу, но сегодня… сегодня ты ещё раз смог удивить старого Поля.

– Тренер, победа в этом поединке ничего не значит в сравнении с вашими словами!

Я говорю искренне, ведь похвала человека, столь много в меня вложившего и столь много для меня сделавшего, не могла не трогать. Поль улыбнулся и с какой-то потаённой грустью сказал:

– Умеешь сделать приятно пожилому человеку… Никита, если мои слова столь значимы для тебя, постарайся выслушать и понять всё, что я сейчас скажу. Жером хочет организовать для тебя бой. По правилам «шоссона». Через неделю в порту.

Жером – это один из главарей портовых банд, родом из Корсики. Он и его люди беспрекословно подчиняются Полю Карбону, главарю криминального мира Марселя. Карбон контролирует всю теневую жизнь города: контрабанду, проституцию, вымогательства. Его люди безжалостно уничтожают ненужных свидетелей любого социального статуса и положения, а при первой необходимости жестоко подавляют беспорядки в порту. Он очень известный человек, которого хорошо знают и уважают даже в Париже. Ведь именно его силами и разумом организованы поставки и транзит опиума в Америку. Никто не смеет идти против Карбона и его людей, если конечно не хочет расстаться с жизнью. Однако если речь идёт лишь о турнире…

– Учитель, я готов и буду драться хоть по правилам «тапочка», хоть «ботинка», хоть английского бокса. Известен противник?

– Никита, ты молод и ничего не понял. Бой нужно будет проиграть, это обязательное условие. Если же ты одержишь победу, цитирую дословно: «мы знаем, где живёт его мама…».

Кровь бросилась к моему лицу, а кулаки бессильно сжались от немого гнева. Эти твари посмели угрожать моей матери!

– Не глупи! У тебя все эмоции написаны на лице. Но их двенадцать вооружённых отморозков! Что ты с ними сможешь сделать в одиночку?! А если и сделаешь, такие вещи люди Карбона не прощают. В самом лучшем случае, ты займёшь место одного из бандитов. А там, если ты не в курсе, вяжут кровью.

Я был в курсе. И прекрасно понимал, что до этого не дойдёт – одного отморозка с револьвером мне будет достаточно. Просто было обидно. И я даже догадывался, кто будет моим оппонентом в следующей схватке.

– Рауль?

– Рауль.

…Моё детство запомнилось мне чувством одиночества. Мама уходила работать порой засветло, а возвращалась лишь ближе к вечеру. Днём она забегала минут на двадцать – покормить меня, и снова убегала на работу. Мы жили в крошечной каморке, с малюсеньким окном, столом и двумя стульями. Даже кушетка у нас была одна на двоих, а единственной драгоценностью и украшением дома были книги. Чаще всего выброшенные кем-то ранее…

…Несмотря на бедность, мать сумела подготовить меня к школе. Не имея практической специальности, она отлично знала французский (и не только), свободно говорила на нём, читала и писала. Потому ей не составила труда научить меня читать книги Дюма на языке оригинала в возрасте пяти лет. А в школу я пошёл, умея читать, писать строчные буквы и считать до ста.

Однако на месте оказалось, что мои, казалось бы, достоинства, на деле окажутся недостатками… Подумать только! Как же я радовался вначале, когда только попал в школу! Вокруг были мальчики и девочки, с которыми можно было дружить, общаться, разговаривать! Играть на переменах, иметь какие-то свои тайны! И учёба мне давалась совсем легко, меня ведь так хорошо подготовила мама… Это сейчас я понимаю, что она хотела как лучше, пытаясь дать мне первичное домашнее образование сверх школьной программы. Ведь я был наследником старинного русского княжеского рода, а там необразованных людей не было. Всякие были – смелые и трусливые, подлые и великодушные, те, кто приумножал богатства и те, кто легко их терял. Но все без исключения имели хорошее образование.

Но мама не учла, что учился я не в дворянском пансионате и даже не в старой доброй русской гимназии. Я учился среди детей самых бедных слоёв Марселя, большинство из которых просто не было способно к учёбе. Зато все они желали лучшей жизни. А лучшая жизнь в городе была у бандитов и их приживалок. Так, по крайней мере, нам тогда казалось. И детское поведение уже изначально было запрограммировано на суровое существование в борьбе за жизнь, в которой выживают не одиночки, а стаи.

Я же во всём слушался учителей, старался учиться и получал хорошие отметки. При этом я очень хотел общаться и дружить, но одинокое детство уже наложило на меня свой отпечаток. Мне тяжело было идти первым на контакт.

Кончилось всё это плохо. Какой-то чужой и непонятный для остальных ребёнок, я быстро стал не только изгоем, но и объектом чужих издевок и насмешек. Масло в огонь подлило то, что однажды я проговорился, что являюсь русским. Травить меня начали с удвоенной силой. Я этого не понимал. Особенно странным было то, что отношение ко мне изменили и некоторые учителя, прознав про мою национальность. Не все конечно, но…

Но именно тогда я понял, что быть русским сложнее, чем кем-либо ещё. В моём классе учились французы, итальянцы, корсиканцы (держались отдельной кучкой), даже марокканец, но травили за происхождение только меня. Ещё правда, была одна девочка без национальности, с иным оттенком кожи. Однако, это отдельная история.

Были периоды, когда я вёлся у сверстников на поводу и начинал вести себя так, чтобы не выделяться из толпы. Я прекращал учить, я специально получал плохие оценки, я молчал, даже когда прекрасно знал предмет. Активно участвовал в травле ещё более беззащитных жертв, обычно дочек портовых проституток. В большинстве своём их ждала участь их родительниц, а первыми их мужчинами становились сразу несколько ребят из какой-нибудь стайки посильнее. И происходили подобные вещи в совершенно юном возрасте… Стараясь как-то выслужиться перед теми, кто лидировал в классе, я унижался до последнего и совершал самые глупые и подлые выходки, на которые меня толкали «товарищи». Например, однажды, я измазал навозом кресло молодой учительницы, что относилась ко мне как раз по-человечески, и старалась поддержать. Мне было невероятно стыдно и плохо, когда я совершал этот поступок. Но я не остановился. И когда совсем молодая ещё девушка садилась в кресло, как же я хотел тогда её остановить, предупредить! Но нет… Когда она вскочила и потребовала назваться того, кто это сделал, я молча встал, не смея поднять лица и посмотреть ей в глаза. Остолбенев от моего предательства, она смогла лишь произнести единственное:

– За что?

У меня не хватило сил даже попросить прощения… Она ушла из школы, а я продолжал учиться, хотя должно было быть совсем наоборот.

Мать же страдала, видя перемены во мне и то, как я отдаляюсь от неё, становлюсь чужим, получаю плохие оценки. Она понимала всё, что происходит, но не могла ничего изменить. Разговоры со мной не помогали, а пороть сына она не решалась. Но однажды ночью я услышал её сдавленные рыдания и как-то сразу понял, что это из-за меня. Из-за того, что я превращаюсь в деградирующее животное без чести, совести и будущего, несмотря на все её усилия.

Эти слёзы мамы разбудили во мне что-то мужское, они стали последней каплей. По сути, они спасли меня от падения в пропасть скотского существования и духовной деградации. На следующий день я пришёл в класс и прокричал в лицо тех, кто заставил меня пойти на предательство:

– Вы все скоты! Вы ничтожество, вы ничто! Вы не стоите даже пальца Шарли (учительницы), даже её изгаженной юбки-ВЫ НЕ СТОИТЕ!…

Договорить мне не дали. Вожак класса, Дюк Люсье, лишь коротко усмехнувшись, со всей силы ударил меня в живот. Охнув от боли, я согнулся; меня тут же свалили и начали бить ногами, топтать, рвать одежду. Как же меня тогда били… и откуда в тринадцатилетних детях столько ненависти и жестокости? Да, мама сумела разбудить во мне что-то мужское, но для того, чтобы я стал мужчиной, научился себя защищать – нужен был муж и отец, которого у нас не было. Или хотя бы просто другой мужчина…

Какое-то время я просидел дома. Одежду на мне порвали, а другой у меня не имелось. Маме нужно было долго копить те копейки, что она получала дворником. И тут вдруг пришёл ОН. Он – это Владимир Петрович. Дворник, такой же, как и моя мама. Она была ему не безразлична, но зная историю её любви к мужу, и имея к тому же весьма солидный возраст, он ограничивался лишь тем, что иногда помогал лишней (а ведь лишних то не было) монеткой. Да пару раз отвадил слишком уж настырных ухажёров. В возрасте-то в возрасте, да только Владимир Петрович начал свой боевой путь ещё добровольцем на стороне буров; так же добровольцам дрался против японцев. На Балканы в 1912 году поехал уже профессиональным военным, а в Мировую дослужился до полковника. Гражданской и всех переворотов в стране не принял. Не стал ничего для себя выбирать, считая самым ужасным проливать кровь соотечественников. Оба его брака были неудачными, и во Францию он отправился один. Но оказалось, что на чужбине очередной русский офицер никому особенно и не нужен.

Его боевой опыт высоко оценили местные бандиты и довольно долго настаивали на участие в местных криминальных разборках. Но Владимир Петрович сумел отстоять себя (что было невероятной редкостью), свои идеалы и свою мирную жизнь в Марселе.

И вот этот человек запросто пришёл к нам и предложил мне учиться у него боксу:

– Никита, мужчина должен уметь себя защищать. Иначе он никогда не сумеет доказать, что он мужчина. Я знаю хитрую англицкую борьбу, боксом называется…

Я тогда встрепенулся, ведь боксом занимался мой отец! И конечно, я согласился тренироваться.

Начал Петрович, впрочем, не с ударов, а с формирования моего тела. Я стал бегать кроссы; у себя дома он поставил турник, на котором я очень долго висел, прежде чем научился подтягиваться. Чтобы суметь подтянуть свой вес на перекладине, я помногу и часто отжимался. Он немного подкармливал меня, чтобы увеличить интенсивность роста мышц. И вот, наконец, мой первый урок настоящего бокса, который практически целиком отпечатался в моей памяти:

– Смотри внимательно. Чтобы сильно ударить, нужно бить быстро – второй закон Ньютона, небось слышал? Ну так вот, бьём быстро, а это значит, что руку нужно расслабить, а не напрягать – ошибка всех новичков. Далее. Что гласит второй закон?

– Сила равна массе, помноженной на ускорение!

– Правильно, молодец. С ускорением мы всё поняли, теперь с массой. Когда ты бьёшь одной рукой, ты вкладываешь в удар вес только этой руки. Но если во время удара ты переместишь вес тела на противоположную ногу и скрутишься корпусом в удар, ты нанесёшь его всем телом…

…Джэб. Прямой удар левой рукой. Лёгкий удар, в одиночку практически ни на что не годный. Максимум нос разобьёт. Но частые джэбы дезориентируют противника, заставят потеряться. А ещё им маскируют главный удар, кросс.

Кросс – это прямой удар правой руки, у правши он гораздо сильнее джэба, потому что бьётся дальней. А связка джэб-кросс эффективна тем, что джэб позволяет разогнать тело перед правым прямым. Главное здесь – чётко попасть. Твоя цель – попасть костяшками указательного и среднего пальцев в ямочку на подбородке…

…Боковые удары – хуки и свинги. Отличаются тем, что хук бьётся на ближней дистанции, а свинг с дальней. Принцип тот же – перенос веса тела в момент удара, и вкручивание корпуса. Основные ошибки – многие любят бить размашистые, длинные удары. На самом деле гораздо сильнее будет короткий и резкий удар. Кроме того, пока человек замахивается, его легко пробить прямым.

…Апперкот. Этот удар наносится вблизи, снизу вверх. Он хорош тем, что его плохо видят и от него труднее защититься. Есть ещё корпусные апперкоты – их желательно наносить в печень, солнечное сплетение и по селезёнке. Корпусные апперкоты порой эффективнее ударов в голову. Ещё есть диагональный хук. Этот удар вообще-то справедливей назвать апперкотом, но бьётся он не снизу вверх под прямым углом, а наискось, по диагонали. Отсюда и название. Такой удар обычно получается гораздо сильнее. Кстати, ты знаешь, что такое диагонали?…

…Удар должен наноситься на выдохе, когда ты выстреливаешь рукой. Именно выстреливаешь, понял? Только таким быстрым должно быть твоё движение. Если бьёшь на выдохе, руку возвращаешь на вдохе. Тогда ты не задохнёшься и будешь «работать» на протяжении всей схватки в полную силу. Кроме того, в момент выдоха напрягаются брюшные мышцы, и тогда противнику нелегко будет пробить твой корпус…

…Никогда не забывай о защите. Руки у головы – это закон. Двигайся, учись бить с шагом вперёд и назад – неподвижный боксёр является мишенью. Наноси удар правильно, чуть завернув кулак внутрь, чтобы бить костяшками…

Да, я как сегодня помню этот урок и этот день. Владимир Петрович сшил для меня настоящий мешок из свиной кожи, набив древесными опилками, сумел смастерить перчатки и лапы. В начале я бил по лапам, учась наносить удары правильно; ориентиром становился звук. Глухой и тусклый – значит, ударил слабо или не попал. Звонкий, хлёсткий – такой удар нанесёт урон. Как только я научился чуть-чуть бить, мы сразу начали отрабатывать защиту: нырки, уклоны, контратаки и конечно, блоки. Чуть позже, на мешке, я начал отрабатывать силу ударов. И каждый день, каждая тренировка что-то во мне меняла. Я становился всё более спокойным и уверенным в себе. Я перестал бояться, вспоминая школу. У меня была цель, и я упорно к ней шёл.

Занимались мы несколько месяцев. В это время я не ходил на учёбу, моё образование взяла на себя мама. Я даже немного помогал ей, работая летом грузчиком в порту на полставки. Было мне тогда четырнадцать лет… Но вот начался ещё один учебный год. Несмотря на продолжительное отсутствие, моего багажа знаний оказалось достаточно, чтобы продолжить учёбу в «родном» классе. И вот я вернулся, невозмутимо смотря на глумливые усмешки одноклассников.

Но сразу стая Дюка ко мне не полезла. Во-первых, они давно меня не видели, а за прошедшее время я крепко подрос, раздался в плечах и подвёрнутые рукава не скрывали жилистых, мускулистых рук. Смущало их и моё независимое поведение. Потому, чтобы докопаться до меня, им нужен был кто-то на затравку. Кто-то, над кем можно вдоволь поглумиться, потешиться, и кто гарантированно не сможет себя защитить. Этой жертвой стала Зои.

…Она была не просто дочерью шлюхи; она была дочери шлюхи, родившей от негра. Это был низ падения даже для проститутки – родить от негра. Кроме того, ходили слухи, что несмотря на профессию, родительница Зои хотела лучшей жизни для дочери, хотела когда-нибудь забрать её с собой и уехать, защитив от своей участи. Она даже умудрялась как-то участвовать в её жизни, сыто кормить и один раз купила ей эклеры. Франция, эклеры… А в Марселе дети бедняков их никогда не ели. И эти пирожные, которые когда-то попробовала дочь самой бесправной из нас, больше всего задевали одноклассников.

Сама Зоя к 14 годам оформилась в довольно милую и зрелую девушку с европейскими чертами лица и кожей цвета молочного шоколада. Её никак нельзя было назвать страшной и отталкивающей. И девушка, с пронзительными карими глазами и волной вьющихся волос до пояса это уже осознавала. Ко мне она относилась терпимее многих; я же издевался над ней в своё время, когда изо всех сил прогибался под негодяев. Но теперь всё это было в прошлом.

Дюк полез к девушке сам, потому что его кодла вполне уже облизывалась на её тело. Он хотел быть первым и тем самым заявлял на неё свои права. И издёвки его принимали совсем уже не детский характер.

Я не помню, что он говорил. Что-то про чёрную шлюху, которая должна ублажить всю его команду после уроков. Ощущая внутри себя весёлую и очень азартную злость, я с улыбкой подошёл к нему и сказал:

– Оставь Зои в покое, Дюк.

Он улыбнулся в ответ.

– Что русский, мало тебе в прошлый раз дос…

Договорить он не успел. Я несколько месяцев готовился ради этого мгновения. И долгое ожидание оправдалось в полной мере.

Всю свою ненависть, гнев и жажду мести я вложил в правый кросс. Ударил настолько быстро, что сам не смог уловить движения руки; испугался даже, что удар вышел слабым и неточным. Но на деле я чётко попал в подбородок; а сила удара была такова, что весь класс услышал, как громко лязгнули челюсти Дюка, прежде чем он с грохотом рухнул на пол.

На меня тут же бросились двое его прихлебателей. Первый попытался ударить размашистым боковым слева. Я свалил его коротким и жёстким хуком правой руки. Под удар второго я нырнул с одновременной атакой по корпусу; разогнувшись как пружина, тут же нанёс два сильнейших боковых удара. Оба нашли свою цель.

В течении каких-то считанных секунд я «выключил» сразу трёх парней, одних из наиболее наглых, жестоких и сильных в классе. Это наполнило мою душу диким восторгом победной схватки, чувством пьянящим и опасным. Я повернулся к оставшимся «бойцам» и поманил их к себе рукой, бросая вызов всем без исключения.

На деле я сильно рисковал. Если бы оставшиеся пятеро набросились на меня разом, я вряд ли бы выстоял. Но столь скорая победа над «центровыми» ошеломила весь класс. Никто не решился ответить на мой вызов и атаковать. Кроме того, была ещё одна причина их бездействия: один из членов группы желал стать лидером. В дальнейшем, сложившуюся ситуация он развернул в свою сторону, подмяв разбитого Люсье.

С этого дня мой авторитет в классе стал непререкаем. И ребята, и девушки искали общения со мной, но более всех преуспела Зои. Возможно, я был первым, кто когда-либо заступился за неё. В моём лице она нашла надёжного защитника и покровителя. Я же, наконец-то обрёл друга-ровесника. Пускай она была девчонкой – плевать. Важно то, что она меня понимала.

Мы оба любили читать и много фантазировали о временах мушкетеров и кардинала. А приходя на море, тут же предавались мечтам о корсарах и Новом Свете, играли в индейцев. Я читал также русских авторов, и иногда Зои просила прочитать ей что-либо на моём родном языке…

Это был относительно короткий период счастливого времени. Я хорошо учился и закончил школу одним из лучших. В порту меня взяли грузчиком на полную ставку. Какое-то время спустя я сумел устроиться официантом в довольно неплохом ресторане в «цивилизованной» части города. Там я получал больше, чем на разгрузке даже без чаевых. И я наконец почувствовал себя настоящим мужчиной, добытчиком.

Свыше мне было дано 2 года безмятежной жизни. Затем судьба сделала очередной изгиб, поменяв свой цвет на чёрный.

Вначале разболелся Петрович. Работая на улице в любую погоду, он поймал ангину. Казалось бы, лёгкая простуда, ничего страшного. Но сказался возраст, больное горло дало осложнение на сердце. Мой самый близкий человек (после мамы) слёг, и я залез в крупные долги, чтобы достать лекарства. А для того, чтобы вернуть деньги, всё время приходилось работать. Помимо ресторана, я снова вернулся в порт.

Всё более сложными становились отношения с Зои. Мы редко виделись; а между тем миловидный подросток преобразился в красивую девушку. Я не мог не засматриваться на её тонкий стан, красиво очерченные бёдра и высокую грудь… Она безумно грациозно двигалась на своих длинных ногах; лукавые карие глаза и полные чувственные губы манили… Зои давала ясно понять, что хочет стать кем-то ближе, чем просто другом.

Однажды, во время одной из немногих наших встреч, мы решили задержаться на море и полюбоваться закатом. Если я и любил что-то в Марселе, так это море. Мы обожали плавать, обожали шум волн; в вечернюю пору с наслаждением бродили по кромке песчаного берега.

Вот и в тот день мы задержались после купания, чтобы увидеть, как солнце погружается в морскую воду… Это чарующее зрелище, чувство полного единения с природой и ощущение вечности, которое посещает человека в такие мгновения, создали неповторимую атмосферу близости. Её лицо оказалось вдруг совсем рядом с моим; её глаза, отражающие закат будто звали меня… И повинуясь этому зову, с бешено колотящимся сердцем, я коснулся своими губами её полных и чуть влажных губ. Она не отстранилась; в момент прикосновения по телу будто прошла электрическая волна. Это был даже не поцелуй, только лёгкое касание; но секунду спустя мы жадно впились друг в друга, сплетя тела в объятьях. Я чувствовал жар и упругость молодого, ещё не тронутого женского тела и стремительно сходил с ума.

Этот вечер мог кончиться близостью, которой каждый мужчина жаждет от красивых женщин. Но я не смог. Когда Зои начала освобождать себя от одежды, я нашёл в себе силы оторваться от её тела. Безумно желая близости с ней инстинктивно, разумом и душой я желал остаться честным. Как человек, воспитанный с детства на примере трагичной любви и верности родителей, я не мог по-другому. А если говорить по чести, то в своих чувствах разобраться у меня не получилось.

Мы были близкими друзьями; она мне очень нравилась и не раз приходила в томящих ночных грёзах. Но мне нужно было больше – мне были нужны чувства, в которых я не стал бы сомневаться. А я сомневался. Моя мама – графиня Калязина, отец – русский офицер. А она дочь шлюхи… Это было жестоко и несправедливо. Несправедливо судить о человеке по родителям, но я не мог ничего поделать с ощущением того, что не хочу жениться на ней. И если бы я перешагнул тогда последнюю черту, зная, что у нас нет совместного будущего, я предал бы её, предал бы нашу дружбу и свою честь.

Зои же не поняла моего поступка, попыталась узнать причину охлаждения. Я же в начале стал не ничего объяснять, но… В дальнейшем решил, что объяснение всё-таки необходимо.

И некоторое время спустя мы ещё раз встретились. К сожалению, я не спросил у мамы совета из-за стеснения и стыда. А раз так, то лучшим выбором (как мне тогда показалось), была правда.

Какой же я был дурак! Как сильно я ранил бедную девушку, всю свою жизнь носившую клеймо матери….Ведь по сути своей, я был единственным её другом… хотя каким другом?! Я стал её первой любовью! А своими словами я её унизил и оскорбил до глубины души, растоптав всякие надежды…

…Кровь отлила от её лица, губы сжались в узкую линию. Из-под плотно сжатых ресниц градом катились слёзы. Она долго сдерживалась, слушая мои слова, лишь тихонечко всхлипывала. Потом, попытавшись что-то сказать, бешено разрыдалась и побежала…

Как же горько я себя тогда чувствовал! Ей, конечно, было гораздо хуже, но всё-таки… Больше всего мне хотелось никогда не говорить этих слов. Хотелось всё исправить; понимая свою ошибку и сострадая Зои, я готов был признаться в любви и позвать её замуж. Но думаю, что она поняла бы мой порыв и ещё сильнее оскорбилась моей жалостью.

Я всё-таки навязался проводить её. Как-то успокоив, пытался разговорить, даже шутить… Это не помогало. Я ненавидел себя, ненавидел весь мир вокруг. Мне хотелось с кем-то подраться, выплеснуть эмоции. И одновременно хотелось, чтобы мне было больно. Больно настолько, чтобы Зои не смогла меня уже упрекнуть. …Иногда наши желания сбываются.

Их было всего трое. Трое, перегородивших пустынную тропу с дикого пляжа в город. Они не имели с собой оружия; онидаже не выглядели достаточно крепкими. Я был явно сильнее любого из них. Пожалуй, самым опасным мне показался центральный, по повадкам старший группы. Наглая, презрительная усмешка; сальный, будто ощупывающий Зои взгляд. Долговязый, с длинными конечностями, он был несколько крепче прочих. Я не ошибся, опознав в нём лидера.

– Эй, шлюшка! Твоя мать давно уже не приносит деньги. Пора бы занять тебе её рабочее место.

Гадкая ухмылка ещё сильнее исказила черты лица этого дегенерата. Зои же дёрнулась, как от удара, её кожа стала мертвенно-бледной. Девушку начало трясти.

– Слушай, ублюдок. Если у тебя есть лишние зубы во рту, тебе стоит заткнуться. Уйдите с дороги! И может останетесь целыми.

На деле я искал драку. Мною двигало желание выплеснуть раздражение и злобу.

– Да? И кто здесь такой смелый? Ты мне угрожаешь? А ты хоть знаешь, кто я?

– Не угрожаю, нет. Просто предупреждаю. Кто ты, не знаю. Но догадываюсь, что передо мной очередной кусок пахучего дерьма.

Он спустился ко мне один, и я даже пожалел, что не все трое: так схватка выглядела бы эффектнее. Но не зря меня предупреждал Петрович: нельзя недооценивать противника!

Я всё сделал вроде правильно. Держал дистанцию вытянутой руки с ножом, чтобы среагировать на начавшуюся атаку. Руки согнул в локтях у груди – ещё не стойка, но вполне можно успеть поднять для защиты. И отсюда же легко атаковать «карманными» ударами. Но я не учёл одно важное обстоятельство: в Марселе был известен не только английский бокс.

Оппонент неожиданно резко довернулся боком, подтянул к груди правую ногу, и тут же выстрелил стопой мне в колено. Всё это заняло одну секунду; не ожидая подобной атаки, я, конечно же, её пропустил. Дикая боль и гнев бросили меня вперёд, я со всей силы вложился в правый кросс. Но противник нырком ушёл от удара, одновременно обрушивая круговой удар ноги по внешней стороне бёдер. Ощущалось это так, будто по левой ляжке ударили топором. Я действительно упал как подрубленный. Следующие удары пришлись мне в живот, пах и голову…

Я будто сквозь сон услышал:

– Хватайте девчонку. Сейчас отведаем свежего мясца… А то вдруг этот мешок её ещё не раскупорил! Ха-ха-ха!

Нет!!! Эта мысль пронеслась в голове и привела меня в чувство. Я вывернулся на земле и схватил противника сзади за ноги. Он упал; подхватив камень, что есть силы, метнул его в спину ближнего к Зои ублюдка.

– Беги!

Мой бешеный крик заставил девушку встрепенуться и побежать. На меня бросился третий противник, но словив хороший удар, рухнул наземь. Однако затем мои ноги оторвались от дороги, и я больно приземлился на спину. Теперь-то я понимаю, что меня сбили подсечкой.

От ноги, летящей в голову, я закрылся руками. Прикрыл пах, подтянув согнутые в коленях ноги. Но очередная атака сотрясла сознание: сзади мне крепко досталось по почкам… Поднялся третий подонок, и на меня обрушился целый град ударов, от которых невозможно было закрыться.

В какой-то момент, обезумев от боли, я забыл о защите; обхватив ногу одного из нападавших, свалил его. Успел ещё лечь сверху и пару раз пробить рукой – но тут затылок взорвался очередной вспышкой боли. Я провалился во тьму…

Так состоялась моя первая встреча с Раулем. Как оказалось, он был одним из тех многочисленных молодчиков, кто активно рвётся в портовые банды. Своё место они заслуживали вымогательствами у наиболее слабых, мелким разбоем и приводом молодых девушек на панель. Будущих проституток предварительно насиловали.

Я выжил чудом. Местные рыбаки нашли моё окровавленное тело в кустах у дороги – услышали глухие стоны. Какое-то время я действительно был на грани жизни и смерти из-за потери крови и переохлаждения.

Мать чудом не сошла с ума, чудом её не хватил удар. Но вот Петрович… Я больше не покупал и не приносил ему лекарства. А волнение за меня надорвало больное сердце старика. Моего наставника не стало…

Это был страшный удар. Правда, имелась одна хорошая новость – мать Зои действительно скопила деньги на отъезд. Женщины уехали из города в тот же злополучный вечер. Возможно, уехали бы и раньше, но Зои оставалась из-за меня. Прости…

А у меня снова появилась цель. Эту цель звали Раулем. Я понимал, что не смогу изменить ситуацию с бандитизмом и проституцией, не смогу предотвратить сотни людских трагедий. Но вендетта одному конкретному человеку была вполне реальной. Я мог его подловить, мог избить, даже покалечить или убить. Но всё это могло вызвать ответную месть – или от самого Рауля (если бы он остался жив), или от бандитов, которым он служил. У меня ведь была ахиллесова пята – беззащитная мама. А значит, единственным возможным вариантом мог стать бой на тотализаторе, на глазах у болельщиков.

Но в этом варианте у Рауля было преимущество. Бои проходили по определённым правилам, чаще всего – по правилам «шоссона» (тапочка). Шоссон изучал удары ногами, и по результатам первой схватке я сделал вывод, что они имеют превосходство над техникой классического бокса. А значит, мне необходимо быловы учиться технике «марсельской игры» (ещё одно название шоссона).

Проблема заключалась в том, что единственным доступным залом, где можно было поставить технику ударов ног, был зал Поля Пуатье. Но именно там тренировался Рауль.

И всё-таки я пришёл туда. Длительный период времени готовился к тому, что мне придётся драться, как только переступлю порог зала: развивал тело, подолгу упражнялся на мешке. Много бегал, развивал руки подтягиваниями; а сделав самодельные брусья, включил отжимания на них в тренировочный процесс. Прыгал через скакалки, чтобы стать более подвижным, старался отрабатывать удары в «челноке». Много качал пресс, чтобы ударам противника сложнее было достать корпус.

И каждую тренировку я бил свои бёдра деревянной палкой. Вначале я бил очень сильно, чтобы повторить по ощущениям эффект рубящих ударов Рауля. Но подобные удары лишь травмировали. Какое-то время после я не мог тренироваться. Тогда я изменил систему закаливания, сведя силу ударов до минимума. Однако, несколько тренировок спустя, её получалось увеличивать.

И вот он, решающий день. Я вхожу в помещение, внутренне готовый к схватке. Но на меня просто не обращают внимание. Мужчины нескольких возрастов разбиты по парам, и как я понимаю, легко спаррингуют, нанося в основном высокие удары ногами; руками же только блокируя удары.

Меня замечает наставник. Среднего роста, крепко сбитый, большая часть его головы была лишена волос; оставшиеся же были седыми. Однако, судя по лицу, ему было чуть больше сорока.

– Парень, ты пришёл тренироваться?

Судорожно киваю в ответ. В этот момент из зала раздаётся знакомый, гадкий голос:

– Мешок с дерьмом снова хочет взбучки? Сейчас…

– Рауль, в зале говорит только тренер. Ученики – с его разрешения. Они обязаны заниматься той задачей, которую он, то есть Я, поставил. У тебя есть задача, и я не разрешал тебе говорить. Что-то не устраивает? Выметайся!

Судя по тому, как Пуатье разговаривал с этим выродком, и по тому, что тот тут же заткнулся, зал тренер держал крепко.

– Месье! Я хотел бы у вас тренироваться!

– Тренироваться может каждый. Но мои ученики платят деньги. Ты сможешь платить?

Поль назвал сумму. Она была вполне терпимой. С этого дня я начал тренироваться в его зале, в котором, помимо «шоссона», преподавался «сават» (ботинок или сапожок).

…В моей жизни снова наступили счастливые дни. Каждая тренировка позволяла сбросить мне напряжение, избавиться от страха. Каждый новый удар, каждое новое движение вызывало во мне бурю восторга. Я стал значительно гибче и быстрее, лучше стала моя координация и пластика движений. Конечно, присутствие Рауля в зале несколько омрачало общее настроение. Но Пуатье сразу увидел, что мы «знакомы» явно не по-дружески. Он присёк все попытки Рауля подловить меня или встать в пару на тренировочном спарринге, пообещав, что выгонит его из зала. Также Пуатье сказал, что если мы хотим выяснить отношения, то лучше всего сделать это на боях.

Техника ударов в шоссоне давалась мне легче, чем я ожидал. Оказалось, что работая ногами, необходимо переносить вес тела и вкладываться в удар, так же как и в боксе. Только здесь максимальная мощь достигалась благодаря вкручиванию бедра. Ключ к эффективной технике ударов заключался в растяжке, а растяжка становилась возможной после хорошего разогрева. То есть после тех же пробежек, приставного шага, прыжков.

Достаточно быстро я стал неплохо тянуться; и хотя на полный шпагат не садился, мне всё же удавались высокие удары ногами, вроде шассе (бокового удара) или фуэтэ (удара с разворота) в голову. Но это были неточные, не акцентированные атаки и в спаррингах я не мог их эффективно применять. Более или менее получался прямой удар, но силы в нём явно не хватало. Шассе по среднему (рёбра) и нижнему (сухожилия выше колена) уровням были самыми мощными в моём арсенале. Но, увы, боковой удар на среднем уровне легко блокировался локтями, на нижнем – развёрнутым наружу коленом. Если я набил себе бёдра, то ударную поверхность – голени – набить было крайне сложно. Каждое попадание голени в блок вызывало сильнейшую боль. Я неплохо освоил подсечки; иногда получались одиночные удары стопой в бок или фуэте по корпусу. В целом же, несмотря на все мои успехи, шоссон я освоил на троечку.

Когда наступил черёд боёв на тотализаторе, Рауль выбрал противником меня. Все были уверены в его победе, как и он сам. Мой быстрый рост его беспокоил, и схватиться со мной, пока я был ещё «сыроват», было самым разумным для него вариантом. Потому что на момент схватки Рауль был гораздо техничнее: его удары по нижнему уровню проходили значительно быстрее, на спаррингах высокие шассе и фуэтэ уверенно находили цель. В тоже время все уже знали нашу историю, и надеялись на яркий и драматичный бой… С предсказуемым исходом. Что означало многочисленные ставки и хорошие деньги. Говорят, что этот бой должен был стать для моего противника чем-то вроде финального испытания у бандитов.

Я принял вызов, отлично понимая, что у Рауля есть преимущество в технике ударов ног. Но у меня в рукаве был припрятан козырь.

Удары кулаком в шоссоне запрещены. Руки служат в основном в роли защиты. Разрешается бить открытой ладонью; при этом удар, по сути, является лишь пощёчиной. Как правило, он применяется, чтобы отвлечь, дезориентировать или спровоцировать противника.

Но работая дома по мешку, я попробовал пару раз эти «пощёчины». И обратил внимание на то, что пытаюсь бить по-прежнему как боксёр, включая в удар корпус, перенося вес тела. И что самое интересное, удар получался вполне себе ничего! Решив и дальше поэкспериментировать в данном направлении, я обнаружил, что удары, наносимые пяточкой ладони, соизмеримы по мощи с кулаками в боксе. Тогда я начал комбинировать атаки рук и ног. У меня обнаружился неплохой прямой удар раскрытой ладонью на уровень солнечного сплетения. При этом я наносил его, чуть приседая на колени; можно сказать с уклоном. Боковые удары были представлены чем-то вроде диагональных хуков и ударов сверху вниз; при этом мне удавалось вложиться телом в каждое движение. Боксёрские двоечки неплохо сочетались с прямыми и боковыми шассе. И всё это я отрабатывал дома. Рауль знал только то, что я тренировал в зале. Значит, не мог оценить меня объективно. Кроме того, каждый из своих ударов я старался повторять на скорость и максимум повторов, что давало мне возможность провести скоростную серию. Впрочем, подобной техникой владел и мой противник.

В целом же я был уверен в себе и в своей победе. И вызов человека, ради которого, собственно, и пришёл в зал, принял с мрачным торжеством.

…И вот он, вечер боя. Серьёзной публике здесь нет, так – рядовые бандиты, матросы, рыбаки и просто зеваки. Ну и конечно сами бойцы, которые также имеют симпатии и делают ставки. На меня, впрочем, ставок практически нет – оно и понятно. Но уже перед самым началомодин из парней шепнул мне на ухо:

– Тренер поставил на тебя!

Я тоже поставил на себя все свои сбережения. Но вот Пуатье… Быстрый взгляд на учителя, в ответ ловлю одобряющий кивок. Ну что же тренер, я постараюсь вас не подвести!

…Прямой удар ноги в корпус – противник уходит в сторону и тут же филигранной подсечкой сбивает меня на настил. Рывком встаю; Рауль обозначает боковой удар в нижний уровень, но тут же переводит его в голову. Успеваю закрыться предплечьем и контратакую шассе по бедру. Этот удар противник блокировать не успевает; презрительная усмешка победителя на его лице сменяется злобной гримасой. Молниеносный фуэтэ в моё лицо встречаю руками; но, используя инерцию движения, Рауль наносит рубящий удар по моим бёдрам левой ногой. Из-за поднятых рук я пропускаю его; противник же продолжает серию ударом с разворота в корпус. Пробитие печени. Я еле стою…

Рауль поднимает руки и что-то кричит в толпу. Болельщики поддерживают его; в мою же сторону доносятся ругательства и оскорбления. Только тренер смотрит выжидательно, будто знает, что бой должен идти по другому сценарию.

Ну что же. Пожалуйте наживку.

Я держусь за печень обеими руками, голова открыта. Рауль скользящими шагами приближается ко мне. Шаг, ещё один и ещё… Я по-прежнему не поднимаю рук, тяжело дышу, изображая на лице невыносимые муки боли. Впрочем, мне действительно очень больно. Но, главное, – не пропустить атаку.

Удар я всё-таки почувствовал. Высокий шассе в голову, который мог бы красиво закончить схватку. Мог бы… Пропуская атаку противника над головой, я ухожу вниз и подсечкой под опорную ногу сбиваю Рауля. Мгновение спустя он встаёт. Но не спешит атаковать, вышагивая по настилу короткий полукруг. Он улыбается, покачивает головой, с интонацией: «а парен- то что-то может…» Я же, стоя на месте, используя промедление оппонента и восстанавливаюсь. Вот он оказывается довольно близко ко мне:

– Рауль!

Противник моментально концентрируется. Резкий прыжок в его сторону; он мгновенно реагирует прямым ударом ноги. Удар хорош, реакция отменная; но я ждал от него именно этот ход. Шассе режет воздух справа от корпуса, а пяточка моей ладони находит солнечное сплетение француза. Распрямляюсь, двоечка прямых: левый разбивает нос, правый попадает в уже поднятые руки; но я продолжаю атаку хлёстким шоссе по плавающим рёбрам. И тут же повторный удар, теперь жёстко по ногам! И ещё один – с разворота, стопой под рёбра… Все удары находят цель. Рауль опускается на колени; но мгновение спустя встаёт, ведомый гордостью и ненавистью. Однако я не даю ему восстановиться: рывком сблизившись, пробиваю два жёстких боковых; голова противника хоть и закрыта руками, но дёргается от тяжести принятых ударов. Тут же повтор прошлой связки – шассе по корпусу… а второй удар я по наитию наношу точно в голову! Руки Рауля падают, его шатает, но он всё ещё на ногах… На секунду мы ловим глаза друг друга: его, полные обречённой ненависти видят в моих гнев и скорую расправу.

Я впервые в жизни наношу столь точный и резкий фуэтэ в челюсть противника; этого удара он от меня явно не ждал. Рауль срубленным деревом валиться на пол. Зрители неистовствуют!

…С тех пор я больше не видел его в зале. Эта схватка принесла мне хороший выигрыш; я смог отдать четверть долга и успокоить кредиторов. Тренер на мой немой вопрос ответил следующее:

– Я участвовал в штурме «Линии Гинденбурга» под Терни-Сорни. На этом участке впереди нас прошли русские из «Легиона Чести». Эти воины сделали практически невозможное, прорвав три линии германской обороны. Причём на третью линию они пошли без патронов, со штыками наперевес и вашим боевым кличем… Ура? Я тогда понял, что русские настоящие бойцы и дерутся до последнего. И на тренировках замечал в тебе эти качества. Боевой азарт, стремление к победе, но главное – силу воли. Я горжусь, что у меня есть русский ученик.

…Я хотел участвовать и в дальнейших боях на тотализаторе. Но учитель, отметив мою боксёрскую технику, предложил драться по правилам французского бокса, а не шоссона. Эти бои были более престижными, а публика собиралась гораздо более пристойная… И богатая, что отразилось на моём кошельке и желудке. На плотном питании я заметно подрос, сантиметров до 180. Корпус увили грудные и брюшные мышцы, а плечи раздались до 52 размера. На руках рельефно и выпукло заиграли бицепсы и трицепсы. Картину завершали правильные черты красивого мужского лица (спасибо родителям), обрамлённые короткой тёмной бородкой. Так что мои бои (где я выступал обнажённым по пояс) собирали не только мужскую публику.

С Пуатье мы подтянули мои удары ногами, разобрали больше связок руки-ноги. И я стал успешно биться с французскими боксёрами. Пока мне везло, и я взял верх в семи (из семи) поединках. Причём последнюю победу я одержал сегодня, над довольно опытным и вполне себе известным боксёром, что открывало мне дорогу в большой спорт.

…Но Рауль всё-таки попал в группировку Жерома. Теперь он хотел мести, также как и я когда-то. Но шансов в честном бою у него не было. Однако его устраивала любая цена и любая победа – хоть и посредством угроз моей матери. А это не оставляло мне никакого выбора…

Глава третья. Соотечественники

После боя пришлось меняться сменами в ресторане: моё лицо никак не могло вызвать приятных эмоций у посетителей. Впрочем, уже три дня спустя опухоли спали. Замазав совсем уже критические участки, я снова энергично кланялся и галантно улыбался посетителям в надежде на хорошие чаевые.

Однако маскировка оказалась не слишком эффективной…

– Ба! Друзья, да это тот самый молодец, что так лихо дрался на ринге в воскресенье! Молодой человек, уделите минуту внимания вашим болельщикам!

Я направился к боковой нише, где за отдельным столиком устроились четверо мужчин среднего возраста. Призыв клиента был мне понятен, он не содержал негативной окраски, и в тоже время как-то царапнуло за душу. Будто есть какая-то важная деталь, которую я упустил.

«Ну конечно! Мужчина позвал меня на русском!»

– Господа, к вашим услугам! Хотели бы что-то сказать? Сегодня наш повар готов порадовать посетителей буйабесом из трески; специально для русских гостей – рыба по-монастырски с соусом бешамель и «Русский салат» мэтра Оливье. А в качестве закусок рекомендую попробовать варёных с укропом креветок или осьминога на углях. В качестве напитков советую попробовать красное…

– Да не гомони ты, парень! Мы позвали тебя не услужить, а поговорить. Ты наш соотечественник, а в Марселе русских не так много. Можешь посидеть с нами?

– Увы, господа. Официант не имеет никакого права сидеть с гостями. Даже если они соотечественники. Я просто потеряю работу.

– Тогда послушай – когда кончается твоя смена? Может, посидим после?

– Господа, я был бы очень рад общению с вами. Но я живу с мамой и если не приду в определённое время, она будет очень волноваться. К сожалению, в Марселе, если человек опаздывает, это повод для далеко не беспочвенных опасений.

– Забота о матери достойна похвалы. Но может вы сможете в другой день? Честное слово, узнав, что на ринге бьётся русский парень, мы не пожалели поставить довольно крупную сумму денег на вас. И хотя нам пришлось поволноваться, риск себя оправдал. Так что угостить вас – это наименьшее, из того, что мы можем себе позволить!

– Ну что же. Если завтра с утра вы сможете прийти в этот ресторан, то ваше желание исполниться.

– Пить с утра? А впрочем! Один день можно начать и с приятного, верно, господа? Решено: на этом месте, 9 утра. Вас устраивает время?

– Время хорошее.

…Утро следующего дня радовало солнечной погодой и свежим морским ветром, очищающим воздух от запахов порта. Было довольно прохладно, всё-таки зима (хоть это и юг Франции).

Впервые я прихожу в свой ресторан в качестве посетителя. Ну что же, это будет интересно, посмотреть на уровень нашего обслуживания «с той стороны».

Вся честная компания была уже в сборе. При хорошем солнечном освещении я смог лучше их разглядеть.

Итак, мужчина, что разговаривал со мной вчера, и кто, очевидно, был лидером группы: среднего роста, коренастый, кожа бледного оттенка. Усы и борода аля Николай Второй. Глаза карие, глубокие. В них чувствуется ум и внутренняя сила.

Лицо высокого блондина рассекал глубокий шрам; очевидно от рубящего удара холодным оружием. Мужчина выделяется приятным баритоном и смеющимися голубыми глазами.

У третьего члена группы короткие, мощные руки. Он слегка полноват, но в его фигуре чувствуется прямо таки медвежья сила. Лицо же без растительности, круглое и добродушное. Шрам, как вмятина, на правой скуле.

Четвёртый тоже не очень высокий – чуть пониже меня. Лицо мужественное; также карие глаза и длинный аристократический нос; нисколько, впрочем, его не портящий.

Несмотря на разный, в целом, облик, они похожи, как братья. Схожими были короткие, точные движения. Спокойствие… и какая-то потаённая угроза, исходящего от любого из них. Также я рассмотрел одинаковый у всех крест-эмблему: по диагонали он менял цвет с малинного на белый. В центре – литера «Д». Наверху подписано: ЯССЫ; внизу – 1917. Эту эмблему я знал. Все русские за рубежом слышали о ветеранах Дроздовского полка. За одним столом со мной сидели живые легенды Белого движения…

Перехватив мой взгляд, «атаман» (так я про себя его окрестил) красноречиво улыбнулся, и, обведя «ватагу» торжествующим взглядом, обратился ко мне:

– Я вижу, что вы, молодой человек, знаете историю. Тем приятнее будет с вами общаться! Капитан Дроздовского стрелкового полка Климов Илья Михайлович!

– Прапорщик Дроздовского стрелкового полка Гусев Александр Иванович (блондин со шрамом).

– Штабс-капитан Дроздовского артиллерийского дивизиона Тюрин Аркадий Юрьевич (медведь).

– Поручик Дроздовского стрелкового полка Владислав Михайлович Ромодановский (аристократ).

Я крепко жму руку каждому офицеру и тихо произношу: «Никита Мещеряков». У меня-то не было ни звания, ни положения, и гордо рапортовать в ответ было как-то неудобно.

Мужчины почувствовали моё смущение, и сдержанно улыбаясь, предложили мне сделать заказ на собственный вкус на всю компании. Я, предположив, что у эмигрантов, как правило, не очень много денег, заказал простую, но вкусную закуску— варёных креветок в оливковом масле с укропом. В качестве напитков я взял тройку кувшинов домашнего виноградного вина – не очень крепкого, но сладкого и по вкусу напоминающего сок или компот. Его организовали по моей просьбе товарищи с кухни. Может быть, сочетание не очень удачное, но ведь просили на мой вкус! И потом, офицеры поглощали заказ с видимым удовольствием.

– Никита, расскажите о себе, о своей семье. О том, как вы стали столь блистательным спортсменом.

С незнакомыми людьми я обычно не откровенничаю. Но здесь были СВОИ, я это чувствовал. И рассказал всё, как на духу, за исключением последнего предложения Рауля. Произносить это вслух было просто стыдно.

История знакомства родителей вызвало сдержанное одобрение; рассказ о трагичном прощании с отцом сопроводил третий тост, традиционно пьющийся за тех, кого нет рядом. Повесть о предательстве матери деловыми партнёрами деда очень зацепила собеседников; в мгновенно напрягшейся руке штабс-капитана Тюрина лопнула кружка. История моего голодного и не очень счастливого детства вызвала общее понимающее молчание. А что тут скажешь? На чужбине русские никому не были нужны. Тяжело было практически всем.

Затянувшуюся паузу прервал блондин (у него была интересная кличка – студент):

– А как, ещё раз, звали вашего отца? И в каком подразделении он служил?

– Мещеряков Александр Вячеславович. В каком подразделении? Не знаю, но вообще воевал в артиллерии. Дослужился он до чина поручика.

– Сдаётся мне, я знаю дальнейшую судьбу вашего отца. Ну, или, по крайней мере, её часть. Я был в составе тех немногочисленных подразделений, что прикрывали эвакуацию. Красные рвались к Севастополю, впереди их основных сил наступали мобильные конные группы.

…Нас было не очень много: взвод пехоты с одним станковым Максимом и ручным Льюисом. Причём я был в этом взводе на правах рядового бойца.

Нашей задачей было прикрытие артиллерийской батареи из 2-х горных орудий. Снарядов к ним оставалось совершенно немного; мы понимали, что первый бой для нашей группы станет и последним. Тем не менее, мы выбрали хорошую позицию на высоте, прикрывающей перекрестье основных дорог. Окопались по самые уши, замаскировав позиции подручными средствами. И ждали.

На нас вышел крупный отряд, не менее одного конного полка. Красная конная разведка нас не обнаружила; это стоило кавалеристам нескольких сотен жизней. Пускай снарядов было немного, но это была шрапнель. Свинцовые шарики, сотнями разлетающиеся в воздухе, выбивали и людей, и животных. Страшное зрелище. Но мы, привыкшие к ужасам войны, их не жалели. Однако и радости не испытывали, понимая, что никаких шансов у нас уже нет.

Всю войну мы били большевиков меньшим числом. Но их конные группы были наиболее боеспособными частями. Кроме того, дисциплина у красных налаживалась расстрельными методами. И, наконец, главное – они уже стали победителями, а мы – заранее побеждёнными. Все устали от войны, но, если для нас её конец означал лишь смерть, то им сулил победу и жизнь. Враги не побежали…

Из-за экономии снарядов артиллерийскую стрельбу мы вскоре прекратили. Красные быстро перегруппировались и пошли в атаку. Широким развёрнутым строем на нас во весь опор неслась конница врага. Последние снаряды мы вложили в упор, снова нанеся их группе большой урон и внеся сумятицу. Но развёрнутая «лава» была не очень и густой. Она «спрятала» две крупные группы на флангах… Если вспомнить историю, то можно провести параллель с битвой при Левктрах, когда афиняне разбили спартанцев, или с победой Ганнибала при Каннах. Нас обхватили так же, как древних римлян. В упор ударили пулемёты; но красные атаковали и с флангов, и с тыла, и с фронта. У пулемётчиков просто не было возможности вести огонь на 360 градусов.

Мы стреляли в упор, я сумел свалить одного, может двух… Но очередной всадник достал меня шашкой на излёте. С того момента я ничего не помню.

…Очнулся я ночью. Вокруг были лишь тела сослуживцев – их никто не спешил убирать. Наша позиция была уничтожена, а я, как ни странно, страстно захотел выжить. Невероятно, всеобъемлюще захотел выжить… Я спасся благодаря греческим морякам. Но это отдельная история. Что же касается вашего отца: он был наводчиком одного из орудий. Видимо, стрелял крепко. Я видел его мельком; конечно, мы были немного знакомы. Он обмолвился, что сумел эвакуировать семью, и что теперь он уже ничего не боится. Вы на него очень похожи: надень на вас сейчас форму да оставь короткие усы – и вот он, перед глазами.

Я не видел его тела; признаться, судьба мёртвых тогда меня не очень интересовала. По крайней мере, стонов раненых на поле боя не слышно не было. Шансы, что ваш отец спасся, стремятся к нулю; бой был горячим и явно шёл до последнего. Тем более, основной урон нанесли артиллеристы. Так что, даже если Александр Вячеславович попал в плен, это лишь отсрочило кончину. Но сделало бы её несоизмеримо более мучительной.

…Не думал я, что идя на эту встречу, узнаю про судьбу своего отца. Вроде бы уже давно был уверен в том, что его нет на свете. А сейчас будто поговорил с ним, будто коснулся его руки, услышал его голос… Да! В это мгновение я вспомнил его голос!

То ли вино так меня размягчило (пил я крайне редко), то ли рассказ Александра Ивановича, но в момент, когда мне вспомнился голос отца, я уже не смог сдержать слёз. Папа, папа… Меня поймут люди, что детьми ни разу не успели позвать отца, не знали или не запомнили его улыбки, тёплых слов, объятий… Я ведь не плакал даже тогда, когда не мог ходить после первой встречи с Раулем. Не плакал, хотя очень хотел заплакать, испытывая угрызения совести из-за Зои. Но сейчас я уже не смог сдержаться…

– Все мы теряем близких. Поверьте, Никита, нам очень жаль вашего отца – безусловно достойного человека, к тому же нашего сослуживца. Но он принял смерть не напрасно. Сколько-то людей спаслось именно благодаря его жертве. Так давай те же ещё раз выпьем за всех тех кто до конца выполнил свой долг пред нашей великой родиной, перед Россией! За них, за Россию, Ура!

Мы выпили ещё, и это было уже явно не лёгкое вино… Расчувствовавшиеся офицеры затянули песню:

Из Румынии походом

Шёл Дроздовский славный полк,

Во спасение народа,

Исполняя тяжкий долг.

Много он ночей бессонных

И лишений выносил,

Но героев закалённых

Путь далёкий не страшил!

Генерал Дроздовский смело

Шёл с полком своим вперёд.

Как герой, он верил твёрдо,

Что он Родину спасёт!

Видел он, что Русь Святая

Погибает под ярмом

И, как свечка восковая,

Угасает с каждым днём.

Верил он настанет время,

И опомнится народ —

Сбросит варварское бремя

И за нами в бой пойдёт.

Шли Дроздовцы твёрдым шагом,

Враг под натиском бежал.

Под трёхцветным Русским Флагом

Славу полк себе стяжал!

Песня в исполнении сильных мужских голосов прозвучало очень красиво и мужественно. Она и так бередила душу, а что уж там говорить обо мне – я слышал её из уст тех, о ком она сложена!

Я мучительно старался ещё раз вспомнить отца. Не фотографию, а живого, того, прощавшегося с нами на Крымском берегу… Я представлял себе лица тех, кто пошёл добровольцами сражаться за правое дело. Я представлял себе, как сражались те, кто сидел рядом со мной – и видел себя рядом с ними.

Когда человеку мучительно горько, это чувство вызывает в нём две реакции: надломанную апатию или ярость по отношению к источнику страданий. В моём случае выбор был сделан в пользу гнева.

…До того я ненавидел красных и Советский Союз умозрительно: я не помнил свою родину и событий, связанных с исходом. Я только знал, что большевики, «красные», лишили нас (эмигрантов) любимых людей и дома. Однако, я не чувствовал этого до сегодняшнего дня, ведь мне и так было кого ненавидеть. Но теперь чёрная, глухая, не имеющая выхода ярость заполонила моё сознание.

«Проклятье! Они должны ответить! Они должны ответить за наши страдания, за убитых и замученных ими людей! Я хочу правосудия! Я хочу драться с ними!!!»

Кажется, последнее я произнёс вслух. Офицеры пристально уставились на меня, будто в первый раз увидели. И я нетвёрдым голосом заговорил:

– Да, господа офицеры. Я хочу драться с «красными». Более того. Я дрался с теми, кто им служит. Я дрался с Раулем, бандитом в бригаде Жерома. Жером служит Полю Карбону. А тот работает в паре с политиканом-коммунистом Симоном Сабиани. Вот так вот, и в Марселе добрались! И матери моей угрожают!

Тут я упал на кресло. Мне очень плохо. И чуточку хорошо. Очевидно, я пьян. Это замечает и Илья Михайлович. Тем не менее, он спрашивает:

– Никита, подождите. Кто угрожает вашей матери? Почему вы об этом не сказали ранее? Так, господа! Нужно на улицу, развеяться. В ресторане могут быть лишние уши.

Холодный ветер действительно приводит меня в себя. Я уже пожалел о распущенном языке и минутной слабости, из-за которой меня могут перестать уважать «дрозды» (в РОВС я как-то не спешил), а также могут начаться проблемы (говорил я на русском, но имя Карбона в негативной интонации могли услышать). Историю о подставном турнире и угрозах матери пришлось рассказать. Какое-то время все молчали. Затем слово вновь взял «атаман»:

– Никита, послушайте. Мы в Марселе находимся не просто так. Ещё 4 дня мы будем в городе, пока капитан корабля, с которым мы отправляемся в Гибралтар, урегулирует свои вопросы. Мы собираемся присоединиться к армии генерала Франко, сражающейся против «красных» в Испании. Пускай это не Россия, но история борьбы та же; тот же и противник. Наверняка ты слышал о том, что «советы» помогают Республике? Пока это наш единственный шанс взять реванш и снова почувствовать себя настоящими воинами. Если то, что вы сказали в ресторации, является правдой, и вы готовы продолжить дело отца, отправляйтесь с нами.

– Господа, я бы с радостью. Но я не могу. Нет! Выслушайте меня до конца. Этот Рауль… он меня ненавидит. Если я отправлюсь вместе с вами, боюсь, что он выместит свою злобу на матери. Взять же её с собой? А на что она будет жить в Испании? Тут мы хотя бы чем-то успели обзавестись, а что её ждёт там?

– Никита, это единственная проблема? Если так, она решаема. Мы готовы помочь вам с Раулем и вдарить по «красным» бандитам Карбона. Заодно добудем денег нам на оружие и проживание вашей матери. Вы согласны? Вот моя рука.

Я крепко жму протянутую мне руку. Руку соотечественника, предложившего мне помощь и боевое братство.

Глава четвёртая. Экс

Преступный мир Марселя имеет очень строгую организацию и структуру. Несмотря на кажущуюся невозможность поставить бандитов в какие-либо рамки, Поль Карбон смог это сделать. Чёткая иерархия, негласная ранговая система, даже субординация между членами группировки – всё это делало её похожей на армию, где приказы свыше считаются законом. Но именно эта строгая структуризация была одной из главных причин становления Карбона лидером преступного мира.

Жером с его бандой были если не мелкими сошками, то в любом случае, имели не слишком высокий статус. Их потолком был сбор денег с проституток и мелких портовых торговцев. Вдобавок, некоторые члены группы (тот же Рауль) промышляли грабежами. Это был явно не «уровень», но каждый член банды имел шанс стать кем-то большим.

В качестве «штаб-квартиры» банды Жерома выступала небольшая портовая гостиница. Комнаты в ней всегда были заняты, о чём гласила надпись крупными буквами на вывеске. Не умеющим читать всё доступно объяснял устрашающего вида метрдотель. В гостинице располагался склад с оружием, жилые помещения, «зал отдыха», где члены группы могли расслабиться за бильярдом, картами и выпивкой. Но, главное, перевалочный пункт, где собранные за неделю деньги сортировались для передачи в «банк» Карбона. Бандиты вели себя, как правило, совершенно безмятежно: обо всех плановых и внеплановых полицейских облавах их предупреждали заранее. Одиночек жандармов, пытавшихся «мутить воду» по идейным соображениям, находили на дне марсельской бухты. Также, практически невозможен был вариант нападения других бандитов: 12 вооружённых мужчин представляли собой очень грозную силу. Кроме того, при подобном раскладе на налётчиков открыли бы настоящую охоту не только боевики Карбона, но и полиция Марселя. И за всеми «чужаками», кто реально мог провернуть подобный финт, с самого начала пребывания в городе устанавливалась слежка.

И всё-таки «дрозды» решили совершить налёт на штаб-квартиру Жерома. Я сильно сомневался в предприятии, но в конечном итоге шансы на успех у него были. Деньги в «банк» сдавались, как правило, в субботу. А корабль Попандопало (капитана-грека) должен был отплыть в Гибралтар в ночь с пятницы на субботу. За места было заплачено заранее. Маму мы собирались погрузить на корабль ночью, непосредственно перед эксом. Почему эксом? Так называли свои налёты на банки боевики-революционеры. Слово нравилось Илье Михайловичу, в своё время служившему в контрразведке у Деникина, а затем и у Врангеля.

Чего мне стоило убедить маму – это отдельная тема. Ей натуральным образом стало плохо; в мой обман о том, что я встретил в ресторане соотечественников, пообещавших помочь нам в Испании, она не поверила. Я не рассказывал ей о моём конфликте с бандитами, но материнское сердце чувствовало опасность. Тогда мне пришлось отбросить в сторону ненужную фальш и ласковый убеждающий тон:

– Мама, у нас нет жизни в Марселе. У меня конфликт с бандитами Карбона, и так просто они от нас не отстанут. Сейчас же есть реальный шанс оставить всё это и начать жизнь с чистого листа. Я уже принял решение и не отступлюсь от него. И тебя я здесь не оставлю.

Мои слова, сказанные спокойным, твёрдым и уверенным голосом, больше похожие на команду, как-то отрезвили её, заставили прекратить истерику и начать собираться. Позже она мне сказала, что так же с ней разговаривал и отец, принимая то или иное важное решение. О том, что я узнал про ещё один кусочек жизни отца (скорее всего финальный) я не стал говорить: итак слишком много потрясений для больной женщины.

План экса был продуман всё тем же Ильёй Михайловичем, который, очевидно, смыслил в подобных делах. С некоторыми особенностями подобных операций он познакомил и меня:

– Всегда, в первую очередь – разведка. Оценка численности противника, вооружения, надёжности боевого охранения. На основании этих данных ты разрабатываешь план захвата – диверсии – экса. При этом ты должен изучить варианты подходов, при которых противник тебя не заметит вообще или, заметив, уже не успеет ничего предпринять. Должно быть как минимум два варианта пути отхода, ты должен постараться предусмотреть любое развитие ситуации. Только путём тщательного, длительного наблюдения, проработки хотя бы основных вариантов развития событий, подготовка грамотного отступления – только всё это в совокупности обеспечит успех.

…Подготовка группы была действительно очень тщательной. «Студент» вёл слежку за домом с помощью офицерского бинокля с цейсовской оптикой. Для этого он поселился в небольшой гостинице в метрах 500 от нашей цели. Гостиница располагалась на возвышенности, так что прапорщик имел отличный круглосуточный обзор.

Осмотром подступов непосредственно на местности занялись «атаман» и «медведь». Под видом подвыпивших гостей города, они пытались заселиться в гостиницу, предварительно обойдя её несколько раз. При этом они пели, ругались, приставали к метрдотелю, пока тот в конец не озверел, но всё это выглядело вполне естественно. Для пущей убедительности они выпили немного крепкого алкоголя, прополоскали им рот и чуть вылили на себя. Так что запах был соответствующим.

Аристократ на имеющиеся деньги приоделся, взял в прокат старенький автомобиль и начал ездить к проституткам в более-менее приличный бордель, располагавшийся опять-таки неподалёку от цели. Я же осторожно собирал информацию о банде через знакомых.

Таким образом, за три дня плодотворной работы, мы узнали достаточное количество информации: где находятся жилые спальни, кто в них отдыхает и в какое время жизнь в гостинице замирает. Во сколько привозят шлюх и во сколько их увозят. Где находиться «чёрный ход», зал игры, где зачастую собираются бандиты по вечерам. Места, где можно спрятаться перед гостиницей, выходя на «позиции».

Вариантов «эвакуации» у нас было целых три: в первом, основном – после экса мы все должны были сесть в машину «аристократа». Поручик не глушит авто, держа двигатель в рабочем состоянии на малых оборотах. В машине имелся медицинский набор оказания первой помощи.

Второй вариант предусматривал индивидуальное или групповое бегство в порт. Это на случай выхода автомобиля из строя. В квартале отсюда дежурил специально нанятый (с предоплатой) экипаж. Для «извозчикп» заранее придумали версию о любовнице и ревнивом муже – французы понимали толк в «любви».

Наконец, третий вариант – вернуться в гостиницу «студента», где номер был оплачен на неделю вперёд. Там же хранился запас еды и патронов, а также 5 билетов на утренний поезд Марсель-Тулон. Впрочем, это был уже самый худший вариант, практически невоплотимый в жизнь. Но бывает, что срабатывают именно подобные варианты, когда стопроцентно верные дают осечку. Однако, самым адекватным вариантом было «зачистить» дом и как можно быстрее сделать ноги. На всё про всё с начала операции (час ночи, время выезда проституток) у нас было 90 минут, время, после которого Попандополо должен был отплыть в Гибралтар с моей мамой на борту. На руку нам было ощущение безнаказанности и вседозволенности подонков Жерома. Они просто не ожидали нападения, и это было главным козырем «дроздов».

Оружие обеспечил «медведь». Ничего лишнего: револьверы системы «Наган», окопные стилеты, 3 «лимонки» (гранаты французского производства с ребристой рубашкой), а также снайперскую винтовку Маузер (трофей Великой войны). Всё это удалось раздобыть через контрабандистов. В целом же, подготовка к операции съела все сбережения офицеров и моей семьи. Кроме того, некоторую сумму нам ссудил капитан корабля.

Поскольку я заявил о своём участие в эксе, штабс-капитан занялся моей боевой подготовкой. Мы прилично отдалились от города, пока, наконец, не нашли хорошее для тренировок место в небольшом лесу. Дальше последовала весьма интересная и обстоятельная лекция с последующим практическим занятием:

– Итак, револьвер системы «Наган». Принят на вооружение русской армии в 1895 году в 2-х вариантах: «офицерском» и «солдатском». В твоих руках «офицерский» вариант с самовзводным механизмом. Это позволяет открыть стрельбу тут же, достав из кобуры. Мне, кстати, эта особенность дважды спасала жизнь. Оружие надёжное, не «капризное», но помни про одну простую вещь: любое оружие служит тебе так, как ты за ним ухаживаешь. Если его регулярно чистить, смазывать, беречь от грязи и пыли, то тот же наган прослужит тебе и сто лет. Не будешь следить за оружием, и даже самое неприхотливое откажет. Причём, как правило, откажет в самый неподходящий момент.

Достоинства: высокая точность и кучность боя, отличные пробивные характеристики. Приличный объём барабана: 7 патронов. Оптимальное расстояние для ведения огня – порядка тридцати метров. Для хороших стрелков – около 50. Вообще-то, любой револьвер или пистолет называют оружием дураков: если средний стрелок достанет тебя из винтовки за 500 метров, то сам понимаешь…

Но вообще-то такое суждение в корне неверно. Разве можно сравнить винтовку и орудие? Нет, конечно, потому что у каждого оружия своя специализация. Револьверы и пистолеты являются оружием ближнего боя, и тут они короли за счёт своей скорострельности. Правда, пистолеты имеют ряд преимуществ перед револьвером: более высокая скорость стрельбы и несравненно более быстрая перезарядка. То есть, если ты разрядил весь барабан нагана, его можно просто бросить. Желательно в лицо противника. Чуть меньше килограмма железа в лицо прилетит, так ведь будет неприятно, точно говорю! …Шучу конечно, но в бою бывает всякое. Был эпизод с моим товарищем на Германской, когда тот действительно бросил разряженный наган в голову немца. Реального повреждения, конечно, не нанёс, но прицел сбил.

…Ещё револьвер можно использовать как оружие ближнего боя: от удара рукояти, зажатой в кулаке можно вполне потерять сознание. А если уж в висок попадёшь, то можешь и убить. К чему я об этом заговорил? В бою наган не перезарядить, точно тебе говорю. Руки от возбуждения трясутся, рядом, или даже в тебя стреляют – попробуй что-нибудь сделай! А вот обоймы в пистолете можно заменить при должной сноровке и очень крепких нервах. И то сомнительно. Зато наган надёжнее прочих в стрельбе.

Затем состоялся урок огневой подготовки:

– Итак, основный принцип стрельбы крайне лёгок и прост: совмещаешь мушку и прицельную планку так, чтобы они были на одной линии, сводишь с целью – геометрическим её центром, плавно тянешь за спуск, и – вуаля! Твой враг ранен или мёртв, в зависимости от того, куда ты стрелял и как попал. Однако тонкостей здесь целое море. Кратко: такая стрельба наиболее приемлема винтовкам. Когда ты лежишь, у тебя есть упор и т. д. Естественно, прицельное приспособление есть и у нагана. Для того, чтобы попасть в цель, ты поднимаешь руку на её уровень, ловишь на прицел и плавно жмёшь спуск. Но если ты оказался вблизи противника, попасть будет совсем несложно, можно выстрелить с пояса или даже из кармана. Такие трюки любят уголовники, полицейские, контрразведчики. И нам это тоже может пригодиться. Любое оружие необходимо пристрелять перед использованием по назначению. Чем мы сейчас и займёмся.

Мы вымерили шагами тридцать метров, выставили в качестве мишеней пустые бутылки. Затем приступили к стрельбе.

– Обрати внимание: из-за сбитого прицела целиться нужно чуть правее или левее, сам прицел брать чуть ниже. Вот поэтому оружие и пристреливается. Пробуй ещё.

Выстрелы звучат оглушительно, мне закладывает правое ухо. Аркадий Юрьевич советует слегка открыть рот. Пробую ещё раз. Благодаря советам штабс-капитана, с третьего выстрела начинаю поражать цель.

– Неплохо. Обрати внимание на позу для прицельной стрельбы: левая нога чуть впереди, корпус чуть развёрнут. Рука, что держит оружие, абсолютно прямая. Если при этом ты задействуешь вторую руку, она должна только придерживать револьвер за рукоять. Для удобства сложи её лодочкой.

Также можно стрелять с колен. Можно стрелять с одной руки. В таком случае корпус разворачивается в сторону вытянутой кисти. Но на деле это основа, а в бою люди стреляют даже лёжа на спине. Немаловажна интуиция. Чуйка, что вырабатывается после определённой стрелковой практики. Были у нас на Руси казаки – пластуны, так те умели поражать цели в лесу на звук, стреляли, только вскинув руки, считая пистолет продолжением руки. Много чего они умели… Так вот, долгое прицеливание опасно промахом. Многие задерживают дыхание во время стрельбы, но нельзя слишком долго ждать: из-за нехватки кислорода руки будут двигаться в такт сердцебиения. Конечно, это собьёт прицел. Нам предстоит ночная стрельба по движущимся мишеням. Так вот, здесь действительно можно стрелять на слух. Попробуем.

Здесь мой инструктор завязал мне глаза. Расставив в пределах 15 метров передо мной очередные мишени, он начал кидать в них камни. Звук удара камня об стекло и был моей целью. Не скажу, что результаты были очень оптимистичны, но из семи патронов один я вложил точно; остальные также прошли рядом.

– Неплохо, весьма неплохо. Человек больше бутылки. Тем более, худо-бедно, но какой-то силуэт обозначается и в ночи. Теперь что касается стрельбы по движущейся цели. Если она (цель) бежит ровно от тебя или к тебе, тут всё понятно. Целишься обычным образом. Если ты стоишь с фланга, то есть с боку от неё, необходимо брать некоторое упреждение перед бегущим. Или навести прицел на точку перед движущейся целью, плавно потянуть за спусковой крючок, когда та практически поравняется с прицелом. Скорость полёта пули очень высокая.

Между прочим, не так и сложно «уйти» от пули, меняя траекторию движения, внезапно припадая и снова начиная бежать. Просто нервов обычно не хватает, и человек бежит во вест рост по одной траектории… Есть ещё много разных нюансов, как то: обман расстояния, сильный ветер, рассеивание прицела над водной гладью. Но всё это на сравнительно больших дистанциях при винтовочном огне. Нам пока это не нужно. Ну а теперь прошу поупражняться по движущимся мишеням!

Остаток патронов я выпустил по бутылкам, подбрасываемым штабс-капитаном в воздух. Первые два раза я промахивался. Но затем стало неплохо получаться ловить мишени на траектории падения. И наконец, резюме «дрозда»:

– Молодец! Гораздо лучше, чем я ожидал от первой тренировки! Видимо сказываются отцовски гены…

…И вот она, крайняя ночь. Поздно вечером я вывожу маму из дома, якобы на прогулку. С собой только деньги и документы. Кое-какие вещи я до того сумел передать на корабль.

Когда мы поднялись на палубу, уже совсем стемнело. Теперь настал черёд действий.

К месту мы прибыли в половину первого на примелькавшейся машине аристократа. Его кстати, недавно ограбили, но обошлось только небольшой потерей финансов, на что и рассчитывал «атаман». Диспозиция перед эксом следующая: аристократ находится в машине, и прямо из неё держит под прицелом горящие окна лицевой стороны дома. Благо прицел оптический.

Студент контролирует задние окна дома. Я прикрываю чёрный ход.

Капитан и штабс-капитан вновь под видом пьяных идут к парадной двери. На этот раз «метрдотель» решает крепко научить беглецов, но получает удар стилетом в солнечное сплетение, и без звука оседает на землю.

…Что происходит далее, я не знаю: слышу мощный взрыв, звон разбитых стёкол, выстрелы, потом ещё один взрыв. Раздаётся звук выстрела винтовки «аристократа». Руки мгновенно потеют, мне становится страшно, как никогда ещё не было в жизни.

И тут открывается дверь чёрного хода. Я пытаюсь потянуть за спуск, но пальцы будто окаменели. Что там говорил «медведь» – плавно тянуть за спуск? Плавно?!

На пороге появляется человек. Видимо, это судьба: я вижу Рауля. Он также напуган, но узнаёт налётчика. Медленно подняв руки, человек, из-за которого начался весь этот сыр-бор, быстро заговорил:

– Никита, не стреляй! Я ведь не убил тебя тогда, когда ты помешал нам с девчонкой, не убил после поражения. Я только хотел отмыться перед теми, кто на меня ставил! Это правда! Мы ничего бы не сделали твоей маме, зачем она нам? Я просто пугал! Никита, послушай…

Я хочу нажать на спуск, но не могу. Не могу! Пускай я его ненавидел, пускай он был врагом, но он ведь действительно мог меня убить! Зачем же…

Видя моё замешательство, Рауль рывком бросается вперёд. Хлёстко ударив ладонью по кисти, сжимающей револьвер, он обезоружил меня; нож, стиснутый правой рукой, в длинном выпаде ищет мой живот. В последний момент тренированное тело само ушло с линии атаки, а левое предплечье блокировало руку с клинком. Одновременно кулак правой руки полетел в челюсть противника; но Рауль уклонился и прямым ударом ноги сбил меня на землю. Мгновенно перехватив нож обратным хватом, он попытался пригвоздить меня клинком к земле; но я перекатом ушёл в сторону, вскочил на ноги. Враг поменял тактику и стал бить наотмашь. Нож рассекает воздух передо мной, заставляя пятиться. Но на третьем взмахе я рефлекторно бью кулаком ниже ладони противника. Рауль выронил клинок. Левый боковой, правый по корпусу и тут же в челюсть! Бандит падает на спину. Я поднимаю нож. Сердце начинает бешено колотиться. «Он же враг, он бы не пощадил меня!». И всё-таки я не могу.

Рауль быстро очнулся; видя моё замешательство и осознавая, что это шанс, бросается к револьверу. Я кидаюсь за ним. Он практически успел, схватив наган, и вполоборота повернувшись ко мне. Но в этот же момент нож в моих руках находит его живот. Я вкладываю в удар всю свою ненависть, страх и гнев…

…Слабеющими пальцами он выпускает оружие. Глаза его закатываются, тело начинает валиться. Я аккуратно придерживаю его, помогаю лечь на землю. Зачем? Он мёртв. Я убил его. Это осознание выворачивает меня. «Он ведь пытался меня убить! Но разве я бы поступил иначе, наведи он на меня револьвер? Зачем я это сделал? Зачем!? ЗАЧЕМ!!!???»

Меня, качающегося на корточках над телом Рауля, что-то воющего про себя и размазывающего слёзы по лицу, хлопает по плечу «студент».

– Я всё видел. Ты хорошо дрался, ваш последний с ним бой всё-таки состоялся. Только этот бой шёл за жизнь. И Рауль не горевал бы над твоим телом… И да, если бы ты его не убил, это сделал бы я. Аркадий Юрьевич учил тебя стрелять, но убивать человек учишься сам… И твой отец, прежде чем его убили, убил сотню людей выстрелами своей пушки. Но он убивал и шёл на смерть во имя идеи, во имя Родины, ради вас с мамой. Однако и то, что сделано тобой сегодня, сделано ради защиты матери.

А они – бандиты, тоже убийцы. Все они. Даже если он (показывает на Рауля) ещё никого не убил, то в будущем обязательно бы это сделал. И ты сегодня остановил человека, что грабил, насиловал, и, в конечном счёте, убивал бы. Ты предотвратил десятки людских трагедий. Это не плохой поступок. Так что не казни себя и приходи в чувство: там, куда мы отправляемся, убивать будут много.

Глава пятая. Юнкер

– Длинным – КОЛИ! С двумя шагами вперёд, средним без выпада – КОЛИ! С шагом вперёд, коротким – КОЛИ! Три шага назад, длинным – КОЛИ!

По команде «медведя» я «накалываю» мишень (туго набитый мешок) длинной, хорошо заострённой на конце палкой, заменяющий мне винтовку с примкнутым штыком. Час отработки ударов заканчивается, и сейчас начнётся самое болезненное – фехтование…

…У нас всё получилось. Жерома и его бригаду действительно подвело ощущение всесильности и безнаказанности, как на то мы и рассчитывали. Убрав часового, «атаман» и «медведь» беспрепятственно добрались до «зала отдыха», где ещё кипела жизнь. Ещё кипела… Илья Михайлович забросил гранату в открытую дверь. Прикрытые стенами, он и Аркадий Юрьевич не пострадали. Чего не сказать о бандитах, которые в большинстве своём были ранены. Однако и раненые, они попытались оказать сопротивление, открыв бешеную пальбу. В ответ к ним полетела вторая граната. Кто-то из более-менее ходящих выскочил в окно, но хорошее освещение у гостиницы позволило «аристократу» поразить обе возникшие цели.

В зале собрались не все. Помимо Рауля, в начале «экса» уцелело ещё трое бандитов. Одного из них снял «студент» при попытке к бегству. Двое смело вступили в схватку с «дроздами», но колоссальный боевой опыт офицеров и их готовность к такому варианту развития событий предрешили исход. Какое-то время пришлось потратить на поиск хранилища денег. Им оказался даже не закрытый (!) сейф.

Улов был хорош: 630 тыс. франков и драгоценностей на пару сотен тысяч. На такие деньги действительно можно было неплохо прожить достаточно количество времени. Однако меня в тот момент это не радовало: я очень сильно переживал на счёт моего решения столкнуть белогвардейцев и бандитов; меня потрясло моё первое убийство в жизни. Правда, я уже взял себя в руки и старался ничем не показывать внутреннее напряжение (так мне казалось). Но уже на корабле Илья Михайлович отвёл меня в сторону и у нас состоялся серьёзный разговор:

– Послушай внимательно. Ты нам ничем не обязан. Деньги, добытые у грабителей, поделим на шесть равных частей. Вам с матерью на двоих достанется 270 тысяч. Этого вполне хватит на первое время. Мы можем высадить вас во Франции и разойдёмся, так сказать, друзьями.

Там же, куда мы направляемся, придётся убивать. Есть также очень большой шанс быть раненым или убитым. Ты… сегодня ты сдал суровый жизненный экзамен. Но жизнь можно прожить и без некоторых дисциплин.

– Но вы же туда плывёте.

– Да. Но как я уже сказал, нам ты ничем не обязан.

– Но почему вы держите путь туда? Ведь эта война не наша. Там воюет другой народ, другие люди. Победа или поражение, но они ничего не изменят в России.

– Не изменят, говоришь? Другой народ, другие люди? (Глаза «атамана» как будто загорелись изнутри). Ты не видел, мальчик, двух тысяч изнасилованных казачек, лежащих в разорванной одежде в окопах, которые их заставили копать. После того, как над ними вдоволь поглумились, их перестреляли, как собак. Ты не испытывал чувство, будто мог бы успеть спасти хоть кого-то, поторопясь ещё немного. Или, по крайней мере, воздать убийцам по заслугам.

Ты не видел распятых на дверях Храмов священников, прибитых к дереву гвоздями. Ты не видел лица товарищей, смотрящих на тебя через ледяное зеркало – это красные перехватили обоз раненых и пустили их под лёд. Ты не видел заживо сожжённых друзей. Не видел храмы, превращённые в скотные дворы. Ты этого не видел.

Мы дрались до последнего и победили бы, не пойди Россия за ложными посулами большевиков. Мы были изгнаны со своей земли, мы уплывали, пока последние добровольцы вроде твоего отца умирали, прикрывая бегство! Да если бы я знал, что мы бежим, а не отступаем, что вместо нового десанта на Кубань мы просто разбредёмся по свету, превратившись в таксистов, дворников да метрдотелей, я сделал бы правильный выбор! Я бы остался и дрался до последнего. И смерть я бы принял на Родине, защищая её!

Ты говоришь, что в Испании другая война и другие люди, но ты ошибаешься. Там, также как и у нас, истребляют Веру и Церковь. Убит каждый второй священник, убит каждый, кто не отрёкся от веры. Их также сжигают заживо! Та же чернь, что промышляла грабежами, что не имела денег, просаживая всё в кабаках, сегодня грабит, насилует и убивает людей, кто трудом своим нажил достояние. И направляют их те же враги, с кем мы дрались. И оружие им в руки дают, и на собственный народ натравляют всё они же.

Там, в Испании, я смогу снова встретиться со своим врагом. Я снова буду побеждать, а если и умру, то не напрасно. И если верх возьмут правые силы с нашей помощью, то изгнанники по всему миру поймут, что ещё не поздно вновь взять в руки оружие и отстоять Россию!

…Под конец он практически кричал. Но я его понял. Более того, я прочувствовал всё, что он сказал. И это было близко моему сердцу, близко моей душе. У меня появился шанс продолжить дело отца. Как же я могу отступиться?

– Илья Михайлович, я прошу, позвольте мне пойти вместе с вами! Я вас не подведу.

– Это твоё окончательное решение? Ты от него не отступишься?

– Никак нет!

– Хорошо. Но что касается «не подведёшь», так у тебя совсем нет боевого опыта, нет знаний. Так что завтра начнём занятия, подъём в 6:00. С этого момента можешь считаться себя юнкером.

– Илья Михайлович, я вас…

– С этого момента я не Илья Михайлович, а господин капитан. И отвечать нужно по форме. Отбой, юнкер!

– Есть отбой, господин капитан!

…С 6:00 следующего дня началось самое «весёлое». Подъём, одевание на время. К слову, со мной вставали все «дрозды» и вместе становились в строй. Кроме капитана, который командовал побудку. Занимались соответственно, тоже все вместе.

Перво-наперво зарядка. В основном – гимнастические упражнения, к которым я уже давно был приучен. А вот далее пошли сюрпризы. Упражнения играли роль разминки, основой первого практического занятия стал штыковой бой.

Самым опытным фехтовальщиком считался штабс-капитан. Аркадий Юрьевич свой боевой путь начинал на Балканах; он ещё в битве под Кумановом брал турок «на нож». Затем воевал на Юго-Западном фронте с 14-го года. Так что опыт он имел колоссальнейший. И каждое его движение было чётким, быстрым и филигранно точным.

Начали мы с отработки уколов. За неимением лучшего использовались длинные (в длину винтовки с примкнутым штыком) палки с заострёнными концами. Ими мы отрабатывали уколы.

– Юнкер Мещеряков, запомните: удар должен быть ровно таким, чтобы пробить плоть противника и поразить жизненно важные органы. Слабый удар – это подарок врагу, которым он может грамотно воспользоваться и убить вас. Слишком сильный удар лишит вас оружия: в бою нередки были случаи, когда штык уходил в тело вместе со стволом винтовки. Можно провести параллель с боксом: укол как и удар, должен быть акцентированным, точным, быстрым; его цель – вывести противника из строя. Но каким бы не был хорошим удар, в него нельзя проваливаться.

…На отработке уколов тренировка не заканчивается. Второй этап – фехтование, где я вначале учу базовые движения, а затем фехтую с кем-то из группы. В первую очередь изучаются приёмы защиты – отбивы. Их немного: отбив влево, отбив вправо, отбив вниз-влево, вниз-вправо. Затем я пробую удары прикладом – сбоку, вперёд, сверху. Пробую защищаться от приклада. На первой тренировке казалось, что всё очень легко, и всё получается. В качестве оружия выступают палки «винтовочной» длинны, но с тряпично-кожаными шарами на концах. Это для того, чтобы не покалечить партнёра. Однако в первый же день меня так отделали, что синим был весь торс. Ну да ничего, не впервые.

Первая растерянность сменилась пониманием штыковой схватки. Её действительно можно сравнить с боксом. Минимум приёмов атаки и защиты, отточка этих приёмов до абсолюта – и профессионалы действительно фехтуют на штыках, в различных вариациях комбинирую те или иные приёмы. И как во французском боксе, удары рук можно дополнить ногами…

…Схватка со штабс-капитаном. Начальная дистанция – 3 метра. Легко разрываю её, провожу средний укол. «Медведь» играючи отбивает мой «штык» вправо и мгновенно производит короткий укол. Блокируем «цевьём» влево… и сбиваю товарища с ног внутренней подсечкой. Не ожидавший такого хода «дрозд» падает, не давая офицеру подняться, обозначаю добивание.

– Да, удивил, удивил. Впрочем, чего-то подобного я ждал. Покажешь ещё раз!

…Довольно интересный разговор состоялся по поводу отечественных (системы Мосина) и немецких (конструкции Маузера) винтовках, в плане их удобства в рукопашной схватке:

– Ну не зря же четырёхгранный штык называют «русским» штыком! Он давно уже состоит на вооружении нашей армии. И с «мосинкой» отлично сжился. Например, шейка крепления штыка очень удобна в рукопашной схватке: используя лишь её, можно зацепить и выбить винтовку из рук противника. Наш штык обладает максимальной проникающей способностью. По сути, это как иголка, чем меньше площадь её острия, тем легче входит. И раны оставляет жуткие. Очень плохо заживают.

Но с другой стороны, у ножевого штыка свои преимущества. Помимо уколов, ударов прикладом и цевьём, штык-ножом можно рубить и резать. И даже если ты отбил мой укол, обратным движением я могу тебя крепко зацепить. Плюс ко всему, ножевой штык можно использовать в ближнем бою отдельно от винтовки. Но в тесноте окопов сподручнее окопные стилеты. Штык-ножи очень длинные. Как по мне, это скорее короткие мечи, как римские гладиусы. Не знаю, может древним гладиаторам и было удобнее ими драться, но ведь их бои проходили не в окопах. Окопный стилет в подобной схватке функциональней.

…После рукопашной подготовки, продолжительность которой составляет не менее двух часов, мы наконец-то завтракаем. При этом организация стоит идеальная: приводим себя в порядок, очищаем одежду, обливаемся морской водой. «Винтовки» аккуратно складываем. Перед приёмом пищи обязательная молитва «Отче Наш». При этом по слогам, нараспев, как поют в Храмах. Далее обязательное пожелание друг другу «приятного аппетита», только у «дроздов» оно произноситься так: «Ангела за трапезой». Кушаем чинно, не спеша. Никто не торопится и не берёт еду вперёд командира. Когда в первый день, несколько озверевший от голода, я полез брать еду вперёд капитана, закономерно нарвался на строгий выговор. Доедал стоя, с жадностью поглощая пищу и внимательно слушая поучения Ильи Михайловича:

– Вы не знаете правила поведения за столом, молодой человек. Вы не знаете, что такое армия и совершенно не имеете понятия о Дроздовцах. Вам конечно, это простительно в силу объективных причин, но про наш полк вы обязательно должны узнать более.

…Вот, к примеру, мой командир, полковник Петерс. Он очень не любил, когда офицеры, садящиеся с ним за стол, брали более, чем он. Если командир батальона брал одну котлету, то и все остальные чины берут только одну котлету, как бы не были голодны. Вам кажется это странным? Но субординация и дисциплина была основой основ наших побед. Мы всегда выглядели подтянутыми, опрятными, и люди воспринимали нас именно как кадровые части, а не какой-то сброд. И будь ты хоть трижды Георгиевский кавалер, но идя к начальству, ты должен быть чист, выбрит, а сапоги начищены. Иначе ты не офицер, а какой-то разбойничий атаман.

Вы представляете себе, что такое полк из кадровых офицеров, прошедших войну? Это, простите, командир на командире. У всех амбиции, честолюбие, боевой и командирский опыт. И каждый из них, кто находится на должности рядового, обязан беспрекословно подчиняться своим начальникам, даже если идёт с ними смерти в пасть.

В любой момент командир мог устроить проверку на знание уставов. И каковы бы не были твои прежние заслуги, они не спасут тебя от стыда и позора в случае неудовлетворительного ответа. Вот так-то вот.

Численно нас было – всего один полк. Полк, прошедший с боями всю дорогу от Ясс до Дона; полк, который не смогло разоружить правительство целой страны. А всё потому, что мы были настоящей боевой частью. Если угодно, мы были армией. Да-да, армией. Ведь армию делают не численность войск и тылов, а боеспособность, завязанная на высоком профессионализме и доблести её солдат. А последняя, в свою очередь, рождается от знания боевых традиций и дисциплинированности каждого воина…

…Завтрак заканчивается, начинается стрелковая подготовка. На этот раз я попадаю в руки поручика. Он – лучший стрелок в команде, освоивший снайперское дело в составе Русского экспедиционного корпуса во Франции (войну начал вольноопределяющимся). Он объясняет и рассказывает мне все тонкости стрельбы из винтовки.

Начинается обучение с выбора позиции для ведения стрельбы. Начинаем с позиции лёжа. Оказывается, очень важно правильно лечь, расположив корпус под некоторым углом к оружию. Руками, держащими винтовку, необходимо образовать равносторонний треугольник: именно в этой позе достигается минимальное напряжение мышц. Очень важно правильно прижать приклад к плечу: так, чтобы плоскость приклада равномерно прилегала к телу. Тогда ствол оружия не будет задирать или соответственно опускать при стрельбе.

Следующая тема – выбор укрытия для стрельбы и правильное расположение за этим укрытием. Тут всё относительно понятно.

Затем я учусь плавно нажимать на спусковой крючок. И наконец, переходим к главному: учимся (обучаем) брать ровную мушку и совмещать её с центром мишени. Затем я пробую правильно дышать (а точнее не дышать) при ведении огня. Оказывается, лучше всего произвести выстрел в паузу между выдохом и вдохом (при этом естественную 2-х секундную задержку легко можно растянуть и до 10 секунд).

Когда я осваиваю и эту дисциплину, поручик учит меня делать поправку на расстояние или сильный ветер.

– Во-первых, расстояние. Обычно стрелок определяет его визуально. Пока мы будем плыть вдоль берега, нам часто будут попадаться различные объекты, расстояние до которых можно визуально оценивать. Я обладаю неплохим глазомером и смогу тебя подкорректировать. Как только определил расстояние, выставляешь движок на соответствующее деление. При этом, когда твоя цель находится на расстоянии тех же 500 метров, целиться необходимо не в центр, а как бы под срез «мишени». То есть не в грудь, а ниже живота… Без оптики достать цель на расстоянии свыше 500 метров прицельно практически невозможно.

Боковой ветер. Величина бокового ветра в 2—3 м/с не вызовет значимого смещения полёта пули. От 4 до 6 м/с – вызовет. Такой ветер называется умеренным. Наконец сильный ветер – от 8 до 12 м/с. Вызовет сильное смещение. Сила ветра определяется по наклону кустарника, листвы, деревьев, дыма, развевающейся ткани. Например, кустарник, который в принципе произрастает везде. Если он только клониться, то ветер умеренный. Если его стелит к земле – ветер сильный. Соответственно, необходимо брать упреждение. Упреждение выставляется в условных фигурах, то есть тех очертаниях человека, что мы видим в прорезь прицела. При сильном ветре действует следующее правило: от единиц выставленного прицела (к примеру, на 500 метров – 5 единиц) вычитается 2. Остаток – 3 – это три фигуры упреждения. При среднем: тоже самое, только полученный результат делится на два. То есть при тех же условиях надо брать упреждение в 1,5 фигуры. И помнить, что упреждение необходимо брать в сторону именно противоположную направлению ветра.

При стрельбе по бегущим целям, если ты ведёшь огонь сбоку: до 500 метров упреждение – полфигуры (перед бегущим). От 600 до 700 метров: цифру прицела делишь на 2 (3—3,5 фигуры). До 1000 – цифру прицела пополам плюс одну фигуру…

…Он много чему ещё меня учил. Сборке-разборке и смазке оружия. Работе с оптическим прицелом – 5-ти кратный прицел Берлинской фирмы Р. Р. Фус был значительно сложнее в обращение и при наводке, чем австрийские («Райхерт»), и английские 3-х кратные прицелы. При стрельбе с оптикой иными были и значения упреждений. Я запомнил следующие слова «аристократа»:

– Наши винтовки – это сильное и эффективное оружие, которое, как правило, очень слабо осваивается личным составом. Вот почему сибирские стрелки в Русской армии были на привилегированном положении? Да потому что они все хорошо стреляли, привыкшие к владению охотничьим оружием с детства. Все хитрости и тонкости ведения ружейного огня они освоили ещё до службы. И потери противника на участках сибиряков традиционно были большими. А ведь многие в бою стреляют, не целясь. И противник несёт потери в основном от шальных пуль…

… – Лучшие винтовки? Да все хорошие, преимущество в бою давало не подавляющее превосходство вооружения, а умение им пользоваться. У нас, правда, были перебои с боеприпасами. Но если говорить о скорострельности, то английские Ли-Энфилд в этом плане не имели себе равных. Когда немцы впервые столкнулись в бою с англичанами, то предположили, что противник вооружён исключительно пулемётами…

Тренировки по огневой подготовке занимали не меньше 5 часов. Затем обед. После обеда занятия по тактике с Ильёй Михайловичем. У него богатый опыт ведения боя в нестандартных ситуациях, ведь первые два года войны он провёл на Кавказском фронте под началом генерала Юденича. К слову, боевые действия на Кавказе были не заслуженно преданы забвению.

Дело в том, что Турецкая армия изначально рассматривалась как армия слабая, «третьестепенная». Такое впечатление сложилось во всём мире после поражения Турции в войне с Италией и в первой Балканской компании. Но за два предвоенных года младотурецкое правительство приняло целый комплекс мер для усиления и организации вооружённых сил. Активно туркам помогали германские военные специалисты. Как итог, «слабая» турецкая армия в 1915 г. остановила в Дарданеллах полумиллионный десант союзников; в боях с турками в Месопотамии надолго завязли англичане.

Главные же свои силы турки сосредоточили против русских войск на Кавказе. Которых, к слову, итак было не слишком много, а ведь целые корпуса перебрасывались на западный фронт! В конечном итоге Юденич воевал при 1,5 – 2-х, а то и 3-х кратном превосходстве противника. И не просто воевал, а наступал, побеждал! Илья Михайлович был ветераном боёв под Сарыкамышем, спасал восставший Ван, участвовал в Алакшерской и Хамаданской операциях. После Кавказа он воевал в Румынии. И уже оттуда рядовым добровольцем начинал свой путь от Ясс с полковником Дроздовским…

Капитан учил меня тактическим приёмам ведения боя небольшими воинскими подразделениями: отделением, полуротой, ротой. Доходчиво объяснял, что необязательно создавать единую монолитную оборону. Достаточно системы сильных опорных пунктов, прикрывающих те же магистрали, перекрестки важных дорог и пр. В зависимости от выбранных условий (оборона высотки, засада на дороге (с выбором определённой численности подразделения)) он чертил мне схемы расположения «моего» подразделения. От Ильи Михайловича я узнал понятия огневой точки, фланкирующего огня, «кинжального» огня, «секрета» и пр. Особо капитан упирал на использование пулемётов и ручных гранат, целый день посвятил успешному применению немцами русского изобретения – миномёта. Где поставить «секрет», где расположить командный пункт и многое другое – всему этому учил меня Илья Михайлович.

В 18:00 ужин. Затем час личного времени. С 19:00 до 21:00 я занимался с Александром Ивановичем. Прозвище «студент» закрепилось за ним из-за того, что прапорщик присоединился к дроздовцам будучи именно студентом. Произошло это во время боёв за Ростов в 1918 г. Я любил с ним заниматься, ведь это был второй живой человек в моей жизни, кто знал и помнил моего отца. Он был его настоящим братом по оружию.

С Александром Ивановичем мы занимались сугубо практическими занятиями. Например, первое было посвящено исключительно гранатометанию. В конце занятия я по всем правилам отжал усики, выдернул чеку и зашвырнул гранату за борт. Грохнуло где-то на глубине, и вроде как всплыла какая-то рыба. На втором и третьем занятиях мы прорабатывали оказание первой медицинской помощи: перевязка ран и наложение жгута из подручных средств, сбор импровизированных носилок, наложение лубка и пр. Затем были теоретические занятия по хим. защите, правильному окапыванию, полевым способам травли вшей, шитью и подшиванию и т. д.

После 21:00 была вечерняя поверка, затем мы строевым шагом нарезали по палубе короткий квадрат с песней:

О, Боже Правый, изнывает

Под гнетом Русь – спаси Её!

Тебя народ твой призывает,

Яви Ты чудо нам свое.

Смелей, Дроздовцы удалые!

Вперед без страху! С нами Бог! С нами Бог!

Поможет нам, как в дни былые

Чудесной силою помог. Да, сам Бог!

Завет священный выполняя,

Того, чей глас давно умолк,

Идет, Россию избавляя,

Вперед Дроздовский славный полк.

Господь послал нам испытанья

И бремя тяжкого труда,

Но, несмотря на все страданья,

Мы не сдадимся никогда.

Услышим снова приказанье:

«Вперед, Дроздовцы, в добрый путь!»

И боевое нам заданье —

Свободу Родине вернуть.

Значок малиновый взовьется

Пред фронтом нашего полка.

И сердце радостно забьется

В груди у каждого стрелка.

Вперед поскачет Туркул славный,

За ним Конради и конвой.

Услышим вновь мы клич наш бранный,

Наш клич дроздовский боевой.

Затем было вечернее построение, гигиенические процедуры и долгожданный отбой в 22:00…

И таким был каждый из 11 дней нашего морского путешествия. Что такое 11 дней? Да ничто, одно мгновение. Но это плавание показалось мне вечностью, а себя я действительно почувствовал настоящим юнкером.

Но, так или иначе, всему настаёт конец. Завершилось плавание и моя учёба, после которой каждый «дрозд» заявил, что «готов доверить мне прикрыть тыл». Впереди же лежал Гибралтар, Испания… и война.

Глава шестая. На Харама!

Война ждала нас, но главный бой мне предстояло выдержать ещё до встречи с «красными». Мне предстояло объяснение с матерью.

Одно дело – собрать вещи и бежать из криминального Марселя, и совсем другое – отпустить на войну сына, на которой уже потеряла мужа. Моя подготовка протекала на её глазах; я же старательно избегал общения с ней всё плавание.

Что же она могла подумать обо мне, о сыне, о единственном человеке, наполнявшем её жизнь? Что она чувствовала, понимая, что очень скоро меня надолго не станет рядом, а может быть и навсегда?

Я боялся даже задуматься об этом. Но когда у меня были свободные от тренировок мгновения перед всепоглощающим сном, мой разум снова и снова возвращался к одной мысли: «мне придётся с ней честно объясниться. Но не сегодня». Это было последнее, что мелькало в голове прежде, чем я проваливался в объятия морфея.

Кем же я был по отношению к ней? Эгоистом, предателем и просто трусом. Наши тренировки иногда казались мне ребячеством, а самому себе я представлялся мальчишкой, что поддался влиянию более сильного.

Но это было неправдой. Я повязал себя кровью и главное – у меня был выбор. Который, впрочем, казался порой чудовищной ошибкой. Как бы то ни было, я уже не мог вернуться в детство и спрятаться за мамкину юбку. Решение было принято и мне следовало быть мужчиной. Как там говорится в народной пословице? Не давши слово – крепись, а давши слово – держись? Вот то-то и оно.

…Наше плавание закончилось, и мы высадились в Гибралтаре. Пока «атаман» и «аристократ» пошли узнавать на счёт вступления в действующие части, мы вчетвером уютно устроились в прибрежном кабачке. Деньгами не сорили и покушали довольно недорогими, но от того не менее вкусными испанскими блюдами: тапас, тортильяй и гамбас аль ахийо. Учитывая, что в плавании нас разносолами особо не баловали, новые испанские кушанья были приняты на ура.

Тапас – это что-то вроде маленьких бутербродиков-закусок с мясом, сыром, колбасками, а также морепродукты и маслины. Всё в одной тарелке.

Тортилья – вкуснейшая лепёшка, приготовленная из обжаренного с луком картофеля и яиц, чем-то напоминающая омлет.

И наконец, последнее блюдо, название которого я запомнил с трудом. Это были огромные очищенные креветки в потрясающем чесночном соусе, которые, как мне показалось, я мог бы есть вечно!

К моменту окончания трапезы к нам вернулись лидеры команды. Они не только договорились с местными военными, но сумели также обменять часть денег и громоздких драгоценностей на местную валюту и нашли для матери приличное жильё. После обеда всей группе предстояло прибыть в перевалочную часть и времени на прощание оставалось в обрез.

…Это были одни из самых тягостных и трудных минут в моей жизни. Не имея больше возможности держать в себе напряжение, связанное с мамой, я с нетерпением ждал, когда останусь с ней один на один и смогу выговориться. Мне было очень горько и страшно за неё, и в эти минуты я искренне желал, чтобы Илья Михайлович оставил меня в Гибралтаре.

Но «атаман» ничего не сказал, никак даже не подал виду, что понимает меня и осознаёт, насколько тяжкое испытание предстоит его курсанту.

И вот, наконец, я остался с ней один на один. Не смея поднять глаз, прерывисто и сбивчиво начинаю говорить:

– Мама, послушай. Я должен…

– Постой.

Я посмотрел на неё. Мама горько, но нежно улыбалась мне; правой рукой она взъерошила, а потом чуть пригладила мои волосы.

– Сынок, я всё понимаю. Ты так или иначе не смог бы прожить жизнь рядом со мной, да я бы и сама такого не захотела. Конечно, я надеялась, что ты просто женишься и уйдёшь жить к другой женщине, родишь внуков и будешь давать мне с ними понянчиться. Ах, счастливые мечты! Неужели это когда-то могло быть для меня пределом фантазий?!

Но ты уходишь на войну. Я вижу это, я всё поняла ещё тогда, в Марселе. Я не могу остановить тебя, как не могла бы остановить твоего отца.… Сейчас ты безумно на него похож …. Нет, ты сделал выбор, и пытаться остановить тебя – лишь обречь на мучения совести и метания между долгом сына и долгом мужчины.

Такая у нас судьба, такое время, что жёнам приходится отправлять на войну мужей, а матерям сыновей…

В этот момент её лицо исказилось гримасой боли.

– Будь проклята эта война, что забирает любимых, будь прокляты люди, что её разжигают!

Её глаза увлажнились слезами, но она ещё держалась ради того, чтобы проститься с достоинством настоящей русской аристократки, и таковой остаться в моей памяти…

– Прости сынок, тяжело себя сдерживать, ты даже не представляешь насколько… Я всегда знала, что этот день настанет. Знала, видела в твоих глазах, когда мы прощались с отцом. Чувствовала – материнское сердце не обманешь.

Но знаешь, что ещё я чувствую? Это не последняя наша встреча. Я ещё увижу тебя, обниму тебя и вдоволь наплачусь. Но то будут слёзы счастья. А сейчас – иди. Ты выбрал свой путь, так следуй ему и будь достоин своего рода, рода Калязиных, верой и правдой служивших России. Будь достоин своего отца, настоящего русского офицера. И помни – я жду тебя. И каждую секунду буду молиться Богу о тебе. Знаешь, какая самая сильная молитва? Это молитва матери. Потому что никто так не любит человека, как его мама… Только не предавай своей чести и совести и Господь тебя сохранит.

Она перекрестила меня и крепко прижалась ко мне, будто пытаясь вобрать в себя тепло сына. А я изо всех сил пытался сдержать рвущийся наружу крик…

Команда положила на её имя все деньги в местный банк. Таким образом у мамы оставалось достаточно средств к существованию. В тоже время её жилище не должно было стать целью грабителей. Мелкие драгоценности мы завязали в небольшой узел и спрятали в её доме. Это было нечто вроде запаса на «чёрный день». В целом же, я был за неё спокоен: мама вполне ещё самостоятельна, а средств для достойной (по нашим меркам) жизни ей теперь хватало.

Честно говоря, наше объяснение представлялось мне иначе. Но мама сделала всё наилучшим образом, и я покидал её дом с лёгким сердцем. А ещё, я наконец начал понимать то, что действительно отличает дворянина от обычного человека. Это не богатства и деяния предков, нет. Это выбор службы своему отечеству и посвящения жизни этому выбору. И ради этого выбора любой дворянин, мужчина или женщина готовы пойти на самую высокую жертву…

…Никто в тот день на самом деле не знал, что творилось в душе бедной женщины. Как только дверь за сыном закрылась, она рухнула без сил на постель, сотрясаемая рыданиями. Её сердце на самом деле подсказывало ей очередную беду, может быть самую страшную в жизни. Как будто ледяная когтистая рука сжала его, когда закрылась дверь за сыном.

Она соврала ему, потому что понимала, что выбор был сделан. И как бы ни хотел он сам остаться, как бы ни пыталась она его остановить, это уже ничего бы не изменило. И единственное правильное решеное здесь было одно – отпустить и благословить. Что мать и сделала против своей воли и всепоглощающей материнской любви. Или во имя её?

Когда же женщина сумела хоть чуть-чуть успокоиться, она достала запечатанные иконы, развесила и расставила их, и начала истово молиться, вкладывая всю свою любовь в каждое слово, в каждую мольбу и просьбу. Что же, в одном она точно не обманула своего ребёнка…

………………………………………………………………………………………..

На перевалочном пункте нас встретили радушно и тепло, если не сказать роскошно. Даже учитывая, что стол накрывали скорее для того, чтобы выпить, он поразил меня своим изобилием. Овечий сыр (коле манчего), знаменитый хамон (вяленая свиная нога), рыба, колбасы с чесноком и паприкой (чоризо) …Всё это испанские военные обильно запивали местной виноградной водкой – аггуардиенте.

Однако «дрозды» выпили лишь первую наполненную рюмку, дальнейшим возлияниям предпочтя плотно покушать закусками. Даже не так – обильно покушать. Да ладно, для того, чтобы описать, как офицеры плотно трескали, я не смог подобрать приличных слов. Следуя во всём примерам старших товарищей, я всё же не смог удержаться от вопроса, который задал «медведю»:

– Господин штабс-капитан! Неужели вы так… проголодались?

– Зеленоват ты ещё, юнкер. На фронте редко когда кормят от пуза, особенно, когда идёт гражданская война. И это перед боем есть нельзя, а сейчас используй любую возможность нагулять жирок! Он тебе пригодиться в перерыве между боями, когда в рот нечего будет положить!

Что же, такое объяснение меня вполне удовлетворило. Может впервые в жизни я ел так плотно, замещая маленький выбор снеди хитрой выдумкой: когда ещё получиться поесть трёхслойные бутерброды из сыра, колбасы и свинины!

…Живя в Марселе и погруженный в свои проблемы, я, честно говоря, мало интересовался разгоревшейся в Испании войной. Уже в плавании мне, между делом, поведали об основных этапах конфликта, а на месте я окончательно разобрался в том, что происходит в стране.

Итак, если вкратце, минуя многоходовые и безумно мудрёные политические интриги, можно резюмировать: в Испании (и неожиданно для самих испанцев) к власти пришло республиканское правительство. Причём, если провести аналогию с Россией, то оно было ближе не к «красным» (большевикам), а к Временному правительству. То есть состояло из нескольких политических партий, совершенно разнородных по своему духу: тут были и социалисты разных толков, и либералы, и анархисты, и даже вполне себе ортодоксальные баски, которых республиканцы приманили автономией.

События развивались примерно также, как и в России 1917 года, только без очередных революций и длились они четыре года, а не один. Но характерные черты действительно те же – нападки на Церковь, поджоги Храмов, убийства священников и верующих. Отъём земли у крупных землевладельцев при поддержке государства и без неё, силой местных крестьян. Многочисленные случаи грабежа и жестокого насилия над теми, кто раньше был власть имущими и богатыми. Всё это, в конечном счете, породило ответную реакцию в форме восстания армии.

Восстали в основном пехотные части; ВВС и ВМФ в большинстве своём поддержали официальное правительство. Однако даже без специальных родов войск у армии, казалось бы, имелось достаточно сил, чтобы сокрушить сторонников «народного фронта». Казалось бы…

Потому что правительство пошло на очень смелый, рискованный шаг: оно выдало оружие населению. За всю историю подобное происходило всего несколько раз.

Благодаря этому шагу, у «народного фронта» появились свои вооружённые формирования, быстро приобретающие боевой опыт в столкновениях с регулярными частями. К слову, уровень подготовки Испанской армии был крайне низким, войсковые части были «государством в государстве» с устоявшимися традициями и совершенно не подверженные изменениям. За последние годы страна не участвовало ни в одном серьёзном конфликте, за исключением Рифских войн, и военным было просто негде приобретать боевой опыт.

Но даже такая закосневшая в своей неподвижности армия оставалась единым боевым организмом и была сильнее толпы вооружённых людей. Думаю, что не надо объяснять разницы между строго структурированным подразделением с единым командованием и групп разрозненных боевиков без чёткой организации. Правда, некоторые деятели предлагали начать «Герилью» – партизанскую войну. Нечто подобное в своё время очень попортило кровь французской армии Наполеона. Но этот вариант также предполагал отсутствие фронта, регулярных ВС и соответственно, официальную победу правых сил. Такой вариант республиканскому правительству был явно не по душе.

Баланс сил резко поменялся, когда повстанцам стали оказывать военную поддержку итальянцы и немцы. Дуче имел далеко идущие планы: сделать Испанию частью своей страны. Фюрер был «скромнее»: он всего лишь хотел получить рудники со стратегическим сырьём и вовлечь государство в свой политический лагерь. Как бы то ни было, фалангистам (так называли себя восставшие) нужна была поддержка для скорой и уверенной победы. С помощью немецкой и итальянской бомбардировочной авиации был полностью очищен от республиканских ВМС Гибралтарский пролив. Старые Испанские корабли не обладали достаточным вооружением для того, чтобы эффективно защищать себя от ударов с воздуха.

Результатом стала переброска регулярных войск из Испанского Марокко. Надо отметить, что именно в Марокко началось восстание армии. И именно в Марокко военные формирования обладали боевым опытом. Ядром этих подразделений были регуларес – части, формируемые из коренного населения. Они были аналогом «марокканских стрелков» Франции, отличались высоким воинским мастерством и боевым духом. Регуларес великолепно владели холодным оружием и метко стреляли, могли вести бой как строевая часть, но в большей степени предпочитали нестандартные, «не цивилизованные» приёмы войны. Например, бесшумное уничтожение дозоров и последующие за этим вырезание спящих противников.

Марокканцы были не особо грамотны, их боевые формирования в Испанской армии были созданы именно для того, чтобы на равных драться с соотечественниками, используя их же приёмы. Они не знали, что Республиканское правительство желает дать их земле обширную автономию, они были жестокими солдатами и жили понятиями войны. Их домом была армия, а семьёй – сослуживцы. Опять же, если проводить параллели, то в России аналогом регуларес были казаки. При этом по уровню развития и цивилизованности из тех, кто служил ещё Ивану Грозному и грабил турецкое побережье.

По-особенному относились к своим подчинённым и офицеры из коренных испанцев, сознательно подчёркивая, что марокканцы для них не туземцы, а равные им воины.

И именно такие войска переправились в континентальную Испанию. Из них была сформировано Африканская армия под командованием генерала Франко, ветерана Рифских войн. Эти части стали ударной силой фалангистов и одновременно с тем идеальными карателями. Ведь регуларес воевали с собственным народом без всякого сострадания и тем более они не испытывали никакого сострадания к европейцам. Они с радостью грабили, убивали и насиловали. Неудивительно, что опираясь на лично преданных ему регуларес, лидером повстанцев стал Франциско Франко.

Неудержимый натиск армии повстанцев, казалось бы, невозможно будит остановить. Правительство оставило столицу, а бои шли уже на подступах к Мадриду. Но именно в этот момент на помощь Республике пришёл Советский союз. Немцы и итальянцы перестали быть безраздельными хозяевами неба; советские лётчики оказались неплохими бойцами, а советские самолёты – вполне современными боевыми машинами, по ряду показателей превосходящих своих фашистских и нацистских конкурентов.

На земле же в бой вступили советские танки. И если до того итальянские танкетки легко били республиканские тизнаос (импровизированные бронемашины с низкими боевыми качествами), то «красным» танкам они ничего противопоставить не смогли. Не изменили ситуацию и введённые в бой панцеры немцев: они также очень сильно уступали боевым машинам большевиков.

Советские военные специалисты провели колоссальную работу по организации республиканских воинских частей; с того момента они стала хотя бы отдалённо напоминать армию. И эта армия остановила части фалангистов в шаге от того, чтобы захватить столицу. Надо отметить, что посильную помощь республиканцам сумели также оказать интербригады из иностранных добровольцев, обладающие высокими боевыми качествами. Впрочем, справедливости ради: на стороне повстанцев в боях также участвовали иностранцы, в основном из латиноамериканских государств, бывших когда-то частью Империи Габсбургов. Но были и иные интернационалисты, поддержавшие Франко: в том числе и мы, русские белоэмигранты. Отдельно стоило считать итальянцев: их численность достигала размеров целой армии.

После неудачного наступления на Мадрид, фалангисты, тем не менее, не потеряли надежды на скорую победу и захват столицы. Однако и республиканцы желали взять реванш. Франкисты и итальянцы штурмом взяли Малагу, последний оплот республиканцев в Андалусии. «Красные» попробовали отыграться, начав наступление на Брунете. Но были биты, а победители, стремясь развить успех, снова начали наступление на Мадрид. Бои с крайним ожесточением длились десять дней. И снова республиканцы устояли с помощью советских танков.

Для того чтобы переломить ситуацию, «красные» начали готовить мощное наступление, для которого была выделена отдельная армия. Но франкисты их опередили, начав боевые действия в долине реки Харама. Успех им сопутствовал: оборона республиканцев была легко прорвана. Последние пытались закрепиться на высоком берегу реки, который был выгодной оборонительной позицией. Но отличились марокканцы, ночью вырезав боевое охранение одного из мостов, благодаря чему националисты (повстанцы также называли себя национальными силами, сокращённо националистами) сумели легко прорваться вперёд.

Именно там сейчас развернулось генеральное сражение, именно там нужны были свежие силы. Легко было понять, куда нам предстоит отправиться.

……………………………………………………………………………………….

Несмотря на богатый боевой опыт и офицерское прошлое, никого из моих соратников не поставили на командирскую должность. Видимо не очень доверяли или были неспособны оценить выгоду такого назначения. Однако, члены отряда не проявили никакого возмущения на счёт этой, казалось бы, вопиющей несправедливости.

Зато, когда нас попытались вооружить старым испанским оружием, что эксплуатировалось ещё в 19-ом веке, командиры яро возмутились. Ну что же, именно для этого они и оставили себе часть бандитского капитала. За деньги нашлись и отличные немецкие карабины, и гранаты (тоже немецкие), и даже пулемёт, по-немецки машингевер. Не последней модели, но вполне себе рабочий вариант – МГ-08/18 с примыкающим коробом. Это была ручная версия привычного русским воинам «Максима». Гораздо легче станкового пулемёта, питание ленточное, но сами ленты подаются из короба, что значительно упрощает «работу» расчёта. Опять же, воздушное охлаждение. Правда, даже без кожуха оружие весило 14,5 кг. Поэтому к «медведю» в помощь (забравшего машингевер на правах самого сильного) определили меня. Соответственно, находясь в пути, каждую свободную минуту мы занимались изучением этого смертоносного оружия.

Что я вынес из этих уроков? Несмотря на кажущуюся мощь, пулемёт довольно капризное оружие. Из него можно поставить «стену огня» перед противником, но в тоже время интенсивная стрельба приведёт к безусловному перегреву ствола и как следствие, перекосу патронов и заеданию автоматики. Потому стрельба длинными очередями возможно только краткий миг и только тогда, когда противник неудержимо прёт вперёд в плотном строю.

В начале германской, не привыкшие к столь смертоносному оружию, солдаты с обеих сторон несли огромные потери в лобовых атаках. Уставы того времени ещё не были адаптированы к новой войне. Более того, именно пулемётный огонь и глубокое окапывание свело на ноль роль конницы.

Причём, что интересно, именно русские части в начале войны были более насыщены пулемётами, чем те же немцы или австро-венгры. Зато последние оказались способными учениками…

Теперь же, освоившись с новой тактикой ведения боя, противники шли вперёд или совсем редкими цепями, или небольшими группами, прикрывающими друг друга огнём. В полный рост в атаку бросаются только перед самыми окопами. И именно этот момент пулемётчик должен поймать, чтобы дать хорошую, «от всей души», очередь. А потом уже по одному выбивать залегшего противника короткими очередями.

Что же, науку прицеливания, ведения огня различной длинны очередями я освоил довольно быстро. Тяжелее пришлось в изучении особенностей технической конструкции МГ. Но и с этим я справился, научившись быстро подавать и заряжать ленту, набивать коробок и устранять возможные неполадки.

– …И обязательно крепко упри приклад в плечо при стрельбе, юнкер!

Кажется, у меня есть постоянное прозвище. И кстати, получше, чем студент (!)

………………………………………………………………………………………..

А в целом, путешествие по Испании произвело на меня тягостное впечатление. Пожарища, неубранные ещё останки павших воинов и гражданских, заброшенные поля….

– Неприятно смотреть на это? Но мне доводилось видеть картины и похуже… Тут хотя бы не родная страна. Мужайся, скоро мы окажемся в бою, и всё, что ты увидел здесь, покажется тебе пасторальной картиной!

…Как мне дороги слова командира….

Глава седьмая. Высота Пингаррон. День первый

Командир был неправ. Первым, что меня «впечатлило», были наши позиции. Те, с кем нам предстояло принимать бой, были похожи на команду клоунов. Это вселяло очень дурное предчувствие.

…………………………………………………………………………………………..

Мы прибыли к театру боевых действий ночью с 16-го на 17-е февраля. К этому моменту ситуация на фронте разительно изменилась: противник сумел адекватно среагировать на прорыв франкистов и организовать скорую переброску войск в район прорыва. Закипели напряжённые позиционные бои, в ходе которых инициатива постепенно переходила в руки республиканцев. Однако и повстанцы не собирались отступать, всё ещё пытаясь атаковать с созданного плацдарма. Одним из главных опорных пунктов стала высота Пингаррон, которая занимала господствующее положение над полем боя. Нас, как пополнение, направили именно туда.

И каково же было моё изумление, когда в выкопанных по пояс (максимум до груди) окопах мы обнаружили крайне расхристанных и заросших испанцев, среди которых невозможно было определить офицеров! Кто-то ел, кто-то играл в карты, а оружие стояло в стороне или валялось прямо на земле. Вид этого сборища мне показался до того чудовищным и нелепым, что я предположил следующее: мы ошиблись с маршрутом движения и вышли к республиканцам.

Однако нашёлся офицер, более или менее владеющий французским. Мы сумели с ним объясниться. Он показал нам наши места в траншеях и пожелал удачи в дневном бою.

Что удивительно, «дрозды» среагировали на всё происходящее гораздо менее импульсивно и возмущённо, чем я ожидал. Как оказалось, они ожидали нечто подобного и от регулярной армии. Быть может, не такой «разгромной» картины. Впрочем, как оказалось, эти солдаты были не из кадровых частей, а из недавно мобилизованных гражданских. Их некем было заменить, а командование, понимающие слабость участка, направило туда именно нашу группу. И Илья Михайлович собирался оправдать возложенные на нас надежды.

– Аркадий, берёшь Никиту и с пулемётом оседлаете вон тот выступ с крутыми склонами. Эти лентяи просто не догадались протянуть до него окопы и оборудовать там пулемётное гнездо. А ведь позиция отличная, сможете вести фланкирующий огонь по всему фронту атаки. Придётся нам всем попотеть, чтобы как следует окопать вас к утру. Влад, твой фланг правый. Выбивай самых шустрых. Я по центру, Саша – ты слева. Постараемся хоть как-то организовать оборону этих… гражданских с оружием.

Сказано – сделано. Все часы перед рассветом мы провели, старательно оборудуя пулемётное гнездо.

…Где-то пару часов удалось урвать на сон. Ничтожно мало, но опытные товарищи предупредили, что это ещё не самый худший вариант развития событий. А в качестве будильника себя неплохо зарекомендовали республиканские самолёты, атаковавшие наши позиции на заре…

Единственный звук, что мне удавалось воспринимать из окружающей какофонии – это рёв штурмующих нас машин и их пулемётные очереди. Я как-то разом познал целую гамму новых для себя чувств. Всё это были оттенки страха, безысходности и собственного бессилия. Сидя на дне окопа в обнимку с винтовкой и наблюдая проносящиеся над головой силуэты «крылатой смерти», я всё ждал, когда очередная очередь уже прошьёт моё тело. Пока везло.

«Дрозды» в своё время что-то говорили об авиации противника в годы Мировой войны. Из их слов выходило, что главное – это не быть пойманными самолётами на марше. Кроме того, они заверяли, что ружейно-пулемётным огнём вполне можно отогнать крылатого врага.

Но сидящий рядом со мной штабс-капитан не производил впечатления бойца с авиацией. Нет, он честно попытался пару раз открыть огонь по проносящимся с дикой скоростью противникам, но дождался лишь прицельной очереди, срезавшей бруствер. Аркадий Юрьевич чудом успел нырнуть вниз прежде, чем его тело нашпиговали свинцом. И теперь он ровно как и я, оголтело таращился перед собой с застывшим в глазах детским изумлением. Растерянность бывалого товарища как-то не вселяла уверенности…

Вот ещё один самолёт стремительно проноситься над нами, в конце атаки наклонившись чуть в бок и довольно грациозно начав набирать высоту. Обзор со дна окопа, скажу вам честно, неважнецкий. Так что это первый враг, которого я успеваю рассмотреть. Похож на летающую бочку, коротенький и толстый, с белым пузом. «Смешной и несерьёзный» проноситься в голове. Да, можно сколь угодно потешаться над ним и острить, но это скорее лётчик потешается над нами, вжавшимися в землю и молящимися о спасении.

Помимо стремительно проносящихся над головой «бочонков», поливающих наши позиции пулемётным огнём, нас бомбят откуда-то сверху. Бомбардировочная авиация держится высоко в небе и эти самолёты противника просто невозможно рассмотреть. Но вдруг, рядом с крохотными точками, в которых можно опознать бомбёров, всплывает маленькое облачко, потом ещё одно и ещё… Потом эти облачка заполняют всё пространство перед бомбардировщиками. Те меняют курс, но вот вдруг вспышка в небе – и к земле летят пылающие обломки самолёта.

– Зенитки работают! Держись юнкер, скоро начнётся!

Я, оглушённый, с трудом понимаю слова, которые кричит мне «медведь». Но когда до меня доходит их смысл, по спине явственно пробирает холодок: так это ещё и не начало?!

…Атака авиации, казалось бы, длится бесконечно. На самом же деле она отняла всего лишь час от того безумного дня, который нам ещё только предстоит пережить. Просто пока сидишь и бездейственно ждёшь «свою» пулю, ощущение времени совершенно теряется…

Выглядываем из окопа. Позиции роты, в расположение которой мы прибыли, будто бы основательно перепаханы. В нескольких местах я вижу застывшие тела. Одно из которых, я отчётливо разбираю, имеет только нижнюю половину головы. Становиться дурно…

– Никита, соберись! Начинается атака!

Действительно, начинается. Со стороны противника выезжают на поле несколько машин на гусеницах, украшенные маленькими круглыми башенками, с торчащими из них короткими стволами пушек. Танки. Конечно танки. Отсюда они выглядят несерьёзно, но я уже понимаю, что доверять внешнему виду опасно.

Между порядками боевых машин противника наступает пехота. Причём движутся республиканцы довольно плотными группами. Опять информация «дроздов» недостоверна. Впрочем, нам такое построение врага наиболее выгодно. Правда, возможно, они просто не боятся наших пулемётов, которые подавят бронированные машины большевиков…

Но танки наступают правее, уступая пехоте возможность атаковать по довольно крутым склонам высоты. Я сразу приободрился, но штабс-капитан только зло цыкнул на меня. В общем-то, он прав: недооценивать противника нельзя, а расслабляться рановато. Бой только начинается.

С обеих сторон открывает огонь артиллерия. Снова приходиться залечь на дно окопов и ждать неминуемой смерти откуда-то сверху. Пехота врага же начинает чуть ли не бежать по склонам.

К нам в гнездо ныряет капитан Климов.

– Ну что ребята, отдыхаем!? Аркадий Юрьевич, слушай внимательно: мы сейчас попробуем организовать ружейный огонь этих испанских клоунов. Ты же пока молчи. Твой пулемёт – наш козырь в рукаве и его нужно поберечь. Когда республиканцам будет всего нечего до окопов, их артиллерия гарантированно замолчит. Тогда и бей!

…Республиканцы атаковали не очень организованно, что отметил даже мой неопытный взгляд, но довольно смело. И было видно, что настроены они решительно. Именно на нашем склоне их продвижение было наиболее успешным из-за не слишком плотного (и неточного) встречного огня. За атакой противника мы наблюдали со штабсом из предусмотрительно выбитых бойниц.

Вот, наконец, артиллерия врага замолчала; пехота противника в пламенной атаке устремилась на наши позиции.

Они бежали в плотно сбитой группе, не замедляя шага под усилившимся огнём из траншей. Их товарищи падали, но основная масса устремилась на нас, в своём неудержимом беге напоминающие горную лавину. Только штыки сверкали на солнце, а воины орали что-то своё на испанском. И этот, совершенно непонятный мне крик, переливался какими-то звериными оттенками. Я будто загипнотизированный смотрел на приближающуюся смерть.

– Пора!

Штабс-капитан взгромоздил свой МГ на бруствер и дал длинную очередь вдоль фронта наступающего противника. Ближние к нам республиканцы будто напоролись на стену, скошенными снопами падая на землю. Ещё одна очередь и ещё одна, бьющая во фланг и снова по фронту. Противника будто режет огромная коса; теперь уже все они залегают и пытаются вести ответный огонь.

Тут же со стороны окопов донёсся воинственный крик, и уже наши испанцы покидают свои позиции и устремляются навстречу врагу. Срабатывают какие-то потаённые животные инстинкты. Только что испытывая ужас перед атакующим врагом, но увидев, как он залёг, сознание накрывает волна ярости и желания драться. Дать бой тому, кого ты так боялся мгновение назад, поквитаться за парализующий тело страх!

Это мои эмоции и чувства, обуревавшие душу, пока я лез наверх, желая участвовать в контратаке.

– Куда!? Щенок! Здесь сиди, эти идиоты сейчас нам всё сорвут!

Аркадий Юрьевич, схватив за ногу, сдёргивает меня обратно в окоп. Ну что же, рядом с «медведем» я действительно чувствую себя щенком. И куда только делась его растерянность при налёте? Теперь рассвирепевший офицер ещё больше напоминает зверя, давшему ему прозвище: могучие руки будто стали ещё больше, грудь ходит ходуном, а взгляд стал столь яростным, словно у атакующего хищника!

Момент для контратаки был вообще-то удачным. Противник потерял свой напор, и именно в этот момент франкисты ударили, без потерь добежав до врага. Я не мог разобрать всех подробностей схватки, видел только бешеное мелькание штыков и прикладов, падающих людей.… Один республиканец поднялся, пытаясь прицелиться, вскинул винтовку, но его противник, будто на лету преодолев разделяющее их пространство, страшным ударом штыка пробил тело врага насквозь. Ствол винтовки вылез из спины стрелка. Двое испанцев выронили оружие и сцепились в рукопашной схватке, тузя друг друга кулаками. Они свалились под ноги сражающихся, и больше я их не видел. Атлетически сложенный боец с нашей стороны размахивал прикладом винтовки как дубиной, ударом в голову сбивая противника…

Атака наших соратников была столь яростной, что республиканцы поначалу попятились, подались назад. Но чей-то властный и грозный крик остановил начинающееся бегство. Построив отступивших бойцов, командир встретил пытавшихся развить успех фалангистов залпом в упор. Затем они стали бросать гранаты, взрывающиеся посреди порядков франкистов. А за спинами своих штабс-капитан никак не мог открыть убийственный пулемётный огонь, который ещё мог подарить нам скорую победу.

Тщетно. Противников было больше. Теперь уже они, организовавшись, вновь ударили, а наши союзники, растеряв весь боевой задор, попятились назад. Кто-то побежал; впрочем, их бегство кончалось в окопах, что было не так уж и плохо.

Но враги наседали. На нашем участке они уже не пытались вставать в полный рост. Нет. Залегли, открыли довольно организованный, а потому плотный огонь с близкого расстояния, который никак не позволял «медведю» вновь установить машингевер на сошки и хорошенько вдарить. А под прикрытием стрелков к нашему окопу поползли бойцы с гранатами.

И вот он, мой черёд вступить в бой. Опытные «дрозды» понимали, что наша выдвинутая вперёд позиция будет атакована, как только враг сумеет достаточно приблизиться. Мне как бойцу прикрытия, оставили половинный запас немецких гранат. У них были длинные деревянные ручки, что делало оружие довольно удобным для метания. Вот я и начал применять их по назначению, старательно раскручивая трясущимися от возбуждения руками крышки и вырывая фарфоровые шарики перед броском. Однако, взрывы моих гранат раздавались через довольно долгий промежуток времени. Как я понимаю, некоторые испанцы умудрялись отбросить от себя гранату. Одна прилетела прямо к нам, но, Слава Богу, не попала непосредственно в окоп. Зато другие полетели точнее – противники использовали уже свой боезапас, имея возможность прицелиться. Такими темпами кто-то скоро попадёт точно.

В этот момент штабс-капитан взял в свои руки и немецкие «ручные бомбы» (старое название) и управление боем.

– Юнкер, понимаю возбуждение боя, но будьте мужественны, вы же сын офицера! Ну что вы трясётесь как банный лист? Вот так вот, аккуратно, не спеша, раскручиваем колпачок, а то вы излишне суетитесь и производите операцию медленнее (это правда, я действительно в спешке срывал резьбу, приходилось отложить гранату или дольше провозиться с колпачком). Подождите, не рвите шарик. Послушайте. Как сорвёте, считаете до трёх, а потом уже бросаете. Я засёк время горения запала, оно не меньше пяти секунд.

Это похоже на злую шутку. А если граната с браком, если она взорвётся в руках?! Я посмотрел на неё так, будто впервые вижу, будто в моих руках ожившая змея.

Поймав мой взгляд, штабс-капитан лишь усмехнулся, и сорвав шарик, выждал 4 (!) секунды, а уж затем точно метнул её к встающему на ноги испанцу. Граната взорвалась в воздухе, накрыв осколками не только неудачливого гранатомётчика, но и несколько метров пространства вокруг, зацепив ещё одного противника.

Вокруг нас рвались бомбы, а «медведь» будто считая себя неуязвимым, преспокойно высовывался наружу и метал очередной «снаряд». В этот момент во мне родилась какая-то весёлая злость. Такое бывало, когда я лез в схватку со сложным противником, точно зная, что пересилю его, несмотря ни на что. Усмехнувшись нахлынувшим чувствам, аккуратно свинтил крышку, дёрнул шарик, на три высунулся из окопа и на четыре бросил гранату к ползущему врагу. Крик боли сквозь разрыв подтвердил точность попадания.

Метая вдвоём гранаты, мы с Аркадием Юрьевичем сумели отогнать противников, пытающихся взорвать нас. Правда, в один момент три человека в едином порыве устремились к окопу бегом. Я сплоховал, бросив свою М-24 как попало, не выждав времени. Но сухо треснул маузер где-то справа, в траншеях, и замахнувшийся уже испанец упал как подкошенный; его граната взорвалась рядом с ним. «Владислав Михайлович помог!». Ещё одного «накрыл» удачным броском «медведь». А вот третий сумел-таки забросить гранату в окоп. Он также стал добычей снайпера; его же «ручная бомба» не взорвалась. Оказалось, что смелый испанец впопыхах не привёл оружие в боевое положение. Нам повезло. Но от этого везения по коже пошёл мороз…

Последние немецкие гранаты, так удобно метающиеся за счёт длинной ручки, полетели к тем, кто не давал штабс-капитану достать пулемёт. Несколько подсбив азарт республиканских стрелков, «медведь» всё же исхитрился достать машингевер и от души приложился по противникам.

«Гранатомётная схватка» на деле заняла не более трёх минут. Но за это время я основательно выпал из общего боя, и полную картину происходящего увидел только сейчас.

Остатки роты франкистов сумели всё же отступить на исходные позиции. Укрывшись в окопах, они, наконец, открыли организованный огонь. Но республиканцы подобрались довольно близко, метров на пятьдесят. Стрельба с обеих сторон велась практически в упор и была одинаково смертельна – неглубокие окопы на таком расстояние плохо защищали. Кроме того, республиканцев было больше. Им остался финальный бросок, и тогда их преимущество в численности станет решающим.

И вот он, крик человека, сумевшего остановить «красных», когда те уже готовы были бежать. Вот он, высокий и крепкий мужчина, неистово бросается вперёд, а за ним поднимается с диким победным криком вся цепь.

И в тоже мгновение знакомый треск маузера справа. Командир «красных» падает вперёд, будто силясь продолжить свой бег… Одновременно с этим, по поднявшимся в атаку испанцам открывает убийственный фланкирующий огонь «медведь». Один пулемёт – это не так много, но у нас позиция с идеальным обстрелом. Убийственно-точная стрельба штабс-капитана находит всё новые цели.

Задние ряды республиканцев начинают отползать, а потом и вовсе в рост бежать назад. Аркадий Юрьевич не ведёт по убегающим стрельбу, как бы подталкивая оставшихся врагов к единственному выбору – отступить. И «красные» ломаются, начинают бегство, хоть им и оставалось всего несколько метров до цели.

Им в спину стреляют франкисты; продолжает рычать на секунду замолчавший пулемёт. Хотя что-то внутри меня категорично выступает против, я молчу. На этой войне другие законы, которые мне только предстоит постичь.

Полностью уничтожить врага не позволяет «красная» артиллерия. Её огонь заставляет нас вновь схорониться в окопах.

Итак, первый бой обошёлся нам большими потерями. Сказалась и самоубийственная контратака, и недостаточно качественная фортификация.

До нас вновь добрался Илья Михайлович. Лицо осунувшееся, белое. Голова перевязана, в районе виска повязка набухла от крови. Отвечая на немой вопрос, капитан произносит:

– Ерунда, царапина. Итак, господа, атака отбита, а от роты осталась едва ли половина личного состава. Офицеры погибли, так что руководить теперь нам. Аркадий Юрьевич, один справишься?

– Так точно, господин капитан!

– Добро. Юнкер, идём со мной, пришла пора твоего повышения.

– Господин капитан (видимо, в бою «дрозды» обращаются только по званиям), как я смогу командовать, я же не знаю языка!

– Личным примером. Послушай, никто из нас не знает языка. Сколько я и прапорщик не бились, на нас никто не обратил внимание, хоть мы и старались организовать оборону. А вот поручик сумел скорректировать стрельбу находящихся рядом. Всё удивительно просто. У него с западного фронта осталась снайперская привычка делать зарубки на винтовке после каждого попадания. Когда он в начале атаки сделал три такие зарубки, испанцы обратили на него внимание. Дальше всё просто: показав паре человек, как правильно совместить мушку с планкой прицела, и «мягко» потянуть за спуск, Владислав Михайлович сосредоточил «своих» испанцев на меткой стрельбе. И его бойцы показали лучший результат. Вот так вот, личным примером…

Когда мы прибыли на тот участок, который мне предстояло возглавить, Илья Михайлович проинструктировал меня на счёт дальнейших действий:

– Трупы уберите, своих павших пока назад. Ночью будем хоронить. Пока ещё прохладно, запахнут не скоро.… Соберите все боеприпасы, особенно гранаты, раздайте каждому равное количество. Главное – углубите окопы. Для гранат, кстати, можно сделать ниши на уровни груди. И всё быстро, не думаю, что перерыв между атаками затянется!

Испанцы вокруг смотрели на меня со странным выражением, в котором читалось усталость, обречённость, угроза и… надежда. Что же, личным примером – так вы сказали, господин капитан?

Отстёгиваю штык-нож, вонзаю в землю и выбрасываю горсть из окопа. Затем указываю на своё орудие, жестом показывая, что копаю. Получилось! Испанцы закивали, кто-то быстро сбегал за шанцевым инструментом, и мы все споро взялись углублять и расширять траншеи.

Однако, пока наша рота окапывалась, пока эвакуировали раненых и подносили боеприпасы, бой в долине не затихал. Обзор с горы был действительно великолепным; мне казалось странным, что на ней не установили какой-либо мощной артиллерии: отсюда можно было держать под огнём даже тылы «красных».

Тем не менее, отсутствие орудий никак не мешало мне наблюдать подробности ожесточённого сражения. Если высоту силы франкистов, численностью до батальона, удержали, то в долине республиканцы явно потеснили противника. На моих глазах в контратаку бросились кавалеристы, все сплошь в красных фесках. Марокканцы!

Я впервые в жизни видел (впрочем, как и многое в этот день) атаку кавалерии. Она, подобно морской волне, устремились на противника, неудержимо катясь вперёд. Их удар, безусловно, смял бы наступающих «красных». Но в этот момент с позиций противника ударила артиллерия.

Это были не те пушки, что били по высоте с утра: совершенно иным был звук, не было разрывов снарядов на земле, среди наступающей конницы. Вместо этого прямо перед марокканцами стали всплывать те «облачка», наподобие которых отогнали сегодня самолёты противника.

Зенитки! Да, зенитные орудия, поставленные на прямую наводку, безжалостно выкашивали нашу конницу, не оставляя последним никаких шансов. По марокканцам, навскидку, работало не менее пяти стволов. Этого было достаточно, чтобы превратить порядки атакующих эскадронов в страшный клубок гибнущих людей и животных. Оставшиеся в живых разворачивали коней назад…

Принесли поздний завтрак. Есть, после увиденного, вроде бы не хотелось, но запах горячего заставил изменить решения. На рисовую кашу с мясом набросились и испанцы. Но едва ли я заглотнул пару ложек ароматного варева, как появился капитан и буквально наорал на меня. Что же, сам виноват: «дрозды» в своё время объясняли мне, что ранение в живот, если человек до этого поел, практически всегда кончается смертью. Забыл после стольких событий.

Однако попытка остановить трапезу испанцев поначалу успеха не имела. Лишь когда капитан жестами объяснил, чем опасно есть сейчас, некоторые отложили котелки в сторону. Не все. Но в конечном итоге, это было их право. Настроение этот эпизод окончательно испортил.

Мои ребята чуть приободрились, увидев, как уже наша авиация полетела бомбить позиции противника. Ну что, «красные», сейчас вы узнаете, каково нам было поутру!

Со стороны противника заговорили зенитки. Но попасть по самолётам было не так-то просто. Тем не менее, я увидел падение как минимум одной нашей машины.

Но вдруг с земли в небо, к нашим самолётам, устремились какие-то точки. По спине побежал холодок, когда я понял, что это те самые «бочонки», от которых мы прятались с утра.

Мы не могли каким-либо образом предупредить лётчиков; те же не видели приближающуюся снизу опасность…

Я не мог разглядеть подробностей воздушного боя на таком расстояние, хотя тщетно пытался всмотреться и что-то увидеть. Когда самолёты противника поднялись на уровень наших, они открыли огонь: первые трассы ещё можно было как-то различить. Затем всё смешалось в грандиозную свалку, из которой время от времени к земле устремлялся очередной сбитый летун. Их было на удивление мало – 3 штуки на моих глазах, при такой интенсивности боя! Несколько дымящих самолётов ушло на свои аэродромы.

Но в какой-то момент из эпицентра схватки вырвалось сразу несколько точек, которые стали стремительно к нам приближаться. Я демонстративно передёрнул затвор винтовки, показывая испанцам, что на этот раз мы будем стрелять, а не жаться на дне окопов. Но ведь и у самого сердце в пятках…

…Вот они, самолёты. На более близком расстоянии я различаю, что практически у земли идёт одна из «бочек». У неё на хвосте висят сразу два моноплана. Они азартно пытаются достать противника, яростно стреляя из пулемётов. Судя по звуку и мощным трассам, преследующим «красного», пулемёты у них более солидного калибра. Но последний отчаянно маневрирует и пытается всеми силами сбить прицел наседающих врагов.

Видя это избиение и предвкушая скорую гибель вражеского лётчика в глубине души, я ему даже посочувствовал. Очень живо представилось, что чувствует пилот, находясь в машине, которую неминуемо уничтожат, без возможности даже ответить.… Но именно в этот миг с неба смертельными тенями свалились ещё два самолёта противника. Они были быстрее своих врагов, которые никак не сумели среагировать. Попытки оторваться не привели к успеху: на хвосте замыкающего самолёта скрестились пулемётные трассы «красного». Наш самолёт развернуло в воздухе и в каком-то сумасшедшем вращении понесло на землю.

Второй лётчик попытался заложить крутой вираж, сманеврировать. Ему это практически удалось, двойку противников он сумел сбросить с хвоста. Но теперь я воочию убедился, что мелочей в бою не бывает: тот, кого изначально атаковали немцы (или итальянцы), сам завернул хороший вираж и устремился вдогонку. При этом он был ниже по высоте и невидим для франкиста. Его атака была столь же внезапна, как и падение «красных» с неба, и столь же эффективна: от очередей, ударивших по днищу, наш союзник загорелся прямо в небе.

Нам повезло хотя бы в том, что «красные» на этот раз не пытались нас штурмовать. Воздушный бой вскоре закончился, видимо, из-за нехватки горючего. Но на позициях противника мы наблюдаем какое-то волнение, суету. Затем на передовые позиции врага подтянулись танки. Итак, очередная атака, которую обещал нам капитан…

…На этот раз атакующую пехоту на нашем участке поддерживала бронетехника. Два танка и две сотни пехотинцев против человек семидесяти оставшихся в строю франкистов. Я перекрестился, мысленно моля Господа позаботиться о маме и о прощении грехов. А судя по глазам испанцев, они уже были готовы побежать.

– Эй! Да мне плевать, что вы меня не понимаете! У вас есть гранаты (хватаю одну из них для наглядности), у вас есть оружие (вскидываю винтовку)! Но я (ткнул в себя пальцем) сражаюсь за вашу (показываю на них) землю (рука опущена к земле)! И я буду их (ткнул пальцем в сторону противника) убивать (провожу пальцем по горлу)! А вы (снова указываю на них)?

Затем разворачиваюсь лицом к врагу и начинаю целиться. У винтовки достаточна приличная дальности стрельбы. Учитывая, что «красные» снова прут толпой, попасть будет не так сложно. Гремит мой первый выстрел.

…Зарубку я делать не стал, понимая, что мне не поверят. Да и не факт, что кого-то убил. Если зацепил только. Однако, главное мне удалось: испанцы собрались с мужеством и также открыли прицельный огонь.

Мы неплохо постреляли, прежде чем пулемётные очереди танков стали бить ровно под срез бруствера. В моей группе из 17 человек был первый погибший и двое раненых. Один тяжело в голову: считай не жилец. Теперь мы посылали пули, лишь на секунды высунувшись, практически без прицела.

Ситуацию попытался переломить штабс-капитан, открыв пулемётный огонь. Но в ответ оба танка с коротких остановок начали садить по позиции «медведя» из пушек. Маленьких, тоненьких, коротеньких – но пушек. Аркадию Юрьевичу явно приходилось несладко.

В очередной раз высунувшись из окопа, я увидел, насколько близко подобрался противник. Он был уже почти рядом; «красным» оставался финальный рывок. Наша неприцельная стрельба была совершенно не в состоянии их остановить…

Грохот моторов бронемашин, холодящий звук надвигающихся гусениц, явная дрожь земли от веса бронированных монстров (они уже не казались мне маленькими) – всё вместе сводило с ума. Уже и я сам чувствовал, как остатки мужества покидают душу. И тут над окопами послышался голос капитана. В начале, я даже не понял его, но затем слова командира подхватили остальные «дрозды»:

…………………..

Смелей, Дроздовцы удалые!

Вперед без страху! С нами Бог! С нами Бог!

Поможет нам, как в дни былые

Чудесной силою помог. Да, сам Бог!

……………………

Мне сразу вспомнилось плавание, наша учёба, лицо мамы… И её слова, с которыми она меня напутствовала. «…вперёд, без страху! С нами Бог!…». Я не пою, я только шепчу.

– Бойцы! – кричу басом, добавляя в голос сколько возможно металла – Гранатами – тянусь за одной, что стоит на выемке. Остальные следуют моему примеру – Огонь!

Гранаты летят по всему периметру траншей. «Красные», совсем уже было обнаглевшие под прикрытием танков, как раз попытались броситься вперёд, в штыки. Но наша атака эту затею сорвала.

Только танки никуда не делись. Они не стали двигаться вперёд без пехоты, поливая траншеи пулемётным огнём, иногда стреляя из пушек… Это какой-то кошмар.

И вот он, момент истины: республиканцы, бешено крича, бросаются вперёд. В последний момент мы успеваем высунуться из траншей и дать залп в упор. Но противникам оставались считанные метры, которые они преодолел уже по инерции…

Одно мгновение, и слева от меня в окоп спрыгивает первый враг. С разворота бью прикладом в челюсть. Валится, как подкошенное дерево – готов. Следующий прыгает прямо на меня, буквально прибив ногами к стенке. Его бьёт штыком в бок один из моих испанцев, и тут же гибнет от выстрела в голову.

Выхватив наган, снимаю стрелка. Боль в груди дикая, подняться сразу не удаётся. Лёжа на земле, стреляю в очередного противника, пытающегося поразить в спину одного из моих бойцов.

Истеричный крик – слева на меня бежит «красный», держа в руках винтовку с примкнутым штыком. Две пули в грудь останавливают его бег.

Ещё один республиканец с русской мосинкой в руках, умело обезоружил противника и мощным ударом насадил его на штык. Он успел развернуться ко мне лицом, но и только: стреляя с земли из нагана, я переламываю бой в пользу обороняющихся. Двое сцепились на дне траншеи, пытаясь задушить друг друга. В этот момент слева из окопа выныривает очередной «красный», вскидывает винтовку – и снова самозарядный «наган» в моих руках срабатывает быстрее врага.

В схватке на земле победил республиканец. Он вскакивает с земли и с окровавленным штыком бежит на меня. Глухой щелчок револьвера: кончились патроны! Замерев от ужаса, я наблюдаю, как ко мне приближается моя гибель.

Сухой выстрел – и несостоявшийся убийца опрокидывается назад, не добежав до меня буквально метр. Но только я поворачиваюсь лицом к спасителю, как того сзади бьют штыком. И снова смерть дышит в лицо: противник явно собирается пристрелить меня, передёргивает затвор на своей винтовке.

– А-а-а!!!

Животный страх даёт силы, я вскакиваю на ноги. Какую-то долю секунды мне подарило то, что «красный» чуть замешкался с затвором. Он вскидывает винтовку, и в тот же миг я кидаю «наган» в его лицо. Прав, тысячу раз был прав штабс-капитан, когда рассказывал мне про использование этого оружия! Враг промахнулся, прилетевший в лицо револьвер сбил прицел.

Вот он снова дёргает затвор. Бешено крича, кидаюсь вперёд, пытаясь успеть первым. Страх гонит меня, придаёт сил; пролетев за пару секунд несколько метров, я сбиваю левой рукой ствол уже поднятой винтовки. Ещё один рывок вперёд, и самый жёсткий в моей жизни хук справа находит челюсть врага. Ударил не хуже, чем прикладом: противник подламывается в коленях и падает на живот.

Хватаю «наган» и трясущимися от возбуждения руками начинаю его заряжать. Буквально на пару мгновений окопы вокруг оказываются пустыми. Не веря в то, что мы смогли отбиться от более чем вдвое превосходящих нас республиканцев, я оглядываюсь вокруг.

Сердце бешено стучит от ярко вспыхнувшей надежды: с тыла к нам на помощь идёт подкрепление, в размере не меньше роты при поддержке двух немецких танков-панцеров. Оставшиеся республиканцы устремляются навстречу: вот почему они не перебили всех в окопах!

Однако логичнее было бы встретить противника на подготовленных позициях…

Ответ на свой незаданный вопрос я наблюдаю воочию: с коротких остановок, республиканские танки расстреливают немецкие панцеры, как в тире. Огонь сразу четырёх пулемётов заставляет подмогу залечь. Да с такими бронированными монстрами «красным» ничего не страшно!

Как всё же обманчиво первое впечатление! При первом взгляде на советские машины я был совершенно не впечатлён. Немецкие же, наоборот, показались мне вблизи довольно грозными. Я рассмотрел их, когда наша группа держала путь на высоту. И вот он, совершенно противоположный результат на поле боя.

Где-то слева зрение фиксирует яркую вспышку. Мне будто показалось, что от неё устремилась к одному из танков яркая стрела. И действительно, машина «красных» дёргается, а затем практически сразу разгорается, за несколько секунд превратившись в огромный костёр.

На месте вспышки я разглядел маленькое, приземистое орудие с коротким стволом, рядом ещё одно. Оно стреляет по второму танку, но его экипаж вовремя замечает опасность. Машина делает крутой разворот и выпущенный снаряд проноситься рядом; «красные» открывают ответный огонь. В этот момент залегшие франкисты поднимаются в атаку, республиканцы устремляются навстречу. Залп по врагам в упор – и начинается штыковая схватка.

Мне не удаётся разглядеть результатов дуэли танка с артиллеристами и рукопашного боя. Справа от меня в окопе замечаю шевеление, и тут же стучит выстрел. Я успел отпрянуть в последний миг: очнулся испанец, которого я сбил прикладом в начале боя. В ответ с испуга трижды стреляю по врагу. Лишь последний патрон находит цель. Затем, не слушающейся рукой навожу ствол револьвера на противника, которого угостил ударом руки. Одну секунду я колеблюсь. Но страх побеждает великодушие. и мой палец жмёт на спуск. На ум невольно приходят книги Фенимора Купера, прочитанные в юношестве. Его могикане всегда добивали врагов…

К окопам вновь бегут республиканцы. Но теперь они именно бегут, преследуемые подкреплением франкистов. Держа наган наготове, я вжимаюсь в стенку траншеи, в надежде, что меня не заметят. Мне действительно везёт, и «красные», не замедляя бега, устремляются вниз по склону.

Последним ползёт танк. Ему крепко досталось: башня была развёрнута набок, пушка пробита у основания. Шёл он очень медленно, видимо, были повреждены какие-то механизмы внутри.

В этот момент мой взгляд упал на одну из уцелевших гранат, сиротливо лежащую на дне окопа. Это была немецкая М-24 с длинной ручкой. В начале атаки я видел, что ручные гранаты, попавшие на бор танков, не причинили им никакого вреда. Но всё же я решил рискнуть.

Башня была отвёрнута от меня. Сдерживая натиск франкистов, огонь вёл только курсовой пулемёт. Риск был минимален, но страх не покидал меня до конца.

Отвинтив крышку, я прикинул скорость и направление движение танка; сорвав шарик, бросил гранату туда, куда он должен был заехать секунды через три.

Всё получилось! Негромкий взрыв раздался под днищем; машина дёрнулась и остановилась. Несколько секунд спустя из неё повалил дым. Ликуя в душе, я подумал, что экипаж не сможет выбраться, как это случилось с подбитым из орудия танком. Но откинулся люк, густо повалил дым. Показался танкист; надрывно кашляя, он кубарем свалился с брони. Беру его на прицел «нагана»…

Но в этот миг танкист бешено заорал: «Коля!». Он бросился обратно, к бронемашине, очевидно, надеясь спасти кого-то из экипажа. Я же опешил от крика на родном языке… «Красный» уже тянул кого-то из люка за руки, но в этот момент раздался оглушительный взрыв, и на месте танка будто вырос огненный цветок… Всё было кончено.

Глава восьмая. Высота Пингаррон. После боя…

– Ты пережил свой первый бой. Ты выжил! Теперь ты сможешь воевать долго. Сражайся с честью…

Такими словами меня напутствовал капитан. Пробитый штыком, с посечённой осколками головой, Илья Михайлович всё же пытался как-то напутствовать меня перед прощанием…

…Буквально через несколько минут после того, как «красных» отбросили, наши позиции начали утюжить «бочонки». И лишь после очередного налёта мы смогли организовать помощь раненым и похороны павших. День клонился к закату, и очередных атак не предвиделось.

Подразделение было практически целиком уничтожено. Но для меня самыми тяжелыми были потери среди соотечественников. Увы, никого из «дроздов» не миновала эта горькая чаша.

Крепко ранили в штыковой «атамана». Владиславу Михайловичу ударом приклада разбили череп. Он даже не пришёл в сознание, и никто не дал бы гарантий за то, что когда-либо в него придёт. Прапорщика (студентом Александра Ивановича язык называть не поворачивался) завалило землёй от ближнего разрыва. Но если не считать контузию, ему повезло. А вот штабс-капитана не стало…

Аркадий Юрьевич за время тренировок и подготовки стал мне ближе других. И именно его «костлявая» забрала в первый же день настоящих боёв. Это было даже не несправедливо, нет. Просто до боли глупо и обидно.

Я до последнего не верил, пытаясь раскопать заваленное танковыми гусеницами гнездо. Лучше бы этого не делал. Его раздавленное, искорёженное тело теперь всегда будет вставать перед глазами, когда я попытаюсь вспомнить моего первого наставника. Нет, лучше бы я запомнил его озорно подмигивающего и бесстрашного, с зажатой в руке гранатой…

На следующий день остатки нашей роты, сократившейся до отделения, находились на переформирование. Кто-то надеялся на то, что нас переведут в тыл, и ещё долгое время мы не попадём в ад боёв. Но восемнадцатого февраля сражение не стихало, а только набирало силу. Как результат, вечером нас снова отправили на Пингаррон, пополнить выбитых за день.

Мы не пытались общаться с Александром на протяжении отдыха. Как-то не пришлось. По правде сказать, оба были подавлены общей бедой. Только каждый воспринимал её по-разному. Я потерял близких товарищей, а прапорщик – семью, братьев.

Но уже в окопах, мы оказались совсем рядом. И начав общение с дежурных слов, мы завязали долгий разговор, в котором нашли хоть какую-то отдушину.

… – Саш, а ведь танкисты-то… Танкисты то ведь были русскими. И я скажу больше, они были смелыми людьми… Нет, я всё понимаю, они же убили Аркадия Юрьевича. Просто… просто один из них бросился спасать товарища, рискуя жизнью. Нет, даже не то чтобы рискуя, а понимая, что шансов практически не осталось. И то, какими рисуют большевиков в эмигрантских кругах, как-то не стыкуется с тем, что я вчера видел.

Александр Иванович внимательно посмотрел на меня.

– А ты думал, что враг не может быть смелым? Не может быть сильным или мужественным? Тогда ты ошибаешься. Большевики не смогли бы выиграть Гражданской, если бы среди них не было умелых командиров, не было профессиональных военных. Не было бы тех, кто по-настоящему верил в правду «красных». Нет, они выиграли мужеством настоящих русских воинов, их жертвенностью, их стойкостью и умением драться в любых условиях.

Просто можно быть обманутым «настоящим» воином. Большевики обещали заводы рабочим, но докуда мы добрались – везде встречали лишь руины. И ведь разрушены они были до того, как начинались бои… Они обещали землю крестьянам, и сами же обдирали крестьян под предлогом «продразвёрстки». Сколько их погибло тогда от голода? Потому у «красных» в тылу часто вспыхивали именно «крестьянские» восстания.

К слову, о большевиках и их правде. Во время второго Кубанского похода к нам в плен попало не меньше 3000 красноармейцев из простых рабочих и крестьян. Из них мы сформировали солдатский Самурский полк, разбавив его состав лишь офицерами, поставленными на командирские должности. И знаешь что? Этот полк был одним из самых верных и стойких формирований Белой армии. Он прикрывал отступление наших войск в Крым, и ведь мог его личный состав перейти к врагу! Но не перешёл. Наша правда оказалась честнее. Только донести её до всей России мы не смогли…

– Знаешь, Саша… Я верю каждому твоему слову. Но хоть предприятия и были разрушены в годы Гражданской войны, но сейчас советские самолёты в небе и советские танки на земле бьют европейские аналоги. И мужество «красные» не растеряли.

– Да, это так. Но вот тебе такой факт: для того, чтобы получить необходимые для промышленного рывка ресурсы, большевики создали систему коллективных хозяйств. И суть их заключается в том, что вся пахотная земля, на которой крестьяне «коллективно» трудятся, стала собственностью государства. Едой им платят за труд ровно столько, чтобы могли выжить. На домашнюю скотину ввели неподъёмные налоги, а люди даже не имеют паспортов, они по сути рабы. Вылилась «коллективизация» в страшный голод. А власти на граждан было настолько плевать, что в разгар мора в Германию гнали эшелоны с зерном в оплату промышленного оборудования. Вот так вот. А между тем, Царская Россия была очень развита в промышленном отношении, бытовала даже одна поговорка: «В России производят всё, от иголок до броненосцев». Ну, или как-то так. Ты подумай, откуда было взяться цельному рабочему классу (!), если бы заводов и фабрик было бы немного? Производство шло полным ходом. И снарядный голод в 1915-ом был вызван не отсутствием заводов, а тем, что промышленное производство не было вовремя мобилизовано и перенастроено на нужды армии.

И крестьянство, которое в конечном итоге пошло за большевиками… Ты думаешь, они плохо жили перед революцией? Если только в начале века! Столыпин то был толковым премьером, и его реформы были весьма результативны. Даже «великий» Ленин говорил, что если земельные реформы продолжатся в том же направлении, надобность в революции отпадёт!

– А откуда ты знаешь, что он говорил?

– Никита, Никита… Я ведь студентом же был до Гражданской! Это кадровому офицерству была чужда политика, а в студенческой среде каждый второй был сочувствующим различным социалистам и революционерам, и каждый был знаком с их идеями. И я был… Предвижу вопрос, потому сразу на него отвечу. Я стал «дроздовцем» потому, что наглядно увидел плоды революции. Мы все ждали её, желали её и помогали ей, чего уж скрывать. Потому что были наивными и прекраснодушными глупцами, поверившими в сказку о Царстве Божьем на земле – государственном строе, в котором всё справедливо, все равны и все одинаково имеют. Ведь понимаешь, в Царской России было очень много проблем: было воровство, взяточничество, безудержное чинопочитание. Чем глубже во власть, тем наглее, жаднее и хамливее были чиновники, которые воровали, воровали, воровали… Они вытирали ноги о тех, кто был ниже, и изо всех сил лизали зад (пардон за выражение) тех, кто был выше. Причём эта ситуация была везде одинакова: хоть на уровне захолустного уездного городишки, хоть на уровне высших эшелонов власти. И эта несправедливость, это воровство, эта вседозволенность власть имущих, конечно, порождали желание изменить ситуацию. Вот и изменили. Про временном правительстве началась анархия, а при большевиках – форменный террор. Уничтожали без суда и следствия просто за то, что человек был думающим и имел свою точку зрения. А такими были, считай все, кто имел образование хотя бы гимназиста. То есть всех, от учёных, писателей, до тех же студентов и преподавателей – без суда и следствия. Не поголовно, конечно, но очень многих. А ведь поначалу у нас не было никаких претензий к большевикам.

…Уничтожалась Церковь, которую мы до революции презирали и считали местом сборища лжецов. Но судя по тому, как новая власть яростно истребляла всё, что было связано с Православной Церковью, мы были неправы в своих суждениях. Значит, в ней было гораздо больше, чем мы видели, и дать Она могла нам гораздо больше.

…Вот и бежали мы от цепких рук ЧК в надежде поквитаться. И ведь возвращали должок, много должков и долгов. А всё равно не победили.

А после исхода нас не стало. Не стало организованной и вооружённой силы, которая была ещё способна сказать последнее слово: или всё-таки поднять народ, или умереть с честью. А вместо этого всю честь свою мы растеряли, работая таксистами, кассирами, гардеробщиками – прислуживаясь! И кому? Стали третьим сортом людей в «свободной» Европе, той самой, которую Россия спасла и от Наполеона, и от Вильгельма. Так никто этого не помнит! Никто!

А здесь и сейчас, мы получили второй шанс: снова обрести свою честь, снова сразиться с истинным врагом. И если ТАМ сейчас мы ничего изменить не сможем, то здесь, по крайней мере, внесём свою посильную лепту. Ведь так, мой дорогой друг?!

– Так, точно, господин прапорщик…

…Он был прав, мой старший товарищ, последний из «дроздов», оставшийся со мной. Тысячу раз прав… Но в глубине моей души всё-таки остался незаданный вопрос: почему те, кто в своё время уничтожал Россию руками русских же людей, почему же сейчас они поднимают её промышленность, воспитывают на примерах высшей доблести её армию? Хотят завоевать весь мир? Едва ли. Может наоборот, ждут нападения? Ведь даже «красным» республиканцам СССР стал помогать только после того, как итальянские фашисты и немецкие нацисты влезли в конфликт. Кстати, при полном бездействии лидеров европейской политики… И те ли правят Россией, что совершили революцию? Да вроде те… Или всё же другие?

Глава девятая. Высота Пингаррон. Ночь с 18-го на 19-ое февраля

Сон был коротким и каким-то мятущимся. В нём были крики, стрельба и кровь, голоса павших… Это был настоящий ночной кошмар, но ещё более кошмарным было пробуждение.

– Rojas!…

Заполошный крик часового разбудил людей слишком поздно. Его прервал сухой выстрел, раздавшийся где-то совсем близко. И в ту же секунду ночь взорвалась кличем сотен врагов:

– No pasarán!!!

Сотни выстрелов ударили по людям, заметавшимся в траншеях. Мгновение спустя республиканцы уже были в окопах.

…Ночной бой плох тем, что ты не можешь разобрать, кто рядом, свой или чужой. Но несущегося на меня республиканца, с примкнутым к винтовке штыком, я узнал. Удар стволом маузера сверху-направо, и враг по инерции бега насаживается на мой штык-нож. Тут же над окопом вырастает другой «красный», и прапорщик в длинном выпаде режет его живот.

Кто-то бежит на Александра сзади. Вскидываю к плечу карабин, выстрел в упор… Ещё один враг налетает на меня в попытке ударить штыком, но «дрозд» отточено парирует его выпад и обратным движением бьёт противника прикладом в голову.

Сверху на Александра прыгает «красный». Ударом ноги сбиваю его с прапорщика, ударом штыка прибиваю к земле.

Кто-то запускает осветительные ракеты, и наконец-то мы видим противников. Чуть впереди группа республиканцев как раз добивает наших испанцев.

Открываем с «дроздом» беглый винтовочный огонь. Пара человек наверняка падает, но и в ответ стучат выстрелы. Правую руку ожгло, будто плетью: пуля зацепила вскользь. Крепче задевает прапорщика: у него прострелено плечо, он роняет винтовку. Под ноги падает граната, затем ещё одна… Я застываю от ужаса, но в этот момент Александр рывком за пояс валит меня назад и закрывает гранаты своим телом:

– Живи, Ники…

Два приглушённых взрыва обрывают его крик.

К нам бросаются человека три «красных». Осмотреться, добить? Не важно. «Наган» в моей руке оживает тремя точными выстрелами.

Я склоняюсь над Александром, последним «дроздом», моим спасителем… Нет, шансов нет. Глухая, чёрная ненависть переполняет сознание. Будь всё проклято! Я просто хочу их смерти. Всех их.

…Несмотря на яростное сопротивление, ночная атака «красных» возымела успех. Удерживающий Пингаррон батальон, а точнее его остатки, в панике отступили.

Нас атаковали настоящие «красные», коммунисты – «no pasarán» – это их боевой клич. Автором его является Долорес Иббаррури, «пассионария», их политический лидер.

Я уцелел в круговерти ночной схватки. Её подробности обрывочными картинками по-прежнему встают перед глазами…

…Выстрел из «нагана» в упор, и посреди лба республиканца вырастает маленькая красная точка. Его товарищ пытается достать меня штыком в длинном выпаде. Рывок в сторону (ухожу с линии атаки, как в шоссоне), с одновременным ударом стилетом по стволу винтовки, сверху-вниз. Прямой правой рукой, и мой клинок впивается в горло противника…

…На выходе из окопа, получаю удар прикладом вскользь по лбу. Падаю. Уже с земли бью стопой в колено врага. «Красный» теряет равновесие, и удар штыка, направленный в меня, приходится в землю. Хватаю левой рукой за ствол и надавливаю на него так, чтобы штык зарылся поглубже. Разжимаюсь, как пружина, и вонзаю стилет в живот противника…

…Бегу от окопов к остовам сгоревших танков. Сзади стучат винтовочные выстрелы, затем начинают рокотать пулемёты. Уловив что-то в последний момент, падаю на живот. Физически ощущаю, как очередь проходит прямо надо мной. Уже не вставая, ползу к танку.

От машины явственно тянет гнилью и чем-то горелым. Ужасное сочетание, в другое время я бы постарался обойти это место подальше. А сейчас вражеский танк становится моим невольным спасителем…

И вот наступает рассвет. Он застаёт меня лежащим под днищем сожжённой машины.

Высота стала для меня ловушкой; когда я приблизился к тыльной её оконечности, «красные» уже заняли окопы. Понимая, что других вариантов у меня просто нет, я схоронился под останками немецкого панцера. Пока было темно, меня практически невозможно было обнаружить. Теперь же я судорожно сжимал «наган» с оставшимися четырьмя патронами, и пытался вспомнить текст молитв, которые заставляла в детстве учить мама. Память отказывалась что-либо выдавать и единственное, что я повторял, было: «Господи, спаси!»

Господь услышал мои молитвы.

На тыльную сторону высоты посыпались артиллерийские снаряды, затем послышалась нарастающая стрельба. Через некоторое время её перебил рёв сотен глоток, воющих и рычащих что-то нечленораздельное. Затем всё заполонили звуки ближнего боя: взрывы гранат, крики и стоны людей, прерывающиеся уже не столь частой пальбой.

И вот я увидел то, что мечтал увидеть: отступающих, бегущих «красных» и преследующих их франкистов. Смуглых, в красных фесках… да неужто легендарные регуларес? Да, они…

Вооружённые винтовками с примкнутыми штыками, некоторые марокканские воины использовали в бою нечто вроде длинных кинжалов с изогнутым внутрь лезвием. На моих глазах один марокканец отбил таким клинком штыковой выпад, и обратным движением перерубил противнику горло. Под атаку следующего он нырнул вниз, подрубая своим оружием колени противника. Упавшего «красного» он добил рубящим ударом… Его движения были столь быстрыми и чёткими, что я невольно восхитился. Или ужаснулся. Неважно. Важно то, что именно эти ребята были моими союзниками на поле боя.

Мне бы стоило отсидеться, но я не мог после последних событий остаться в стороне. Покинув своё убежище, двумя выстрелами свалил попавшегося на глаза «красного», целящегося в марокканцев. Ещё два патрона я истратил, настигая противников.

Очередной «красный», чувствуя погоню, развернулся, вскинул свою винтовку. Не замедляя бега, я кинулся вперёд, в последний момент прыгая в ноги врага. Выстрел прогремел над головой.

Свалив испанца, я сразу же нанёс несколько мощных ударов по его челюсти. Готов. Марокканцы оббегают меня, не проявляя агрессии; значит, узнали своего. Хватаю трофейную винтовку, передёргиваю затвор. Ещё два патрона. Ну что, снова в атаку?!

…Прыжок – и я в окопе. Схватка идёт полным ходом. Но привыкшие к ближнему бою, регуларес явно берут верх.

Первого попавшегося республиканца сбиваю с ног ударом приклада. В следующего стреляю. Передёргиваю затвор. Сбоку очутился «красный», колет меня игольчатым штыком. Тренированное тело заученно уходит с линии атаки; выронив свой винтарь, хватаюсь за оружие противника. Мощнейший удар головой в челюсть сбивает меня с ног. Противник замахивается, чтобы пригвоздить меня к земле штыком. Рука нашаривает какую-то толстую рукоятку. Не раздумывая, хватаюсь за неё и бью противника «находкой» в живот. На удачу, это бытовой топор, находящийся среди шанцевого инструмента. Удар штыка лишь царапает рёбра. Враг же валится вперёд, поливая меня кровью из разрубленного живота…

Выбираюсь из-под тела. В голове сумасшедшая круговерть, я отказываюсь дальше анализировать происходящее. Теперь меня ведут инстинкты, первый из которых: убивать.

Схватив топор, подбираю отстёгнутый от немецкого карабина штык нож. Бросаюсь вперёд.

Первый враг стоит спиной – бью топором под шею. Следующий направляет в мою сторону винтовку – сбиваю ствол древком вниз и ударом ножа с левой рассекаю горло. Ещё один стоит в проходе и дёргает затвор. Я быстрее: поравнявшись с противником, коротко, без замаха, бью штыком в живот.

Противников рядом более нет; они убегают. В бессильной ярости кидаю топор им в спины. Конечно, не достаю. Тут взгляд падает на перевёрнутый пулемёт. Подбираю его, открываю огонь. Оружие быстро клинит – забилось землёй.

Кричу что-то вслед убегающим врагам…

Глава десятая. Высота Пингаррон.27 февраля

Хотя моё ранение было лёгким, перевязку удалось сделать только утром. По большому счёту, пока отлёживался под танком, я просто забыл о «царапине». В итоге время было упущено, и в конце дня я уже метался в горячем бреду.

Меня поместили в военный госпиталь на противоположном берегу реки. Но уже через три дня лихорадка спала, организм быстро пришёл в норму, и рана скоро зарубцевалась. Как следствие, из-за быстрого выздоровления и переполненности госпиталя, выписали меня 26-го числа.

При этом встал вопрос о том, в какой части я продолжу службу. Ведь оба подразделения, в которых мне довелось воевать, потеряли большую часть личного состава и находились на переформировании.

Вопрос решился благодаря тому, что 19-го бой я заканчивал среди марокканцев с пулемётом в руках. Когда представители очередного табора (батальона) узнали о том, что я вполне сносно обращаюсь с немецкими машингеверами, мне предложили продолжить службу именно среди марокканцев. Правда, лишь на некоторый срок – подготовить пулемётчика на смену. Но я согласился.

За время моего отсутствия мало что изменилось. В долине реки продолжались упорные позиционные бои; не имея возможности атаковать с флангов, республиканцы наносили фронтальные удары при поддержке танков. Там, где последним удавалось потеснить оборону противника, наносился незамедлительный ответный удар франкистов. При этом фалангисты учли опыт своих ошибок, и вражескую бронетехнику массово встречали малокалиберные противотанковые орудия немецкого производства. Их эффективность была высока, и «красные» лишились своего главного козыря на земле.

В небе же республиканцы добились преимущества. Не сказать, что уж совсем безраздельно властвовали, но техническое превосходство советских машин было очевидным. В силу того, самым эффективным средством борьбы с вражеской авиацией стали немецкие зенитки.

Пингаррон по-прежнему оставался «камнем преткновения». После 19-го числа франкисты сильно укрепили высоту, повсеместно отрыв окопы полного профиля и растянув колючую проволоку по всему периметру позиций. Оборона была до предела насыщена противотанковыми орудиями, до предела увеличено число пулемётов.

В то же время и «красные», после успеха ночной атаки, не теряли надежды вновь захватить стратегически важную точку.

21 февраля они предприняли очередную попытку штурма. Ему предшествовал интенсивный артиллерийский обстрел и мощный авиационный налёт. Но успеха республиканцы добились лишь на второстепенном направлении, захватив двумя ротами мост у Сан-Мартин. Однако к вечеру их выбили; основные силы, атаковавшие Пингаррон, смогли лишь сбить боевое охранение. До линии окопов они не добрались, неся при штурме значительные потери.

22 февраля «красные» зализывали раны и перегруппировались, подтянули резервы. А вот 23-его их атака имела все шансы на успех. По высоте ударило не меньше пятидесяти орудий, расстреливающих позиции франкистов не менее 2,5 часов. Эта сумасшедшая артиллерийская подготовка подавила батальон, занимавший оборону, и физически, нанеся огромные потери, и морально, сломив волю и мужество. Ворвавшуюся на высоту бригаду республиканцев встретили контрударом только две поредевшие роты храбрецов, удержавшихся на северных скатах. Завязался жестокий рукопашный бой, в ходе которого численное превосходство «красных» обеспечило им победу.

Но на войне порой всё решает случайность. Врага, уже овладевшего высотой, накрыла собственная артиллерия! Не растерялись и пушкари франкистов, двумя артдивизионами добавивших жару «красным». Теперь уже те, не выдержав обстрела, отступили. Днём высота была ничейной, её только долбили орудия с обеих сторон. Затем Пингаррон снова заняли республиканцы, но получили мощный встречный удар танков и пехоты повстанцев. Благодаря поддержки бронетехники наши сумели отбросить врага. При этом пехота противника наступала без танков. Если бы советские машины ворвались на высоту, результат был бы иным. Сам видел, как горели панцеры.

…Затем наступил период короткого затишья. Насколько возможно назвать затишьем ситуацию на фронте с постоянными перестрелками, ночными вылазками, артиллерийскими ударами и авиационными налётами. Тем не менее, франкисты это время даром не теряли, наведя два моста и перебросив на плацдарм дополнительные резервы. Но и республиканцы наверняка готовились к новому удару, перегруппировывали силы. «Затишье перед бурей»…

Я снова попал к Пингаррон. Только на этот раз оказался не на самой высоте, а на позициях марокканцев, расположившихся в оливковых рощах. Эти рощи росли у скатов кургана; было замечено, что танки республиканцев всегда проходят через них, здесь же останавливаются, действуя как огневые точки. Теперь для них готовился особый сюрприз. И мой опыт бойца с танками был тем более необходим марокканцам.

Пулемёт мне достался новый, немецкий. Тем не менее, он достаточно сильно напоминал МГ-08/18, и судя по всему, являлся его доработанной версией. Было очевидно, что оружие более совершенно, но в тоже время смущала маленькая ёмкость магазина – всего 25 патронов! Зато этот МГ был сравнительно лёгким, по крайней мере, очевидно легче пулемёта штабс-капитана. Кроме того, в первом варианте питание осуществлялось от матерчатой ленты ёмкостью на 100 патронов. Её часто перекручивало, лента изнашивалась и рвалась. Благодаря магазинному питанию перезарядка производилась гораздо быстрее, в значительной степени снижалась возможность перекоса патрона и заклинивание автоматики. Второй номер был нужен только для того, чтобы своевременно заряжать эти самые магазины.

Пулемётное гнездо мы с Баркадом (вторым номером) оборудовали на совесть: вырыли десяток метров извилистых траншей в человеческий рост, что давало нам возможность менять позицию во время боя. Оборудовали через каждые два метра ниши для гранат. При этом понимая, что противостоять придётся танкам, я начал вязать связки гранат с помощью проволоки. Бруствер мы тщательно замаскировали. Пристреляться возможности не было, но прикинув, как бы я перемещался на месте противника, наметил для себя четыре точки по направлению возможного движения врага.

На всё это ушло 26-ое число. А 27-го, в 8:00 утра начался артиллерийский обстрел республиканцев.

Он продолжался не менее двух часов. При этом часть орудий сработало по нам: противник уже знал, что рощи заняты врагом. Однако кроны оливковых деревьев, спускающиеся почти до земли, неплохо прикрывали нас от осколков. Основной же защитой служили, конечно, окопы, которые не поленились выкопать себе марокканцы.

В 10 часов началась общая атака пехоты республиканцев при поддержке танков. И, не смотря на то, что «красные» знали, что рощи заняты врагом, они, очевидно, понадеялись, что их артиллерийский огонь смёл наши позиции. Роковая ошибка: их пушки не нанесли нам никаких существенных потерь.

…И вот враг приближается. Судя по молчанию марокканцев, они желали подпустить противника как можно ближе, а затем нанести ему максимальные потери кинжальным огнём в упор. Что же, такая тактика была по мне. Я заметил одну интересную странность: как только артиллерийский обстрел закончился, десятки регуларес полезли на кроны деревьев, сжимая в руках бутылки с горючей смесью и гранаты. Баркад также хотел взять такие бутылки и себе, но я запретил. Не зная состава горючей жидкости, я боялся, что случайный осколок может её воспламенить. Огонь же, как минимум, демаскирует нас. О «как максимум» думать не хотелось.

Но судя по тому, как африканские воины занимали свою позицию на «втором этаже», вооружённые именно этим оружием… Возможно, я был не прав. Марокканцы вообще очень большие выдумщики, любят импровизацию. Например, в начале боёв на восточном берегу Харама, когда ещё франкисты теснили противника, регуларес захватили в плен роту английских интернационалистов. Они сумели подойти к республиканцам вплотную, распевая «Интернационал»… А 17-го, в день, когда я впервые оказался на поле боя, марокканцы сами сумели избежать плена в неблагоприятной для них ситуации. Одно подразделение, не имея больше возможности сражаться, подпустило противника вплотную, делая вид, что сдаётся. А затем в упор ударило гранатами… Бесчестно? Может быть. Но про какую вообще честь можно говорить на гражданской войне? Не знаю. По крайней мере, для выходцев из Африки законы европейской военной этики точно не писаны.

Противник подбирается вплотную. Вот уже первые танки въезжают в рощу. За ними, не отрываясь, следует пехота. Мы молчим. Оглядываюсь на Баркада. Что я вижу на его лице? Возбуждение, азарт. Готовность к бою. Но ни тени страха перед врагом или сомнения в командирах.

Первый танк проезжает под деревьями, где расположились регуларес, второй… Звук выстрела словно удар грома! Тут же из всех траншей открывают огонь по республиканцам. Стреляют молча, спокойно выбирая цель. Стараясь не отставать, бью первую короткую очередь. Нервы играют, поторопился: ушла чуть выше. Кивком головы приказываю второму номеру поменять магазин. Готово! Ещё одна очередь, теперь точнее: срезаю бегущего с гранатой «красного»…

Наша стрельба отсекает пехоту, заставляет её залечь. Но танки вполне могут подавить нас. Вот один из них разворачивает башню в мою сторону. Я замираю, не в силах отвернуть взгляд от дула орудия.

И в этот миг сразу с трёх деревьев в него летят гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Ручные гранаты не причиняют броне какого-то особенного вреда, но смесь растекается по всему корпусу и разгорается страшным костром. Танкисты в спешке пятятся назад, вращая башней: возможно, пытаются сбить пламя. Но тут одна из гранат рвётся рядом с гусеницей. Траки слетают, и танк, смяв их, круто разворачивается на месте. Очевидно, у экипажа не хватило нервов высидеть в горящей и неподвижной машине: они попытались её покинуть. Один, кажется, уцелел, остальные стали жертвой меткой стрельбы регуларес.

Такая же атака повторяется на все боевые машины, что заехали в рощу. Одна из них разгорелся по-серьёзному, из танка выскочили два человека, объятых пламенем. Несколько мгновений спустя машина оглушительно взорвалась, её башню подкинуло вверх на несколько метров – феерическое зрелище! Ещё два танка сумели выползти из рощи, сбить пламя.

Всё это время мы активно расстреливали пехоту. Из своего пулемёта я не мог дать длинной очереди. Приходилось делать три-четыре коротких. Бил я в основном или по плотным группам, или по одиночным целям, отчётливо попадающим в прорезь прицела. И мой счёт пулемётчика неудержимо рос после каждой выбранной цели. Ответный огонь был беспорядочен и не прицелен: враги явно не ожидали столкнуться со столь сильной обороной!

Ситуацию попытался выправить пулемётный расчёт противника: смельчаки били короткими очередями, прицельно, часто меняя позицию. Вот один точный удар: с очередного дерева падают марокканец. Ещё один, и только дёргается от удара голова стрелка, неудачно вылезшего из окопа. Рядом с вражескими пулемётчиками организовывается группа сопротивления, бойцы которой начинают вести более меткую и упорядоченную стрельбу.

Такой очаг обороны противника нам совершенно не нужен. Ловлю в прорезь прицела пульсирующую огненную точку, опускаю ствол чуть ниже… В этот момент очередь врага вспарывает землю бруствера прямо передо мной. Ныряю с пулемётом на дно окопа. Неплохо!

– Баркад! Ищи их!

Меняю очередной магазин. Переползаю к следующей «обзорной» точке в своём окопе. Марокканец еле высовывается, однако следующая очередь приходится точно по нему. Только звериная реакция (иначе не назовёшь) позволяет второму номеру нырнуть вниз до того, как его нашпиговали пулями. Но место их он засёк и указал рукой направление.

Быстро, но аккуратно достаю пулемёт. Эта позиция особенная. В бруствере вырыта бойница. Из неё не лучший обзор, зато засечь меня практически нереально (до открытия огня), и я отлично защищён.

Навожу планку прицела, совмещённого с мушкой на место, указанное марокканцем. «Красные» уже отстрелялись, но я жду. И ожидание вознаграждается: я вижу, как привстаёт пулемётчик с оружием в руках. Верно, хочет поменять позицию… Короткая очередь моего машингевера, и я выхожу победителем в своей первой пулемётной «дуэли»!

…Бой продолжается несколько часов. На нашем участке атака противника была отбита с большими для него потерями. Но враг штурмует высоту сразу в нескольких местах. В одном из них, машины «красных» жестоко потрепали противотанковые орудия: хорошо укрытые и замаскированные, они отлично поражали свои цели.

На какое-то время республиканцы отступили. Но перегруппировавшись, они предприняли вторую попытку штурма. На этот раз они обошли оливковые рощи стороной.

Зная о насыщенности средствами ПТО наших позиций на высоте, «красные» танкисты на этот раз не пробовали переть на пролом. Нет, они проявляли чудеса техники боя. Часть танков активно маневрировала, вызывая артиллерийский огонь на себя, вторая с коротких остановок снайперски била по раскрывшимся орудиям. В итоге, в начале были подавлены противотанковые пушки, затем досталось пулемётным гнёздам, активный огонь из которых здорово тормозил рвущуюся вперёд пехоту. Похоже, напряжение боя что-то изменило в сознание «красных»; они шли вперёд не смотря ни на что, ведомые одной целью – выбить врага из траншей!

И они смогли это сделать. В этот момент я испытывал такой леденящий страх, будто что-то сверхъестественное происходит на моих глазах…

Но и франкисты отдавать высоту, за которую пролили столько крови, так просто не собирались. По позициям, занятых «красными», ударили бризантными снарядами (теперь то я знал, как называются те боеприпасы, что используют, в том числе, против авиации). Мощный обстрел закончился, и сразу последовала контратака наших панцеров и пехоты. Республиканцы побежали, а преследующие их люди и бронемашины начали собирать обильную кровавую жатву.

Но счастье на войне очень переменчиво. После того, как подавили ПТО и огневые точки на высоте, «красные» танки отошли. Видимо, зарядиться или дозаправиться, а может всё вместе. И теперь, в момент, когда их пехоту безжалостно истребляли, они вернулись. Зарвавшиеся франкисты не успели среагировать, их пулемётные панцеры ничего не могли поделать с машинами врага. С коротких остановок бронированные звери республиканцев начали один за одним расстреливать панцеры.

Экипажи последних вели себя по-разному. Кто-то пытался спастись, трусливо подставив борт. Но это самая уязвимая часть танка: практически все беглецы погибли, лишь один или два сумели спастись. Остальные попытались оказать сопротивление, яростно, но безрезультатно поливая врага пулемётным огнём. Один даже попытался пойти на таран, но вовремя был остановлен орудийным выстрелом в упор… Наконец, экипажи некоторых покидали свои машины и поднимали белые флаги. Что с ними было дальше, я не видел. Ещё более ужасной была участь пехоты, которую «красные» просто сметали пулемётным огнём и безжалостно давили гусеницами. Жуткое зрелище.

Противника попытались остановить артиллерийским огнём. Но из-за большого расстояния и высокой скорости атаки, орудийная пальба никаких выдающихся целей не достигла. Зато за «красными» танками в атаку вновь шла пехота. И в этот раз они двигались именно на наши позиции!

Марокканцы вновь полезли на деревья. Это они зря, подобные «клише» на войне наказываются сурово. По кронам деревьев мощно ударили турельные пулемёты танков. Оливы очень быстро были очищены от всех смельчаков…

…На этот раз марокканцы стреляли из всех видов оружия, пытаясь отсечь пехоту от танков загодя. На этот раз марокканцы орали, и это был крик бешеных, яростных зверей, собирающихся победить или умереть. И я был среди них, и я заразился безумием боя африканцев. Да! Идите к нам, утритесь кровью!

Но что-то пока кровью утираемся мы. Танкисты республики не собираются повторять своих ошибок, буквально сметая пушечно-пулемётным огнём опорные узлы регуларес. Под прикрытием бронемашин в рощу врываются «красные» пехотинцы. Дело принимает совсем крутой оборот.

Я стараюсь как могу, бешено стреляя по противнику, пытаясь заставить их залечь. Получается не очень: слишком мало патронов в магазине. А с другой стороны, было бы больше, то ствол наверняка бы уже перегрелся… Ещё одна очередь, и из бегущих в нашу сторону двух фигур одна опрокидывается назад. Если бы я вёл зарубки, сегодня мне бы не хватило приклада!

Но в этот момент всё пространство передо мной загромождает громадина танка. Это конец. Руки и ноги резко становятся ватными, сердце бьётся через раз; башня разворачивается в мою сторону… И вдруг мне вспоминаются прощальные слова мамы. Что там было о дворянской чести рода и памяти отца-офицера?

Я собираю в кулак остатки воли и мужества и открываю огонь по корпусу противника, в надежде поразить кого-либо в смотровую щель. Очередь, одна, другая… Сухой щелчок. Патроны кончились. Я разворачиваюсь к Баркаду. Его нет. Поворачиваюсь лицом к танку. Вижу своего второго номера, бегущего к машине с зажатой в руках связкой гранат. По сердцу проходит теплая волна признания, (не сбежал) и надежды (ну же, давай!).

Орудийное дуло раскрывается огненным цветком выстрела… Мир вокруг поглощает тьма.

…………………………………………………………………………………………

Где-то в Гибралтаре по набережной шла женщина выше средних лет. Её жизнь в последнее время была достаточно размерена. Она просыпалась, приводила в порядок постель. Затем, чуть отойдя от сна, она горячо молилась Господу о любимом сыне. Затем позволяла себе немного насытиться пищей, и снова молилась… И лишь ближе к вечеру, она выходила из дома, и до покупки продуктов прогуливалась по набережной. Женщина очень любила море…

Вот и сейчас она размеренно шла, наслаждаясь свежим воздухом и красотой безграничной водной дали. Но неожиданно ей послышался крик. Это звали её, но этого не могло быть. Не могло быть никакого призыва сына, как когда ему было четыре годика. Тогда он звал её по-особенному, по-детски мило и тоскливо: женщины подолгу не было рядом с ребёнком, а сын очень ждал маму, очень скучал по ней… Но она должна была работать, чтобы они не умерли с голода… И вот теперь женщина вдруг услышала этот детский, наивно-тоскливый крик.

Будто ледяная игла пронзила её сердце. Вечная мать, она в панике бросилась домой, твердя про себя:

– Только бы успеть, только бы успеть!

Но мгновение спустя все силы покинули её. Колени женщины подломились, она осела на мостовую, в предчувствии страшной беды…

– Нет, нет, нет!!!

Её стон был больше похож на крик животного.

Но через несколько мгновений она встала на колени, обернувшись лицом к ближайшей Церкви, купол которой увенчивал католический крест. Неважно, главное – это было Распятие её Господа. И в безумной надежде, пропитанной великой любовью матери к сыну, он зашептала:

– Господи, спаси раба своего, Никиту, спаси его, Господи…

…………………………………………………………………………………………..

Прохожие обходили женщину стороной, принимая её за душевнобольную.

Глава одиннадцатая. Между боями

Возвращение в сознание было более чем мучительным. Ужасно болела голова. Болела так, что не хотелось даже о чём-либо думать. В ушах звенело, будто на меня надели ведро, а затем ударили молотком.

Впрочем, постепенно (день на третий), наступило некоторое облегчение. Мысли начали складываться в логическую цепочку, я начал адекватно фиксировать происходящее вокруг.

А вокруг была санитарная часть. Жив, руки-ноги на месте, глаза целы – это уже хорошо. Да что там хорошо – отлично! Ещё сильнее подняло настроение то, что тело меня слушалось.

Были, конечно, и минусы. Зудящая боль во всём правом боку – следствие наличия множества осколков от разрыва снаряда. Но могло быть и гораздо хуже, мне вообще крупно повезло, что достали меня только мелкие осколки, и то по касательной.

Узнать, что же там всё-таки произошло, в оливковой роще на скате горы Пингаррон, не представлялось возможным. Кто-то из франкоговорящих марокканцев, лежащих со мной в госпитале, рассказал, что принесли меня хорошо измазанного землёй, будто выкапывали. Что же, вполне возможно.

Главное, что высоту удержали. А тот факт, что я находился в госпитале, а не был похоронен в траншее, свидетельствовал о том, что регуларес всё-таки отразили танковую атаку «красных». Вот и лечился я среди «больных», подавляющее число которых составляли коренные жители северной Африки. Конечно, хотелось узнать больше о судьбе подразделения в частности, и конкретно о Баркаде, но никакой информации я раздобыть не смог. По какой-то причине рядом не оказалось никого из тех, с кем я принял тот злополучный бой, хотя ведь раненые были наверняка.

Первое, что я сделал, окончательно придя в себя, написал письмо матери. Бумага и чернила с пером удалось выпросить у персонала.

Понимая, что адрес госпиталя будет указан на конверте, я был вынужден признаться, что меня ранили. Но кроме слов любви, это была единственная правда. Моя версия события была следующей: на марше легко контузило шальным снарядом. Иду на поправку, скоро выпишут. Про «дроздов» рассказывать не стал, сообщив, что они продолжили марш и их дальнейшая судьба мне не известна. Также обнадёжил её тем, что мне предложили пойти в обеспеченцы, и в ближайшее время я не окажусь на передовой.

Я беспардонно врал, но было бы лучше, если бы я сообщил правду? Что её сын уже дважды был ранен? Что старших спутников, что имели определённые обязательства по защите моей жизни, рядом больше нет? Что двое матёрых воинов уже погибли? Причём один из них пал, спасая мою жизнь? Что мне совершенна неизвестно моё будущее – где и с кем я буду дальше драться, сколько ещё продержусь?

Конечно, нет. Долг выросших детей перед состарившимися родителями заключается и в том, чтобы их защищать. В том числе и от моральных потрясений, которые могут убить не хуже, чем вражеская пуля.

Понимая, что лучшего момента мне не найти, через немногочисленных франкоговорящих я стал учить испанский. К сожалению, марокканцы были не самыми прилежными учителями: общение с ними продолжалось до того момента, пока они сами того хотели. И это, в принципе, нормально; ненормальным было то, что человек мог встать и уйти от меня, не закончив первой фразы. А затем между мной и африканцами случился серьёзный конфликт.

В бою регуларес проявили себя умелыми, а главное, стойкими бойцами, способными на удачную импровизацию. Это серьёзный плюс и поначалу я даже гордился тем, что хоть и временно, но принадлежу к их числу. Но в близком общении они явили мне свою истинную суть.

Достаточно сказать, что самой любимой темой их разговора были интимные подробности изнасилования испанок. Собственно, разговор при мне состоялся всего один раз. Просто было ясно, что ведётся он не впервой. И кончился он тем, что мой кулак встретился с челюстью повествующего о своих подвигах «марокканца». К сожалению, удар получился слабым и неточным, так как я ещё не вошёл в «боевые» кондиции после контузии.

Регуларес такого, конечно, не стерпели. На меня кинулась целая толпа, и если бы не вмешательство военного врача – испанца, вооружённого револьвером, обойтись парой ушибов мне бы точно не удалось. Однако доктор сочувствовал европейцу, а марокканцев он в душе презирал: их «подвиги» с гражданским населением были известны всей Испании.

Он сумел организовать мне перевод в другой госпиталь, дав при этом отличную характеристику: тут был и сожжённый танк, и опыт «бывалого» пулемётчика, и ветеранство Харамского сражения. Образ дополняло звание русского монархиста с высокими моральными принципами!

Неудивительно, что на новом месте мною заинтересовались наваррцы из числа рекете. Рекете – это воинские формирования из числа карлистов. Хороший вопрос, кто такие карлисты? Словоохотливые наваррцы, многие из которых владеют французским, посвятили меня в тонкости Испанской истории и политики.

Как оказалось, карлисты – это сторонники возрождения монархии, причём королём они видят Бурбонов из числа наследников дона Карлоса Старшего. История их была характерна для Испании: дона Карлоса в 1830 году незаконно лишили престола, что вызвало довольно жёсткую реакцию тех, кто посчитал это действие несправедливым. Карлисты на протяжении девятнадцатого века развязали три гражданские войны!

Перед нынешней войной сформировалась молодёжная военизированная организация карлистов, которая стала называться рекете. А во время войны из их числа стали создаваться довольно боеспособные воинские формирования, самой крупной тактической единицей которых стала терция (полк). Также в подразделениях рекете служила большая часть белоэмигрантов, и, попав в терцию, я имел шанс снова встретиться с соотечественниками.

Наваррцы произвели на меня очень сильное впечатление: располагало их дружелюбие, юмор, желание прийти на помощь ближнему. К примеру, легкораненые и идущие на поправку считали своим долгом помогать менее дееспособным товарищам. Говорили они обо всём; при этом причиной жаркого спора могла стать совершенно незначительная мелочь. Но также быстро они и остывали, в случае признания неправоты сердечно прося прощения и не тая обиды.

Их вера – это знамя, причём и в буквальном смысле: в качестве прапора им служила разновидность Андреевского Креста на белом фоне, так называемый «бургундский» крест. Кроме того, бойцы рекете в бой часто выносили рядом со знаменем Распятие, прикреплённое к древку. Их день начинался с молитвы; она же читалась во время еды, с ней же они отходили ко сну.

Это было как-то особенно и непривычно для меня. Живя с мамой и считая себя православными христианами, мы, тем не менее, редко бывали в крошечном приходе священномученика Гермогена Московского в Марселе. Мама часто молилась, но при этом не выполняла утренних и вечерних молитвенных правил. По большому счёту, она и не была воспитана глубоко религиозной; во внешне набожной Царской России отношение к самой вере не было глубоким и вдумчивым.

Здесь я видел совершенно иную ситуацию, но Испании в своё время итак славилась как яро-католическая страна. Кстати, именно эта религиозность и стала причиной массового прихода наваррцев в части рекете. Ведь то, что происходило в стране по отношению к Церкви и верующим во время Республики, было им глубоко противно.

Наваррцы вообще жизнерадостные и склонные к веселью ребята, любящие улыбаться, шутить… Много разговоров было о женщинах, но все эти разговоры, даже если они ведутся непосредственно о близости, несут в себе какой-то оттенок флирта, романтики, чувственности… Мои новые знакомые очень любят петь и играть на гитарах; выходя на прогулки, они иногда их где-то достают и тогда вечер украшается довольно красивой музыкой и пением.

И при всей этой внешней невоинственности на поле боя рекете не уступают бойцам иностранного легиона или регуларес. Нет, конечно, им не хватает боевого опыта марокканцев, но смысл-то как раз и заключается в том, что боевой опыт приобретается на полях сражений. А вот мораль воинов, их стержень, дающий силы драться, даже если враг сильней, – именно он порой решает судьбу сражения. Вера и непоколебимая убеждённость карлистов в своей правоте, как раз и были тем стержнем, что делал рекете очень неуступчивыми противниками на поле боя.

…Всё это время я был несколько в стороне от наваррцев. С удовольствием наблюдая за весельем и жизнерадостностью соседей, я всё-таки не мог их полноценно разделять. Сказывалось тяжелое детство, в котором практически не было верных друзей-мужчин, в котором окружающие люди чаще вызывали страх, а позже настороженность и агрессию. В компании дроздовцев, чья жизнь также не давала особых поводов радоваться, я чувствовал себя вполне комфортно, но среди новых друзей я порой ощущал себя чужим. Однако им хватало такта это понять и не навязываться, и мои отказы не отталкивали наваррцев, а вызывали лишь сдержанное сочувствие. В конечном итоге, я сам начинал искать общения с ними, сам раскрывался. И пускай среди рекете я не чувствовал себя как дома, но, по крайней мере, как в гостях у добрых и надёжных друзей точно ощутил. Это дружеское общение дало мощный толчок в изучении языка: к концу месяца, проведённого в госпитале, я довольно сносно начал лопотать на испанском.

В это же время события на фронте разворачивались своим чередом и вызывали наш бурный интерес. После последнего штурма высоты Пингаррон битва в долине реки Харама сама собой затихла: противники с обеих сторон не могли добиться решающего преимущества, упираясь в мощную оборону врага и неся при этом сильнейшие потери. Не знаю, как у республиканцев, но силы регуларес в этом сражении были серьёзно подорваны, большие потери понесли воины из иностранного легиона.

А вот итальянцы, чья численность в Испании достигала уже порядка пятидесяти тысяч, в этой «мясорубке» участия не принимали. Их корпус был превосходным резервом и Франко, принявший титул генералиссимуса, решил использовать возможность ввести их в бой. Ещё не затихли перестрелки на Хараме, а итальянцы начали своё наступление северо-восточнее Мадрида на городок Гвадалахара.

К слову говоря, итальянцев ненавидели не только «красные» испанцы: «белые» также очень недолюбливали союзников с Апеннин. И было за что: «макаронники» воспринимали Испанию как государство, которое в дальнейшем станет их полуколонией. При этом итальянские офицеры и солдаты даже как-то и не скрывали подобных намерений, что безусловно, оскорбляло испанцев. Настораживало и то, что корпус фашистов держался особняком, имея своё командование, с которым приходилось договариваться. Это было похоже не на военную помощь, а скорее на интервенцию. Кстати, республиканцы именно так и трактовали действия итальянцев.

Кроме того, «макаронников» не очень уважали за их непомерные амбиции и неспособность подкрепить слова действиями. Ну а я неплохо знал историю и ещё до Испании сформировал своё мнение о выходцах с Аппенин, которое совершенно не отличалось от мнения окружающих.

Итак, что я знал об Италии? Понятно, во времена Рима они захватили огромные по тому времени территории, сделав Средиземное море «римским озером». Но после продолжительной деградации граждан, империя, созданная непобедимыми легионами, пала. С тех пор и до девятнадцатого века государства, существовавшие на Апеннинском полуострове, не играли какой-либо существенной роли в Европейской политике. И на момент воссоздания державы Италия состояла из множества крохотных раздробленных княжеств и королевств.

Объединились они в пламени гражданских войн. Лидером и вдохновителем их был Джузеппе Гарибальди, на родине прославленный как национальный герой. Но я-то знал, как русский (хоть и на чужбине), что во время Крымской войны Пьемонт (королевство Сардиния, одно из Итальянских государств) поддерживал наших врагов, и Гарибальди был сторонником этого решения…

В конце девятнадцатого столетия Италия как молодое государство, ищущее возможность колониального развития, сблизилось с кайзеровской Германией. Это было объективно, так как обе страны развивались в тот момент по одной модели (объединение из мелких осколков в единое целое, поиск возможного развития и захвата колоний). В дальнейшем из Германии, Австро-Венгрии и Италии сформировался единый военно-политический блок – Тройственный союз.

Перед началом Первой Мировой войны итальянцы искали возможность развить своё государство путём войны с более слабым противником. Им стала ослабленная Турция, потерпевшая поражение в Ливии. Затем началась Мировая Война, в которой итальянцы повели себя как настоящие предатели, в начале отказавшись поддержать Германию и Австро-Венгрию, а после нанеся австрийцам вероломный удар в спину. Однако, на поле боя австрияки крепко проучили «макаронников», и, если бы не начавшееся масштабное русское наступление, вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв», Италия перестала бы существовать.

После войны был кризис, который закончился приходом к власти Бенито Муссолини и сторонников его идеологии – фашизма. На начальном этапе это обновило страну и в лучшую сторону повлияло на её развитие. Однако затем правительство «дуче» сделало ставку на милитаризацию Италии и её колониальное развитие.

На этот раз жертвой стала Абиссиния (Эфиопия). Отсталые в военном и промышленном отношении эфиопы, тем не менее, оказали яростное и мужественное сопротивление. И главным фактором их поражения стало то, что африканцы просто не имели современного вооружения. В лучшем случае они были вооружены образцами «огнестрелов», самые «молодые» из которых создавались ещё в девятнадцатом веке. Нередко эфиопы шли в бой с луками и дротиками! Конечно, они ничего не могли сделать при абсолютном господстве авиации итальянцев, никак не могли остановить их танкетки.

Покорив Эфиопию, «макаронники», как драчливые петушки, влезли в Испанский конфликт. Но здесь им противостояли не вооружённые луками негры…

Операция под Гвадалахарой было запланирована, в общем-то, далеко не глупо, и имела все шансы на успех. Во-первых, лучшие силы республиканцев были заняты на Хараме, а на направлении главного удара итальянцев им противостояли лишь совершенно незначительные силы. «Красные» даже не догадывались о мощи группировки противника. Во-вторых, со стороны фашистов были свежие части, неутомлённые продолжительными боями. Они обладали абсолютным превосходством на земле и в числе бронетехники, и в артиллерии. Ударная дивизия «Литторио» (отважная), сформированная из ветеранов Эфиопской войны, была полностью моторизована.

Однако, первый успех, когда итальянцы легко проломили оборону республиканцев, вскоре сменился упорными боями. Главной ошибкой, которую допустило командование фашистов, стало глубокое эшелонирование армейских частей в полосе наступления. Одновременно удар наносила только одна дивизия, через некоторое время её должна была менять свежая. Таким образом, войска не должны были выдыхаться в наступлении. Так планировалось. А на деле «макаронники» просто не реализовали своего численного преимущества. Удары одной дивизии умудрялась сдерживать одна бригада, то есть одна бригада держала весь корпус!

А республиканское командование среагировало на этот раз адекватно. Против итальянцев начали сразу же перебрасывать подкрепления. И в том числе под Гвадалахарой оказалась дивизия, ведомая героем Харамского сражения Энрике Листером. Это был особый командир, лично водивший своих солдат на поле боя и устраивающий свой штаб непосредственно у линии фронта: так он получал возможность лично контролировать ситуацию и вдохновлять людей. Слухи о его храбрости и воинском умение были темой разговоров даже среди наваррцев, а ведь признание ярых врагов было высшей похвалой для «красного» командира!

Против итальянцев также действовали советские танки, а главное – советские самолёты. На земле сражение повторило события Мадрида и Харама: танкетки «макаронников», неплохо себя показавшие против пехоты, десятками гибли под огнём немногочисленных «красных» машин. Не выровняли ситуацию и новые, огнемётные машины, в первое время сумевшие «удивить» республиканцев. Правда, обилие лёгкой противотанковой артиллерии у фашистов свело на нет атаки советских бронемашин. Тогда республиканские танкисты изменили тактику, научившись неплохо маскировать машины и наносить мощные удары из засад.

А в воздухе «красные» прочно заняли лидерство. Их тактикой стало уничтожение моторизованных колонн итальянцев на марше. В начале налетали истребители, отгоняющие фиаты противника. Последние были, кстати, неплохими истребителями, вооружёнными крупнокалиберными пулемётами. Но советские самолёты превосходили оппонентов в скорости и манёвренности, что неизменно приносило им воздушные победы.

Очистив от противника небо, «мухи» и «курносые» атаками с воздуха замедляли движение колонн. Затем их меняли бомбардировщики и штурмовики, уничтожавшие в первую очередь головные и хвостовые машины колонны. Создав, таким образом, пробку, они начинали методично уничтожать неподвижные мишени…

Правда, один раз большое число фиатов перехватило бомбардировщики. Однако «красные» построились стеной и дружным огнём кормовых пулемётов отогнали «макаронников», сбив при этом один истребитель.

Таким образом, завоевав господство в воздухе, республиканцы начали перемалывать части врага ещё на марше, а с помощью танков остановили продвижение фашистов на земле. Поднакопив резервы, они нанесли контрудар. И более-менее стойкие в наступление итальянцы, способные атаковать, имея подавляющее превосходство, побежали под ударами «красных».

С воинов «дуче» крепко сбили спесь. Франкисты в душе желали победы именно соотечественников, видя в «союзниках» порой большую угрозу. Популярными стали тосты «за испанское мужество, какого бы цвета оно не было», прямо намекавшие на победу «красных».

…Март заканчивался, и пришло моё время выписываться. Как я и хотел, меня записали в терцию наваррских рекете. Пулемёта, правда, не дали – это оружие было немногочисленным и доставалось оно самым опытным бойцам. Что же, я не очень переживал, понимая, что мне ещё представится возможность показать себя в бою.

Как оказалось, нас перебрасывали не под Мадрид, не под Хараму и не куда-либо ещё на центральном фронте. Нет, путь нашей терции лежал на север. Франко и Мола решили, что пришёл черед страны Басков…

Глава двенадцатая. Северный фронт

Страна Басков. Край свободолюбивых и гордых людей, в своё время единственных в Испании, не подчинившихся арабским завоевателям. Также именно баскам принадлежала победа над Роландом, знаменитым рыцарем императора Карла.

Именно баски (наряду с наваррцами) были теми, кто неизменно поддерживал притязания дона Карлоса Старшего и его потомков на испанский престол. Более того, Бискайя и Наварра в своё время были единым государством.

Так что же заставило недавних союзников повернуть оружие друг против друга? Как я понял, баски всю свою жизнь сражались не за идеи тех или иных вождей, а за собственную независимость. И в каждом новом конфликте они ожидали, что победитель в награду дарует её. На этой войне они поддержали республику именно потому, что «красные» предоставили Бискайи широкую автономию.

Вот и вся разница: наваррские рекете сохранили верность карлистким идеям и не стерпели гонения на Церковь; баски же закрыли на всё глаза, лишь бы получить собственную свободу. При этом в их частях имелись даже войсковые капелланы! Но справедливости ради надо отметить, что и в терциях рекете также хватало северных горцев.

Первым впечатлением на новом месте стало восхищение красотой природы. Я смотрел вокруг, затаив дыхание, сражённый потрясающим видом открывающихся картин. Холмы, покрытые зелёными лесами, плавно перетекали в горы, из которых, словно прорубившиеся клинки, торчали скалы, укрытые снежным покровом. Панорама горных хребтов стояла перед глазами на всей протяжённости горизонта, насыщенная зеленью лесного покрова. Этот вид завораживал. Хотелось просто сесть и смотреть, любуясь этой невероятной красотой, погрузившись в себя. А ещё сильнее хотелось, чтобы не было войны, а рядом, именно здесь, в этом месте, была женщина. Та, которая разделит всю твою жизнь, та, единственная, с которой ты хотел бы разделить это мгновение и эту красоту…

Но было и второе впечатление. Оно родилось в той части моего сознания, в которой я стал солдатом. И оно оформилось в следующую мысль:

«Здесь малопроходимые места. Значит, мы сможем атаковать не по всему фронту, а только на узких участках – перевалах, которые баски наверняка серьёзно укрепили».

И ведь моё второе предположение оказалось верным. Терция, в которой я служил, в составе наваррской бригады была переброшена под городок Очандиано. Здесь 30 марта должен был состояться мой первый бой на северном фронте.

…С предрассветных часов мы заняли позиции на переднем крае. Меня, да и большинство бойцов била нервная дрожь: волнение перед атакой подавить было сложно. Многие наваррцы молились, последовал их примеру и я, про себя читая немногочисленные молитвы, выученные ещё в детстве…

Деревянное ложе винтовки будто грело руку. Это ощущение было приятным, и крепче держа оружие в руках, я и сам как будто набирался смелости, успокаивался. Но мгновение спустя волнение перед боем вновь овладевало мною. И хотя я и имел боевой опыт, но месяц перерыва сильно менял сознание, приходилось снова учиться побеждать свой страх. Я ждал, я безумно яростно ждал сигнала атаки, чтобы броситься вперёд и убить его в себе!

Но вместо сигнала я услышал шум авиационных моторов в небе. Привыкший к внезапным налётам республиканцев на Пингаррон, я инстинктивно вжался в окоп, ожидая штурмовки. Но это были самолёты франкистов.

Не меньше девяти штук начали методично бомбить позиции северян, а три самолёта спустились на бреющие высоте и стали обрабатывать траншеи из пулемётов. Представляя, как сжимаются сейчас баски в своих укрытиях, не имея возможности защититься от смерти с неба, я злорадно усмехнулся, вспомнив республиканские штурмовки.

Где-то через сорок минут налёт закончился, и тут же загрохотали орудия. Одни били по траншеям, другие перемалывали ряды колючей проволоки, делая проходы. Наблюдая, как перепахивают снаряды позиции противника, наваррцы начали шутить и нервно смеяться. Волнение перед боем заменило облегчение и ложное ощущение лёгкой победы. …Сигнал атаки прозвучал для нас неожиданно.

Окопы взорвались традиционным испанским боевым кличем: «Сантьяго!!!». Рекете бросились вперёд.

Атака развивалась стремительно и неорганизованно, наваррцы бежали довольно плотными цепями. Это было первым нехорошим сигналом.

Вторым стала точная стрельба басков. Они не били из пулемётов, винтовочный огонь также был не слишком плотным, но при этом в наступающей цепи падали всё новые и новые жертвы. А это означало, что горцы тщательно ведут цели и метко их поражают.

И интуиция подсказала, что это не последний сюрприз.

Где-то за сотню метров, когда казалось, что атаку уже не остановить, и рекете бросились вперёд, словно полетели, по нам заговорило два станковых пулемёта. Сосем немного, но на этой дистанции их огонь был убийственно точен, а из-за близости к врагу наша артиллерия не могла накрыть вражеские огневые точки. Водяное же охлаждение «максимов» (их рокот я узнал по рассказам «дроздов») позволяло вести огонь практически без перерыва.

Первую шеренгу наваррцев кинжальный огонь пулемётов просто смёл, оставшиеся залегли. Я и многие другие бойцы открыли прицельный винтовочный огонь, благо громоздкие щитки советских пулемётов делали их различимой целью. Но и противники не остались в долгу, прицельно выбивая смельчаков.

Неизвестно, чем бы закончилась наш поединок. По крайней мере, ни один из «максимов» не замолчал. Щиток может и демаскировал пулемёт, но от винтовочного огня расчёт он защищал надёжно.

По скопившимся перед окопами наваррцам ударило орудие басков. Всего одно стреляло с закрытой позиции, но на нас обрушилась шрапнель. Если бы «заговорили», скажем, три или четыре пушки, они гарантировано уничтожили бы всю терцию за считанные минуты. Нам повезло, что на нашем участке было всего одно орудие.

Его снаряды рвались чуть позади нас, таким образом, артиллеристы басков не страшились ударить по своим, укрытых окопами. До них-то шрапнель долетала на излёте.

Понимая всю глубину нашего бедственного положения, командиры скомандовали отход. Тех, кто попытался вскочить и побежать, живо срезали пулемётные очереди. Однако и прижатые к земле, мы гибли от шрапнели, не имея шансов спастись.

Нас выручила авиация. Самолёты появились внезапно и, видимо, засекли пушку басков. По крайней мере, какое-то время они обстреливали что-то в тылу противника, откуда вскоре послышался мощный взрыв. Шрапнель перестала сыпаться на наши головы, а бомбардировщики вновь обрушились на траншеи басков. Мы же смогли, наконец, вернуться в свои окопы.

Между налётом авиации и последующим за ним артиллерийским обстрелом рекете приводили себя в порядок, считали потери (к слову, немалые). В нашем батальоне (компании) из 246 человек убитыми и ранеными выбыло 73 бойца. И это при том, что мы даже не смогли взять первого эшелона обороны!

Лейтенант ходил по окопам яростный, как бык на корриде. Наше отступление было для него позором:

– Наваррцы! Сегодня мы потеряли нашу воинскую честь! Окопы басков перепаханы авиационными бомбами и артиллерийскими снарядами, позиции держит горстка уцелевших, а мы не можем их взять! Да какие мы воины после этого!! Нам только коров доить!!! Если со второй атаки мы не возьмём траншеи, каждый снимет свой берет (красный берет был отличительной частью формы рекете)!

Этого внушения было достаточно, чтобы наваррцы бросились в атаку очертя голову, сжигаемые единственной целью: ворваться в окопы и перебить басков. Расстояние, разделяющее позиции, мы перемахнули гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Бежали более редкими цепями, и пули басков находили не так много целей.

На стометровой дистанции вновь ожил пулемёт, теперь уже один. Он не смог заставить нас залечь, но сбил темп наступления. И в этот момент баски бросились в контратаку.

Их осталось не так и мало, несмотря на штурмовку и артиллерийский обстрел. Но наваррцы, наступая жиденькими цепями, в атакованных горцами шеренгах численно уступали противнику. Впрочем, увидев перед собой врага, они азартно бросились в ближний бой, думая лишь о победе!

Однако, защищающие родную землю, баски дрались остервенело, силясь если не победить, то уничтожить как можно больше врагов. В ход шли штыки, приклады, топоры, ножи, камни, кулаки и даже зубы. Некоторые сами бросались на штыки, лишь бы последним ударом дотянуться до врага… Их свирепый рёв заглушал атакующий клич наваррцев, и чаша весов боя клонилась в сторону басков.

Впрочем, штыковой схватке они были обучены слабо. Такой вывод я сделал, легко парировав укол горца и обратным движением пронзая его штыком. Но и рекете не проходили суровую школу русской штыковой у штабс-капитана; осознав это, я принялся стрелять по набегающим врагам. Бойцы вокруг последовали моему примеру, и на нашем участке мы смогли винтовочным огнём в упор остановить бешеную атаку врага.

Но как только между противниками возникло свободное пространство, горцы тут же пустили в ход ручные гранаты, смешав нас и сбив прицелы. И пока мы ещё не пришли в себя после близких разрывов, северяне перемахнули разделяющее нас расстояние и ещё более остервенело ударили в штыки.

Этого рекете не выдержали, побежали. Не бывшие ещё в бою, задние шеренги наваррцев смешались и, поддавшись общему настрою, также попятились. Таким образом, вторая атака также не принесла успехов.

Лейтенанту, что вдохновлял нас перед штурмом, размозжили прикладом голову. Его сменил другой офицер, молча наблюдающий, как наваррцы яростно и исступлённо ругаясь, срывают с себя береты. Я тоже снял традиционный головной убор рекете, который, впрочем, не играл для меня такой важной роли (не то, что для сослуживцев).

Настрой царил подавленный. И в этот момент, вспомнив учёбу «дроздов», и ведомый внутренним голосом, я подошёл к лейтенанту:

– Дон офицер! Простите, но я должен сказать! Мы атакуем неправильно!

Офицер молча вперился в меня тяжелым взглядом. Затем всё-таки разомкнул губы:

– Вы кто? И что значит – атакуем неправильно?

– Дон лейтенант, я русский эмигрант, в Испанию прибыл в подразделении дроздовцев. Что касается атаки: мы наступаем шеренгами, в рост, что делает бойцов отличными мишенями – стреляй, не промахнёшься! Очень многие солдаты погибли от огня станковых пулемётов, который невозможно было подавить: огневые точки закрывали спины атакующих.

Мои же старшие товарищи учили, что атаку необходимо вести группами, каждая из которых посменно прикрывает друг друга прицельным огнём. Пока бойцы одного подразделения стреляют, другие короткими перебежками продвигаются вперёд, занимают удобные для ведения огня естественные укрытия, используют складки местности. Когда вторая группа занимает позицию, она открывает огонь, а первая начинает своё продвижение вперёд. При этом желательно, чтобы в каждой группе было по ручному пулемёту. Тогда огонь прикрытия будет наиболее эффективен. Кроме того, в замыкающих группах должны двигаться расчёты станковых пулемётов. Когда «станкачи» противника откроют огонь, наши сумеют им, как минимум, достойно ответить.

Учитывая тактику противника, первым группам стоит залечь где-то за семьдесят метров до траншей. Тогда, если баски контратакуют, наши бойцы пустят гранаты в ход, откроют огонь пулемётчики. Контратака захлебнётся кровью. Если нет, то как только подтянется большинство групп, подползти ещё ближе, забросать противника гранатами и последним рывком ворваться в окопы!

Лейтенант минуту задумчиво молчал.

– Что же, предложение неплохое, свой резон в нём имеется. Но у нас в роте осталось всего два пулемёта, один ручной и один станковый, их явно не хватит для того, чтобы прикрыть наступление. Один пулемётчик остался лежать перед окопами басков ещё после первой атаки.

– Дон лейтенант, я ведь учился пулемётному делу. Более того: у Эль Пингаррон я действовал именно как пулемётчик. Если вы позволите, с наступлением ночи я готов подобраться к окопам противника и забрать оружие. Только мне потребуется ещё два помощника-добровольца.

Офицер задумался. Однако мой вариант был рискованным только для малой группы добровольцев, потеря которой уже ничего не решала. Зато выгода в случае успеха предприятия была на лицо: огневая мощь роты увеличилась бы как минимум на четверть. Так что я получил «добро».

…………………………………………………………………………………………..

На вылазку со мной вызвались два бойца из тех, с кем я лежал ещё в госпитале: Фабрисио и Карлос. Нам позволили отдохнуть остаток дня до наступления сумерек.

Приготовления были скорыми, с собой взяли только самое необходимое: по паре индивидуальных медицинских пакетов, три-четыре обоймы к винтовкам, штык-ножи и по одной гранате на брата. В случае обнаружения на долгую перестрелку рассчитывать не приходилось.

Я с собой, правда, прихватил ещё наган. Да, удивительно, но револьвер прошёл со мной сквозь все заварушки. Он был в моей одежде, когда меня доставили в госпиталь, и мне его вернули при переводе. После я уже с ним не расставался. Правда, в барабане оставалось всего четыре патрона и обновить боезапас возможности пока не представлялось. Но даже эти четыре патрона могли спасти жизнь.

В последние секунды перед началом движения меня всего уже трясло. Это была даже не атака, а сумасшедшая вылазка, решение о которой принималось по наитию, в духе смельчаков «дроздовцев». Вот только реальных шансов спастись при обнаружении было совсем немного, а среди трупов наверняка сейчас бродят баскские трофейщики… Кроме того, впереди основных позиций должно быть выставлено боевое охранение. И понимая всю авантюрность плана, которого и планом то не назовёшь (даже место, где погиб наш пулемётчик, я узнал только приблизительно), я мучился тревожными мыслями. Ощущение ближней беды всё сильней заполняло сознание.

Но, наконец, мы покинули позиции и ползком двинулись вперёд. Кромешная тьма ещё не наступила, а потому приходилось соблюдать предельную осторожность. Но и ждать глубокой ночи мы не могли; расчёт строился на то, что мы опередим трофейщиков противника.

Ползти пришлось долго. Тем не менее, сильнейшее напряжение и волнение не отпускало и не позволяло «заскучать». Зато страх отступил, когда началась активная фаза задания; сосредоточенное движение отгоняло дурные мысли.

И вот, когда уже покров ночи укрыл землю, мы выбрались (показалось, что прошла вечность) к месту, где наше подразделение накрыло шрапнелью. Тут-то и сказался главный просчёт авантюры: в кромешной тьме приходилось искать на ощупь. Нам пришлось разделиться.

Ползая в одиночку среди тел погибших, я испытал уже не страх собственной смерти, а какой-то паранормальный ужас. Казалось, что я нахожусь на огромном кладбище, где не осталось никаких живых людей; более того, мёртвые представлялись ожившей нежитью. Будто очередное тело, которого я касался, вдруг вздрогнет, а застывшие глаза мертвяка уставятся на меня, зовя за собой… А ведь тела ещё приходилось трогать и осматривать… В какой-то момент я сломался и не смог дальше продолжать поиск.

Крик ночной птицы, который мы определили как условный сигнал, пронзил не только тишину ночи, но и моё сознание. Оцепенение будто сорвало; я очнулся, вспомнил, с какой целью оказался здесь, и двинулся на звук.

Повезло Карлосу. Он нашёл тело пулемётчика, которого лично знал. Павший наваррец невольно закрыл телом оружие от осколков, и массивный немецкий машингевер достался нам в целости. Судя по весу и конструкции, это была ещё более допотопная модель ручного пулемёта, чем та, которая досталась в своё время штабс-капитану. Учитывая массу не менее, чем в 18 кг, нам пришлось отказаться от варианта, где мы могли бы отползти обратно или транспортировать машингевер по одному.

После короткого обсуждения было принято следующее решение: пулемёт несут наваррцы, я же прикрываю, находясь в пятнадцати метрах позади.

Мы уже практически вышли из той зоны, где тела наших павших густо усеяли землю. И в тот момент, когда я готов был облегчённо вздохнуть, из темноты раздался приглушённый окрик:

– Рамон?!

Трофейщики! Баск был явно не один, но он принял меня за другого. Я, сделав вид, что закашлялся, приглушённо ответил:

– Да! Проклятье… кха-кха…

Баск приблизился, очертания его фигуры проступили сквозь темноту. Видимо, меня тоже можно было несложно рассмотреть, потому что секунду спустя он молча бросился вперёд со штыком на перевес.

Я заученно парировал укол ударом ствола сверху-вправо, обратным движением нанося мощный удар прикладом в голову. Точнее, пытаясь нанести – баск увернулся, а в следующее мгновение ложе приклада противника сокрушительно врезалось в мою голову.

Он не стрелял, понимая, что я также не один, и не желая раскрыть себя раньше времени. Но и мои ребята не успели отойти достаточно далеко: Карлос попытался прийти на помощь, бросившись в штыковую. Враг, не успевая парировать атаку, выстрелил. Наваррец упал, как подломленный, но в тот же миг я с земли достал горца длинным выпадом, проколов штыком живот.

Звук выстрела разрушил ночную тишину, в окопах басков тут же подняли тревогу, кто-то открыл огонь, разрастающийся в яростную пальбу по всему фронту. Ко мне попытался подбежать Фабрисио, но по бегущей фигуре сдвоенным залпом ударило два выстрела откуда-то слева: опомнились товарищи первого трофейщика.

Второй наваррец также упал и больше не пытался подняться. В ночи тяжело попасть, но пуля, как известно, «дура». Она поражает цель, когда хочет. Яростно сжимая зубы, я достал наган и укрылся за телом поверженного противника. Здесь я собрался принять свой последний бой. Но баски направились не ко мне, а к телу Фабрисио. Очевидно, они отвлеклись на выстрел, и увидели только бегущего наваррца. Теперь же хотели узнать, кого сразили. Это было их последней ошибкой. Из нагана, с десяти шагов, я точно вложил всеми четырьмя патронами.

…Как бы я ни спешил, я проверил тела и Фабрисио, и Карлоса. Но наваррцы не дышали. Понимая, что оставаться больше нельзя, я подхватил тяжеленный пулемёт и изо всех сил устремился к своим позициям.

………………………………………………………………………………………

Несмотря на то, что я потерял товарищей, встретили меня как героя. Задание было рискованным, это правда, и оно так или иначе увенчалось успехом. Наваррцы слышали стрельбу, поняли, что произошёл бой. Более того: очевидно баски предположили, что началась атака. В ночную тьму на удачу ударил пулемёт, силясь остановить вражескую пехоту: но её не было! Зато пульсирующие в ночи очереди оказались отличным ориентиром для дежуривших артиллеристов, которые ударили по вспышкам. Теперь позиции противника оставались совсем без пулемётов.

Одно это уже было успехом. Но ведь и свой МГ я сумел вернуть. Так что, найдя двух помощников, тщательно почистив и смазав оружие, я вновь сформировал расчёт. Мне также выделили двух бойцов прикрытия, и теперь я стал командиром «la patrulla» – минимальной единицы терции, состоявшей из пяти человек. Про себя, правда, я именовал свой отряд отделением.

С рассветом вдарила артиллерия (плохая погода не дала развернуться авиации). Затем мы пошли в атаку. Двигались группами, прикрывая друг друга. Ответный огонь был совсем жиденький, но люди не вставали, предполагая очередной подвох.

И он состоялся. Правда, совсем не так, как мы его ожидали. Редкий огонь вели немногочисленные бойцы боевого охранения, оставшиеся в окопах. Они отступили заранее. Мы же, приближаясь к траншеям и не встречая ответной стрельбы, замерли в нерешительности, ожидая, что позиции басков вот-вот оживут сотнями винтовочных залпов, как только мы бросимся в атаку!

Но нет, они нас обвели вокруг пальца, заставив впустую выпустить столько патронов и артиллерийских снарядов! А сами метрах в 700-тах от первой линии обороны подготовили очередные позиции.

Самым разумным было подвести артиллерию, хорошенько проутюжить окопы противника, а затем уже снова идти в атаку. Однако, разгорячённые командиры рекете бросили наваррцев в бой без артподготовки, что, безусловно, было ошибкой.

Если бы мы снова пошли в атаку плотными шеренгами, баски снесли бы нас огнём: не подавленные артиллерией и авиационными налётами, они расположили в траншеях достаточные силы. Кроме того, на участке нашей атаки действовало сразу три вражеских пулемёта. Они не подпускали нас ближе, не готовили хитрых ударов, нет. Они намеревались выкосить нас меткой стрельбой, положить в поле.

Но тактика прикрытия групп давала свои плоды: мы наступали. А вражеский пулемётный огонь пытались подавить наши расчёты. В «дуэль» пулемётчиков вступило и моё отделение.

Началась она для нас неудачно. Во время очередного рывка вперёд под вражеские трассы попали два бойца: ранен был солдат прикрытия, погиб один из номеров расчёта. Это стало своего рода отправной точкой. Я установил свой массивный машингевер на сошках и поймал в прорезь прицела пульсирующую точку вражеского огня. Мгновение, чтобы выдохнуть…, и я начинаю бить в ответ короткими очередями.

Это был поединок нервов, выдержки, меткости и удачи. Моя группа находилась в невыгодной ситуации, не имея никаких естественных укрытий, не имея возможности спрятаться в окопе. А вражеских пулемётчиков, помимо прочего, защищал щиток «максима». Да, это был родной, «русский» пулемёт. Но сейчас это родство не играло никакой роли.

Всё же противник достался мне не очень опытный: высаживая длинные очереди, они допускали сильное рассеивание трассов. Тем не менее, словил в плечо пулю ещё один из номеров расчёта, погиб привставший боец прикрытия. Я же, собрав волю в кулак, бил короткими, прицельными очередями. Дважды вражеский пулемёт замолкал. Казалось, что я выиграл смертельную схватку, но похоже, врага спасал щиток. Стоило приподняться раненому наваррцу, как его тут же доставала в спину очередь басков…

Сцепив зубы, я стрелял. Вокруг меня погибли или были ранены все бойцы отделения; нервы натянулись до предела. Переполненный исступлением схватки, жаждой мести и страхом, я жил лишь этим мгновением. А в кожухе массивного машингевера кипела вода…

Моя стрельба сбивала прицел противников, поменять же позицию не было никакой возможности: свалили бы первой же очередью. Да и последний раненый наваррец, подающий ленту, держался из последних сил.

В какой-то момент я вдруг будто лучше увидел вражеский пулемёт, второго номера его расчёта. И почувствовал, куда нужно стрелять, почувствовал, физически ощутил точку прицела! Это было как подсказка, пришедшая извне. И следующая моя очередь ударила точно в цель! Я увидел, как дёрнулся и повалился второй номер, как отбросило и опрокинуло пулемёт врага.

Это была победа в тяжелейшей схватке! Лишь в ту секунду я ощутил, насколько напряжены мышцы моего тела… Но в поединках пулемётчиков только нам удалось взять победу, остальные расчёты терции были подавлены. На мне скрестили очереди оставшихся «красных»…

Мой машингевер поймал несколько трасов и опрокинулся набок. Я же, осознав бесперспективность дальнейшей схватки, сумел отползти чуть раньше и вытащить раненого наваррца.

…Судьбу боя может решить одна ошибка. Рекете её уже совершили, атакуя без артиллерийской поддержки. Но и баски допустили свой промах. Они могли расстрелять наваррцев, уничтожить их на поле боя ружейно-пулемётным огнём. Но вместо этого, яростно крича, они кинулись в контратаку.

Впрочем, возможно это решение было обоснованно: горцы не хотели дать противнику возможность отступить. Так или иначе, для рекете это был последний шанс. Каждый наваррец осознал, что отступать нельзя: в спину перебьют всех. Жизнь и победа стали единым целым, и это осознание неотвратимо бросило франкистов вперёд.

Две волны врагов яростно схлестнулись в ожесточённой схватке. Противники рычали как звери. Стоны раненых и предсмертные крики людей никого уже не трогали… Лезвия ножей и узкие жала граненых штыков вспарывали воздух и людские тела, неся неотвратимую гибель; приклады рушились на головы, разбивая вдребезги черепа, не прикрытые касками. Выстрелы били в упор, не оставляя шансов на спасение.

…Первого баска я «снял» из трофейного карабина. Следующий горец налетел на меня столь быстро, что передёрнуть затвор времени не оставалось. В последнее мгновения я упал на одно колено, пропуская «четырёхгранник» над собой, и снизу-вверх прокалывая живот врага штык-ножом. Бросившись вперёд, я попытался достать очередного противника длинным выпадом, но он парировал укол цевьём винтовки и снизу-вверх ударил прикладом, целясь в подбородок. Боксёрская реакция выручила меня: отскочив от противника, я рубящим движением рассёк ему ногу ножевым штыком. Используя инерцию замаха, обратным движением я вонзил его в бок баска…

…Не смотря на мужество и стойкость наваррцев, яростный напор горцев пересиливал противника. Они дрались исступлённо, не обращая внимания на потери, лезли вперёд на штыки… И это бесстрашие и жертвенность приносило свои плоды: рекете дрогнули, попятились.

Но в этот момент командир терции бросил в бой резервную «компанию» – подразделение, состоявшее из 246 человек. Атака свежих сил опрокинула басков: наваррцы смели ружейным огнём в упор атаковавших горцев, а затем плотной группой ударили в штыки. Брошенный в нужный момент резерв решил судьбу схватки. Рекете, подавив отчаянное сопротивление врага, заняли окопы. Сил преследовать отступивших уже не было.

Но всего этого я уже не видел. Оглушенный ударом приклада, я лежал на поле боя, среди тел раненых и павших испанцев…

Глава тринадцатая. Очандиано

Пять дней продолжались упорные бои, в ходе которых нам удалось лишь немного потеснить горцев и пройти в общей сложности километров 10—12. Враг дрался с исключительным мужеством и яростью, каждый метр земли поливая своей и чужой кровью. Я уверен, если бы не поддержка артиллерии и не полное господство в воздухе немецкой авиации, мы бы не смогли пройти и это расстояние.

Силам франкистов удалось занять городок Очандиано, при этом в уличные бои бросили моих давних знакомых – регуларес. Однако, в городских схватках марокканцы показали очень низкие боевые качества: не умея ориентироваться посреди улиц европейского города, они зачастую становились лёгкой добычей басков. Те отступили лишь тогда, когда в город вошли рекете. А потери среди выходцев северной Африки привели к тому, что марокканцы озлобились и начали вымещать свой гнев на беззащитных, добивая раненых, нападая на пленных и терзая гражданских.

Моя же бригада все эти дни находилась на острие атак. Командование решило вывести её на переформировку в город. В уличных боях мы не участвовали, ровно как и не усмиряли озверевших регуларес. До определённого момента я смотрел на них, как на неприятных, но всё же союзников. До определённого момента…

…Меня вывел из состояния тяжёлой усталости истошный девичий крик. Моя «компания» расположилась на улицах в ожидании обеда; призыв о помощи, оборвавшийся руганью африканцев, заставил подорваться меня и ещё нескольких человек из числа рекете. Остальные наваррцы лишь немного насторожились, взяв в руки оружие, но, безусловно, они были готовы прийти на помощь в любой момент.

Картина истязания девушки, практически девочки, заставила зарычать от ярости: четверо марокканцев вытащили из подъезда упирающуюся горянку, бросили на мостовую. Один из них уже потянулся распускать завязки портков. Девчонка стремительно вскочила, но её тут же со смехом схватил один из африканцев. Басконка наотмашь ударила его по лицу, но сразу получила жестокий удар в живот. Бедняжка согнулась, не в силах издать и звука.

В этот момент моя группа подбежала к марокканцем. Право слово, не только я, но и наваррцы готовы были пустить в ход оружие. Но ведь регуларес были союзниками! Можно было угодить и под трибунал. Тем более, кроме этих четверых, на улице хватало и других вооружённых африканцев.

Мой гневный окрик заставил оглянуться только одного марокканца. Когда же я грубо схватил его за шиворот, он ловко вырвался, и со скоростью змеиного броска провёл укол в живот. Но я поднаторел в штыковых схватках, руки заученно среагировали, парировав выпад и с разворота угостив противника прикладом.

Остальные схватились за винтовки и взяли на прицел меня и наваррцев, однако и мои соратники вскинули карабины к плечу, целясь в регуларес. Взяли в руки оружие другие марокканцы, но уже и остальные рекете подошли к месту конфликта, готовые ответить огнём.

Понимая, что конфликт, начатый мной, может привести к большой крови, я решил выправить ситуацию самостоятельно. Отставив карабин, пригласил регуларес движением кулаков, демонстрируя, что хочу только драки. Начали изготавливаться и наваррцы, но жестами рук я остановил их, указав, что справлюсь и в одиночку.

Сильные и ловкие марокканцы обрадовались такому варианту развития событий. Заулыбались, также отложили оружие. Перебросились парой фраз на своём диалекте. Что же…

Конечно, моя лёгкая победа над их товарищем несколько озадачила их. Потому мой первый противник, не сомневаясь лукаво, попросту ударил меня ногой в пах, делая отвлекающие движения руками. Неспортивно. Я легко ушёл влево, подхватив рукой под щиколотку, и левой же ногой одним ударом высек его опорную ногу.

Пока первый марокканец падал на землю, я перехватил инициативу. Следующий противник пропустил молниеносный джэб в подбородок, его руки невольно поднялись к голове, и тут же тяжелейший кросс в солнечное сплетение сломал его пополам. Классическая боксёрская двоечка, правда, в «уличном» исполнении.

Третий африканец, яростно крича, прыгнул вперёд, замахиваясь для удара. Нырком уходя под бьющую руку, я контратаковал коротким хуком по корпусу левой, а разгибаясь, нанёс тяжелейший правый боковой в челюсть. Нокаут.

За спиной встревоженно загомонили: послышались яростные крики с обеих сторон. Я развернулся. Интересная картина: первый марокканец достал кинжал с изогнутым наружу клинком, мои наваррцы держат его на прицеле, а испанцы и африканцы с обеих сторон изготовились к бою.

Внутренне холодея, я сделал приглашающий жест вооружённому врагу, одновременно указывая наваррцам, чтобы не вмешивались. Я помнил, как на моих глазах боец регуларес орудовал таким клинком на Пингаррон. И сейчас мой враг (да, именно враг: в его глазах читалась моя смерть) был зол, но собран. А это очень опасно.

Противостоя человеку с холодным оружием нужно концентрироваться не на клинке, а на противнике. Так учили на улицах Марселе. Теперь учёба должна была снова пригодиться…

Как только он сделал первое встречное движения, я атаковал. Внутренней частью левой стопы, что есть силы ударил в левую же его стопу, противник потерял равновесие. Только встав на бьющую ногу, я круто развернулся, всё тело бросая в тяжелейший, рубящий удар голени по бедру противника.

Марокканец сильно припал на левую ногу, его лицо исказилось от дикой боли. Да что там, такой удар вполне мог её сломать. Я разорвал дистанцию, давая понять, что готов закончить бой.

Однако в этот момент противник прыгнул вперёд. На одной ноге он попытался достать меня колющим ударом. Но ведь только это он мог исполнить, потеряв подвижность, и именно этого я и ждал…

Уход с линии атаки разворотом корпуса. Левой рукой сбиваю атакующую руку, а правой наношу короткий и сильный апперкот – голова противника дёргается вверх. Прихватив левой за плечо марокканца, я перемещаюсь чуть вперёд коротким приставным шагом и сбиваю африканца подсечкой. Уже лежащего, добиваю ударом носка в челюсть.

Короткая схватка окончена. Нокаутировано двое из трёх моих оппонентов. Третий, словивший удар в «солнышко», пытается разогнуться и встать на ноги. Шагаю к нему, но марокканец делает жест, показывая, что признаёт мою победу.

В это время площадь взорвалась аплодисментами наваррцев. Все они, радостно смеясь и восторженно крича, начали скандировать:

– Русо, русо, русо!!!

Вот он, сладкий и пьянящий миг настоящей победы…

…………………………………………………………………………………………..

Девушку мы проводили до дома. Окружённая вооружёнными мужчинами, она дичилась, к тому же ею ещё владел недавно пережитый ужас. Так что поблагодарить, а уж тем более заговорить с нами она не пыталась. Только у двери своего дома она обернулась ко мне и кивнула.

Меня, особенно не всматривающегося в спасённую девушку, зацепили её глаза. Карие, большие и очень выразительные, их взгляд будто обладал свойством материально передавать чувства хозяйки. Меня будто ударило волной чего-то тёплого в грудь – но в ту же секунду обладательница чудесных глаз скрылась за дверью.

Мгновение спустя сбросив оцепенение, я двинулся вместе с наваррцами к расположению нашей временной части.

А пока мы шли, меня вдруг посетила мысль: а почему победу над марокканцами я принял для себя как «настоящую»? Ведь уже много раз, что в обороне, что в наступлении, мои подразделения брали верх на поле боя. Но после убийства Рауля, я ни разу ещё не испытывал такого подъёма: пьянящий, обескураживающий вкус чемпионства, лидерства, когда на душе и в теле так легко, будто готов воспарить! Так нет же, всё время я испытывал после сражения только дичайшую усталость да полную пустоту внутри, будто выгорел. Ещё немножко – облегчение, что выжил.

Я думал, что так со всеми; ну, или быть может, испанцы как-то по-иному всё воспринимают, более эмоционально. Но нет. Сегодня, защитив девушку от изнасилования (а может, чего и похуже), я вспомнил, насколько это сильные эмоции – победить, осознавая свою правоту. Выходит здесь, в Испании, я до того не чувствовал правоты в своих поступках?

…………………………………………………………………………………………..

Отогнав несколько странные для войны мысли прочь, я наконец-то сел обедать. Во время еды один из близких мне наваррцев, Санчос, подсел ко мне, желая пообщаться:

– Слушай, насколько же ловко ты бьёшься! Разбросал марокканцев как щенков, да ещё как легко: по одному, не прекращая движения! Ты молодец!

– Спасибо, дружище. Но если бы ты столько лет занимался боксом, тройка регуларес не стала бы для тебя проблемой.

– Хах! Хорошо… Слушай, а ведь девчонка всё время косилась на тебя. Симпатичная, хоть ещё и не зрелая…

Я внимательно посмотрел на наваррца, вложив во взгляд весь холод, на какой был способен.

– Никита (конечно, испанец произносил моё имя несколько иначе)! Не злись, ты достойный мужчина, я не на что и не намекал. Точнее хотел, но не о постели.

Подумай: после того, как флот генерала Молы блокировал побережье, а французы закрыли границу, горцам негде брать еду. Так что если бы ты хотел добиться признательности девушки или хотя бы просто помочь, ты мог бы собрать им консервов и хлеба. Я слышал, что повар хотел отметить тебя банкой свиной тушёнки.

…Идея была неплохой. Мне действительно выдали консервы, правда не свинину, а колбасный фарш. На имеющиеся у меня деньги (нам регулярно платили жалование) я попробовал купить сахара и соли. Не получилось. Продажа провианта в военное время могло расцениваться как преступление. Но лишки мне отсыпали бесплатно. Ещё одну банку тушёной свинины мне подарили сослуживцы; так же они поделились хлебным паком и налили полную флягу спирта. Этого было хоть и немного, но голодающим гражданским и того достаточно.

Вечером меня отпустили на пару часов. Я быстро нашёл искомый дом, но в дверь пришлось барабанить довольно долго, прежде чем мне открыли. И это была не спасённая девушка…

Открывший мне баск являлся довольно крупным и высоким мужчиной, выше меня. Разговаривал он агрессивно и быстро, так, что я не сразу смог вникнуть в суть его слов:

… – Я врач, и я буду работать в госпитале Молы! Если вы хоть что-то сделаете моей семье, я пожалуюсь, и у вас будут крупные проблемы!

– Да подождите вы! Я не собирался делать что-либо плохое, вовсе нет. Здесь живёт девушка, сегодня мне довелось защитить её от марокканцев…

– Защитник значит! Да вы сами привели этих марокканцев на нашу землю! Моей дочери не в чем быть признательной вам, захватчику! Вы убивали басков, и один красивый жест ничего изменит!

– Да послушайте (я тоже уже не мог сдерживаться)! Вашу дочь сегодня бы изнасиловали и могли убить марокканцы, так что вам, конкретно вам, стоит меня поблагодарить! Это ваш долг защищать семью, а не мой – захватчика – так вы выразились?! Между прочим, я прибыл в Испанию драться с «красными», с теми, кто отнял у моей семьи отчизну! А сюда мы пришли по приказу командования, и если вы не в курсе – приказы не обсуждаются! И да, я убивал басков. Если бы я этого не сделал, они бы убили меня. Но только моя смерть не остановила бы франкистов, а вот защитил ли бы кто сегодня вашу девочку без меня – вот это вопрос!

Баск несколько ошалел от моей тирады. По крайней мере, ответных слов он не нашёл. Тогда я протянул ему мешок с едой.

– Что это?

– Я слышал, что ваши гражданские плохо обеспечиваются. Тут немного продуктов. Не обессудьте, сколько смогли собрать с товарищами.

Гордый горец несколько мгновений колебался.

– Да, еды не хватает. Но вот что я скажу: женщина басков не обесчестит себя, даже если будет умирать с голода. Если вы таким образом хотите дождаться от моей дочери той признательности, которой жаждет на войне мужчина, убирайтесь вон!

– Я просто хотел помочь. Хоть что-то правильное сделать.

Мои последние слова сломали лёд вражды. Баск принял мешок и поблагодарил меня. В тот момент, когда он открывал дверь дома, я мельком увидел девушку, очевидно, подслушивающую наш разговор. Я успел поймать её взгляд, и там читалось… огорчение? Она хотела поговорить со мной, Санчос был прав?! Приятно!

Теперь очи гордой горянки будут ещё долго преследовать меня по ночам…

Глава четырнадцатая. Битва за страну Басков

Лишь один день отдыха нам дали на переформирование, а затем снова бросили в бой. И постепенно дни сражений стали сливаться в одну сплошную полосу крови, смерти и дикой усталости. Лишь некоторые фрагменты схваток, особенно врезавшиеся в память, как-то разбавляли воспоминания…

Одна из особенностей боёв на северном фронте заключалась в том, что небо было исключительно «белым», франкистским. В воздухе нас прикрывал легион «Кондор» – немецкие лётчики на немецких же машинах. Противников у них не было, так что их основная задача заключалась в безнаказанной штурмовке позиций горцев.

В какой-то момент я стал сочувствовать баскам. К лётчикам «Кондора» же сложилась стойкая неприязнь, в начале бессознательная, а затем и вполне обоснованная. На наших глазах один из самолётов начал расстреливать группу бросивших свои позиции и оружие северян. Они не представляли нам уже никакой угрозы, а немец развернул за ними настоящую охоту, пока не перебил всех из пулемётов. Это было за пределами этики европейской войны, это было даже за пределами военных хитростей регуларес. Это было просто садистское убийство тех, кто никак не может ответить…

Но однажды (6 апреля), я стал свидетелем яростной воздушной схватки.

Каждый день наблюдая за действиями авиации, я научился разбираться в типах немецких самолётов. Бипланы, вооружённые пулемётами и имеющие впереди рифлёный нос – «хейнкели 51». В недавнем прошлом – это истребители, что совершенно не способны были противостоять «красным крысам» – такое прозвище дали советским истребителям за то, что они любили атаковать снизу, как-бы «из под полы». Теперь же «хейнкели» выступали в качестве штурмовиков.

Здоровый, трёхмоторный бомбардировщик-биплан «юнкерс 52». Ну, с ним всё понятно. Летал он на приличной высоте и узнаваем был только по силуэту.

Но появился и ещё один самолёт, постоянно висевший высоко в небе. Это был новый цельнометаллический немецкий истребитель-биплан «мессершмит». Именно этот самолёт в действие я увидел 6-го числа.

А началось всё с привычного налёта авиации на позиции «красных». Девятка самолётов легиона (2 истребителя, 2 штурмовика и 5 бомбардировщиков) как обычно безнаказанно обрушили всю свою мощь на траншеи басков (кроме истребителей).

Но тут из-за горы появился ещё один самолёт. Всего один! Он имел вид привычного мне «бочонка» -«крысы», но был не бипланом, а монопланом, правда, нижние крылья были короче верхних. Я успел его разглядеть, поскольку «красный» держался у земли. Кажется, республиканцы именно его называли «Чатос» – курносый.

Он без раздумий бросился в атаку. Один из «хейнкелей» как раз закончил штурмовку и пытался набрать высоту, вследствие чего потерял скорость. Именно в этот момент «курносый» настиг его, ударив из всех пулемётов по корпусу. Немцу не хватило ни скорости, ни манёвренности, чтобы уйти от трассов противника. «Хейнкель» врезался в землю…

«Чатос» взмыл вверх. Его пилот, видимо, не думал выжить в схватке с целой эскадрильей; им, очевидно, двигало желание уничтожить как можно больше противников. И ему это удалось: атакуя снизу, он сумел удачно вдарить по хвосту одного из «юнкерсов». Последний не разглядел опасности снизу, не видел гибели штурмовика. Оставшись без хвостовых крыльев, тяжёлый бомбардировщик сорвался в штопор и рухнул вниз… Но это была последняя удача республиканца.

«Мессершмиты» устремились к схватке, как две кометы. «Красный» увидел их, попробовал оторваться… Куда там! Против новых немецких истребителей ему совершенно не хватало скорости. Республиканца прошили сразу четырьмя парами пулемётов. Он задымил, клюнул носом, пошёл вниз. Но практически у самой земли республиканский пилот смог выровнять самолёт, и начать набор высоты! Это было просто сверхъестественно!

Я предположил, что «красный» попытается уйти, посадить машину у своих… Нет. Он развернул самолёт по направлению к «мессершмитам». Немцы увидели, что враг ещё не уничтожен и бросились навстречу.

Истребители противников на наших глазах сходились на встречных курсах. Вот открыли огонь «мессершмиты». Однако их трассы рассеивались на большом расстоянии, «чатос» упорно полз вверх. И уже находясь рядом с противником, он ударил из пулемётов… Истребители летели друг другу в лоб, но в последний момент встречный немец отклонил свой самолёт. «Красный» кажется, зацепил его. По крайней мере, пилот развернул свою машину и полетел на базу. А «курносый» стал разваливаться прямо в небе: прошитая множеством очередей, машина исчерпала все резервы живучести. Но так или иначе, республиканский лётчик погиб как герой. Надо ли говорить, что в тот день баски легко отбили все наши попытки атаковать?…

…После боёв у Очандиано за мной закрепился статус пулемётчика. На замену повреждённому МГ-08/15 (я узнал название), мне достался МГ-13 (Дрейзе); с этим пулемётом я сражался среди марокканцев у Пингаррон. Но вместо не ёмких магазинов на 25 патронов, мне достались двухбарабанные, вместимостью на 75. Это значительно повысило мои способности как пулемётчика. Вот только в последнее время я не испытывал ни азарта боя, ни желания уничтожать противника.

Бои с басками гремели на высотах Манария. Каждый километр мы проходили с тяжелейшим трудом, обильно поливая землю своей кровью. Однажды, во время очередной атаки, я чуть не погиб.

Дело обстояло так: позиции басков располагались на каменистой земле очередной высоты. Выкопать глубокие окопы там не было никакой возможности, басконцы сумели выбить себе лишь неглубокие ячейки. Этого было ничтожно мало, но район был сложен для полётов авиации и труднопроходим для артиллерии. В тот день мы атаковали без их поддержки.

Слева от позиций северян располагался этакий «драконий зуб» – участок скалы, остроконечно торчащий в небо. Во время атаки он оказался позади-справа, в тылу наших порядков.

До определённого момента мы атаковали успешно: было много естественных укрытий, где мы могли прятаться и откуда вели прицельный огонь. Кроме того, окопавшиеся баски не имели пулемётов. Так что плотной стрельбы с их стороны не было, и наваррцы уверенно рвались вперёд. Бойцы первых групп уже готовили гранаты.

Но горцы преподнесли «сюрприз»: на скале они сумели замаскировать целых два пулемётных расчёта и расположить группу метких стрелков. Когда «компания» полностью втянулось в зону их прицельной стрельбы, они открыли убийственный огонь в тыл и во фланг.

Винтовочная пуля зацепила левую руку, но упав, я сумел спрятаться за камнем. Несколько замешкавшись, попытался открыть ответный огонь. Но лучшие стрелки басков, очевидно, охотились именно на пулемётчиков. Их меткая стрельба не давала поднять головы.

А вот трассы горцев безнаказанно выкашивали рекете. Одна группа попыталась броситься в атаку, но была сметена «кинжальным» огнём. В это время остальные баски сами ударили в гранаты, а затем бросились в штыки на подобравшихся слишком близко наваррцев.

Не имея возможности прийти на помощь, мы потеряли бойцов первых атакующих шеренг. Басконцы уничтожили их в жестоком ближнем бою. Я же, зажатый между камней, осознавал, что ещё немного, и контратака басков дотянется и до меня. Очередная попытка изготовить машингевер для стрельбы закончилась тем, что по мне начал бить ещё и пулемёт «красных».

И вновь командир терции сумел своевременно и грамотно среагировать. На нашем вооружении также состояли мортиры-бомбомёты, ветераны Мировой войны. Это оружие наваррцы не смогли эффективно освоить и применяли в основном при отражении контратак. Да и то, любую наступательную инициативу басков обычно подавляла артиллерия и самолёты.

Но теперь, очевидно поняв, что убийственный огонь ведётся с внутренней стороны скалы, командир подтянул к ней все четыре мортиры. Они стреляли надкалиберными снарядами, которые ложились совершенно неточно: одна из бомб накрыла своих. Но кто-то из офицеров терции выстрелил по пулемётчикам басков из сигнальной ракетницы, потом ещё и ещё, пока на нём не сошлись трассы обоих пулемётов. Но смельчак ценой своей жизни сумел дать точный ориентир мортирам. Бомбы начали ложиться прицельнее и через десять минут полностью подавили огневую точку противника.

Пока же противника на скале «отвлекала» наша артиллерия, я и ещё один «оживший» пулемётчик, сорвали контратаку врага. Я бил уже в упор длинными очередями, что вызвало заклинивание машингевера. Но главное, мне удалось прижать их к земле. Правда, ко мне полетели гранаты, одна разорвалась совсем близко, ранив осколками и крепко оглушив.

Горцы ещё могли развить успех, отбросить нашу «компанию» и соответственно, добить меня. Но, как и при Очандиано, вовремя брошенный в бой резерв переселил чашу весов в нашу сторону: рекете атаковали и смяли басков в штыковой схватке. На нашей стороне были численное превосходство и дикая ярость тех, кто выжил в «огневом мешке». Тем не менее, враги сумели отступить, а на поле боя осталось лежать 200 франкистов…

…На несколько дней я попал в санитарную часть. А в это время генерал Мола (командующий армией и один из лидеров фалангистов), оставил бесплодные попытки овладеть высотами Манария и попытался изменить направление удара. 17-го апреля мне вновь пришлось встать в строй.

…Этот день запомнился мне контратакой горцев. Они лезли вперёд под бешеным огнём. Мы слегка «зевнули», и безмолвно бросившихся вперёд северян не успела перехватить авиация. Артиллерия также била с оглядкой, так как противник подобрался слишком близко: имелась вероятность накрыть своих.

Но меткой и невероятно плотной стрельбой рекете остановили атаку врага. При этом горцы, будто одержимые, лезли вперёд, забыв об отступление. Бой окончился, когда прекратилось абсолютно любое шевеление с их стороны.

Я не пытался считать, скольких убил в том бою. Многих. Я не пытался вдумываться в то, что происходило со мной, не пытался дать оценку тому, что мне приходилось делать. Одна лишь попытка осмыслить последние дни вызывала такое душевное смятение, что в пору было подумать о том, как свести счёты с жизнью или дезертировать.

Некоторые солдаты находили какую-то отдушину в выпивке. Вообще-то, это строго запрещалось, и, если боец напивался, жестоко каралось. Но командиры также понимали, что напряжение нужно сбрасывать. Так что если всё было «по-тихому» и явственно пьяных утром не находилось, факт употребления спиртного старались не замечать.

В тот вечер я впервые в жизни «крепко посидел», очевидно, перебрав с дозой. Не так и много было выпито, но мой организм, совершенно не привыкший к возлияниям, быстро отказался повиноваться хозяину. Меня затолкали под нары, чтобы не попался на глаза офицерам.

Я спал, а во сне переплетались сладкие манящие образы: то я видел практически обнажённое тело купающейся Зои, то мир застилали глаза басконки, имя которой я даже не узнал. Вот я уже тянулся обнять девушку (не поймёшь кого именно), а внутри всё сладостно замирало…

Мой сон грубо оборвался стрельбой и бешеными криками. Вечером меня прикрыли тюками с каким-то тряпьём, теперь же эта «баррикада» не дала мне вовремя выползти. В этот момент в блиндаже началась схватка, которая практически тут же закончилась. Мою попытку выбраться остановила басконская речь (я уже отлично узнавал их диалект). Судя по разговору, их было двое, двое вооружённых и опытных бойцов. А у меня из оружия при себе был только окопный стилет! Оставалось молиться, что я и начал делать, исступлённо прося о спасении или хотя бы о достойной смерти.

На нары, под которыми я спрятался, уселось двое горцев. И из их разговора я понял, что это не новая часть, а горстка уцелевших при дневной атаке! Под покровом ночи они сумели скрытно подобраться к окопам, тихо снять часовых и без звука вырезать часть наваррцев! Когда же шум всё-таки поднялся, они ударили гранатами и подняли такую стрельбу из трофейных пулемётов, что рекете приняли их за свежую часть. А их была всего лишь горстка!

Некоторое время спустя, по захваченным позициям мощно ударила артиллерия. С рассветом франкисты перешли в атаку, баски же тихо оставили окопы, прихватив максимум трофеев – в том числе и мой «Дрейзе».

Я выжил. Когда меня обступили наваррцы, слёзы радости и стыда уже не удавалось сдержать. И хотя командир догадался и о факте пьянки, и о том, что я струсил, никаких претензий мне не предъявили. Более того, выжившие товарищи хлопали меня по плечу и утверждали, что я молодец!

Только на время я перестал быть пулемётчиком – за неимением оружия. И навсегда зарёкся пить.

…А глазки девчонки-басконки мне ещё не раз снились…

Глава пятнадцатая. Дерево Герники

Мне врезалось в память 26 апреля. В этот день я стоял в карауле; погода была явно неплохой. Моё уныние несколько разбавлял вид окрестных гор, и на секунду я позволил себе отвлечься от войны. Хотелось оказаться здесь снова, но только свободным человеком, чтобы вдоволь нагуляться по альпийским лугам, а вечером посидеть в каком-нибудь тихом кабаке с кружкой горячего глинтвейна у камина, просто смотря в огонь…

Мои мирные грёзы отвлёк шум авиационных моторов. Паника, возникающая ещё со времён Харама, снова сжала сердце. Я успокоил себя тем, что на Севере практически нет республиканской авиации, а шум могут создавать только немецкие самолёты.

Догадка быстро подтвердилась: с тыла над головой прошла авиационная эскадра, при этом в ней было очень приличное количество самолётов, не меньше сорока. Это вызвало определённую тревогу: такие группы при мне ещё ни разу не утюжили передний край басков. А ведь после последних боёв нам обещали день отдыха, то есть ещё один практически гарантированный день жизни…

С другой стороны, самолёты могли нанести удар по разворачивающимся частям республиканцев; это могло означать то, что противник намеревается нанести сильный контрудар. И это тревожило ещё сильнее: вряд ли наступление можно сорвать один авиационным ударом, если только задержать.

Однако, самолёты миновали передний край, затем углубились в сторону противника настолько, что я уже перестал различать их точки на горизонте. Сосущее чувство тревоги меня не покидало, оно только сменило «оттенок»: я чувствовал себя так, будто стал свидетелем какого-то порочного поступка. Причём свидетелем безмолвным и безучастным.

Некоторое время спустя, далеко в тылу горцев послышался гул разрывов. Он продолжался не менее двух часов, горизонт окрасился заревом пожаров. До самой смены я видел это багровое зарево, освящающее уже ночь. Немецкие легионеры давно уже пролетели над нами, а пожар всё не прекращался… И очень важным становился вопрос: кого бомбили немцы, и что может гореть ТАК долго?

…Ответы я получил два дня спустя. После бомбардировки баски начали покидать свои позиции, и мы довольно легко продвинулись вперёд. Пленные признавались, что они из батальонов анархистов и не имеют ничего общего с коммунистами (а я-то думал, что баски сражаются за свою землю, а не политику).

Так вот, пройдя два дня с минимальными потерями, мы заняли город Гернику. Точнее, его останки, уничтоженные авиабомбами и чудовищным пожаром.

…Это было ужасно. Более инфернального зрелища перед моими глазами ещё не представало. Город был практически уничтожен: от большинства зданий остались только стены, многие из которых были также разрушены. Все улицы были завалены обломками зданий. В воздухе висел отвратительный смрад пожарища, смешанный с вонью разлагающихся тел. К этому запаху прибавлялось что-то горелое, вроде сожжённого мяса и палёной шерсти. Нетрудно догадаться, кто горел в том огромном пожаре…

Сотни людей – сожжённых, убитых бомбами и заваленных в разрушенных домах – их никто не извлекал, никто не пытался похоронить. Сама Герника стала огромным кладбищем, сам город был мёртв.

В одном месте на уцелевшей мостовой я увидел тела погибших людей, которых сумели вытащить и подготовить к захоронению. Среди них не было военных, а среди гражданских было совсем мало мужчин. Несколько стариков, много женщин и дети. И что самое страшное, большинство погибло не от осколков. На телах павших отчётливо различались пулевые ранения, нанесённые немецкими «машингеверами»…

Меня затрясло от ярости. Мрази… Они расстреливали женщин и детей, они же не могли не видеть, что стреляют по гражданским! Некоторые наваррцы, судя по суровым и мрачным лицам, разделяли мои чувства. Если бы в этот момент рядом оказались немцы, им пришлось бы очень плохо… Но в этот день нам и так довелось вступить в конфликт, который мог кончиться кровопролитием.

…По улицам бежали рекете. Многие из них кричали, звали за собой, потрясая оружием. Толком не понимая, в чём дело, мы устремились за ними.

Наваррцы выбежали на площадь, где за круговой железной оградой росло дерево. Огромный, столетний (может и более древний) дуб, который невозможно было охватить руками, он чудом уцелел во время бомбёжки. Рядом во множестве стояли марокканцы и бойцы других подразделений со строительным материалом в руках – топорами, пилами и т. д. Очевидно, они хотели его уничтожить. Но наваррцы оттеснили их, выстроившись в плотные шеренги.

– Зачем?! Мы спилим его, и баски навсегда забудут про независимость. Это их символ, мы уничтожим его, а вместе с ним и их волю!

– Да!

– Руби!

– Предатели…

– Да что мы стоим! Перебьём их!

Офицер терции Бегоньи, Хаймедель Бурго вышел вперёд. Рекете его уважали как смелого и решительного командира, уже много лет ярого приверженца карлистских идей. Его лицо сурово, но спокойно, а голос сух и негромок:

– Оружие к бою!

Мы все, как один, вскинули заряженные винтовки. Движение получилось столь синхронным, что вызвало невольный трепет противников. Но секунду спустя в нас нацелились марокканцы.

– Вы думаете, что одни имеете оружие? Одни вы способны его применить!? Да попробуйте, мы…

– Выше голов, залп!

Грохот стрельбы оглушительно ударил по ушам. Не знаю, почему у марокканцев не сработал рефлекс, но ответного огня не последовало. Видимо, от нас они не ожидали подобного отпора.

– Вы стоите на Испанской земле. Вы не знаете ни её истории, ни традиций. Это дерево священно для всех, ибо под ним короли Испании приносили клятву чтить законы. И тот, кто попробует к нему прикоснуться с топором или пилой, получит в своё тело столько свинца, сколько будет весить его инструмент! Я клянусь всеми Святыми, так и будет! Есть желающие?!

В начале тихий, на последних словах голос командира ревел, как орудийный выстрел. И это возымело эффект, регуларес и иже с ними попятились…

…Когда мы уже покинули город, пронёсся слух, что Гернику сожгли сами баски по приказу главы их правительства Агирре. Но это была заведомо ложь, и я своими глазами видел её доказательство. Однако кто-то из тех, кто не был с нами, уже поверили. И уже многие бойцы начинали спорить и доказывать, «что де видели горцев с факелами», что «им никого не жалко», что «они нелюди». И кто-то разгорался «праведным» гневом к баскам; нас же, кто знал и говорил правду, называли лжецами. Да и наши офицеры «довольно деликатно намекнули», что стоит держать язык за зубами.

Что же, можно и промолчать. Но в душе-то мы знали правду, от которой было не спрятаться. И правда была такова, что я, отправившись воевать за «правое» дело в чужую страну, оказался на стороне тех, кто уничтожает свой народ. Между бойцами распространился слух о том, что бомбардировками также был разрушен город Дуранго, один из религиозных центров севера Испании. Почему-то в этот «слух» я поверил сразу, не задаваясь сомнениями…

…Не было никакой войны за веру, не было «красных» и «белых». Может быть, где-то ещё, но только не на севере. Баски сражались за свою землю, и веры они не предавали: в каждом их батальоне было по капеллану, никаких гонений на христиан здесь не было. Нет.

Они не являлись предателями: горцы были верными сторонниками карлистов лишь потому, что надеялись на обширную автономию или независимость в благодарность за помощь. Но автономию им дала Республика, и теперь они хранили верность уже «красным». Это было их понимание жизни, их главная цель, которую свободолюбивые баски несли сквозь века. И они искренне поддерживали того, кто готов был помочь её достичь.

И потому, несмотря на численное превосходство войск генерала Молы, несмотря на то, что на севере воевали лучшие франкистские части, мы не смогли бы сдвинуть горцев ни на метр, если бы не авиация немцев.

И «белыми» мы уже не были. В России контрреволюция зародилась в ответ на террор, в ответ на приход к власти иноземцев. А здесь франкисты сами привели чужие войска, которые за помощь могли потребовать всё, что угодно. С того момента, как итальянцы и немцы начали уничтожать испанские города, с того момента «белая» идея выродилась. И как доказательство тому в немецких газетах республиканцев стали именовать не «красными» и «белыми», а «испанскими большевиками» и «национальными силами». Как немецких националистов. Здесь не было продолжения русской гражданской войны, нет; в Испании родился прообраз новой, которая грянет в будущем. Сомнений в этом никаких не было: противники назвали себя и пробовали свои силы на «нейтральной» земле.

А где было моё место? Когда-то у меня была «своя правда». Впрочем не своя, а правда «дроздов». Нет, конечно, был сыновий долг, была утраченная Родина, – но здесь я никак не мог её вернуть. И если на Харама всё ещё было определено, даже после гибели отряда, то здесь и сейчас я был просто наёмником, которого гнали в бой. А ведь завтра мне могут приказать открыть огонь по женщинам и детям басков…

Конечно, этот приказ я не выполню. Только в груди разливается какая-то тоска и боль, я будто предчувствую беду. Мне не хочется есть и даже спать, я забываюсь ненадолго и тут же кошмары меня пробуждают… Это предсмертная тоска: все фронтовики верят, что перед «последним» боем они чувствуют свой конец. И уже много раз это подтверждалось. А ведь завтра снова в атаку…

«Только не предавай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит…»

А как же, мама, мне не предать её на чужой войне?

Господи, помоги мне…

Глава шестнадцатая. И снова Очандиано

…Пробуждение было тяжёлым. А очнувшись, я понял, что еле могу шевелиться. Вокруг были белые стены и окна, сквозь треснувшие рамы которых гуляли сквозняки. Рядом на койках валялись точно такие же увечные, а в воздухе висел запах карболки, бинтов и крови. Я не сразу смог вспомнить, как в очередной раз попал в госпиталь…

Крайней точкой моего продвижения на севере стал порт Бермео. 1 мая франкисты заняли город, но разъярённые баски страшной контратакой выбили их. Тогда на помощь бросили больше двух десятков батальонов наваррцев, марокканцев и присоединившихся к нам итальянцев. Атаку поддерживали немецкие панцеры. Но с позиций республиканцев мощно ударила неподавленная авиаций артиллерия. Последнее что я слышал – грохот артиллерийского разрыва…

И снова я в госпитале. Опять осколочная рана, и снова мне везёт: конечности остались на месте. Но воспаления я переношу ещё тяжелее, чем в прошлый раз.

Несколько дней кряду меня лихорадит: я мечусь между явью и сном. Очнувшись, истово кричу, прошу пить… Мне бредется лица ближних: размытый образ отца из далёкого детства, лицо молодой матери, во всех подробностях, я вижу каждую её черту. Какая же мама была красивая… Аркадий Юрьевич (Слава Богу, не тот, какого я выкопал) и Александр Иванович, тянувшие ко мне руки. Они что-то говорили мне, звали за собой, смеялись… Я радовался вместе с ними, тоже тянулся к ним, но вдруг в видение оказался Владислав Михайлович. Он резко опрокинул меня на кровать, и развернувшись к офицерам, начал выталкивать их; а они же, уходя, снова тянули ко мне руки…

Я ждал увидеть глаза басконки, но вместо этого видел её отца. Это видение всё возвращалось, я явственно слышал его голос и не мог понять: почему совершенно неблизкий и практически незнакомый человек так часто мне является?

Но видения закончились и я пошёл на поправку. А басконец мне не привиделся – он меня лечил.

… – Ну что, баск, радуешься меня видеть раненым и обездвиженным? Наверное, ликуешь внутри… Что же, твоё право.

Доктор с усмешкой взглянул на меня:

– Если бы я действительно радовался тому, что ты лежишь раненый, то тебя бы давно закопали, ещё неделю назад. Я спас тебя, русо, но теперь мы с тобой в расчёте.

…Вот так вот, я спас девчонку, а она спасла мою жизнь. Её строго отца звали Айнгеру, он был авторитетным хирургом. Именно его золотые руки чистили мои раны и достали все осколки таким образом, что мои ноги остались на месте.

…Дни в госпитале были до скуки однообразны. Я нехотя общался с парой испанцев, но это были не жизнерадостные и дружелюбные наваррцы. Когда они узнавали, что я русский, общение увядало как-то само собой – с русскими в Испании ассоциировалась помощь большевиков. Да я и не жаловался. После всего пережитого уже не хотелось искать общения; сказывалось нелюдимое детство. Я снова писал матери, теперь врал о том, что стал санитаром и служу при госпитале. В остальное время спал, ел… и тихо грустил. Однажды ночью, нахлынула такая волна тоски по матери и никогда не виданному отцу, что слёзы не удалось сдержать. Я тихо выл, зарывшись под одеяло и надеясь, что никто не услышит. Однако с утра во время обхода в глазах Айнгерру я прочитал что-то вроде… сочувствия?

Когда я наконец-то смог ходить, мне удалось осуществить маленькую мечту. В больничном саду росла сирень, в Испании она отцветает рано, однако страна Басков была горным северным (и относительно холодным) регионом. Потому я сумел дождаться момента, когда ещё дивные и благоухающие цветы не осыпались.

Это было настоящее счастье, вдыхать насыщенный, сладкий, даже несколько пряный аромат. Касаясь нежнейших листов сирени, я будто бы чувствовал под ладонями женскую кожу, до того необыкновенно бархатистой была её листва.

Вдоволь надышавшись, я сел на лавочку и с новой волной нежной грусти вспоминал, как молодая мама приносила в нашу каморку эти дивные цветы. Они сразу будто преображали наше скромное жилище, принося с собой атмосферу праздника… Теперь же я не смел сломать и кустика, боясь оттолкнуть детские воспоминания.

И в тот момент, когда я уже готов был подняться наверх, я увидел ЕЁ, выходящую из дверей больницы. Я узнал её со спины, по силуэту, и будто молния пронзила моё сознание.

– Девушка, подождите! Постойте!

Она лишь ускорила шаг.

– Девушка, пожалуйста, помогите!

Последние слова я выкрикнул с отчаянием. Да, настоящим отчаянием, ведь я ужасно испугался потерять человека, единственного, с кем я хотел бы здесь просто поговорить. И конечно, в душе я жаждал встречи с той, чьи глаза так запали мне в душу…

Женщины милосерднее мужчин. Услышав неподдельную мольбу, она остановилась и обернулась. Понимая, «что» и «как» нужно делать дальше, я вскочил и попытался быстро поковылять к ней. При этом я сильно припадал на правую раненую ногу. Сделав три шага, я практически «честно» неуклюже упал. Это стало последней каплей: девчонка побежала ко мне на помощь.

Мне было действительно больно, и страдания на лице не пришлось изображать. Когда же она склонилась надо мной, я наконец-то разглядел её. Вот это да…

Чёрные, слегка вьющиеся волосы ниспадали ниже плеч, а пряди чёлки красиво очертили чело. Красивые изогнутые брови выгодно подчёркивали невероятно тёплые и самые выразительные на свете карие глаза, обрамлённые густыми ресницами… Картину дополняли полные, красиво очерченные губы и загорелая кожа матового оттенка.

Девушка была невысокой, немного худой и внутри меня сразу родилось сравнение – молодая лань. На вид ей было 16 лет: совсем ещё юная, но уже и не ребёнок.

Сердце забилось так сильно, будто хочет выскочить из груди, а губы сами собой разошлись в улыбке. Я увидел, как дрогнули в ответ кончики её губ, но басконка быстро взяла себя в руки. Она помогла мне встать и доковылять до скамьи.

– Пока не пытайтесь идти так быстро – снова упадёте… Мне пора, счастливо оставаться.

– Подожди… Ты не вспомнила меня? Помнишь, тогда, марокканцы…

Её лицо исказилось гримасой отвращения и стало будто каменным. Я попытался как можно быстрее исправить ситуацию:

– Пожалуйста, прости. Я не подумал, что напомню тебе столь неприятные события. Просто хотел сказать, что мы уже знакомы.

Её лицо стало чуть теплее. Хороший знак.

– Да, я помню вас. Вы защитили меня тогда, а потом ещё и принесли продукты. Немного, но в Бискайи и такое количество – просто роскошь. Я вам благодарна.

– Я рад, что сумел вам помочь. Знаете, если бы вы хоть ненадолго задержались здесь, со мной, я был бы безмерно счастлив. Мне здесь, право слово, не с кем даже поговорить.

– А ваши сослуживцы, с кем вы разоряете мою страну и уничтожаете наши города? Разве с ними у вас нет совместных тем? Я думала, рекете довольно близки друг с другом, а басков считают предателями…

Что же, нечто подобное я и ожидал услышать. И потому у меня уже был готовый ответ:

– Я правда воевал против басков в частях рекете. Но я не карлист, не испанец, и даже не француз. Я прибыл сюда воевать со своими врагами, с «красными», но пути войны… Меня они забросили сюда в тяжёлую пору. Но уж если говорить о судьбе, то и без моего участия наваррцы, в конечном итоге, взяли бы Очандиано. Но не факт, что в отсутствии меня, вас сумели бы спасти… И кстати, я не знаю вашего имени. Меня зовут Никита.

– Дуниша. Я знаю, что вы русский, ваши сослуживцы чествовали вас тогда на улице, помните? И что же вас привело в Испанию? Месть? Кому же, может быть испанцам, которые ничего не сделали вашим родным?

– Нет, дорогая Дуниша, не месть. Сыновий долг, но если вы позволите, то обо всём по порядку. Так что, послушаете мою историю?

Девушка всё-таки согласилась ненадолго задержаться. А это был отличный знак!

…Я рассказал ей всё. Про маму и дедушку, про отца и встречу родителей. На этом моменте басконка усмехнулась – мне показалось, что игриво – и сказала:

– Это добрая традиция мужчин вашей семьи – спасать от насилия и бесчестия попавших в беду девушек!

– Да, есть такое дело…

Я успел рассказать до того момента, как моя мама оказалась в Марселе с ребёнком, без всяких средств к существованию. Дуниша внимательно слушала мой рассказ, и по глазам я видел, что она сопереживает. Однако виновато улыбнувшись, басконка встала и произнесла:

– Простите, я уже очень сильно задержалась. Меня ждёт мама, я уже должна была прийти домой. Мне пора, выздоравливайте…

Я невольно схватил её за руку и дрожащим от волнения голосом вопросил:

– Дуниша, могу ли я рассчитывать на то, что вы ещё сюда придёте и пообщаетесь со мной?

Девушка снова улыбнулась, немного лукаво – но как же застучало моё сердце при виде этой улыбки!

– Завтра я чуть пораньше приду к отцу с едой. И чуть пораньше выйду сюда, а маму предупрежу, что немного задержусь. Завтра вы поведаете мне свой рассказ до конца!

Её прощальная улыбка будто погрузила меня в источник с горячей водой…

Глава семнадцатая. Дуниша

Следующий день прошёл в тревожном, но в тоже время сладостном ожидании встречи. Было немного страшно: вдруг девушка не сможет прийти? Или она расскажет всё родителям и Айнгерру запретит нам видеться?

Но всё прошло благополучно. После того, как Дуниша передала еду отцу, она сумела скрытно выйти ко мне во двор. Кусты буйно цветущей сирени скрывали нас от посторонних глаз, и моему рассказу ничего не мешало…

Я поведал всё. Про детство и угнетение со стороны одноклассников. Про то, как сумел пойти против толпы, про Владимира Петровича и свои первые тренировки. Про Зои, про столкновение с Раулем и то, как я взял реванш. Наконец, про ультиматум группировки Жерома и встречу с «дроздами».

… – Так я прибыл в Гибралтар. А дальше… Дальше была долина реки Харама, высота Пингаррон, Бискайя… Но я не хотел бы тебе рассказывать про эти дни. Война… В ней ничего красивого, в ней только смерть, грязь и боль. Я убивал твоих соотечественников во имя высокой цели, которая оказалась ложной. Но если бы я этого не делал, «красные» убили бы меня. Такая вот правда.

И единственный поступок, которого я не стыжусь и который был бы достоин чести отца – это помощь тебе и твоим близким.

Девушка молча выслушала всю мою историю. По ходу повествования её лицо принимала то сочувствующее, то весёлое выражение: например, когда я с энтузиазмом вспоминал о своих победах на ринге. Когда же я говорил о Зои… девушка не смогла скрыть некоторого недовольства… ревности? Концовку же Дуниша восприняла с выражением скорбного понимания, а выслушав последнее признание… В её глазах я увидел такое удовольствие, что сам воспрял душой, будто солнце на меня взглянуло!

Басконка явно мне сопереживала, и явно была ко мне не равнодушна! А этот факт искрил кровь как игристое вино…

Находясь совсем рядом с ней, я не мог не чувствовать её девичий запах. Не мог снова и снова не впиться взглядом в её глаза. Мои губы вечно раскрывались в улыбке, лишь я переводил на неё взгляд. По телу прошла такая волна лёгкости, будто я неделю отдыхал на лучших курортах! Это настоящая магия, и я был готов на всё, лишь бы ещё раз почувствовать это волшебное чувство.

– Дуниша… Кхм, я… я очень хотел бы, чтобы ты пришла ко мне ещё раз. Ты не против?

– Может завтра?

И снова эта ласковая улыбка, и этот взгляд, подобный встающему на рассвете солнцу!

……………………………………………………………………………………….

Девушка не могла бывать у меня каждый день, а потому четыре дня следующей недели я провёл в тоскующем ожидании, из-за которого с утра портился аппетит. Но во второй половине дня перед каждой встречей, я уже вновь воспарял душой, в надежде, что завтра, завтра! И действительно, на следующий день я встречал эту сказочную девушку…

После той встречи, когда я рассказывал ей про свою жизнь, басконка пришла ко мне не с пустыми руками. Она не могла ещё признаться матери о наших встречах, а потому снеди, которой она принесла, было не так и много. Но как же вкусен был пирог, который девушка помогла испечь маме! Я без остатка проглотил оба куска, даже не подумав, что возможно один был рассчитан на неё. Тут же начал судорожно извиняться, мертвенно бледня и заикаясь от волнения. Но наглая девчонка лишь счастливо рассмеялась и сказала, что постарается приготовить что-нибудь ещё. Выражая свою благодарность, я нежно взял её маленькую ручку в свою, и мягко прикоснулся к ней губами. В последний же момент подняв глаза и скрестившись с ней взглядом, я как бы сказал: «так же нежно я буду касаться твоих губ». Видя, как она встрепенулась, сжалась от одного моего прикосновения, нетрудно было догадаться, что Дуниша совершенно неискушённая девушка. Впрочем, как и я. Но в её глазах наряду с испугом и волнением я увидел ответное желание – желание прикоснуться ко мне, почувствовать жар моих губ… И как же велико было искушение накинуться на неё, до боли сжать в своих объятиях, впиться поцелуем в её полные, нежные, ещё нетронутые губы… Ощутить тепло её тела, дышать только лишь ароматом шелковистых волос… Отстраняя её руку, но невероятно сильно желая хоть как-то растянуть этот миг, я слегка подул на её тонкие пальчики, лаская кожу…

…Все три наши встречи мы безостановочно разговаривали, порой от волнения перебивая собеседника; не всегда осознавая смысл сказанного, мы одновременно искали глаза друг друга, но найдя, смущённо отводили взгляд. И тут же весело и счастливо смеялись. Весело, потому что над собой, над своей неловкостью, и счастливо – потому что были рядом…

Настоящая война изначально стала запретной темой. Пробовали говорить о истории и литературе. Я любил историю и восхищался страной Басков, веками не покорявшейся захватчикам, в том числе таким серьёзным, как арабы или франки Карла Великого. Вспомнив о последнем, никак нельзя было оставить без внимания «песнь о Роланде». И как я и думал, романтичный Роланд, любимец француженок, для басконки был лишь очередным захватчиком. В Басконии были свои герои, свои романтичные рыцари.

Взять хотя бы Пелайо, победителя мавров при Ковадонге, или Санчо III, великого короля Наварры, происходившего из рода басков. Томаса Де Сулакарреги, неукротимого предводителя карлистов, павшего при осаде Бильбао; Сида Кампеадора, пускай просто общеизвестного испанского героя, но боровшегося с общим врагом – маврами.

Хотя… некоторое время спустя Дуниша начала называть меня «мой Эроллан» (баскское имя Роланда), – как и героя баллады – захватчика, пришедшего на её землю; но честного воина с добрым сердцем.

Дух свободолюбивых басков передавался в их сказках, в их мифологии. Горцы противостояли в них различным естественным и противоестественным противникам. Из того, что мне рассказала Дуниша, мне более всего понравились сказки: «как появились в Пиренеях горы и ущелья» и про «моряков-басков и три волны». А «сказку про баска Ганиса и испанскую королеву», рассказанную мне перед тем, как мы расстались в очередной раз, я запомнил практически дословно:

…Случилось это в Басконии лет этак сто назад. Шли по горной дороге к перевалу, что отделяет страну Францию от страны Испании, двое. Баск по имени Ганис, которого знала вся округа, и прекрасная девушка. И была эта девушка сама Испанская королева. Быстро шли Ганис и Испанская королева, но вот королева остановилась и спросила:

– Ганис, баск Ганис, как я смогу отблагодарить тебя за службу? Хочешь золота, Ганис? Идём со мной в Мадрид, и ты станешь там генералом или камергером…

– Камергером, королева? – улыбнулся Ганис. – Нет, я не могу быть камергером, потому что за дверями вашего двора не увижу вершин Пиренеев. Да и генералом, королева, я не смогу быть. Бой барабана не для моих ушей. Я привык к песни ветра, гор и деревьев. Мне нравится эта музыка, и только эта музыка – мой походный марш. Шерстяной берет баска, королева, дороже мне почестей и власти.

– Ганис, баск Ганис, вот и река, – сказала опять королева. – Высоко стоит в ней вода. И я вижу солдат, Ганис. Они хотят помешать нам. Но если ты спасёшь меня, если перенесёшь через эти бурные воды, то, когда я буду в Мадриде, я подарю тебе дворец и годы отдыха и богатства за эти минуты усталости.

– Не бойтесь, королева, – ответил Ганис, – не бойтесь ни холода, ни бурного потока. Вы увидите свой Мадрид! Но ничего не говорите мне о дворце, который ждёт меня в Мадриде, молчите и о годах покоя и богатства. Что Ганис будет делать в вашем городе, где люди днём и ночью живут в каменных клетках, один над другим, один рядом с другим, как будто их заживо похоронили? Баск родился в горах и в горах должен умереть. Постель для баска – утёс, поросший мхом. Здесь он видит сны, и сны его пахнут тмином и тимьяном, они кружатся над его головой, как птицы над Пиренеями.

Замолчала королева и закрыла глаза. Расступились скалы, и поток остановил свои волны, потому что Пиренеям понравились слова Ганиса.

И солдаты не смогли выстрелить из ружей.

А когда королева открыла глаза, она была уже на другом берегу, генералы и камергеры встречали её, чтобы увезти в Мадрид.

А Ганис, никому не известный бедный баск в шерстяном берете, с макилой за поясом, остался в Пиренеях. Южный ветер – Айке Эгоа принёс к баскским селениям звон колоколов. Это королева Испании въехала в город Мадрид. Но Ганис остался в своей стране, среди своих друзей, своих гор, и Айке Эгоа рассказывал ему сказки такие же старые, как сама Баскония…

…Конечно, на следующую встречу не обошлось без сказаний моей родины. Больше всего я любил сказки про богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алёшу Поповича. Они также понравились Дунише, и тем сильнее был её восторг, что все три былинных богатыря были историческими личностями. Ведь лежат же в Киево-Печерской Лавре мощи Святого Илии Муромского, прославленного в том числе, как и воина. Ведь был же дядя Владимира Красного Солнышка – Добрыня Никитич – другом и сподвижником Святослава и его сына, наместником Новгорода. И ростовский боярин Александр Попович, последний русский богатырь, сложивший голову в битве на реке Калке, в самоубийственной атаке, отбросившей монголов… Все они жили и творили свои подвиги во славу Русской земли.

Понравилась девушке и моя догадка о том, что Змей Горыныч – это образ, олицетворяющий степь и все кочевые народы, ею исторгнутые. Отсюда и срубаемые головы: одну срубишь – появится другая. Разбил Хазарский Каганат Святослав – и тут же пришли печенеги. Справились с ними Владимир Красное Солнышко и Ярослав Мудрый – налетели половцы. Остановили половцев – появились татаро-монголы… Не стало Золотой Орды, освободились от унизительной дани, но Московскую Русь тут же окружило кольцо враждебных ханств: Казанское, Астраханское, Крымское. Так и жили мои предки: в кольце «фронтов»…

Со сказок и былин наших народов мы плавно перешли к литературе. Дуниша конечно знала и Мигеля Сервантеса, и Лопе де Вега; наверняка всем испанцам (а скорее, всем европейцам) были известны Дон Кихот и Санчо Панса, а также герои «Собаки на сене». А вот то, что между писателями имелся определённый конфликт, и Дон Кихот писался, в том числе, как карикатура с Лопе де Веги – этого я не знал.

Ярая патриотка своей земли, басконка не могла пройти мимо философских измышлений Пио Бароха-и-Несси, не могла не восхищаться чистотой помыслов, которые воспевал Антонио де Труэба-и-ла Кинтана.

Чем мог ответить я? В эмигрантских кругах был очень популярен Бунин и его «Тёмные аллеи», понравилась мне и «Жизнь Арсеньева». Настоящий фурор произвели «Юнкера» Куприна. А из русских классиков более всего я уважал Лермонтова. Сегодня все знают его именно как талантливого поэта. Но ведь он – русский офицер, с честью сражавшийся на Кавказе! Между прочим, имел репутацию забияки и смельчака. Его «Мцыри» в юношестве часто лежал под моей подушкой – я черпал в герое произведения вдохновение для собственных свершений. И находясь в Бискайи, я не мог не сравнить героев Лермонтова с собой: ведь я также воевал в горах со свободолюбивым народом, также был очарован красотой горянки. Восхищение природой Кавказа перекликалось с мои восхищением Пиренеями.

И конечно, эти сравнения находили благосклонное восприятие Дуниши; пересказы вызывали живой отклик и неподдельный интерес. Однако, стихи Лермонтова я не цитировал. Помнил только одно и не мог красиво перевести его на испанский. Так что для этого произведения я ждал удобный момент, когда интонация и чувства, вложенные в слова, будут красноречивее перевода.

Я, правда, пытался перевести незамысловатые, но жизнеутверждающие стихи поэта и гусара Дениса Давыдова. Но уже на «…сабля, водка, конь гусарский…» я понял, насколько для меня как переводчика это неподъёмная работа.

…Сирень отцветала, но заживали и мои раны. Под предлогом разработки ноги я выпросил у начальства разрешение гулять по окрестностям. Получить его было очень тяжело, ведь на одинокого солдата могли совершить нападение. Однако мне удалось (с помощью жалования) добиться цели. Для сохранности мне даже выдали револьвер.

А Дуниша открылась матери, что в её жизни появился настоящий кавалер. Не уточняя впрочем, что он является врагом её народа… Гуляли мы днём и не очень долго – два, в лучшем случае три часа. Хотя этого было достаточно для любого происшествия, но мама как-то отпускала девушку. Полагалась, очевидно, на собственную интуицию.

…Встречались мы в лесу, начинающемуся на скатах местных гор. Я и сам волновался за Дунишу; потому условился, что буду приходить заранее и держать её на виду, пока она добирается по дороге.

Я восхищался природой страны Басков, только сюда попав. Теперь же окончательно и бесповоротно влюбился… Лес, в которым мы бродили, был достоин того, чтобы его воспели поэты.

…На тропинках мягко шуршала неубранная листва, добавляя к нашим прогулкам какую-то осеннюю неторопливость и лиричность. Свежий весенний воздух, насыщенный ароматом горных цветов, хотелось вдыхать каждый миг – он пьянил и дурманил, делая и так счастливые моменты ещё более яркими. Вокруг, покуда удавалось бросить взгляд, буйно раскинулась зелень, радуя взгляд насыщенным светло-изумрудным оттенком…

Сам лес был представлены буками, вязами и дубами; молодая распускающаяся листва их дополняла острое чувство зарождения жизни, молодости и весны. Чем дальше мы поднимались, тем гуще росли деревья и тем сильнее становилось чувство оторванности от реальности. Горы напоминали о себе живописно разбросанными валунами, да изредка торчащими вверх скальными участками, покрытыми зелёным мхом. В одном месте они образовывали практически идеальной формы арку, под которой, загадочно улыбаясь, меня провела счастливая басконка.

– Что это за место? И чему ты так радуешься, маленькая хитрюшка?

– Это арка влюблённых. Считается, что если пара проходит под ней, то они навсегда останутся в памяти друг друга.

Я остановился, почувствовав удобный момент для… для чего? Додумать мне не дала Дуниша, весело прыснув и побежав вверх по дороге…

Здесь было прохладно, но не холодно. Запахи леса и пение птиц будоражили сознание, казалось, я попал совершенно в иной мир, басконскую сказку, в которой не было никакой Гражданской войны. Будто стоило углубиться в лес, сделать несколько шагов в сторону от тропинки – и всё, я уже не смогу вернуться… Жаль, что это не могло быть правдой.

Конечно, заживающая нога не позволяла мне заходить далеко. Но у нас было время, и с четвёртого захода Дуниша провела меня к своему любимому месту. И хотя я очень устал, волоча изрядно болевщую ногу, но зрелище, которое мне открылось, превосходило самые смелые ожидания.

Тонкая горная речка в одном месте проходила сквозь скальный участок. При этом хаотично разбросанные валуны, густо покрытые зеленью, преграждали ей путь. Чистейшая вода будто протекала сквозь них, а затем срывалась вниз, буквально на полтора метра, чтобы наполнить маленькую чашу лесного озера. Из него речушка продолжала свою дорогу в предгорья…

Лес в этом месте рос не слишком густой, и солнечный свет отражался в глади родниковой воды, освещал кроны деревьев и бьющий поток маленького водопада. Зрелище завораживало…

– Тебе нравится?

– Да, Дуниша, это место великолепно! Как ты его нашла?

– Глупенький, я же ребёнком облазила всю округу. Подняться на полкилометра выше, и мы бы увидели высокий водопад, бьющий с пятнадцати метров. Но хотя он и красив, водной чаши там нет, и встать под струи падающей воды нет никакой возможности – камни невероятно скользкие, а поток очень силён… А здесь, чуть позже, летом, мы обязательно купаемся с подругами. Поверь мне, это невероятные чувства – встать под водопад и наслаждаться тем, как вода ласкает твоё тело…

Перед моим взором тут же предстала обнажённая басконка, купающаяся в этом самом озере. Видение было столь соблазнительным, что очевидно что-то изменилось в моём взгляде. Девушка, заметив это, игриво усмехнулась, склонилась над водой, и распрямившись, плеснула мне в лицо целую горсть родниковой воды!

Ну что же, если горянка думала, что я не отвечу, она заблуждалась. Ответная пригоршня окатила и её платье, и её голову. А пять минут спустя мы оба были мокрыми с ног до головы…

Побеждая в этой баталии, я, счастливо смеясь, обливал Дунишу с обеих рук. Но и с моей стороны произошла недооценка «противника»: с разбегу, дико визжа, басконка упругим шариком ударила меня в грудь. Естественно, я опрокинулся в воду, но и бойкая девчонка полетела за мной.

…И вот она в воде, в насквозь промокшем платье, плотно облегающем её девичье тело. Лицо, покрытое капельками росы, мокрые волосы, откинутые назад, густые ресницы, от воды ставшие будто ещё чернее и так выразительно подчёркивающие её бездонные глаза… Она сама – моя сказка, моя мечта, моя женщина… Она оказалась слишком близко, чтобы я смог себя удержать, чтобы смог остановить свой порыв… Нет, она оказалась слишком близко, и, когда я прижал к себе дрожащую от холода хрупкую девушку, она не пыталась отвести голову, остановить моё движение… Мои губы нашли её уста и слились с ними воедино – с лёгкими укусами, горячо, жадно… Даже холод воды ненадолго отступил. Я чувствовал лишь гибкое тело юной девушки в моих объятиях.

Когда же мы всё-таки выбрались из воды, возникла необходимость раздеться, высушить одежду. Что же? На мне осталось нательное армейское белье, на ней – какие-то короткие панталончики и что-то, чему я не знал названия, сверху. Естественно, мокрое бельё не скрывало моего мужского возбуждения, и когда я вновь стал искать объятия девушки, она лишь смущённо отстранилась. Это было горько, но имело своё объяснение: ортодоксальные католики, баски считали интимную связь мужчины и женщины до брака верхом позора. Естественно, сейчас Дуниша испугалась (и довольно справедливо), что ещё чуть-чуть, и мы потеряем головы, совершим то, на что благословлены только супруги.

– Дуниша, не бойся. Клянусь честью русского дворянина, я не воспользуюсь твоей неопытностью и не лишу тебя чести. Прости меня за мой порыв, я…

– Нет, Никита, не извиняйся. Мне с тобой очень хорошо, просто сейчас этого и так достаточно. Но пока одежда сушится – давай посидим чуть поодаль друг от друга; – и, уже со смешком, она продолжила, – Теперь ты знаешь, каково удовольствие купаться в этом озере!

…………………………………………………………………………………………..

Пока сохла одежда, я также узнал, каково удовольствие стоять под струёй водопада… Как и говорила басконка, ощущения были какими-то волшебными, – будто холодная вода смывала всё горе, все обиды, усталость, делая чище не только тело, но и душу. Хотелось стоять под ней ещё и ещё…

Но время свидания подходило к концу, и пришлось возвращаться в город. Мы шли смущённые, не смея начать разговор. Это молчание было тягостным, я пытался собраться с мыслями, что-то сказать, – но в голове царил полный сумбур. Только на опушке леса перед самым расставанием девушка крепко сжала мою руку и сильно-сильно меня обняла, будто желая стать единым целым. И когда мои губы коснулись краешка её губ, она не отстранилась; на этот раз поцелуй был очень долгим и нежным.

………………………………………………………………………………………….

В эту ночь я не мог уснуть, каждую секунду прокручивая в памяти видения дня. Наверное, самого счастливого в жизни… Хотелось петь, кричать, делиться своим счастьем с окружающими… Но я был вынужден хранить тайну.

Тело взбудоражилось так, будто по нему пускали электрические разряды. Понимая, что не смогу уснуть, я выглянул в окно. Огромная полная луна встретила меня, ночной воздух был неожиданно тёплым, а ночь пронзали серенады сверчков… И в этот миг я осознал, что невероятно хочу быть рядом с Дунишей. Не завтра, не послезавтра, а именно сейчас, именно сию секунду!

Сборы заняли совсем немного времени. Не возникло проблем и на выходе из госпиталя – через незакрывающееся окно с торца корпуса. Здесь обычно курили.

Путь от госпиталя до дому басконки занял совсем немного времени. Я уже знал, где окно Дуниши, но аккуратно стучась в него, замирал от волнения и страха. Когда же показалось лицо девушки, моё сердце забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди!

– Никита, что ты здесь делаешь? Что случилось?!

– Да ничего, успокойся. Просто я не мог заснуть, не услышав ещё раз твой голос… Ведь ты не позволишь бессоннице мучить меня?

– Ха-ха-ха… Ты мой хороший. Ну, хитрый лис, я не могу отказать тебе в этом. И…и я тоже не спала. Не могла заснуть, вспоминала сегодняшний день. Мечтала, что ты пришёл бы ко мне и постучался в окно…

– Ах ты маленькая лисичка! Ещё меня называешь хитрым!

– Нет. Всё так действительно и было. Мечты порой сбываются…

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, я протянул к ней руки и позвал:

– Иди ко мне…

В одной ночной сорочке девушка перелезла через подоконник, и я тут же подхватил её на руки, на секунду задержав в воздухе… Она прижалась ко мне, как котёнок, ища тепло и защиту. Мне даже показалось, что девушка по кошачьи заурчала…

Мы сели на лавочку во дворе их дома, тесно-тесно прижавшись друг к другу. Я уткнулся лицом в её волосы не в силах отказать себе в наслаждении вдыхать их аромат, девушка же уютно устроилась в моих объятиях, не желая нарушить магию этого мгновения…

– Дуниша, помнишь, мы говорили о стихах Лермонтова? Я немного слукавил, когда сказал, что не знаю наизусть его произведений. Кусочек одного я припас, в надежде перевести и прочитать. Перевести на испанский я не смог, но хочешь услышать его на русском?

– Конечно, мой милый Эрролан, я как раз и хотела послушать тебя на твоём родном языке…

Тогда к потоку с высоты,

Держась за гибкие кусты,

С плиты на плиту я, как мог,

Спускаться начал. Из-под ног

Сорвавшись, камень иногда

Катился вниз – за ним бразда

Дымилась, прах вился столбом;

Гудя и прыгая, потом

Он поглощаем был волной;

И я висел над глубиной,

Но юность вольная сильна,

И смерть казалась не страшна!

Лишь только я с крутых высот

Спустился, свежесть горных вод

Повеяла навстречу мне,

И жадно я припал к волне.

Вдруг – голос – легкий шум шагов…

Мгновенно скрывшись меж кустов,

Невольным трепетом объят,

Я поднял боязливый взгляд

И жадно вслушиваться стал:

И ближе, ближе все звучал

Грузинки голос молодой,

Так безыскусственно живой,

Так сладко вольный, будто он

Лишь звуки дружеских имен

Произносить был приучен.

Простая песня то была,

Но в мысль она мне залегла,

И мне, лишь сумрак настает,

Незримый дух ее поет.

Держа кувшин над головой,

Грузинка узкою тропой

Сходила к берегу. Порой

Она скользила меж камней,

Смеясь неловкости своей.

И беден был ее наряд;

И шла она легко, назад

Изгибы длинные чадры

Откинув. Летние жары

Покрыли тенью золотой

Лицо и грудь ее; и зной

Дышал от уст ее и щек.

И мрак очей был так глубок,

Так полон тайнами любви,

Что думы пылкие мои

Смутились. Помню только я

Кувшина звон, – когда струя

Вливалась медленно в него,

И шорох… больше ничего.

Когда же я очнулся вновь

И отлила от сердца кровь,

Она была уж далеко;

И шла, хоть тише, – но легко,

Стройна под ношею своей,

Как тополь, царь ее полей!

Недалеко, в прохладной мгле,

Казалось, приросли к скале

Две сакли дружною четой;

Над плоской кровлею одной

Дымок струился голубой.

Я вижу будто бы теперь,

Как отперлась тихонько дверь…

И затворилася опять!

Тебе, я знаю, не понять

Мою тоску, мою печаль;

И если б мог, – мне было б жаль:

Воспоминанья тех минут

Во мне, со мной пускай умрут.

Это был фрагмент «Мцыри». Девушка с удовольствием выслушала меня, нежно смотря в мои глаза. Когда же я закончил, она стала читать какие-то стихи (или быть может песню) на родном баскском, который я всё же плохо понимал.

Вслушиваясь в её чарующий голос, я бесконечно наслаждался этим мигом: теплом девичьего тела, пряным запахом окружающей природы, смешивающимся с ароматом её волос, волнующим и будоражащим… Я начал щекотать кожу её шеи своим близким дыханием, но басконка не сбилась и дочитала до конца. Затем, закончив своё нежно-певучие стихотворение, Дуниша повернулась ко мне и повторила последние слова на испанском:

– …девушка сказала ему: я буду любить тебя вечно…

Меня будто окатило тёплой морской волной. Слова, которые могли отчётливо рассказать о моих чувствах, слова, которые роились в глубине сознания и которые я почему-то боялся произнести, – они вырвались на свободу:

– Я люблю тебя, Дуниша, больше жизни люблю!…

Наши губы вновь нашли друг друга в ночной тиши… И только полная луна услышала наши стихи, и только полная луна услышала наши признания…

Глава восемнадцатая. Выбор

Бурно вспыхнувшие чувства заслонили войну. Казалось, что её больше нет или она есть где-то в другой стране, другом мире. Что же, мой мир действительно стал на некоторое время иным, но война никуда не делась и продолжала собирать свою кровавую дань.

С момента моего попадания в госпиталь прошло уже больше месяца. И всё это время упорнейшие бои в стране Басков продолжались. После неудачного для меня штурма Бермео части франкистов, усиленные итальянцами, начали наступление на Бильбао, столицу Бискайи. Республиканское командование оттянуло войска к «Центуриону» (системе комбинированных долгосрочных и земляных укреплений, воздвигнутых вокруг столицы). Создавали его французские инженеры, строившие линию Мажино. Собственно говоря, по планам правительства, «железный пояс» (второе название «Центуриона») должен был стать основным рубежом обороны, на котором будут дано решающее сражение за страну Басков. Что же, они не ошиблись на счёт «решающего». Только не угадали «финалиста».

«Центурион» не стал рубежом, через который франкисты не смогли переступить. Во-первых, его так и не достроили, причём именно с восточной стороны, – где наступали враги. Во-вторых, благодаря измене, подробные планы «железного пояса» оказались в руках генерала Молы ещё до начала боёв.

А армия басков, которая так неистово сражалась за каждый метр своей земли, начала выдыхаться. Безусловно, сказалось то, что с превосходящими силами противника северяне сражались в одиночку. Да и скоординировать свои действия Сантандер, Астурия и Бискайя не смогли, хотя бригады астурийцев бились за Бильбао. Непоколебимое господство «Кондора» в воздухе, массированные артиллерийские удары, наконец, безостановочное отступление по своей земле – все эти факторы морально надломили горцев.

Но и это не единственные причины поражения северян. Несмотря на то, что все баски сражались за свою землю, их батальоны сформировали по признаку политической принадлежности. При этом батальоны анархистов проявили самые низкие боевые качества: они могли оставить участок фронта, поднять мятеж или не выполнить прямой приказ. В решающие моменты битвы такой поступок, по сути, являющийся изменой, приводил к однозначному поражению басков.

Правительство Испанской республики также не спешило оказывать военную помощь северянам. Решающий успех франкистов был обусловлен абсолютным господством в воздухе немецких легионеров. Об этом было сказано уже не раз. Естественно, переброска крупного авиационного отряда с центрального фронта могла переломить ход битвы. Тем более, главный враг «красных» лётчиков – легион «Кондор» – воевал здесь в полном составе. Однако помощь пришла слишком поздно: всего около десяти самолётов перед штурмом Бильбао. Капля в море… Были также предприняты второстепенные наступательные операции – на Суговию и Уэска, которые закончились провалом. Они даже не смогли отвлечь на себя хоть сколько-нибудь значительные силы националистов. И сами попытки помочь баскам предпринял уже новый глава республиканского правительства Негрин; Кабальеро же не считал спасение Северного фронта приоритетной задачей.

В конечном итоге, тяжёлые потери, неудержимое отступление и отсутствие надежды на реальную помощь, сломало командование и руководство басконцев. Солдаты ещё дрались, ещё предпринимались попытки нанести сильные, хоть и несогласованные контрудары, – но уже выпускались из тюрем политические заключённые, уже отказывались взрывать мосты и заводы…

За Бильбао можно было долго сражаться, можно было в упорных уличных боях вымотать наступающих франкистов. Столица басков могла повторить судьбу Мадрида, а начатое масштабное наступление «красных» на центральном фронте как минимум подарило бы отсрочку. Но сломленные баски оставили город…

Боевые действия несколько затмили одно очень важное событие: 3 июня в «авиакатастрофе» погиб генерал Мола, – командующий «северной» армией националистов. Он был ярым монархистом и пользовался огромным авторитетом среди тех же наваррцев. Кроме того, до возвышения Франко именно Мола был военным лидером восстания. Может быть, я бы и поверил в то, что произошёл несчастный случай, однако месяцем ранее Франко обеспокоился вопросом централизации власти в своих руках. В разгар боёв19 апреля был обнародовал «Декрет об унификации» – создавалась единственная партия: «Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления». С недовольными каудильо легко расправился, посадив в тюрьму и выписав смертный приговор даже Мануэлю Эдилья – бывшему лидеру испанской фаланги. Но легко ли было заключить под стражу генерала действующей армии, чрезвычайно популярному в войсках? Пускай он и не проявил явных признаков неудовольствия, но какая-то информация могла «просочиться».

И всё встаёт на свои места. Как Франко стал лидером реакционных сил? Сумел договориться с итальянцами и немцами о помощи, а те очистили Гибралтарский пролив от кораблей Республики. Переправился на континент во главе собственной гвардии – регуларес. Чтобы о них не говорили, но боевые качества марокканцев всегда оставались очень высокими. Совершил стремительный марш по южной Испании, и везде, где появлялись регуларес, была обеспечена победа фалангистов. И вот он, секрет успеха – два мощных столпа: регуларес и военная помощь. Это они вывели Франко в лидеры.

Однако Мадрид франкисты (уже франкисты) взять не смогли. Затем последовали тяжелейшие бои на Хараме, в ходе которых регуларес понесли огромные потери. А военная помощь со стороны Италии и Германии оборачивалась политической зависимостью: воины «дуче» даже не пытались скрывать свои захватческие намерения. То-то испанцы обоих лагерей радовались, когда итальянцев разбили на Гвадалахаре! …под Франко зашатались оба столпа.

А Мола наоборот, начал их обретать. Одним из них могли стать рекете, которые, безусловно, пошли бы против зависимости от итальянцев или немцев. Другим столпом было уважение, помноженное на предстоящую победу на Севере. Громкую победу, которая стала бы неизбежной после падения Бильбао!…Гибель Молы была для Франко очень своевременной.

И тут возникает ещё один вопрос: а кто всё-таки отдал приказ о бомбардировке Герники? Я прочитал все газеты, которые оказались в моём распоряжении, а солдатские слухи отлично дополняли картину. Ситуация получалась следующая: Франко отрицал любую причастность своих ВВС к уничтожению города, немцы и итальянцы также отказывались брать на себя ответственность. Официальной была признана версия, что баски сами сожгли (священный для них!) город. Конечно, это была ложь, шитая белыми нитками.

Результат от разрушения Герники также был неоднозначен. Анархисты стали разбегаться, бросили фронт, что обеспечило наш рывок к Бермео. Однако их части итак были самыми нестойкими. Остальных же басков гибель священного города сплотила и дала новый толчок к яростному (пусть и недолгому) сопротивлению. Гибель Герники вызвала также глубочайший международный резонанс, результатом которого стала открытая Францией граница и увеличившийся приток добровольцев в интербригады.

И кто отдал приказ? Франко? Ему-то это зачем? Во время наступления на Мадрид, «союзная» авиация не предпринимала попыток уничтожения города. Зато в день начала боевых действий на Севере сильнейшей бомбардировке подвергли Дуранго. И этому преступлению не предали такой же известности лишь потому, что в Дуранго не случился столь страшный пожар, который нанёс основные разрушения Гернике. А кто отдал приказ? Командующий фронтом генерал Мола. Ещё один повод считать его смерть неслучайной: возможно Франко как-то хотел отмежеваться от действий жестокого генерала.

Впрочем, Испания всегда была страной, где процветали политические интриги и борьба за власть. Очень скоро моё внимание отвлекло другое событие и связанная с ним ситуация.

… – Подлый мерзавец! Так ты отплатил мне за спасённую ногу?! Лучше бы её тебе отхватили по самые….! Да как ты вообще посмел?! Проклятье, ведь я тебя предупреждал! Из-за тебя мою дочь не возьмёт в жёны ни один честный баск! …завтра же ты отправляешься под Брунете. Надеюсь, больше тебе не повезёт!

…После падения Бильбао и захвата Бискайи война на Севере не закончилась. Ещё оставались в строю Сантандер и Астурия, ещё жива была армия басков. Так что помощь им не теряла главного смысла.

И республиканцы её оказали. Да ещё как! Под Брунете началось масштабное наступление «красных», цель которого, очевидно, заключается в окружении Мадридской группировки франкистов. Если это произойдёт, то в войне наметится коренной перелом. Вот где немецким лётчикам небо покажется «в овчинку»!

Только я-то воевал по другую сторону. Да даже не важно по какую: в очередной мясорубке шансов выжить было одинаково мало у всех…

Айнгеру был взбешён. Отцовская обида за дочь, помноженная на неприязнь ко мне как к захватчику и иностранцу (иной веры!), да плюс ко всему взрывной темперамент горца – всё это нашло выход в гневе. Он не желал ничего слушать и слышать, поскольку картинка, выстроенная в его голове, была конечна. И всё-таки я попытался:

– Послушайте, вы говорите о том, чего не было! Я и Дуниша любим друг друга, я хотел бы просить…

– Что?! Не было?!! Кому ты рассказываешь! Или ты думаешь, что я не понимаю, чего хочет солдат от наивной девчонки?! Твоя радость, что ты её совратил, а не изнасиловал! Иначе я бы тебя своей рукой…

– Да послушайте меня! Мы любим друг друга, это взаимно! Я хотел бы…

– Да мне плевать, что ты там хотел!!! …запомни, русский: Дунишу ты больше никогда не увидишь.

Последние слова прозвучали как выстрел. Если вначале я несколько оробел под напором баска, то сейчас с трудом удержал себя от того, чтобы не кинуться на Айнгеру. Только мысль о Дунише остановила меня: я не хотел, чтобы она страдала из-за отца.

……………………………………………………………………………………..

Не буду скрывать, поначалу я отчаялся. Хотелось кричать, рычать, кого-нибудь, наконец, убить! Но в тоже время к горлу подбирался огромный ком, мешающий не только есть и пить, но даже дышать. Дуниша, моя Дуниша, моя любимая… Сколько бы я отдал лишь за то, чтобы ещё раз её увидеть, обнять, почувствовать девичье тепло и нежный аромат её волос… Ещё раз её услышать, почувствовать её губы в поцелуе! Просто поговорить с ней, по-людски попрощаться… Разве многого я хотел?!

Однако уныние – грех, а слёзы делу не помогут. Я мужчина, я воин, я через столько прошёл, – и неужели кто-то меня остановит на пути к любимой, неужели я спасую тогда, когда на кону моё сердце?!

Как только я перестал унывать, сердце разожглось дикой, яростной надеждой. Я увижу её! Я услышу её! Пускай война, пускай смерть, – но я познал любовь и не уеду просто так!!! В голове сразу закопошились различные варианты действий.

Айнгеру, подлец, дал мне плохую аттестацию: «склонен к дезертирству». Он заранее поговорил с начальником госпиталя. Представил меня симулянтом, пытающимся увильнуть от фронта, и настоял на том, чтобы в эту ночь со мной дежурили два бойца из местной охраны. Последние получили соответствующие инструкции.

Но сам баск после смены должен был отправиться домой. Наша очередная встреча с девушкой намечалась только на завтра, и возможно, отец просто ей ничего не скажет. Самый оптимальный вариант: Дуниша не попытается бежать из дома, чтобы увидеться, не будет ругаться с отцом. Она просто придёт, а меня уже не будет… Неплохо. Но не на того напал.

Когда план действий уже сложился в моей голове, усилием воли я заставил себя заснуть. Проснулся под вечер, когда отец любимой сдавал дежурство. Постарался натянуть на лицо самое скорбное из всех выражений, на которые был способен. Даже прикидываться особо не пришлось, ведь не смотря ни на что, волновался я сильно, на душе упоённо скреблись кошки.

С охранниками я через некоторое время попытался заговорить. На моё счастье, это были необстрелянные селяне, недавно мобилизованные. Но с оружием в руках они чувствовали свою безграничную власть. Надо мной они легко подтрунивали, впрочем, с ноткой некоторого сочувствия: сами-то на фронт не рвались… В то же время было видно, что на встречу они мне не пойдут, а любую попытку покинуть больницу постараются пресечь всеми силами.

Но они не знали ни меня, ни мой боевой путь. Их шутки и даже неприкрытые издёвки я встречал с угодливой покорностью. Так что к вечеру испанцы совсем перестали видеть во мне хоть какую-то опасность. Признаться, в некоторые моменты мне было тяжело себя сдержать. Выручало осознание того, что моим конвоирам в конце придётся ответить за слова и поступки…

Ближе к ночи, после всех обходов, мы по-тихому сели играть в карты. Я,

специально поддаваясь, проиграл им не особо нужные вещи и часть денег. Когда же спустилась ночь, предложил пойти покурить.

До этого на перекуры они ходили по очереди, я же как некурящий оставался ждать в палате с одним конвоиром. А тут предложил сходить вместе, якобы захотел попробовать «на последок». Никакой угрозы испанцы не почувствовали…

… – Дай-ка огоньку!

Я склонился над протянутой к моим рукам спичке, сигарета в зубах. Это были настоящие папиросы, меня угощали по душевной доброте! Неплохо тыловики живут…

Закуриваю, но не вдыхаю дым… Рывком распрямляюсь и в челюсть первого испанца летит мощнейший диагональный хук! На таком расстояния он даже не понял, что происходит. Только подкинуло голову, а тело с грохотом рухнуло на спину.

Бил правой, чтобы наверняка. Второй не сразу сообразил, что происходит; я схватил его за ворот и с силой ударил лбом в раскрывшийся для крика рот. Правой корпусной апперкот в «солнышко», чтобы звука не издал – и коленом в челюсть. Поймав этот удар, согнувшийся от боли противник рухнул ничком, как подрубленное дерево. Всё, путь свободен!

Мой план оказался прост и от того действенен: легко разобравшись с нерасторопными охранниками, я оказался рядом с единственным на момент возможным выходом – незакрытым окном в курилке на первом этаже. И – вуаля! Я в саду!

Как же я бежал… Забыв про больную ногу, про риск, – да про всё на свете забыв, – я рвался к дому любимой, сотрясаемый жаркой надеждой и леденящим страхом. Эти чувства меняли друг друга как плохие часовые. Ведь что стоило Айнгеру на одну ночь послать дочь к родственникам или запереть окно? Или придумать ещё какие-то подлости?

Нет. Слава Богу, нет! Когда я оказался на месте, окно в комнате девушки было приоткрыто, оттуда лился мягкий свет.

– Дуниша!

Мой негромкий оклик показался мне всё же чересчур сильным. Однако никакой ответной реакции не последовало.

– Дуниша!!

Я чуть ли не выкрикнул её имя, на долю секунды показалось, что из окна сейчас покажется её отец. И тогда действительно всё. Но нет…

– Никита! Милый, ты снова пришёл ко мне! Но мы же договаривались встретиться завтра. Папа дома, я не могу…

Насколько может быть счастлив человек? Есть ли какая-то шкала измерений? Не знаю, но в тот момент, когда я увидел любимую, с меня будто рухнула гора. Чуть ли не прослезился от радости: вот же она, маленькая басконка, похитившая моё сердце! Теперь уже никто не сможет остановить меня, не помешает нашему прощанию…

Первые секунды я слушал её голос, даже не вникая в слова, просто наслаждаясь любимым звучанием. Когда же ко мне вернулось понимание происходящего, я перебил девушку:

– Дуниша, подожди, пожалуйста. Завтра мы не увидимся. Меня отправляют на фронт. Не без помощи твоего отца, но это не важно. Важно другое. Я пришёл попрощаться. И я очень рад, что увидел тебя, ведь более всего на свете боялся, что мы уже не встретимся… Солнышко, пока ты рядом – я самый счастливый на свете мужчина. И если ты сейчас сможешь хоть немного побыть со мной…

– Постой…

Девушка буквально на пару мгновений скрылась в доме. А затем, одетая в лёгкое платье, выпрыгнула в мои объятия.

Как же это невероятно, как же потрясающе было ощутить её тепло, прижимая к себе невесомое тело возлюбленной! Каким же родным и неповторимым казался запах девушки! Правда, сердце в тоже мгновение сжала когтистая лапа – предчувствие расставания, – но усилием воли я его прогнал. Плевать, что будет потом, важно то, что есть здесь и сейчас.

…Мы жарко, яростно целовались, будто пытаясь слиться воедино. Нежные, мягкие касания переплетались с жадными укусами, а руки искали тела любимых… Когда же мы наконец оторвались друг от друга, я заговорил. Волнуясь, сбиваясь, съедая окончания слов… Мои признания в любви, обещания будущей встречи и просьбы дождаться были остановлены одним единственным касанием её пальчиков к моим губам. Волшебные глаза девушки сегодня мерцали особенно загадочно, в них будто отражалось сияние полной луны.

– Я люблю тебя…

Дуниша увлекла меня за собой. Я не знал, куда мы идём и что именно девушка хочет сделать. Любимая не произнесла более ни слова.

Мы снова выбрались в лес, снова шли привычной мне дорогой. Но пройдя под «аркой влюблённых» Дуниша повела меня в другую сторону, куда мы ещё не ходили. Охваченный странным волнением, я безмолвно следовал за басконкой.

…Мы вышли на небольшую круглую полянку, залитую лунным светом. Красиво обрамлённая папоротниками, она была целиком устлана сиреневыми цветами, чем-то напоминающими подснежники. Их запах ласкал обоняние, а общий вид невероятно красивой горной природы будто снова переносил меня в иной мир.

Горянка так же молча вышла в центр и развернулась ко мне. Её лицо тронула лёгкая улыбка, а руки… руки распустили завязки на платье, которое заскользило вниз по стройному телу девушки.

В горле мгновенно пересохло, а сердце забилось так, будто хочет разбиться о рёбра… Дуниша стояла передо мной, поражая своей нагой красотой, будто создание из сказок про лесных наяд. Невероятно тоненькая, она казалась совершенно невесомой. Её маленькие девичьи формы были идеально красивы, совершенны. Лунный свет будто наполнял её белую кожу, и мне почудилось, что она источает свечение… Чёрные, как смоль волосы и мерцающие звёзды глаз дополняли картину сказочного совершенства.

С лукавой, нежной улыбкой девушка подошла ко мне.

– Дуниша, постой. Мы сейчас совершим то, в чём ты будешь каяться…

– Никита… мне не в чем каяться. Я тебя люблю и эту ночь я хочу запомнить на всю жизнь…

…Это было невероятно, волшебно… По началу – какие-то яркие вспышки молний, пронзающие тело и сознание. Затем близость стала более чувственной и размеренной. Я понял, почему ЭТО называют близостью: слившиеся воедино, мы чувствовали каждое движение друг друга, каждое касание её бархатной коже заполоняло мои чувственные ощущения. Всем своим сознанием я впитывал в себя каждую клеточку её нежного тела…

Сколько это длилось? Я потерял чувство времени; каждая секунда была вечностью, а часы, проведённые вместе, казались мгновениями. Совершенно обессилившие, мы заснули в объятиях друг друга.

А проснулись от утреннего холода. Но и тогда нас согрела не одежда, а жар объятий…

На рассвете небо озарилось первыми лучами солнца, а лес будто взорвался птичьим пением. Такого я ещё никогда не слышал: в единую мелодию вплетались голоса сотен пернатых певцов. Все разные, они умудрялись быть в этой песне единым целым, удивительно точно дополняя друг друга. По-настоящему живая музыка природы будто окружала и заполняла всё вокруг, проникая в сознание… В который раз в эту ночь я переживал ощущение сказочности и нереальности происходящего…

…Я смотрел в глаза любимой, каждый взгляд которой был подобен этому рассвету… Не знаю как она, но я точно никогда не забуду этих мгновений. Сердце подталкивало сказать те слова, которые очень хотелось произнести. Однако мне казалось, что в данной ситуации они не принесут ничего кроме душевной боли.

Но именно в этот же миг я вдруг осознал, что был неправ. И именно с тех слов, которые бились в моей душе, как птицы в клетке, может начаться нечто совершенное и нечто новое в моей жизни. Что эти слова – тот результат сделанного выбора и тот выход, который мы с любимой страстно желали обрести:

– Дуниша, будь моей женой!

Лицо девушки озарила сияющая улыбка.

– Да!!!

Глава девятнадцатая. Тот самый выход

В сырой от росы и измятой одежде мы спешно возвращались из леса. Как бы то ни было, девушке было очень стыдно показаться в таком виде перед горожанами. Я это прекрасно понимал, хотя шансов проскочить незамеченными у нас было немного: и меня, и её наверняка уже искали.

Однако до больницы нам не встретилась ни одна живая душа. Вход в корпус никто не охранял, а больные, Слава Богу, ещё спали. Однако волнение снова охватило меня: вдруг мы его не застанем?! Но обошлось.

Главный военврач (между прочем, наваррец), пил для бодрости утренний кофе. Наш заход в его кабинет несколько ошарашил благородного испанца (родом последний был из дворян). Потому и моё обращение к нему было соответственным:

– Дон Алехандро! Я прошу простить меня за неповиновение и за то, что пострадали те славные воины, оставшиеся меня сторожить. Однако уважаемый Айнгеру обманул вас, заявив, что я желаю бежать. Это, безусловно, не так. Вы можете запросить информацию обо мне в тех терциях, в которых я служил. Более того, я надеялся, что мои командиры оставили мне хоть какую-то характеристику, указывающую, что я мужественно сражался. По крайней мере, мои раны, полученные в бою, должны свидетельствовать об этом.

– Никакой характеристики у вас нет. Что до ран, то в бою их получают и трусы. Но предположим, я вам верю. Синьора, стоящая рядом с вами, – ведь это дочь многоуважаемого Айнгеру?

– Точно так, дон Алехандро. Я скажу более: именно в этой юной сеньоре, а точнее в нашей с ней любви, кроется истинная причина той неприязни, которую питает ко мне её отец.

– Синьора Дуниша, это правда?

Невероятно смущённая, девушка не смогла вымолвить ни слова, лишь кивнула.

– Предположим, вы оба говорите правду. Но зачем же вы ко мне пришли? Попросить дать вам отсрочку перед фронтом или наказать человека, солгавшего про вас? Учтите, бумаги подписаны и отсрочку я вам дать уже не смогу.

Дуниша вздрогнула и бросила на меня полный волнения взгляд.

– Дон Алехандро, не то и не другое. Я хочу, чтобы вы нас поженили.

– Что?!!

– В армии существует давняя традиция, сложившаяся столетия назад: на поле боя или на корабле, властью заключать брачные союзы наделён командир подразделения. На момент моего нахождения в госпитале моим непосредственным командиром являетесь вы.

– Ну, это пережитки прошлого. И потом, мы в Испании. У нас браки заключаются в Церкви, а обычаев заключать светские браки, как в проклятой Республике, у нас нет. Нужно благословление родителей, да к тому же, вы наверняка не католик, а ортодокс! (при этих словах доктор даже слегка поморщился).

– И мы всё это прекрасно понимаем. Поэтому и пришли к вам. Подумайте сами: уважаемый Айнгеру недолюбливает меня с самой первой встречи. И мне кажется, источник этой неприязни заключается в том, что уважаемый отец моей любимой видит во мне захватчика. Кстати, для вас он вряд ли делает исключение… Естественно, он не даст никакого благословления. Что касается моих родителей, – то мой отец пал на поле брани, а мама сейчас томится в Гибралтаре.

– Хорошо, я понял про волю родителей. Однако вы могли объяснить это любому падре в любой Церкви.

– Да. Но у нас принято так: не муж приходит в дом жены, а жена в дом мужа. И когда русский мужчина берёт в жены иноверку, её обязательно перекрещивают перед Венчанием.

– Что же, если уважаемая синьора Дуниша готова пойти на этот шаг, и поменять Святую Римско-Католическую Испанскую Церковь на веру ортодоксов – это её выбор. Но я же вам ничем не могу помочь. Закончится война, вы встретитесь, девушка снова подумает и сделает выбор.

– Я уже сделала выбор!

Басконка устремила на врача гневный взгляд.

– Дуниша, не горячись. Дон Алехандро, вы лжёте. Поскольку именно вы можете помочь и заключить наш брак, который признает испанская власть, Церковь и родители моей жены.

– Послушайте, вы меня утомляете. Вы – не испанец, ортодокс и требуете отдать вам в жёны (без благословления родителей!), истинную испанку и католичку. Я не пойду на этот шаг.

– Не испанец? Но я доброволец, что воюет в Испании ради того, чтобы «красная» ересь не одержала победы! И не истребила ту самую Римско-Католическую Церковь на вашей земле! Отец моей любимой не благословит нас из-за ненависти, что испытывает к захватчикам Бискайи, которым являетесь и вы! А между тем, я спас его дочь от изнасилования, а может ещё чего и похуже, – что могли с ней сделать марокканцы?! Мой же отец не благословит мой брак потому, что пал на войне с тем же врагом, с которым боремся и мы! Да, я не испанец, не католик, но я с честью дрался на вашей земле ради вашей же жизни и свободы! И вот она, благодарность?! Я люблю девушку и желаю стать её супругом и по чувствам, и по долгу, – так как фактически мы уже стали мужем и женой! Но вместо того, чтобы помочь влюбленным, вы обрекаете их на разлуку, а Дунишу ещё и на бесчестие! И в этом заключается Испанская честь?! «Вы, русские добровольцы, можете воевать и умирать рядом с нами, но мы никогда мы не отдадим за вас своих дочерей!» Так получается?!!

Дон Алехандро побледнел и взволнованно задышал. Под конец моей речи он вскочил, торопливо застёгивая пуговицы на кителе.

– Не надо попрекать испанцев в бесчестии. Синьора Дуниша, вы желаете стать женой этой мужчины?

– Да!

– Что же. Возьмитесь за руки. Синьор Никита, вы желаете стать мужем этой прелестной девушки?

– Да!

– Тогда объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать супругу…

…Помимо невероятной формы документа, подтверждающего наш брак (с печатью госпиталя на обороте и подписью дона Алехандро) я сумел также раскрутить главврача на недельный отпуск. Аргументация была следующей:

– Во-первых, даже на войне по случаю бракосочетания полагается кратковременный отпуск;

– Во-вторых, моя нога хоть практически и зажила, но как раз ещё неделю относительного покоя ей было бы потребно дать для полного восстановления;

– И в-третьих, я обязан был показать супругу старой и больной маме.

Третий аргумент подействовал сильнее прочих: видимо в доне Алехандро жило особое отношение к матерям. Он не только дал мне отсрочку, но и договорился по моей просьбе о том, чтобы меня с Дунишей взяли в качестве санитаров в санитарный же поезд. Он отправлялся на юг Испании этим вечером.

Теперь меня ждало объяснение с тестем.

Очевидно, Айнгеру, получив известие о том, что мы в больнице, сразу примчался сюда. Когда же мы вышли с документами от главврача, отец жены будто перешёл на новую ступень ярости: он мертвенно побледнел и не произнося ни слова, жестом пригласил меня в свой кабинет. Честно сказать, идя следом за ним, я попеременно напрягал затёкшие мышцы, пытаясь их размять: был уверен, что баск на меня накинется. Однако, он начал свою партию вполне миролюбиво:

– Ты добился своего и опозорил мою семью. Но что дальше? Через неделю ты вернёшься, отправишься на фронт, – и кто даст гарантию, что ты выживешь? Ты подумал о Дунише? Подумал о том, что с ней будет, когда она останется вдовой русского? Да даже не вдовой. Баски не признают брак, заключенный наваррским офицером, а не священником.

– Да, я подумал. Мы не вернёмся.

Айнгеру удивлённо воззрился на меня.

– И что же ты сделаешь, дезертируешь? Подашься к республиканцам? И будешь рисковать при этом моей дочерью?

– Нет, зачем. Я устал от вашей войны. Всё что я увидел и узнал на этой войне, заключается в том, что правые и виноватые есть с обеих сторон. Что обе стороны прикрываются высокими идеалами, но на деле ведут борьбу за власть. Может я и не прав, и коренным испанцам эта война видится по-другому. Но я, повторюсь, от неё устал.

– И каков же твой план?

– Он весьма прост. Когда наша группа добровольцев приехала в Испанию, мы оставили немалые средства на счету в банке, доверив его моей матери. Практически все мои соратники погибли, и я заберу лишь свою долю, но она итак будет немалой. Нам хватит этого на первое время. Пускай не безбедно, но точно неголодно жить будем. И не в Испании. Думаю, Франция понравится Дунише.

Айнгеру внимательно посмотрел на меня. В его взгляде более не читалось неприязни.

– Увезёшь её отсюда? Может это и к лучшему… Во Франции нет войны, и вряд ли кто посмеет на неё напасть… А ты, я уже вижу, сможешь защитить Дунишу. Ответь на последний вопрос: ты любишь её?

– Всем сердцем. Она самое лучшее, что случилось в жизни.

– Что же. В это я охотно верю. Тогда я попрошу извинить меня за мою несдержанность и грубость. Отцовский страх за дочь затмил мои глаза, я не хотел слушать и не слышал. Вы же всё-таки пошли против родительской воли, но порой такое совершается ради большой любви. И чтобы вы не были преступниками в этом понимании, мы с матерью дадим вам родительское благословение.

…Оказалось, что у Дуниши в семье есть ещё младшие брат и сестра. До вечера у нас было достаточно времени, и мы провели его в её доме. Айнгеру настоял на том, чтобы мы устроили брачный пир и пригласил соседей.

Мария (мама, довольно молодая ещё женщина), была ужасно расстроена и ни в какую не хотела отпускать дочь. Лишь разговор с Айнгеру удержал её от «излишнего волнения». Но всё равно, тёща весь день была бледнее белого полотна.

И сама Дуниша в какой-то момент, возможно, засомневалась и испугалась разительных перемен, наступающих в её жизни. Её легко было понять: ночью была романтическая сказка и волшебное прощание с любимым, которое должно было навечно остаться в памяти. Утром сказка стала реальностью, а любимый – мужем. Но вот вечером её ждало расставание с семьёй, дорога – и новая, ещё неизвестная жизнь. Конечно, ей было не по себе.

Пришлось отозвать в её сторону:

– Милая, свой выбор ты сделала тогда, когда ночью сбежала из дома. Но поверь, это расставание будет не вечным. Война когда-нибудь закончится, границы откроют, и мы обязательно приедем к твоим родным. А сейчас я увезу тебя отсюда. Ты покрестишься в Православие, мы венчаемся и станем настоящей семьёй. А потом Франция! Мы обязательно побываем с тобой в Париже: Енисейские поля, Эйфелева башня… неужели ты никогда не хотела это увидеть?

Девушка с надеждой посмотрела на меня. Её грустные глазки на мгновение прояснились. Затем она нежно погладила меня, крепко прижалась… Конечно, разумом можно многое понимать, однако сердце предчувствовало расставание с близкими. Но ничего, грусть расставания пройдёт, и у неё теперь уже будет новая семья.

…Свадебный пир был по-военному скромен, а наливок и вина было больше, чем тарелок с едой. Однако на столе был и припрятанный хамон, и свежеиспечённая тортилья, и свежие овощи. Плюсом шли консервы, мясные и рыбные.

Было поднято много тостов за молодых, за здоровье их будущих детей, за родителей молодожёнов. В какие-то моменты было грустно, иногда весело. А в целом, всё прошло очень хорошо и душевно.

Однако всё кончается, кончился и наш свадебный пир. Пришло время расставания.

Айнгеру крепко пожал мою руку, а потом, не удержавшись, обнял. Дочь он наставлял во всём слушаться мужа. Мария молитвенно просила меня беречь Дунишу и заботиться о ней. Сама же девушка долго прощалась с матерью. Очевидно, последняя была для неё самой близкой в семье, и являлась, в том числе, близкой подругой. Маленькие только бегали вокруг, неспособные осознать, что сестра уезжает на очень и очень долгое время.

Но вот и поезд. Для нас с девушкой был выделен крохотный закуток с единственными, узкими нарами, рассчитанными на одного человека. Ничего, в тесноте, да не в обиде. Молодым мужу и жене наоборот пристало спать как можно ближе.

Нам выдали форму, и начальство прямо заявило о том, что раз мы заняли места санитаров, то обязаны выполнять все их обязанности в полном объёме.

Ничего, справимся. Лишь бы быстрее попасть в Гибралтар.

Глава двадцатая. Дорога к новому дому

Мерный перестук колёс убаюкивал не хуже, чем материнская колыбель. Мы уже практически приехали. Но как же нелегко дался нам этот путь…

…Я всегда пренебрежительно относился к санитарам. Нет, они помогали эвакуировать раненых, а некоторые, особо героические личности, вытаскивали ребят прямо из-под огня. При этом зачастую погибая вместе с теми, кого пытались выручить. Но таких на фронте были единицы, – тех, кого солдаты искренне уважали.

Основная же масса в бою не участвовала и подвигами не блистала. Потому и заслуживала у фронтовиков снисходительное, если не сказать презрительное отношение. Однако в поезде, я по-иному взглянул на обязанности санитаров.

Я, как молодой и сильный мужчина, участвовал в тех операциях, когда раненых необходимо было держать силком. И хотя мне довелось повидать до того уже много фронтовых ужасов, операционная мне запомнится надолго. Ночью мне снятся крики тех, кого резали живьём на хирургическом столе…

В поезде стоял ужасный запах гноя, крови и мочи. Один этот «аромат» способен был сбить с ног. И в течении нашей поездки я много раз пожалел, что выбрал для себя с Дунишей именно этот путь, хотя он и был самым безопасным и быстрым.

Но на долю моей молодой жены выпали не менее, а порой и более жесткие испытания. К примеру, многие раненые не могли сами вставать, и им приходилось подавать «утки», что входило в обязанность санитарок. Конечно, это естественно, но от того не менее отталкивающе. Более того, многие санитарки не стеснялись ложиться под «больных»; моей жене также поступали различные «предложения».

Когда она прибежала ко мне вся в слезах и срывающимся голосом рассказала о пристающих, я чуть не наделал ошибок. Взять себя под контроль удалось лишь тогда, когда обидчик уже валялся на полу в крови (от моих ударов и раскрывшихся ран), а меня обступили «выздоравливающие». Но их пыл охладил тот факт, что я сам оказался фронтовиком и защищал право мужа.

Далее последовало разбирательство с начальством, в ходе которого мы получили первое и последнее предупреждение.

Но теперь всё это было уже практически в прошлом. В трёхдневной поездке (состав регулярно делал остановки) были и свои положительные моменты. К примеру, вид крови и смерти оказался отличным афродезиаком. И когда мы с Дунишей оказывались вдвоём в нашей крохотной каморке, наши нервы восстанавливались простым и очень жизнеутверждающим способом. Порой мы даже не успевали снять одежды: столь жадно накидывались друг на друга; невольные стоны и даже крики стали темой замечаний (и обсуждений) со стороны дежурного персонала. После чего Дуниша ещё полдня ходила пунцовой от смущения, а мужчины норовили похлопать меня по плечу.

Но наконец-то наш длительный путь закончился. Взяв с собой нехитрые пожитки, мы со всех ног устремились к дому матери. Точнее, спешил я, а жена старалась поспевать. Но и её захватило моё радостное волнение.

Когда же я ступил на порог материнского дома, меня вдруг кольнул невольный страх. А вдруг что-то случилось? А вдруг дома никого нет? Ведь всё последнее время я не получал писем…

С дробящим барабанную дробь сердцем я постучал в её дверь. Ответа не последовало. Тогда постучал ещё. Потом ещё.

Когда мне вновь не открыли, я стал барабанить к соседям. Тоже молчание. Встревоженная жена стояла рядом.

Но вдруг от материнской двери послышался тихий скрип. Дверь наконец-то открылась… В сильно постаревшей женщине я не сразу-то и признал маму. Когда же наконец понял, что это она, из моих глаз неудержимо потекли слёзы. Я бросился к ней, сжал в объятиях и тихо вымолвил:

– Мама, это я… Прости мама… Прости…

…………………………………………………………………………………………..

И не смотря ни на что, это был счастливый день.

Матушка не сразу меня признала, но когда поняла, что её сын вернулся, она будто разом сбросила лет 20. Мы долго держали друг друга в объятиях и просто плакали. Только когда матушка наконец-то пришла в себя, она увидела Дунишу. Моя молодая жена очень сильно стеснялась этой семейной сцены, ещё более она стеснялась общаться. Но и мама была удивлена присутствием молодой девушки. Когда же я официально представил жену… на лицо графини стоило посмотреть: удивление, изумление, оценивание вперемешку с ревностью, но, наконец, и радость калейдоскопом меняли друг друга. Радости было больше всего и это обнадёживало.

Вначале мы засыпали друг друга сбивчивыми вопросами, затем мама, спохватившись, бросилась за продуктами. Мы с Дунишей увязались следом.

Купив на местном рынке всё необходимое, матушка занялась готовкой, пригласив на помощь сноху. А я лёг спать.

И за очень долгое время, я спал без кошмаров, не просыпаясь от малейших шорохов и стуков. Не видел во сне ни лиц павших друзей, ни поверженных мною противников.

Проснулся я от сумасшедших запахов, витающих в доме. Как же сладко просыпаться не от гула канонады или бомбёжки, не от утренний побудки или клича начальства… Нет. Просто запах вкусной, домашней еды, на которую проголодавшийся молодой организм сразу среагировал. И в теле нет ощущения какой-то скованности, тяжести, а лишь радость и волнение.

И вот он, торжественный ужин. Мои женщины запекли целых четырёх цыплят особенным рецептом моей мамы: птицу перед печью снаружи и изнутри обмазали смесью сметаны и мелко порезанного чеснока, предварительно крепко посолив и поперчив. А после внутрь добавили варёную гречку, смешанную с обжаренными луком, морковью и грибами. Сказочная вкуснотища!

К этому блюду добавьте салат из свежих овощей и мягкого сыра, заправленный постным маслом и щедро посыпанный душицей, да взвар из фруктов. На десерт же пирог с ягодами и местным джемом… В общем обе мои любимые женщины с нескрываемым восхищением и любовью наблюдали за тем, как браво я расправляюсь со снедью.

За столом мы практически не поднимали тему войны, не считая рассказа о нашем с Дунишей знакомстве. При этом девушка гордо и счастливо описывала подробности схватки, которых я уже и не помнил. А матушка с нежной гордостью смотрела на меня и говорила: «да, он у меня такой». Потом поймала настороженный взгляд замолчавшей Дуниши и тут же поправилась: «у нас, у нас, родная ты моя!».

В основном же Дуниша рассказывала о своей семье и Бискайи, мама – также о семье, о России и немного о моём отце. Я только удовлетворённо слушал их женское щебетание…

Вечером мы вышли на веранду и мирно общаясь, провели там время до глубокой ночи. Закатный Гибралтар был наполнен запахом моря, а воздух был очень тёплый: не жаркий, не чуть прохладный, а именно тёплый, мягко обволакивающий.

…Я неохотно вспоминал подробности боевого пути. Правда, уже не врал, так ведь и шрамы то не скроишь! Мельком помянул о фактической гибели группы «дроздов». Ни раздавленного капитана, ни мясорубки на Пингаррон, ни пулемётной «вилки» в которую меня брали баски, ничего этого в моём рассказе не было. Но и того, что было, хватило, чтобы маме стало плохо. Только последние мои слова будто окрылили её:

– Мы возвращаемся домой…

…В Гибралтаре не было строгого учёта военных. По крайней мере, как только я приоделся в цивильное, с расспросами уже никто не приставал. Пассажирских кораблей во Францию не было, однако выросший в порту Марселя, я знал что и где искать, и какие вопросы задавать. Небольшое судно, капитан которого, очевидно, не гнушался контрабандой, через два дня отплывало во Францию. И что важно, путь держало в Тулон. Ведь говоря маме о доме, я, к сожалению, говорил не о России, но уж тем более и не о Марселе.

За эти два дня мы рассчитались за жильё и завершили любые возможные дела в городе. Их было не так и много. Больше времени я провёл, гуляя с женой по Гибралтару, посетил вместе с ней в один день театр, в другой кино. Нам очень понравился местный парк, а ещё больше укромный пляж километрах в трёх от порта. Там мы с Дунишей от души накупались, наслаждаясь свежестью моря и отсутствием зевак.

Мне было интересно – а буду ли я вспоминать Зои? Ведь именно с ней я провёл так много счастливых и весёлых минут, плескаясь в морской воде… Нет, не вспомнил. Жена полностью захватила и моё тело, и сознание, и видимо, даже память. Ну и пускай!

Закат мы встречали вместе, совершенно особенно чувствуя этот волшебный момент: когда море будто поглощает солнце… Я понял, что отныне подобные мгновения должен (и буду!) переживать лишь с Дунишей. Ну, и может ещё с детьми. Ведь они у нас точно появятся!

Перед отплытием я также закончил все свои коммерческие дела.

Мелкие драгоценности, как мы и условились с «дроздами», были достоянием моей мамы. Но вот деньги и более крупные вещи, – те могли понадобиться моим товарищам. Ведь Владислав Михайлович мог просто не восстановиться после травмы головы, а Илья Михайлович был ранен, когда мы расставались. Но даже и та треть средств, которую я забрал, вполне могла обеспечить новую жизнь хотя бы в первое время. Своим соратникам в банке я оставил письмо, предупредив служащих о возможном их появлении. В том же месте, где жила мама, оставил секретное послание, которое адресовало бы их в банк.

Кажется всё.

…………………………………………………………………………………………..

Мы уплывали на рассвете. Несмотря на раннюю пору и утреннюю свежесть, пока берег был виден с борта корабля, мы с женой смотрели на землю удаляющейся Испании.

Она покидала свой дом, теперь уже общий дом, частью которого подспудно считала себя. Впереди же её ждала неизвестность, сдобренная лишь надеждами на лучшее, да присутствием мужа. И её волнение, желание как-то проститься с родиной было объяснимо.

А что я? Моя жизнь разительно изменилась за последние полгода, я стал совершенно иным человеком. Впереди меня и мою семью ждала новая жизнь, и я надеюсь, она будет гораздо более благополучной.

Рядом со мной стоит любимая женщина, и, несмотря на все ужасы, что мне пришлось здесь пережить, я был благодарен Испанской земле. Она закалила меня, позволила обрести свою веру и свой путь, а главное – подарила любовь. И как бы я не хотел её покинуть, сердце сжималось от невыраженной грусти.

Прощай, же, страстная в любви и ненависти Испания. И поскорей уже обрести тебе мир, ведь ты этого заслуживаешь…

Эпилог

Никита и его ближние покинули Испанию. Для них кошмар гражданской войны остался в прошлом. Но страна, охваченная братоубийственной войной и интервенцией, продолжила истекать кровью.

…В тот момент, когда возлюбленные бросали прощальные взгляды на удаляющийся Гибралтар, под Мадридом на земле и в воздухе кипело жестокое сражение. Республиканцы начали наступление на группировку генерала Варелы (ещё когда эмигрант выздоравливал в Очандиано), охватывая её с севера (наступая на Брунете) и с юга (выдвигаясь из предместий Мадрида). Это были отборные части, после Харама и Гвадалахары верившие в свою победу. И она вполне могла им достаться: у противника на этом участке не было даже сплошной линии фронта! Только цепочка опорных пунктов.

Замысел командования «красных» (по большей части продиктованный советскими военспецами) был максимально прост и эффективен: блокировать опорные пункты и, используя превосходство многочисленной бронетехники, рвануть вперёд, на оперативный простор. Группировку франкистов планировали взять в «клещи», соединясь в районе г. Мостолес. Были приняты и превентивные меры: группами советских диверсантов была выведена из строя железнодорожная магистраль Талавера-де-ла-Рейна – Навальмораль-де-ла-Мата, имевшая огромное стратегическое назначение: именно по ней франкисты могли своевременно перебросить резервы. Для развития наступления был выделен крупный резерв, который в решающий момент был способен переломить ход битвы (2 дивизии).

И успех сопутствовал республиканцам: к примеру, в ночь с 5-го на 6-е июля легендарная 11-я дивизия Энрике Листера просочилась сквозь опорные пункты франкистов и внезапным штурмом взяла Брунете. Но развить первый успех испанцы не смогли. Вместо того, чтобы двигаться вперёд, они намертво засели перед теми самыми опорными пунктами, которые должны были лишь блокировать. Но нет, вместо этого они решили брать их штурмом. А учитывая, что франкисты неплохо закрепились, штурмы получились кровавыми, с большими потерями пехоты и техники.

А дальше пошли вообще малообъяснимые действия республиканцев: ударная группировка, наступающая с севера, повернула с юга на восток, но при этом никакого успеха не добилась. Тогда её снова развернули на юг. А части, атакующие из южных предместий Мадрида, в начале наступления добившись неплохих результатов, без приказа откатились назад… Фактически, на земле разработанный план наступления воплощала в жизнь только 11-я дивизия Листера. Но наступательного порыва только одного соединения было явно недостаточно.

В воздухе развернулось, наконец, сражение «равных»: с севера спешно перебрасывался «легион Кондор», а противостояли ему советские и испанские асы. Благодаря техническому совершенству новых «мессершмитов», франкисты наконец-то добились преимущества в воздухе. Но надо отметить, что И-16 («моска» – муха) были вполне конкурентно способны очередному противнику – бои шли на равных.

Любимой тактикой немецких пилотов становились атаки с превышения: «мессеры» были способны набирать большую высоту, а также превосходили советские истребители в горизонтальной скорости. Зато последние были манёвреннее; во время атаки противника они старались развернуться к нему на встречу и сойтись в лоб. Массивный бронированный двигатель советских машин надёжно защищал лётчика, а вот «худой» нос «мессершмита» никакой защиты не обеспечивал. И лобовых схваток немцы старались избегать. В случае, когда этого сделать не удавалось, несли потери, вполне сравнимые с потерями республиканцев.

Зато лёгкой добычей становились тихоходные штурмовики R-Z (резанта) и R-5 (наташа) … Немецкие бомбардировки продолжались и днём и ночью, при этом днём, наученые горьким опытом итальянцев, бомбардировщики «Кондора» сопровождало сильное истребительное прикрытие. Ночных же истребителей у республиканцев не было в принципе, и пока советский военспец Анатолий Серов не создал группу добровольцев, летающих на И-15, ночные бомбардировки немцев совершались безнаказанно.

Несмотря на активное сопротивление советской авиации, к концу сражения противник полностью овладел инициативой. Она была обусловлена численным превосходством, достигнутым за счёт увеличения поставок из Германии и Италии. Так что победа «Кондора» в небе над Брунете стала неизбежной. Но в небе над Бискайей, когда пилоты «мессеров» только набирали опыт, а «Кондор» только сформировали (и численно легион был значительно меньше), немцев можно было разбить…

А на земле неумелое руководство ударными частями, а также нежелание самих же испанцев сражаться за республику, вело «красных» к поражению… Нет, фронт не рухнул, а начавшееся контрнаступления франкистов было остановлено, хотя и ценой больших потерь. Но вместо блистательной победы и коренного перелома в войне, республиканцы добились за 22 дня сражения клочка земли (15 км в ширину, 12 в глубину), при этом потеряв 20 тыс. человек, 100 самолётов и 61 танк Т-26. Это против 23 самолётов у франкистов! Правда, численные потери последних также были немалыми – 17 тыс. человек. Но главное, республиканцы потеряли веру в победу. А ведь именно эта вера зачастую определяет победителя…

Наступление на Север было отсрочено на 5 недель. Но как могли использовать это время Сантандер и Астурия, не получавшие никакой военной помощи? И находящиеся, фактически, в окружении? Все оборонные заводы, которые могли дать военную продукцию, остались в Бильбао… Была, правда, предпринята успешная попытка прорыва морской блокады эсминцами «Сискар» и «Хосе Луис Диас». Разработали её советские военно-морские советники А. П. Александров и А. В. Крученых. Согласно разработанному плану «Сискар» вышел из Сантандера в направлении порта Хихон. За эсминцем погнался мощный крейсер «Адмирал Сервера». Как только корабли удалились от Сантандера, второй эсминец разогнал канонерские лодки франкистов и провёл транспорты с грузами. Получив сигнал от канонерок, «Адмирал Сервера» прекратил преследование и бросился к Сантандеру. А «Сискар» поплыл дальше к Хихону, отбросил два боевых судна мятежников и привёл в порт грузовые суда. «Адмирал Сервера» снова помчался к Хихону, но снова опоздал…

Красиво и изящно, но несколько кораблей с грузами изменить плачевную ситуация на Севере были неспособны. 14 августа началось наступление франкистов на Сантандер, которое, благодаря огромному численному и качественному превосходству техники, сразу стало успешно развиваться.

Добавился и тактический просчёт командования республиканцев в лице генерала Гамира Улибарри. Последний не внял толковому совету генерала Льяно де Энкомьенда, который предлагал сократить линию фронта и расположить оборонительные рубежи по горным цепям. Басконцам такая тактика подарила месяц упорных боёв, в ходе которых горцев сдвигали в день в среднем только на 750 метров.

В итоге оборона Сантандера посыпалась как карточный домик. Штаб одной дивизии, к примеру, перебежал к врагу. Началась паника, которую с трудом смогли усмирить.

Баски мужественно сражались с итальянцами на побережье. Но их руководство договорилось с врагом о «сепаратном мире» (!). Последние подтвердили его и дали гарантию, что не станут препятствовать эвакуации. В итоге, вместо того, чтобы отступить в Астурию и драться до последнего (астурийцы ведь сражались за Бильбао!) баски дружно помаршировали в ловушку.

Нет, итальянцы, видимо всерьёз намеревались сдержать обещание. Только эвакуирующихся окружили части франскистов и легко пленили уже безоружных горцев. А на все протесты итальянцев они даже и не посмотрели. Кто знает, может быть и протестовали для галочки, чтобы сохранить лицо?

А Улибарри «отличился» ещё раз, промедлив с отступлением в Астурию. В итоге, больше трети армии оказалась в окружении и угодила в плен.

Одним словом, кампания за Сантандер, длившаяся 12 дней, была маловыразительна. В «крупном» танковом сражение, где с одной стороны в бой шли итальянские танки-танкетки, а с другой – самодельные «трубии» баскской сборки, «рено» первой мировой и советские пушечные бронеавтомобили, было подбито целых две танкетки франкистов. А в разыгравшимся над Сантандером крупнейшем на Севере воздушном сражении ВВС мятежников потеряли всего несколько бомбардировщиков. Правда, у республиканцев практически не было новых самолётов, а их общее число чуть ли не в десять раз уступало противнику. Со стороны же франкистов в этой кампании отличились части наваррцев: искусно маневрируя, они умело обходили узлы обороны врага.

Самая героическая страница в этом сражении – это прорыв в Астурию 9 бригад республиканцев. Но и здесь отметился советский воин – лётчик Иван Евсевьев, командир группы истребителей. Он сумел сбросить окружённым республиканцам вымпел с точным маршрутом отхода. При этом красного «сокола» атаковали сразу два «мессера». Однако лётчик выполнил свой долг, попутно сбив одного противника. В это же время его бойцы сбивали самолёты франкистов прямо над вражеским аэродромом…

Несмотря на потери, понесённые под Брунете, республиканцы решили ещё раз оказать помощь северянам. Была предпринята очередная попытка наступления, на этот раз на правом крыле фронта. Первоочередной целью стала г. Сарагоса, столица Арагона.

Для проведения операции был привлечён «коммунистический» корпус Модесто, численностью до 80 тыс. наиболее идейных и боеспособных солдат. Наступление должны были поддержать 103 танк Т-26. Немалые силы, учитывая поддержку авиации и большего, чем под Брунете, количества артиллерийских стволов.

А противостояли им второсортные подразделения, «очаговая» оборона. То есть республиканцы обладали всеми условиями для успешного наступления. И удар, нанесённый 24 августа сразу на восьми направлениях, был довольно чувствительным. «Красные» прорвали фронт сразу на нескольких участках. Но снова повторились те же ошибки, что были допустилищены при наступлении на Брунете. К примеру, 12-й корпус (самый южный) изменил направление движения к Сарагосе (навстречу наступающему Листеру), и ввязался в бои за населённый пункт Бельчите. А Листер, наступающий на центральном участке, добился успеха в прорыве обороны противника. Но вместо того, что стремительным броском захватить Сарагосу, как это случилось с Брунете, он на день отложил наступление, желая дождаться остальных. Впрочем, на это имелись объективные причины: ведь оторванная от своих тылов под Брунете, его дивизия оказалась на острие контратак противника. И потеряла 60 процентов личного состава. Понятно, почему Листер не стремился вырываться вперёд!

Но главная причина задержки наступления республиканцев – это героическая оборона населённых пунктов Кинто и Бельчите. На защиту маленьких крепостей вышло всё население: так, в Бельчите мэр города погиб на баррикаде, а его дочь, с оружием в руках попала в плен. И надо отметить, что в Бельчите, державшимся до 6 сентября, дрались белоэмигранты. Это были одни из первых русских добровольцев, прибывших сражаться в Испанию против «красных». Наверняка известно про генерал-лейтенанта А. В. Фока и штабс-капитана Я. Т. Полухина. Они были теми, кто вдохновлял соратников и вёл солдат в бой личным примером. Несмотря на возраст, участвовали в яростных рукопашных схватках, а благодаря огромному опыту организовывали стойкую оборону… Фок застрелился, когда закончились патроны: белый генерал больше смерти боялся «красного» плена. А раненого Полухина завалило в разрушенной Церкви.

И город-крепость держался на дикой жаре, без воды, пока не была потеряна последняя надежда на деблокаду, когда фронт отодвинулся от Бельчите на 16 км. Но свой долг защитники выполнили до конца, на долгое время сковав крупные силы наступающего противника и, фактически, сорвав наступление.

А в небе над Сарагосой, в яростных воздушных схватках, снова сошлись непримиримые враги. И на этот раз, несмотря на переброску с Севера 40 истребителей и 20 бомбардировщиков «Кондора», небо осталось «красным». Знаменательным стало 1 сентября 1937 года: в этот день республиканские лётчики сбили 26 самолётов противника. Но и штурмовая авиация «красных», представленная тихоходными и устаревшими машинами, несла большие потери.

В целом, республиканцы добились определённого успеха, заняли значительную территорию – до 1000 км2. Однако, главной цели наступления они не достигли: Франко не стал перебрасывать под Сарагосу войска, занятые на Севере. Только с центрального фронта было снято две дивизии – там, где противник никак не мог начать очередного наступления.

Так что спасти Астурию республиканцы не смогли…

Но и сами астурийцы дрались не хуже басков. Отмобилизовав всё мужское население от 17 до 50 лет, они добились практически численного равенства с франкистами: 90 тысяч против 110. Правда, вооружить они могли чуть больше половины бойцов. Правильно оценив обстановку и верно определив направления основных ударов противника, они создали на этих участках наиболее прочную оборону. И в отличие от Сантандера, военное командование Астурии сумело грамотно использовать для защиты естественные рубежи Леонских гор.

Однако, количественное превосходство противника в вооружении, особенно же в боевой технике, астурийцы восполнить никак не могли. Они полагались только на собственное мужество да на приближение зимы: снег сделал бы непроходимыми горные перевалы.

Наступление на последнюю страну Севера началось первого сентября, когда над Сарагосой так результативно сбивали немецких и итальянских лётчиков. На позиции защитников обрушился массированный артиллерийский огонь с моря и мощнейшие бомбардировки с воздуха. В Кондоре на вооружение появился новый вид пикирующего бомбардировщика – знаменитая «штука», Ю-87. Впервые были применены «ковровые» бомбардировки и бензиновые бомбы, прототип напалмовых бомб. Но астурийцам хватало естественных укрытий, и поднимающихся в атаку франкистов очередной раз встречал дружный огонь горцев…

Фронт был прорван только 10 октября. И защитников последней страны Севера упрекнуть не в чем – они использовали все возможности для обороны. До последнего дрались лётчики: к началу октября на вооружении астурийцев оставалось 6 И-16 и 3 И-15. Аэродромом им служил крошечный пятачок земли, окружённый с трёх сторон скалами и с одной стороны горной рекой. Один взлёт или посадка здесь были сопряжены с серьёзным риском. Но эти герои регулярно шли в бой с превосходящими силами противника: к примеру, 1 октября они атаковали 70 самолётов врага.

17 октября началась эвакуация из Хихона. А 18 тыс. астурийских солдат ушли в горы и многие месяцы продолжали партизанскую борьбу…

Астурия ещё не пала, когда основные силы республиканцев предприняли очередную попытку развить наступление на Сарагосу. У них появился новый козырь – 48 советских танков БТ-5 (быстрый танк). Эта машина была равна Т-26 по огневой мощи и бронированию, но значительно превосходила в скорости и маневренности. По своей классификации танки серии БТ были танками «прорыва», в то время как Т-26 оставались машиной поддержки пехоты.

Неудачливого Модесто сняли с командования и заменили на генерала Сехисмундо Касадо. Непонятно за какие заслуги этого человека поставили командовать столь крупным соединением на столь ответственном участке. Как командир 18-го корпуса под Брунете он проявил себя лишь в том, что, бившись в лоб обороны опорных пунктов, затормозил наступление. Модесто сняли, в общем-то, за тоже самое. Но если прежний командующий допустил просчёт и, неплохо начав, завяз с героической и самоотверженной обороной Кинто и Бельчите, то Касадо оказался великим самодуром и вредителем, а вполне возможно, что и предателем.

Сформированный из БТ-5 полк бросили в неподготовленную атаку на населённый пункт Фуэнтес-де-Эбро. Последний был отлично укреплён немецкими инженерами, гарнизон находился в постоянной боевой готовности. При этом Касадо в принципе отказался от разведки. Когда советские военные советники попытались узнать у него о наличии у противника противотанковой артиллерии (главного врага советских танков), Касадо просто отмахнулся. И очень любопытно, что франкисты стянули на этот участок всю свою противотанковую артиллерию, пехотные части. Как будто знали… Шут с ними, с пушками. Когда танки пойдут в бой, окажется, что с крутого плато, с которого начиналась атака, и которое ограничивалось глубоким обрывом, нужно ещё будет найти спуск. И вместо того, чтобы браво рвануть вперёд, советские боевые машины искали этот самый спуск. Уж разведку местности, по которой будет развиваться наступление, обязаны были провести…

Атаку столь мощного, по сути элитного подразделения, готовили 2 батареи трофейных трёхдюймовок с мизерным боезапасом, да 18 тихоходных штурмовиков. Такую артподготовку и авиационный налёт можно назвать совершёнными «для галочки». А можно назвать предупреждением – «готовьтесь, скоро атака». Картину чистого предательства дополняет тот факт, что на передовой, выдвигающиеся из тыла танки с пехотой на броне, обстреляли свои – они не знали о наступлении и предположили, что их обошёл противник! О том, что на броню посадили 15-ю интербригаду (англо-американо-канадскую), только что вышедшую из боёв и потерявшую половину своего состава, а также о том, что об атаке экипажи и «десант» предупредили только за 12 (!) часов, говорить уже излишне… Ну и конечно, резервов для развития наступления в случае успеха никто не подготовил.

Тем не менее, одна группа танкистов с десантом сумели прорваться в Фуэнтес-де-Эбро. В посёлке завязался жаркий бой. (К слову, это был один из немногих военных эпизодов, когда американцы шли в бой плечом к плечу с советскими воинами. Очень недурно проявили себя в ближнем бою канадцы). Нужен был лишь резерв. Но командир 21-ой бригады анархистов отказался поднимать своих людей в атаку. (Ну вот просто так взял, да отказался.) А батальон испанских Т-26 прибыл на поле боя после окончания сражения.

Одну из колонн Касадо бросил по дну бездействующего оросительного канала. Франкисты взорвали плотину, и навстречу танкам устремился огромный поток воды. БТ начали спешно разворачиваться и пытаться выбраться из канала. Всё это время с обоих берегов марокканцы забрасывали машины гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Экипажи спасла атака канадцев и англичан, отбросивших регуларес (что кстати говорит о высоких боевых качествах 15-ой интербригады).

А в Фуэнтес-де-Эбро продолжался бой. Танкисты и десантники сумели занять господствующую над населённым пунктом высоту. Марокканцы дрогнули и, если бы были введены резервы, «красные» гарантированно одержали бы победу. Но резервов у Касадо не было, а вот к франкистам они подошли. Потеряв 18 новых машин, республиканцы к концу дня (13 октября) отступили на исходные позиции…

Правда, 15 октября «красные» взяли «моральный» реванш в небе. Точнее на земле.

Одним словом, благодаря полученным от пленного итальянского лётчика данным, всего за один день была разработана дерзкая операция по уничтожению крупного авиационного отряда итальянцев (до 80 самолётов), расположившихся на аэродроме Гарапенильос. До этого налёты на аэродром предпринимались, но были отражены плотным зенитным огнём.

Разработчик операции Е. С. Птухин, предложил использовать для атаки не бомбардировщики (их бросили на Сарагосу отвлечь внимание), а истребители.

Сработал фактор внезапности, и крупный отряд И-15 и И-16 (до 60 машин) обрушился на аэродром; зенитчики просто не успели изготовиться. В итоге, в ходе массированной штурмовки было уничтожено 60 машин противника. Это был очень крупный успех, скрасивший отрицательный моральный эффект от очередной неудачи под Сарагоссой.

…1937 год заканчивался. Республиканцы сделали всё, что было в их силах. В сражениях за Мадрид, в долине Харама и под Гвадалахарой они смогли остановить противника. Но под Брунете и Сарагоссой они показали полную неспособность вести наступательные боевые действия. Их армию и правительство сотрясали политические дрязги, часто приводившие к поражениям в ходе сражений и потерям целых регионов. Руководство страны ещё как-то организовало армию, но не смогло организовать эффективной работы промышленных предприятий и сельского хозяйства в тылу. В итоге Республика в 1938 содрогнулась от голода.

А вот лидер националистов Франциско Франко сумел проявить себя и как неплохой военачальник, и как очень хитрый и тонкий политик, и как талантливый, умный правитель. На его территории цены и зарплаты были заморожены, чтобы не допустить инфляции, а налоги были перераспределены в пользу богатых слоёв населения. Когда же Гитлер решил, что может за оказанную помощь взять под контроль горнодобывающую промышленность Испании, Франко просто не подписал соответствующий документ.

…Республиканцы в начале 1938 году всё же попытались изменить ход войны. Была проведена успешная операция по захвату г. Тэруэль. «Акции» победителей резко возросли, но ответное контрнаступление франкистов низвело на нет все успехи «красных».

А начавшееся в марте масштабное наступление франкистов на том же самом (Арагонском) фронте в короткий срок добилось впечатляющих успехов. Были разбиты считавшиеся самыми боеспособными части республиканцев. Франкисты всего за 5 дней захватили весь Арагон и вышли в Каталонию. Последовало дальнейшее развитие наступления, закончившегося тем, что территории, подконтрольные «красным», были разрезаны на две части.

Уже никто не верил в победу Республики…

Однако, во время наступления на Валенсию, франкисты потерпели серьёзное поражение. Несмотря на господство авиации (её численность постоянно возрастала благодаря поставкам Германии и Италии, а помощь СССР сократилась до минимума) и артиллерии оборона, организованная генералом Леопольдо Менендесом, не была преодолена.

Республиканцы не преминули воспользоваться изменившейся обстановкой. В ночь с 24 на 25 июле они внезапно форсировали реку Эбро и нанесли тяжелейшее поражение противнику. Командование вновь доверили Хуану Модесто, и это дало соответствующий результат. Было захвачено более 100 орудий и 500 пулемётов, около 15 тыс. националистов было убито, ранено или попало в плен. Наибольшая глубина прорыва составила 40 км.

Но в 1938 году франкисты уже обладали воздушным господством. К месту сражения была переброшена большая часть авиации и крупные воинские резервы. И хотя республиканцы на этот раз сражались значительно более умело, чем под Брунете и Сарагосой, они не обладали тем техническим и людским превосходством, которое имели в предыдущих крупных наступлениях. Они не могли выйти даже на равенство с врагом, потому наступление к концу месяца было остановлено. Но жесточайшие позиционные бои продолжались ещё несколько месяцев, и только в середине ноября «красных» заставили отступить за Эбро.

Обе стороны сделали вывод по результатам сражения. Для того, чтобы увеличить объём военных поставок Германии, Франко был вынужден подписать «план Монтана»: немцы получали от 40% до 75% капитала добывающей промышленности в Испании, а в Испанском Марокко – все 100%. Республиканцы же сделали значительные закупки военной техники в СССР по льготным ценам. Но… морем советские товары давно уже не поставляли в Испанию. А Франция на этот раз не пропустила военные грузы: уже был заключён «Мюнхенский сговор», и политики Запада всеми силами «задабривали» немцев.

Одним словом, к моменту очередного наступления франкистов, республиканцы оказались практически «голыми». Боевой дух «красных» также был полностью подорван, а знаменитые интербригады пришлось расформировать из-за ставшей крайне низкой боеспособности.

В конце декабря – начале января была легко захвачена Каталония. Фактически, война была уже проиграна, и все последующие события представляли собой «агонию» второй Испанской Республики.

Полковник Касадо, тот самый, что угробил под Сарагосой полк БТ-5, составил заговор, к которому примкнули многие видные военные Республики. 6 марта заговорщики совершили переворот (объявили по радио о низложении правительства), а уже 1 апреля Франко, практически без боя захватив оставшуюся часть Испании, объявил об окончании войны…

Республика сражалась в войне, в которой так или иначе не смогла бы победить: в случае поражения Франко её территорию оккупировала бы Германия. Генштабом Рейха заранее был разработал соответствующий план ведения боевых действий. И если против итальянцев испанцы наверняка смогли бы выстоять (чего стоит одна Гвадалахара), то с гренадёрами нацистов сладить бы не получилось… Поражение «красных» также было обусловлено рядом вторичных факторов: отсутствием в армии единоначалия, плохой организацией (скорее всяким её отсутствием) работы тыла, политическими дрязгами.

И естественно, без помощи нацистов и фашистов (с молчаливого согласия Англии и Франции), противостояние затянулось бы на значительно более долгий срок.

Эта война стала предтечей Великой Отечественной Войны, ведь будущие враги впервые открыто схлестнулись в сражениях. И по их результатам с обеих сторон делались далеко идущие выводы.

В первую очередь это коснулось авиации. Будущие символы немецкого Блицкрига – «мессершмиты» и юнкерсы-87 («штуки», «лаптёжники») прошли через Испанское небо. И надо сказать, что многим тактическим приёмам немцы научились у русских: взять хоть Гвадалахару или налёт на аэродром Гарапенильос. В недалёком будущем, внезапные удары по вражеским аэродромам станут визитной карточкой люфтваффе. А перехваты механизированных колонн на марше и методичное их уничтожение – стандартным подчерком их штурмовок.

Советская истребительная авиация в небе Испании показала себя с лучшей стороны. Самые новые самолёты бюро Поликарпова – И-16 («ишачки», «мухи») не знали себе равных противников до появления «мессершмитов». Редко итальянские фиаты и немецкие хейнкели-51 выходили победителями из воздушных схваток, но и первые модификации «мессеров» бились с нашими лётчиками на равных. Они имели определённое преимущество благодаря набору высоты, но постоянство их тактики – атаки с превышения – сыграло с немцами злую шутку. Небезызвестным комбригом Е. С. Птухиным, автором и организатор удара по Гарапенильос, была также разработана успешная тактика воздушных схваток с «мессершмитами». Из наиболее выносливых летчиков сформировали группы «высотных чистильщиков». Они летали на 800—1000 м выше и чуть позади основных сил. И как только «мессеры» атаковали с превышения И-16 («мухи») и И-15 («курносых»), на них сверху обрушивались «чистильщики».

А в августе 1938 года появились новые (но не вошедшие в официальную серию) И-16 тип 10 (с четырьмя пулемётами ШКАС), оснащённые «контрабандными» двигателями «Райт-Циклон» SGR 1820 F-54. Эти двигатели были оснащены наддувом, а потому являлись более мощными и высотными, чем советские М-25 (лицензионной копии SGR 1820 F-3). Было модернизировано всего 12 самолётов, но их скороподъёмность значительно возросла, как и потолок действия. На И-16 были также установлены кислородные приборы для полетов на большой высоте (с того дня 4-ю эскадрилью – вооружённую модернизированными машинами – стали называть «эскадрильей сосунков»). Также было введено ещё одно техническое новшество инженера Лопеса-Смита: на истребители смонтировали нагнетатели, подающие нагретый воздух от двигателя на пулемёты.

И уже 18 сентября 1938 года 4-я эскадрилья в составе двенадцати И-16 РЦФ-54 (название модифицированных «ишаков») упала с большей высоты на группу из шестнадцати «мессершмитов» и сразу сбила четырёх противников…

Победа легиона «Кондор» в Испанском небе была обусловлена не техническим совершенством немецких самолётов, не превосходством опыта и умения лётчиков, а регулярными и многочисленными поставками техники. Но надо понимать и другое: своего будущего противника немцы успели отлично изучить. Как уже было выше сказано, «высотный» И-16 РЦФ-54 не пошёл в серию; а вот «мессершмит» модернизировался. Русские лётчики успели повоевать с Bf.109B-2 («Бруно»), Bf.109C-1 («Цезарь») и Bf.109D-1 («Дора»). С Bf.109E («Эмиль»), которые появились в Испании в конце войны, воздушных боёв (из которых можно было бы извлечь какие-то знания о противнике), не состоялось. А между тем «Эмиль» обладал пулемётно-пушечным (а не только пулемётным) вооружением и значительным, по сравнению с предшественниками, бронированием кабины пилота. Также, новый «мессер» был оснащённым более мощным и надёжным двигателем.

А на момент нападения на СССР на вооружение был принят ещё более совершенный истребитель – Bf.109F («Фридрих»). Кроме того, немецкие лётчики в массовом порядке приобретали боевой опыт в многочисленных кампаниях Рейха. В том числе, асы люфтваффе дрались и с равными противниками – британскими «спитфайрами». А Советский Союз масштабных военных кампаний не проводил и «Сталинским соколам» негде было получить бесценный боевой опыт. В небе над Халхин-Голом воевали всё те же ветераны Испании, а в финскую кампанию наши лётчики вообще показали очень низкие боевые качества… Всё это обусловило техническое и тактическое превосходство немцев в воздушных боях 1941—1942.

Но надо также сказать, что и в СССР понимали превосходство нового немецкого истребителя над И-16. После Испании были приняты меры к созданию «антимессершмита», в результате которых на вооружение были приняты сразу три новых истребителя: МиГ-3, ЛаГГ-3 и Як-1. Это были неплохие самолёты с широким полем для модернизации, но к началу Великой Отечественной Войны они имели ещё значительный ряд конструктивных недостатков. Кроме того, в войска поступило незначительное количество новых истребителей, а хороших лётчиков, владеющих этими машинами, подготовить просто не успели. Так и учились – сразу в бою. «Антимессершмиты» переломят ход воздушной войны в 1943 году – в Кубанском воздушном сражении и в небе над Курской дугой.

Действия бронетанковых соединений в Испании вызвали спорную оценку. С одной стороны, Т-26 и БТ-5 на голову превосходили PZ-I. С другой, советские танки несли огромные потери от немецкой лёгкой противотанковой артиллерии. На западе даже решили, что «эпоха танков окончена». Ну, «знаменитый военный гений» тех же французов ярко «показал себя» ещё в начале Первой Мировой, и ещё «покажет» – во время разгрома Франции в 1940 году. А с советской стороны должные выводы были сделаны. БТ прошёл долгий путь вдумчивой и глубокой модернизации (БТ-7, БТ-7А – «артиллерийский», с 76-мм орудием), пока не преобразился в Т-34 – один из самых знаменитых танков Второй Мировой Войны. На момент создания Т-34-76, это была совершенная боевая машина с уникальным бронированием и сильнейшим вооружением; при этом танк сохранил высокую скорость и манёвренность – наследие БТ. Кроме того, был создан тяжелый танк, на момент создания не имеющий аналогов в мире – КВ-1. Обе боевых машины с честью встретили Великую Отечественную и зарекомендовали себя наилучшим образом; до 1942 года они не имели достойных противников с немецкой стороны.

Но и германцы развивали свои панцерваффе – бронетанковые соединения. На смену первому пулемётному панцеру пришёл PZ-II, который, впрочем, был лишь образцом лёгкого танка. Однако к началу Второй Мировой Войны, помимо лёгких танков и трофейных чешских LT-35 и LT-37, немцы, наконец, приняли на вооружение боевую машину, которая могла достойно «потягаться» с Т-26 и танками семейства БТ – PZ-III. Это был классический «средний» танк, с толщиной брони, вдвое превышающей противопульную защиту лёгких советских машин (30 мм). Но по огневой мощи он был практически им равен: 50-мм орудие против 45-мм. Также немцы создали и свой «тяжелый танк» – Т-4. Хотя по весу и бронированию он оставался средним; его 75-мм орудие KwK 37 было слабее 76-мм Ф-34 конструкции Грабина (состояла на вооружении Т-34-76).

Так что немецкие панцеры не имели преимуществ перед советскими аналогами. Наоборот, если сравнить по основным характеристикам (бронированию, огневой мощи, скорости), то наши танки были сильнее. Но не всё так просто.

У панцеров было два сильных «козыря». Во-первых, радиосвязь. Благодаря ей, немецкая танковая группа на поле боя дралась именно как подразделение, взаимодействуя под руководством командира. А советские танковые отряды, вступая в бой, превращались в толпу одиночек – координировать их действия не было никакой возможности. Второе преимущество – это оптика. Советские машины на порядок уступали немецким (оснащённым первоклассной цейсовской оптикой), вследствие чего противник лучше целился, точнее попадал, раньше успевал увидеть свою «цель».

Но главная причина побед Третьего Рейха – это отточенная до совершенства тактика ведения войны – «Блицкриг». Основатель панцерваффе и лучший танковый генерал немцев, Хайнц Гудериан развил и адаптировал теорию «глубоко прорыва» Тухачевского, в которой огромное значение уделялось именно бронетехнике. Благодаря трудам Гудериана (а соответственно, и Тухачевского) и был разработан фашистский «Блицкриг».

Немцы наступали эшелонировано. И первые удары наносились не по широкому фронту, а вдоль дорог, ударными механизированными частями (до предела насыщенными бронетехникой). Эти соединения действовали как самостоятельные боевые единицы; и боевой опыт они получали именно в составе танковых дивизий или механизированных корпусов. В отличие от Франции, где танки подчинялись пехотным подразделениям, или СССР, где мех. корпуса в конце 30-х расформировали, а после финской кампании спешно пытались собрать. Потому получалось, что на отдельных (и узких) участках фронта, фрицы могли позволить себе ввести в бой столько танков, сколько было нужно, чтобы гарантированно прорвать оборону. Это были настоящие «тараны», которые невозможно было остановить. Отсюда и пошёл миф о подавляющей численности немецких панцеров – хотя её добивались лишь на направлении главных ударов.

Благодаря успешной тактики, немецкие механизированные соединения быстро вырывались на оперативный простор. Развивая по лучшим дорогам приличную скорость и занимая в первую очередь дорожные узлы, они громили тылы и прерывали поставки оружия, боеприпасов, горючего и продовольствия.

И надо отметить, что командование советских войск воевало в 1941 по устаревшим уставам. Вместо того, чтобы наращивать оборону вдоль дорог, они растягивали фронт, распределяя свою бронетехнику и артиллерию равномерно. Немецкие «клинья» можно было подрезать под «основание» – но этого делать просто не умели. А оказавшиеся в «котлах» наши танки были вынуждены начинать отступление с боями, без подвоза боеприпасов и горючего. Отсюда и огромные потери машин – только не боевые – а брошенными и взорванными собственными экипажами. Что же касается именно Испанского боевого опыта применения танков – то наиболее полезным и принятым на вооружение был опыт «красных» под Гвадалахарой. Танковые засады, маскировка позиций и использование земляных капониров – всё это будет успешно использоваться как советскими, так и немецкими танкистами.

Пара слов об артиллерии. Как уже было сказано, немецкие противотанковые пушки калибра 37-мм (Pak. 37) успешно уничтожали советские танки. Эффективность орудия была высоко оценена германскими военными, и к 22 июня 1941 г. оно оставалось главным средством борьбы с боевыми машинами противника. Число более сильных 50-мм противотанковых орудий (Pak. 38) было совершенно незначительным. Однако против Т-34 мелкокалиберные немецкие пушки оказались малоэффективны, а на броне КВ их снаряды не оставляли даже вмятин (за что последнего окрестили «Gespenst» – призраком).

В РККА же помимо более сильной 45-мм пушки, на вооружение состояло дивизионное орудие Ф-22 конструкции Грабина, которое успешно поражало любую броню панцеров в начале войны. Также, к началу войны талантливый конструктор создал уникальную пушку ЗИС-5 калибра 57-мм; но в 1941 г. орудие сняли с производства за излишнюю бронепробиваемость (!) – её снаряд насквозь прошивал немецкие танки!

Правда, у немцев был сильный козырь в рукаве, который они «освоили» ещё в битве у р. Харама. Этим козырем было Flak 18 – зенитное орудие калибра 88-мм, которое удивительно эффективно действовало против танков, поражая их на предельных дистанциях. И если летом 1941 г. Pak. 37 ничего не мог поделать с лучшими советскими танками, то Flak 18 успешно поражал и Т-34, и КВ.

Главный же проигрыш РККА Вермахту по результатам Испанской войны, заключался в нерациональном «распределении» кадров. У немцев всё было чётко и просто – отличившихся офицеров «двигали» на своём уровне, их боевой опыт анализировался и перенимался и сослуживцами, и в масштабе армии. А в СССР, с 1937 по 1939 г., многих отличившихся в Испании военспецов (особенно высшего эшелона) «распределили» в лагеря и на расстрелы. Их места занимали молодые командиры (также отличившиеся). Но при этом бывшие асы-бойцы и отличные комроты и комбаты вырастали «слишком» быстро, не получив должного опыта командования крупными соединениями. В итоге они не могли тягаться с офицерами немецкого Генштаба. Также и с боевым опытом – что-то признавалось полезным и перенималось, а что-то называлось вредным. К примеру, по уставам начала Великой Отечественной, солдаты в обороне оборудовали не полноценные окопы полного профиля, а лишь стрелковые ячейки…

…Но всё это произойдёт в будущем, через два года после окончания гражданской войны в Испании. А пока франкисты праздновали победу, в Мадриде состоялся торжественный парад победителей. Под флагом триколором Царской России отдельным подразделением маршировали русские белоэмигранты, воевавшие на стороне Франко.

…На самом деле русская эмиграция отнеслась к войне в Испании далеко неоднозначно. Если для кого-то она стала «крестовым походом против коммунизма», то большинство предпочло не вмешиваться из-за бессмысленности участия в чужой войне. Ведь никакие испанские добровольцы не сражались с «красными» в 20-е годы.

Наконец, была и третья группа. Несколько сотен белоэмигрантов (по другим данным – около 200) сражались на стороне Республики. У этих людей были разные мотивы, но подавляющее большинство мечтало таким образом заслужить возвращение на родину – в СССР. И кому-то это действительно удалось; по одним данным, 42 человека получили советское гражданство.

Так что контингент «русос бланкос» на стороне националистов был самым малочисленным – по разным данным от 72 до 180 добровольцев. Из них 34 человека погибло, 9 было ранено.

По-разному сложилась их военная судьба. Герои обороны Бельчите, Фок и Полухин, посмертно были награждены высшей франкистской наградой – лауреадой. Точных данных о наградах остальных добровольцев нет, но они наверняка были. Воевали белоэмигранты на рядовых должностях (вне зависимости от чинов царской и белой армий), и получали сержантские и офицерские звания по заслугам. К примеру, генерал-лейтенант А. В. Фок «дослужился» до лейтенанта.

Оставшиеся в живых и дошедшие до победы добровольцы получили звания сержантов (кто не имел) и испанское гражданство. Для части эмигрантов война закончилась обретением новой родины. А для кого-то этот успех стал предзнаменованием гораздо большей победы, победы над «красными» в России.

Шла весна 1939 года, и страшная война в Европе уже озаряла горизонт кровавыми всполохами, как ещё невставшее на рассвете солнце озаряет багряным небосвод… И никто не сомневался в том, что противники по Испанской войне – СССР и Третий Рейх – сойдутся в этой битве.

Эмигранты делали свой выбор.

…………………………………………………………………………………………

Это был погожий, светлый весенний денёк. С моря дул свежий бриз; весело пели птицы, а прохожие радовали искренними улыбками. У них был повод: война закончилась!

Из толпы выделялись двое респектабельно одетых мужчин. Их движения были размерены и экономичны, а лицо одного из спутников (высокого, сухопарого и желчного блондина преклонных лет) выражало лёгкое раздражение. Второй, среднего роста, коренастый, с усами и бородкой аля Николай Второй, излучал сдержанную радость. Он разделял победное настроение людей, но выработанная годами привычка ограничивать эмоции на людях не позволяла улыбаться в полный рот. Кроме того, мужчина немного волновался: он рассчитывал встретить одного важного для себя человека.

Однако, как и предупреждал спутник, в квартире, которую он покинул два года назад, жили другие жильцы. Они ничего не смогли рассказать ни про русскую женщину, ранее живущую в этом доме, ни про её сына.

Сухопарый спутник позволил себе короткую, ободряющую улыбку: «я же говорил. Ну да ничего страшного». Да, действительно, говорил. Но не заехать сюда, не попробовать использовать даже крохотный шанс – это было против жизненных убеждений коренастого мужчины.

Выйдя во двор, он бросил прощальный взгляд на растущий перед домом бук.

Это дерево ещё в прошлый раз запомнилось ему, так сильно оно напоминало другое, растущее в парке перед училищем (эх, всё это осталось в прошлой жизни) …И вдруг взгляд мужчины упал на вырезанный в коре знак.

Он подошёл поближе. Так и есть, литера «Д». Вверху на русском написано – «Марсель», внизу – 1937. И ещё чуть ниже: Банк. Н. А. Мещ. И код из нескольких цифр.

Коренастый торжественно заулыбался. Желчный господин лишь вопросительно приподнял бровь.

– В банк.

– В банк? Хорошо.

…Молодой служащий приветливо улыбается посетителям:

– Господа желают сделать вклад или может быть снять деньги?

– Нет. Принесите содержимое ячейки 374. Код 5781.

– Одну минуту…

Буквально 10 минут спустя улыбчивый юноша вернулся с небольшим пакетом.

– Я прошу прощения, но мне необходимо узнать, кто является получателем. Лицо, зарезервировавшее ячейку, поставило условие передать содержимое конкретным личностям.

– Надеюсь, что содержимое ячейки всё-таки предназначено мне. Климов Илья Михайлович.

– Всё верно. Господин Климов, распишитесь, пожалуйста, о получении пакета…

Выйдя из здания, оба господина сели на скамью в небольшом скверике неподалёку от банка. В пакете была приличная сумма денег, но Илью Михайловича заинтересовал конверт с письмом. Невольно волнуясь, он вскрыл его, достал листок исписанный ровным, аккуратным подчерком и начал читать:

«Уважаемые Илья Михайлович и Владислав Михайлович! Я очень рад тому, что вы читаете это письмо. Надеюсь, вы оба живы и находитесь в добром здравии (тут уголок губ господина Климова раздражённо опустился вниз).

Дорогие мои соратники! В первую очередь я должен сообщать вам горькую новость: господин прапорщик, Аркадий Юрьевич, погиб на высоте Пингаррон. Это случилось на следующую ночь после злополучного для нас всех боя (тут Илья Михайлович горько покивал). И я должен сказать, что погиб Аркадий Юрьевич как настоящий русский офицер, спасая боевого товарища, то есть меня. Он закрыл своим телом брошенные к нам гранаты.

Также я считаю своим долгом сказать, что убийцы дорогого нам человека пали в туже ночь от моей руки.

Смею вас уверить, дорогие мои наставники, что я честно выполнял свой долг – и на высоте Пингаррон, и на Севере, в стране Басков. Четыре раза я был ранен (это не считая контузий).

Я также должен честно вам сказать, что всё, о чём мы с вами, Илья Михайлович, разговаривали, оказалось совершенно непохожим на то, с чем я столкнулся на Испанской земле. Вы говорили, что все беды идут от «красных», что на русской земле они устраивали целые побоища, измывались и глумились над беззащитными; во множестве насиловали женщин. Но разве орды свирепых и безжалостных марокканцев не истребляют невинных, не зверствуют над беззащитными? Разве не подвергаются изнасилованиям с их стороны бесчисленное количество испанок?

Большевики разрушали заводы, уничтожали Храмы. А вы видели целиком сожжённые или разбомблённые города? Или как на безоружного охотится целый истребитель? Смотрели на тела детей, пронзённых пулями авиационных пулемётов? Я вот всё это видел и на всё смотрел своими глазами.

Вы разбивали большевиков, когда вас была горстка, а их многотысячные толпы. Но на моих глазах, советский танкист полез в горящий танк спасти товарища, хотя на плечах висели преследователи. Я видел, как «красный» лётчик один вступил в схватку с целой эскадрильей! И погиб, идя на таран.

А баски? «Красные»? Да. Но они сражались за свою землю! И вы бы видели как! Имея численный перевес, подавляя их позиции артиллерийским огнём и авиацией (на что они ответить ничем не могли), храбрые наваррские рекете не могли сдвинуть их с места! Баски сражались, даже если их оставалась горстка! Они кидались в атаку и шли вперёд на пулемёты, и даже если в строю оставался хоть один солдат, он шёл вперёд…

Они не могли биться так без веры, без чести, без осознания своей правоты. А вот я почувствовал свою правоту и вкус истинной победы, лишь когда защитил от марокканцев (ведь союзники!) невинную девушку.

И вот что я понял. У вас, тех кто знал и видел прошлую Россию, тех, кто сражался с истинным врагом, своя правда. Очевидно, вы смогли её найти и на этой войне. Я же последовал за вами, но ваших чувств и идей разделить не смог.

От моей руки пало столько испанцев, и сам я был столько раз на волосок от гибели, что думаю так: мой долг чести за Марсель перед вами отдан полностью. Мне также не в чем виниться перед отцом. Теперь-то я понял, что он остался на Крымском берегу для того, чтобы я жил, а не для того, чтобы я мстил. Он не языческий божок и не язычник, чтобы радоваться смерти «врагов», которых никогда не знал. Отец хотел, чтобы я жил как человек, а не погиб как воин. Он хотел, чтобы я любил, чтобы женился и родил детей, чтобы позаботился о маме. Вот мой истинный путь и мой долг перед родителями.

Сегодня в моей судьбе настали разительные перемены, но главное – я возвращаюсь домой. Во Францию. И начну там новую жизнь. Спасибо Марселю. Кстати, я взял только треть, всё остальное ваше, мои дорогие «дроздовцы».

Желаю вам доброго здравия и долгих лет мирной жизни. Как бы там не было, для меня война закончена. И вам я желаю того же.

Н. А. Мещеряков.

22 июня 1937 года.»

Илья Михайлович с непроницаемым лицом свернул листок пополам, а затем разорвал по линии сгиба.

– Мой дорогой юнкер, вы должны не отцу и не мне, а своей истинной Родине. Для НАС всё только начинается…

Сухопарый со скрытой усмешкой смотрел на манипуляции «дрозда».

– Гер гауптманн, я вижу, что ваш многообещающий кандидат исчез?

– Нет, гер оберст. Он только отложил время нашей следующей встречи.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Content

Эмигрант. Испанская война
Даниил Калинин

Пролог

Глава первая. История семьи

Глава вторая. Реалия Марселя

Глава третья. Соотечественники

Глава четвёртая. Экс

Глава пятая. Юнкер

Глава шестая. На Харама!

Глава седьмая. Высота Пингаррон. День первый

Глава восьмая. Высота Пингаррон. После боя…

Глава девятая. Высота Пингаррон. Ночь с 18-го на 19-ое февраля

Глава десятая. Высота Пингаррон.27 февраля

Глава одиннадцатая. Между боями

Глава двенадцатая. Северный фронт

Глава тринадцатая. Очандиано

Глава четырнадцатая. Битва за страну Басков

Глава пятнадцатая. Дерево Герники

Глава шестнадцатая. И снова Очандиано

Глава семнадцатая. Дуниша

Глава восемнадцатая. Выбор

Глава девятнадцатая. Тот самый выход

Глава двадцатая. Дорога к новому дому

Эпилог