Е.А. Конькова

Версаль

Явление героя

К шедеврам мировым мы наш полет направим,

В торжественный Версаль, в сияющий Марли,

Что при Людовике свой облик обрели…

Жак Делиль. «Сады»

Этим гениальным творением невозможно не восхищаться. Приблизившись к Версалю, вы видите, как яркое солнце заливает Версальский дворец и высвечивает во всей красоте и необъяснимой прелести полные изящества линии его строений на фоне беспокойной прозрачной зелени парка и легких, словно сотканных из воздуха, фонтанов.

Нельзя не согласиться, что Версаль – это чудо света и бесценный дар французской нации всему человечеству. Минуя Парижское авеню, вы проходите площадь Оружия и оказываетесь перед высокими парадными воротами, врезанными в изящную черно-золотую решетку. На площади Министров вас встречает памятник Людовику XIV. Его установили через сто двадцать лет после смерти Короля-Солнца, в 1835 году. Восседающий на коне Людовик величественно и строго смотрит на переменчивый мир, на созданный по его указу символ мощной государственной власти – Версаль.

Вид на Версаль со стороны Водного партера

Когда в 1624 году Людовик XIII (годы жизни 1601–1643, царствовал с 1610 года) торжественно въехал в свой новый небольшой замок, выстроенный на холме среди бескрайних лесов на западе Парижа, еще ничто не предвещало Версалю будущей легендарной судьбы. Молодой и честолюбивый Людовик XIV (1643–1715) в начале своего царствования не мог даже предположить, что ему удастся преобразовать замок отца до такой степени, что он превратится в самый большой и роскошный дворец Западной Европы с его легендарными садами и своеобразным королевским городком. Людовик XV (царствовал в 1715–1774), а затем Людовик XVI (царствовал в 1774–1793) с особым трепетом относились к наследию, оставленному Королем-Солнцем. Они привносили свои изменения в соответствии с веяниями эпохи и по-своему обогащали его.

Версаль с высоты птичьего полета

И все же потребовалось еще около двух столетий непрестанных трудов для того, чтобы превратить заболоченную территорию в одно из прекраснейших мест на земле. Казалось, что Великая революция не пощадит Версаль, однако в это время он уже перестал символизировать ненавистную абсолютную монархию. В результате почти все великолепные архитектурные памятники остались нетронутыми. Вожди французского народа вовремя осознали, что многие поколения художников, архитекторов, скульпторов – величайших мастеров своего времени – оставили здесь бесценное художественное достояние страны.

Король Людовик XIII – первый владелец Версаля

Людовик XIV являлся самым почитаемым европейским монархом XVII века, и пышное возвеличивание собственной власти стало важнейшей частью его политической программы. Существенную роль в этом должен был играть новый королевский дворец.

Первоначально его планировали построить в Париже. Для этого из Италии был вызван сам великий Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680), творец внутреннего убранства собора Св. Петра и архитектор ансамбля площади Св. Петра (в частности, прославленной колоннады Бернини) в Ватикане. Однако его грандиозный замысел так и не был осуществлен. Волей судьбы символом абсолютной монархии стал Версаль.

Король Людовик XIV в славе

Царствование Людовика XIV было одним из самых долгих в истории – 54 года. Именно на это время пришелся тот самый период высшего расцвета национальной абсолютной монархии, который в судьбе каждого великого народа получает, как правило, название «Золотой век». Это время представляло собой классический образец могущества неколебимой власти монарха.

Мощь королевской власти особенно контрастирует с временами так называемой Фронды, которая сотрясала Францию в детские годы Людовика (1648–1652). Это был целый ряд феодальных смут против сильной абсолютной власти короля и его правительства. Подавляли Фронду мать-регент при малолетнем короле Анна Австрийская (1601–1666) и ее возлюбленный, первый министр Франции кардинал Джулио Раймондо Мазарини (1602–1661).

Дитя, дарованное Богом

Монарх для своего народа является наместником Бога на Земле. Плоть его священна даже тогда, когда у личности, облаченной королевской властью, наблюдается отсутствие разума, как в случае с Карлом VI Безумным (годы правления 1380–1422).

Еще большую святость король приобретал после таинства миропомазания, посредством которого он приобретал непосредственную связь с Царством Божиим, «когда на голову его надевают корону, а его груди, рук, носа, век касаются елеем, творя крест». Людовик XIV прошел эту церемонию в раннем возрасте, и коронация в полной мере отразила значение ритуала. Артур Юнг[1] подчеркивал, что в 1788 году средний француз «любит короля до самозабвения». Это, впрочем, не помешало революционерам отрубить ему голову в 1793 году.

Конечно, священное миропомазание не в силах превратить короля в святого, но это таинство взывает к Божией благодати, которую Господь ниспосылает монарху. Король, разумеется, человек, а значит, грешен, как и любой самый последний из его подданных. Однако с помощью молитвы и размышления помазанник Божий находит связь в Ином мире со своим внутренним «я», и это служит подтверждением его исключительности, «особости». Это, конечно, не освобождает его от ответственности и перед Богом, и перед подданными за совершаемые деяния.

Людовик XIV в день коронации. Художник Генрих Тестелин

От короля не требуют быть ангелом, хотят лишь, чтобы он подражал Иисусу Христу. Проповедники сравнивают короля с царем Давидом. Священное Писание, в свою очередь, рассматривает Христа не только как Бога, пастыря и пророка, но и как царя. То есть в таинстве миропомазания власть небесная и власть земная сливаются воедино, и король соединяет их нерасторжимо. «Королевская власть не безлика и восходит к заранее созданному образцу. В королевской власти всегда есть та частица, которая умирает и воскресает, – сын, который приходит на смену отцу, человек, созданный по образу и подобию Божию. В ней есть жизнь». Миропомазание монарха, таким образом, является божественным залогом для каждого подданного, и оно оставляет на священном теле монарха как духовный, так и материальный знак, стереть который невозможно.

Людовик XIV был долгожданным ребенком. Людовик XIII женился на Анне Австрийской в 1615 году, когда им с супругой было по четырнадцать лет, и в течение двадцати двух лет их брак не был осчастливлен рождением наследника. Вся богомольная Франция считала своим долгом молить Небо, чтобы стране был дарован будущий король. Глава братства Сен-Сюльпис св. Олье[2] не только усердно молился, но и стегал себя хлыстом. Основательница конгрегации Воплощенного Слова[3] Жанна Матель предсказывала рождение наследника. Предстоящую беременность королевы предсказывала и тринадцатилетняя кармелитка[4] из Бургундии Маргарита Париго[5]. Этой девочке в видении явился сам Иисус Христос в образе младенца и приказал ей молиться, потому что у Людовика XIII должен родиться наследник. Юная монахиня буквально произносила следующее: «Она (королева, которая в тот момент находилась в немилости у короля) будет иметь его, потому что Иисус явился ей младенцем», «он будет, ибо на то воля Иисуса, явившегося ей в образе младенца». Подобное видение повторилось еще два раза. Во второй раз монашенке вновь явился младенец Иисус и ясно сказал, что королева будет иметь сына. В третий раз Маргарита уже точно знала, что королева беременна, хотя тогда еще никто не мог знать об этом, включая самого Людовика XIII.

Луиза де Лафайет

Зачатие произошло в Лувре 5 декабря 1637 года. Людовик XIII возвращался из своего охотничьего замка в Версале и остановился у ворот монастыря, чтобы немного поговорить с Луизой де Лафайет[6]. Когда-то она была королевской фавориткой, но стала прилежной послушницей и постоянно молилась о примирении королевской четы. Внезапно разразилась сильная гроза. Капитан королевской гвардии уговорил короля поужинать в Лувре. Людовик XIII остался в ту ночь в покоях королевы, а через девять месяцев, ровно день в день, у Анны Австрийской родился сын.

Вся Франция в едином порыве молилась за чудесное дитя. Людовик XIII говорил, не в силах скрыть волнение: «Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после двадцати двух лет супружеской жизни и четырех несчастных выкидышей у моей супруги». Французы немедленно прозвали этого принца Людовиком Богоданным и не прекращали молитв за него.

Людовик XIII обожал своего сына и испытывал ужасную ревность, если ребенок первым делом устремлялся к матери, а не к нему. Он радовался каждому знаку внимания со стороны дофина. Сын тоже очень любил своего отца, хотя и мало знал его: ведь Людовик XIII умер, когда его сыну было всего пять лет. Однако образ отца навсегда сохранился в сознании Людовика XIV, сначала ребенка, затем подростка, взрослого мужчины и старика. Всем известна верность молодого короля кардиналу Мазарини. Она продолжалась до самой смерти кардинала. На самом деле это была верность памяти отца, который по своей воле выбрал Мазарини крестным отцом наследника престола.

Король с твердостью отверг все планы и возражения своих архитекторов и заставил их выказать максимум уважения к маленькому охотничьему домику Людовика XIII, расположенному в самом центре Версальского ансамбля. Это еще одно проявление верности и сыновней любви. Даже умирая, Людовик XIV высказал свою последнюю волю – похоронить его сердце у иезуитов на улице Сен-Антуан[7], рядом с сердцем отца.

Анна Австрийская с Людовиком XIV

Детство короля – это не безоблачное детство простого ребенка: оно всегда организовано и продумано до мелочей. В пять лет король не просто венценосец, он не кукла и не театральный актер. Он никогда не играет, но всегда является олицетворением монарха. Даже невнятно сказанные детские слова обретают силу закона.

Конечно, король в пять и в тридцать лет – это совершенно не одно и то же, но все поступки и действия Людовика XIV, по словам посланца Венеции, предвещают великого короля. С юных лет король умел себя держать поистине величественно. Например, когда иностранные послы на приеме, устроенном в Лувре, обращались к регентше, ребенок явно их не слушал, но когда они поворачивались к нему, он весь обращался в слух и являл собой воплощенное внимание.

Уже до начала Фронды юный Людовик ясно представлял себе своих врагов. Он был уверен – это главные вельможи Франции, которые с 1643 года объединились в группировку, высокомерно названную ими «Значительные», и желали навязать государству собственные, откровенно корыстные законы. Это судейские чины, которые начали поднимать голову после 1648 года и стремились взять под свой контроль монархию.

Маленький король умел молчать и хранить верность тому, кто его преданно любит. Первый камердинер короля Пьер де ла Порт поистине обожал своего повелителя. Он писал в 1649 году: «Что бы я ни сказал ему, он никогда не выказывал мне неприязни: даже больше, когда он хотел спать, он желал, чтобы я положил голову на подушку рядом с его головой, и если он просыпался ночью, он вставал и ложился рядом со мной; таким образом, я много раз переносил его спящего обратно на постель».

Кардинал Мазарини

Ла Порт ненавидел Мазарини и настраивал против него Людовика XIV. Однажды кардинал проходил по галерее дворца в окружении многочисленной свиты. Маленький король не смог удержаться от громкого возгласа: «А вот и султан!» Об этом инциденте немедленно доложили его преосвященству, а королеве-матери слова короля передал кардинал. Людовик наотрез отказался сообщить, чью фразу он повторил, а то, что повторил, было для всех очевидно. Будучи еще слишком маленьким, король не мог оценить важности Мазарини для Франции. Нужна была Фронда для того, чтобы Людовик понял истинное положение вещей и начал восхищаться своим крестным отцом. Вольтер писал: «Мазарини продлил детство монарха на столько, на сколько смог». Вспомните, в романе А. Дюма-отца «Двадцать лет спустя» мушкетеры не хотят называть первого министра иначе, чем «мужлан». Однако на самом деле этот человек не слишком знатного происхождения в душе был не просто благородным человеком, а истинным аристократом.

Людовик XIV в восемь лет.

Художник Симон Вуэ

Вероятно, благодаря Мазарини стал возможен Версаль. Кардинал был скуп в отношении королевского дома, но изо дня в день он всеми силами развивал художественный вкус короля. Он учил крестника умению отбирать все самое ценное, чтобы сделать из него настоящего любителя и знатока искусства. Для Мазарини искусство являлось воплощением всего вечного, причем понятие искусства рассматривалось им достаточно широко. Это могли быть старинные рукописи, украшенные миниатюрами, античные произведения искусства, приобретенные в Риме за баснословные деньги, и, конечно, картины великих художников. В то же время искусством было и то, что украшает ярким фейерверком обыденную жизнь, все, что позволяет верно выбирать достойные развлечения, а также служит способом формирования истинных придворных и людей чести. Да, для двора не роскошь, а насущность – балы с их великолепным убранством, искрящиеся иллюминации, воздушная зелень парков, временные триумфальные арки… Кардинал выписал из Италии певицу Леонору Барони, кастрата-дисканта Атто Мелани[8], композитора Луиджи Росси[9] и управляющего театральными механизированными декорациями Джакопо Торелли. Его преосвященство старался внедрить итальянскую оперу, настойчиво предлагая партитуры Кавалли[10]. И не имеет значения, что Людовик имел собственные вкусы и пристрастия и мягко уклонялся от подобной ориентации: он предпочитал Перро[11], а не Бернини, Люлли[12], а не Кавалли. Все же в целом вкусы и пристрастия короля были сформированы кардиналом Мазарини. Его влияние было столь сильным, поскольку объектом этого влияния являлась чистая и открытая детская душа.

В то время, когда сверстники юного короля совершенствовались в знании латыни у иезуитов, Людовик оказался невольным участником гражданской войны, в годы которой он перенес сильнейшие нравственные страдания. Однако он был человеком слишком утонченным, чтобы помнить зло и затаить обиду. Гражданские войны фатальным образом отразились на психике короля. У него возникло неистребимое желание установить такой жесткий порядок, который способствовал бы проведению нужной монарху политики. Именно по вине Фронды король невзлюбил Париж, что в значительной мере определило его решение построить Версаль и поселиться в нем.

Фронда представляла собой целый ряд противоправительственных смут, имевших место во Франции в 1648–1652 годах. Смысл этого явления наилучшим образом отражен в возникших впоследствии в разговорном языке (в память о тех событиях) выражениях «фронда» и «фрондёрство», то есть бравада перед вышестоящими без желания радикальных перемен. Фрондеры не были жертвами государственного кризиса и не были доведены до полной безысходности. Они настолько высоко вознеслись в жизни, что потеряли головы от власти и богатства. Правительство больше не хранило верность королю, и даже духовенство разделилось. Во Фронде принимали участие герцоги и пэры[13], иностранные принцы и даже принцы-бастарды[14]. Помимо принцев крови вроде де Конде[15] и де Конти[16], в восстании участвовали все, вплоть до сыновей и внуков французских королей! Прикрываясь якобы ненавистью к Мазарини, они открыто участвовали в мятеже.

Мазарини подробно объяснил Людовику детали предыдущих мятежей – от смерти Генриха IV[17] (правил в 1610 годах) до заговора Сен-Мара[18]. Король сделал вывод, что Фронду можно легко объяснить конъюнктурными соображениями, но отсюда следовал единственно правильный вывод: политическое легкомыслие знати породила сама система. Король, не торопясь, разбирал каждый случай – наказать или простить. Он хотел найти наилучшее решение, что несказанно поражало придворное общество.

Из прошлого шли нити в настоящее, и король хотел построить из него будущее, предупредив возможные бедствия. Франция не мыслит себя без знати, однако по-настоящему мудрый король не должен оказывать знати покровительство, ничего не требуя взамен. Он обязан избавлять государство от непостоянства знати. Значит, требуется создать особую структуру двора, закрепив за ним статус официального института для того, чтобы знать не только постоянно находилась под надзором, но и стремилась служить в свите короля, возглавлять его армии и постоянно надеяться на новые благодеяния, которые, впрочем, не могут расцениваться по тарифу, равно как и оплачиваться сверх меры. Мудрый правитель оставляет за собой право воздавать по заслугам, щедро вознаграждать за достойные дела, а также за верность и преданность монарху и государству.

Двор будет действенным как социальный институт только при условии, если все приближенные особы будут жить здесь же, при дворе. Днем и ночью они должны находиться в непосредственной близости от короля. Для этой цели Париж явно не подходил. Сначала предпочтение отдавалось Сен-Жермену[19], где размещалась большая часть близких королю людей, а затем Версалю, постройки которого образовали целый город. Это диктовала Людовику XIV необходимость держать знать под контролем.

Во времена Фронды в Париже было так же неспокойно, как и во времена Варфоломеевской ночи[20]. Дважды в спальню юного короля врывались мятежники, и дважды ему тайно приходилось покидать дворец. У Людовика с тех пор развилась боязнь толпы, и король так и не смог избавиться от нее до конца своих дней. Хотя, конечно, дело было не столько в Париже, сколько в Пале-Рояле[21]. Это строение, размещенное в самом центре города, нисколько не напоминало крепость. Его с легкостью можно было окружить и захватить. Едва установилось подобие спокойствия, Анна Австрийская и кардинал Мазарини перебрались в Лувр. Здесь Людовик провел восемь лет и переехал в Сен-Жермен только после смерти матери.

Король терпеть не мог толпы, если только это не были дисциплинированные парады войск; он не мог выносить закрытые пространства, где ему не хватало воздуха. Людовик всегда спал с открытыми окнами.

Это обстоятельство доставило немало неприятностей мадам де Ментенон[22], которая не переносила холода и мучалась от ревматизма.

Анна Австрийская, королева Франции.

Художник Питер Пауль Рубенс

В Лувре, конечно, было больше воздуха, чем в Пале-Рояле, но меньше неудобств от этого не становилось, и король приказал оборудовать для себя апартаменты в Тюильри[23]. Как прекрасно там было заходящее солнце; король обожал любоваться этим зрелищем. Добрейший садовник Жан Ленотр, отец будущего великого ландшафтного архитектора Андре Ленотра, употребил все свое умение и разбил прекрасный сад возле дворца. Каждый день король любовался деревьями и цветами, и эта страсть к природе сопровождала его всю жизнь. После Лувра и Тюильри Людовик остановил выбор на Сен-Жермене: здесь было еще больше воздуха, больше деревьев и больше цветов. Что же касается Версаля, то он и вовсе построен среди лесов и полей, вне городских стен.

Замысел строительства Версаля возник у короля давно. Людовик воплощал свою мечту: жить в таком благодатном месте, где много света, воздуха, солнца, деревьев, цветов и плодов. Монарх любил прогулки и охоту, игры, спокойную, размеренную жизнь и природу.

Начиная с 1666 года король все чаще и на более длительное время покидал Париж и не испытывал желания туда возвращаться.

Даже если принять сомнительную точку зрения о том, что фрондерский Париж действовал на короля, мягко говоря, угнетающе, то монарх отплатил добром за зло (как это было в его духе!). В Париже остались знаменитые строения, созданные в царствование Людовика XIV: Главный госпиталь, королевский Дом инвалидов, национальная мануфактура «Гобелены», академии, обсерватория, королевский сад редких растений, квадратный двор и восточная колоннада Лувра, ворота Сен-Дени и Сен-Мартен, Королевский мост, Вандомская площадь, Коллеж четырех наций. Хотя, конечно, забота о городе и стремление украсить его, возможно, диктовались страхом перед ним и неприязненным к нему отношением.

Историки любят писать, что Король-Солнце жил обособленно в золотой клетке Сен-Жермена или Версаля и покидал ее лишь затем, чтобы завоевать очередной город Фландрии. Учебники пестрят сентенциями, что король постоянно жил в Версале и был оторван от народа. Его считали чудовищно эгоистичным, безразличным и надменным. Не стоит, однако, забывать о том, что в молодые годы человек может накопить опыт на всю последующую жизнь. Так, Бетховен почувствовал первые признаки надвигающейся глухоты в двадцать семь лет, и тем не менее он сохранил до старости память о звуках и шумах; он явно слышал звучание оркестра при исполнении своих симфоний. Нечто подобное произошло с Людовиком во время Фронды. Он навсегда понял и оценил размеры и характер своего королевства.

Лувр. Современный снимок

Путешествия монархов по королевству в зените славы не способствуют развитию кругозора. Познавательная цель здесь начисто отсутствует. Его величество может лишь любоваться тем искусственным миром, который ему добросовестно представляют: чистенькие образчики ремесел и представителей социальных классов, города, которые способны польстить его самолюбию, и наиболее богатые кварталы городов…

Но во времена Фронды ничего подобного не было. Не было миражей, не было иллюзий, не было искаженного представления о жизни людей. Маленький Людовик объездил тогда вдоль и поперек весь Парижский пригород. К концу 1652 года он открыл для себя, помимо Иль-де-Франс, Пикардию, Верхнюю Нормандию, Шампань, Бургундию, Пуату, Гиень, Анжу, Берри, Сомюр и долину Луары. Итак, за шесть лет – двенадцать провинций! Королевские поездки по стране могли сравниться разве что с путешествиями ремесленников, если и не по продолжительности, то уж точно по длине маршрута. К тому моменту, когда Людовик начал царствовать самостоятельно, он посетил в общей сложности двадцать провинций.

Первое путешествие – в Нормандию – преследовало цель заставить подданных дать королю клятву верности. Это не составило большого труда, так как жители Руана сами избавились от фрондерки мадам де Лонгвиль[24], чтобы встретить своего монарха. Местный священник отец Полен так описывал это событие: «Это милость – увидеть короля. Во Франции это самая значительная и самая большая милость. И действительно, наш король умеет быть величественным, несмотря на его двенадцатилетний возраст; он светится добротой и нрава он легкого, движения его грациозны, а ласковый взор его притягивает сердца людей сильнее, чем приворотное зелье. Вся Нормандия попала под обаяние его взгляда».

В Бургундии королевское войско осадило Бельгард. Осажденные прислали гонца и передали через него, что из уважения к его величеству в течение целого дня они не будут стрелять. Солдаты короля, услышав это, закричали: «Да здравствует король!» Самое невероятное, что солдаты с враждебной стороны вылезли на крепостную стену и с не меньшим воодушевлением и радостью кричали: «Да здравствует король!» После этого с городом начались переговоры, и к досаде фрондеров он сдался.

Вся Франция радовалась тому, что наконец отошла от Фронды. Вероятно, в эти дни Людовик в полной мере понял утверждение Гроция[25], который говорил, что Франция – самое прекрасное королевство после Царства Божиего. В эти дни король узнал свою страну такой, какая она есть, без прикрас.

Страна устала от бесконечных раздоров. С 1653 года Мазарини отправлял в провинции королевских посланников, которые преследовали две цели: быстро навести порядок и добиться своевременной уплаты налогов. Король подписал 17 налоговых указов и 20 марта представил их на утверждение парламенту. Парламентарии предложение приняли, но уже на следующий день потребовали созыва новой ассамблеи, так как присутствие на ней короля препятствовало «свободе высказываний». В начале апреля протест продолжал нарастать, и вот наступило знаменитое 13 апреля.

Эрнест Лависс[26] в своей «Иллюстрированной истории Франции» пишет: «Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент[27] собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистрированы в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый президент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, говорит в ответ: “Государство – это я!”»

Парламент, проглотивший неудовольствие таким странным поступком его величества, был поставлен на место и уже никогда больше не стеснял короля в его действиях внутри государства.

В 1650-е годы у короля зародилась мысль о строительстве Версаля. Прежде всего этому способствовало установление очень жесткого ритуала. Дюбуа[28] так писал об утренних королевских процедурах: «Тотчас, как только он просыпается, он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Господу, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестящие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в своей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не самого старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появлялись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню… Затем он проходил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Все еще будучи облаченным в халат, Людовик подходил к вельможам, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Король снова молился Богу вместе со всеми присутствующими, которые становились на колени. В это время гвардеец, стоявший на посту возле двери, следил, чтобы никто не потревожил молитвы короля. Только после этой процедуры король причесывался, просто одевался (в голландский камзол и саржевые панталоны) и шел заниматься верховой ездой, фехтованием, метанием копья. После этого король переодевался и завтракал. Перекрестившись, он поднимался к кардиналу Мазарини, «который жил над его покоями, располагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», беседовал с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов». Король отшлифовывает в это время манеры и делает их поистине совершенными. Двор и монарх действуют необычайно слаженно, и благородное поведение одних способствует развитию благородных чувств у других. Современники считали, что страна, наконец, достигла наивысшего уровня цивилизации.

Встреча Людовика XIV и принцессы Марии-Терезии

30 июля 1667 года. Гобелен

9 июля 1660 года в Сен-Жан-де-Люзе[29] состоялась свадьба Людовика XIV и испанской принцессы Марии-Терезии Австрийской (Испанской) (1638–1683). Королю должно было исполниться двадцать три года. Естественно, возникал вопрос: что он теперь намерен делать. Еще долгие десятилетия находиться под опекой кардинала и стать похожим на ленивых королей, к которым он с детства испытывал неприязнь, либо расстаться с кардиналом, сделавшим для страны так много, что его проступки меркли по сравнению с заслугами? Вероятно, сам Бог разрешил этот вопрос, и Мазарини ушел со сцены как верный слуга, в самый подходящий момент: в ночь с 8 на 9 марта 1661 года он умер.

Кардинал скончался в 2 часа ночи, и уже в тот же день король собрал своих министров. Мадам де Лафайет пишет: «Над всем и вся еще витала тень кардинала, и казалось, что все помыслы короля только и были направлены на то, чтобы вести себя в духе его наставлений. Эта смерть давала большую надежду тем, кто мог рассчитывать занять пост министра; они, по-видимому, считали, что король, который еще совсем недавно позволял полностью управлять и государством, и своей собственной персоной, доверится, вероятно, министру, который будет заниматься исключительно общественными делами и не станет вмешиваться в личные дела короля. Им и в голову не приходило, что человек мог оказаться совсем непохожим на самого себя и что он, отдававший до сих пор королевскую власть в руки премьер-министра, вдруг захочет в своих руках сосредоточить власть короля и премьер-министра».

Людовик принял окончательное решение: лично управлять государством, полагаясь исключительно на себя. Придворных он попросту выпроводил, объявив, что вызовет их, когда ему потребуются их советы. Весь облик Людовика выражал благородство, силу и непреклонность. Возможно, он был чересчур резок, но это было намеренно: король хотел привести вельмож в замешательство.

Надгробие кардинала Мазарини

Аббат де Шуази[30] замечает о короле: «В возрасте двадцати двух лет он приступил к управлению государством, и это не показалось ему обременительным. Его ум, который скрывался до этого под скромным обличьем детского простодушия, проявился полностью: он изменил порядок ведения дел, подобрал министров, учредил регулярные советы и, отдавшись всецело государственным делам, даровал покой своим народам, удивил Европу своими способностями и одаренностью, которых никто в нем не подозревал».

От Во-ле-Виконта до Версаля. Конец эпохи правления первых министров

17 августа 1661 года. Этот день был чрезвычайно душным и жарким. Даже земля растрескалась, а застывший раскаленный воздух обжигал все живое. Над дорогой, ведущей из Фонтенбло[31], поднималось густое черное облако пыли. Королевский кортеж пустился в путь в самое тяжелое время дня – в три часа пополудни. Окна карет, украшенных позолоченными дворянскими гербами, были наглухо закрыты. Придворные задыхались в своих наглухо застегнутых камзолах, накрахмаленных кружевах и тяжелых париках. Дамы не могли найти спасения от едкого запаха лошадиного пота и пыли, проникающей во все щели. Карета короля летела, словно на крыльях, уносимая шестеркой белоснежных лошадей. Рядом с королем находились его мать, Анна Австрийская, и брат, герцог Филипп I Орлеанский (1640–1701). Охраняли процессию вооруженные мушкетеры и гвардейцы.

Дворец в Фонтенбло

Путь королевского кортежа лежал в замок Во-ле-Виконт[32], что располагался в 55 км от Парижа. Его владельцем был сюринтендант финансов[33] Николя Фуке (1615–1680). Визит короля не был обычным событием. Этот день изменил историю Франции. До сих пор король лишь официально считался правителем, тогда как реальная власть принадлежала первым министрам, чаще всего лицам духовного звания. Отец Людовика XIV, Людовик XIII, как политик ничего собой не представлял. Он целиком положился на политическую дальновидность сначала мудрого кардинала Ришелье, а затем, после его смерти, кардинала Мазарини. Сам король предпочитал предаваться своему любимому развлечению – охоте. Собственно, для этой цели и был выстроен охотничий домик в Версале. На символ королевской власти он явно не тянул.

Что же касается Николя Фуке, то в течение восемнадцати лет он служил кардиналу Мазарини. Вернее, формально Фуке был подотчетен королю, а на деле обогащался сам и способствовал невероятному обогащению Мазарини, который ко времени своей смерти являлся владельцем более чем полумиллионного состояния.

Фуке, человек блестящего ума, умел в равной степени вызывать как чувство восхищения, так и откровенную ненависть. Он обожал поэтов, красивых женщин и изящное искусство, настоящий меценат, правда, забывший о том, что Меценат немыслим без Августа. Этот честолюбивый человек не мог ждать чересчур долго, что являлось препятствием к достижению им намеченных целей. Он с двух концов поджигал свечи своих немыслимо роскошных венецианских люстр. Он распоряжался казенными деньгами и не считал обязательным придерживаться каких-либо правил; главное – достичь успеха любой ценой! Подобные качества возбудили ненависть короля и завистливого интенданта Кольбера[34]. Собственно, и сам Фуке усугублял свое положение тем, что обращался с Кольбером как с бедняком, а с королем – как с недоразвитым подростком. Кроме того, Фуке, привыкший подкупать придворных дам, предложил королевской фаворитке Луизе де Лавальер[35] 200 тысяч франков. Женщина была оскорблена и заявила, что не уступит министру финансов ни за какие деньги, и немедленно рассказала Его Величеству о предложении Фуке. Как может отреагировать мужчина на подобное заявление? Это была поистине непоправимая ошибка Фуке.

Во-ле-Виконт

Короля несказанно раздражали богатство Фуке, его необузданная гордыня и его герб. Герб был со значением: серебряный, с белкой (между прочим, в просторечии белка именуется «фуке»). Семейный девиз гласил: «Куда я только не взберусь?» Министр финансов мог купить все; он нанял лучших во Франции архитекторов, художников, оформителей, которые возвели ему дворец – предмет зависти влиятельнейших и богатейших правителей Европы.

Во владениях министра финансов находился дворец Во-ле-Виконт, способный поразить воображение самых тонких ценителей прекрасного. Именно Во-ле-Виконт поднял престиж своего хозяина на небывалую высоту. Три близлежащие деревни были разрушены, чтобы расширить строительную площадку. Команда, участвовавшая в строительстве, была просто неповторима: архитектор Луи Лево[36], художник Шарль Лебрен[37], скульпторы Франсуа Жирардон[38] и Франсуа Ангье[39], садовник Андре Ленотр[40]. Фуке, обладая изысканным вкусом, вникал в малейшие детали архитектурного замысла, меблировки и внутренней отделки.

Строительные работы начались в 1656 году и продолжались три года. В них принимали участие 18 тысяч человек. Здесь же Лебрен организовал ателье по производству ковров, впоследствии ставшее Королевской мануфактурой гобеленов. Расходы были беспредельными и превышали 18 миллионов ливров (то есть годовую зарплату 60 тысяч простых рабочих).

Наглый безумец Фуке решил устроить королю праздник, незабываемый, превосходящий все известные до него во Франции. Что может быть глупее, чем показать властелину, что его подданный безмерно богат и всемогущ!

Впоследствии у министра были впереди долгие месяцы и годы, в течение которых он как следует проанализировал свои просчеты. А пока Фуке демонстрировал гостям античные мраморные статуи, кариатид в овальном салоне, картины Лебрена, на одной из которых, кстати, была изображена Луиза де Лавальер, мебель, обитую парчой, и бесценные ковры.

Придворные осмотрели и центральную аллею, по обеим сторонам которой сто фонтанов различной высоты образовали две прохладные водяные стены. С холма можно было увидеть панораму дворца с двумя симметричными крыльями, террасами, бассейнами, статуями, узорами из травы и цветов на фоне красного гравия. Каменные белки резвились между лапами больших львов с добродушными мордами. Король и придворные осмотрели все, вплоть до огородов и сада с апельсиновыми деревьями. Пиршество тоже было роскошным. Гостей ждали 80 накрытых столов, 30 буфетов с 6 тысячами тарелок и 400 серебряными блюдами. На столе, предназначенном для короля, находился сервиз из чистого золота. Впоследствии посуда из этого сервиза по распоряжению короля была переплавлена для оплаты расходов на Тридцатилетнюю войну.

Три тысячи человек одновременно расселись за столы. Меню поражало самый изнеженный вкус: фазаны, перепелки, куропатки, суп из раков, запеченные паштеты, сладости, фрукты, вина из всех провинций страны. Гастрономические расходы в общей сложности выливались в сумму, составлявшую 120 тысяч ливров.

После захода солнца во дворце состоялась беспроигрышная лотерея с дорогими подарками – оружием, украшениями, произведениями искусства. Затем в естественном зеленом театре состоялся спектакль труппы Мольера. Представление завершилось грандиозным фейерверком. 400 ламп в форме лилий освещали аллеи, по которым придворные возвращались во дворец для ужина. В 2 часа ночи Людовик решил отъезжать. Когда кареты направлялись к огромным узорчатым воротам, все вокруг словно взорвалось от ослепительного фейерверка. Казалось, само небо треснуло и раскололось над головами. Лошади поднялись на дыбы, и их с трудом удалось сдержать.

Король был настолько взбешен, что едва не арестовал Фуке в его собственном доме. Только Анна Австрийская не позволила сыну нарушить законы и удержала его от эмоционального поступка. Однако судьба Фуке была предрешена.

Финал драмы был сыгран в Нанте, куда король пригласил Фуке под предлогом открытия сессии Генеральных Штатов Бретани. Деликатную миссию ареста сюринтенданта поручили Шарлю де Бац-Кастельмору, известному благодаря романам А. Дюма под именем д’Артаньяна.

Надо сказать, что три мушкетера, подвигами которых каждый увлекался в детстве, не были плодом фантазии знаменитого писателя. Такие люди существовали в действительности.

Атос – граф Арман де Силлег д’Атоз д’Отвьель (1615–1643). Мушкетер с 1640 года. Умер от раны еще до того, как граф д’Артаньян был зачислен в мушкетеры.

Портос – Исаак де Порто (1617–?). Известно, что родом он был из знатной протестантской семьи, отец его служил при короле Генрихе IV (кстати, как и отец д’Артаньяна). Мушкетер с 1643 года.

Мушкетеры и д’Артаньян

Арамис – Анри д’Арамиз. Годы его жизни неизвестны. Это был дворянин, светский аббат в сенешальстве Олорон. В конце жизни он удалился в свои владения вместе с женой и четырьмя детьми. Мушкетер с 1640 года.

Под именем д’Артаньян изображен Шарль де Батц-Кастельморе, граф д’Артаньян (родился между 1611–1615 годами и погиб в 1673 году). Гасконец и капитан мушкетеров, верный слуга короля Людовика XIV. Самый знатный по рождению из прославленной четверки.

Маршалом Франции с 1709 года был его родственник граф Пьер де Монтескью д’Артаньян.

Д’Артаньян родился в замке Кастельмор. Правда, замок – это слишком сильно сказано. На самом деле Кастельмор – маленький домишко, неоднократно перестраивавшийся. Никогда в этом доме не видели достатка. После того как в 1664 году бравый гасконец стал мушкетером, его судьба была неразрывно связана с сильными мира сего. В течение тридцати лет он исправно выполнял самые деликатные поручения и погиб при осаде Маастрихта в июне 1673 года.

4 сентября 1661 года Людовик пригласил к себе д’Артаньяна и отдал приказ об аресте Фуке. В письме к матери король сообщал: «Сегодня утром сюринтендант пришел, как обычно, работать со мной, и я беседовал с ним то об одном, то о другом, делая вид, что ищу бумаги. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел д’Артаньяна во дворе замка. Тогда я отпустил сюринтенданта».

Николя Фуке в последние годы власти

Д’Артаньян арестовал Фуке, который был посажен в карету вместе с четырьмя офицерами-мушкетерами. Через некоторое время к ним присоединились еще сто человек охраны. Бывшего министра конвоировали как опасного государственного преступника. Расправа с сюринтендантом раскрыла значение политического наследия Ришелье и Мазарини для неограниченной королевской власти. Их идеи легли в основу здания абсолютной монархии, которое Людовик XIV перестроил по своему образу и подобию.

Королевская символика. Король-Солнце

Еще за двадцать лет до переезда в Версаль своим символом король избрал солнце. Это произошло чисто случайно, но прозвище Король-Солнце закрепилось за монархом в веках. Сам король так написал в своих «Мемуарах»: «Я выбрал эту эмблему для турнира и с тех пор ее использую, и теперь ее можно видеть в самых разных местах. Я подумал, что, если не обращать внимания на некоторые мелочи, она должна была символизировать в какой-то мере обязанности короля и постоянно побуждать меня самого их выполнять. За основу выбирается Солнце, которое по правилам эмблематики считается самым благородным и по совокупности присущих ему признаков уникальным светилом, оно сияет ярким светом, передает его другим небесным светилам, образующим как бы его двор, распределяет свой свет ровно и справедливо по разным частям земли; творит добро повсюду, порождая беспрестанно жизнь, радость, движение; бесконечно перемещается, двигаясь плавно и спокойно по своей постоянной неизменной орбите, от которой никогда не отклоняется и никогда не отклонится, является, безусловно, самым живым и прекрасным подобием великого монарха. Те, кто наблюдали, как я достаточно легко управляю, не чувствую себя в затруднительном положении из-за множества забот, падающих на долю короля, уговорили меня включить в центр эмблемы земной шар – державу – и для души надпись “Nec pluribus impar” (“Не многим равный”); считая, что мило польстили амбициям молодого монарха; что раз я один в состоянии справиться с таким количеством дел, то смог бы даже управлять другими империями, как Солнце смогло бы освещать и другие миры, если бы они подпадали под его лучи».

Королевское солнце неверно было бы сравнивать с распространенным языческим символом; это скорее символ божественного права и божественной передачи власти. Идея монархического устройства по принципу Солнечной системы пронизывает общественное устройство, которое историки впоследствии назовут «просвещенным деспотизмом». Солнце освещает мир подобно тому, как свет разума просвещает человека, оно греет и дарует благосостояние и счастье.

Это была эпоха благочестивого гуманизма. Когда гости посещали Версаль, то видели предметы искусства, прославляющие короля, образ которого сливался с героями древней мифологии. Быть может, сам Людовик и не считал себя богом, но художники изображали его в одеяниях и позах античных героев или богов античного пантеона. Монарх предстает в образе то Тезея, то Геркулеса, то Персея, то Аполлона. Однако король не всегда Аполлон. Известно 328 медалей, прославляющих Людовика. Из них всего 17 изображают его в образе Аполлона, 218 – Марса, 88 – Юпитера и 5 – Меркурия. Поэтому, несмотря на большое количество сооружений, украшенных эмблемами бога Солнца – Аполлона, любимая резиденция Короля-Солнца, Версаль, никогда не станет храмом Солнца в полном значении этого слова, хотя его боскеты[41] – большое искушение для нимф, а хозяин Версаля – покровитель муз. И Солнце, и Аполлон – всего лишь символы.

Собственно говоря, восхваление – это всеобщее средство национальной пропаганды. Когда на пьедестал возносится Марс, это означает победы армии и славного воинства. Когда превозносится монарх-законодатель, считается, что в государстве закон превыше всего. Воспевание Аполлона – это прежде всего похвала культуре.

Людовик основал большое число культурных учреждений, которые существуют во Франции вплоть до сегодняшнего дня. Это время, названное историками «веком Людовика XIV», когда были приняты значительные королевские указы, восстановлено морское могущество Франции, был построен Версаль.

8 марта 1663 года Шарль Лебрен стал директором новой королевской мануфактуры «Гобелены». Он возглавил целую бригаду художников, которая готовила эскизы для создания стенных ковров, представляющих эпизоды из жизни короля. Очень скоро в его распоряжение, по словам современного королю историка Жермена Бриса, было передано «800 работников-ковровщиков, художников, скульпторов, золотых дел мастеров, вышивальщиков – словом, всех, кто мог пригодиться для создания роскоши и великолепия».

«Гобелены» стали самой значительной в мире фабрикой по производству ковров, ювелирных изделий, мебели из красного дерева, художественных картин и скульптур.

Один из 14 гобеленов, изображающих историю короля, подготовлен по эскизам самого Лебрена. Выполнил его мастер Пьер де Сев-младший на станке с вертикально натянутой основой. На ковре можно увидеть Людовика XIV, посещающего «Гобелены». Интендант строительства проводит короля по мастерским, показывает разнообразные работы, которые там выполняются. Среди особ, сопровождающих короля, Кольбер и принц Энгиенский[42]. Господин Лебрен представляет монарху мастеров и их работы – ковры, круглые столики на одной ножке, выполненные из серебра, вазы, серебряные носилки, кабинеты из красного дерева, профилированные оловом и украшенные орнаментом в виде ветвей.

Король в изгнании Яков II

В 1661 году был принят ряд мер, направленных на то, чтобы увеличить престиж Королевской академии художеств. Лебрен стал ее бессменным канцлером.

Новый устав академии гласил, что только ее члены имеют право быть художниками или скульпторами Людовика. Академия неустанно поднимала профессиональный уровень мастеров, устраивая специальные лекции и дискуссии об искусстве. Через несколько лет академия стала крупнейшим художественным центром не только Парижа, но и всей Европы.

С 1664 года академия изучала использование аллегорий в картинах и гобеленах, выполненных по заказу Кольбера, а также разрабатывала эмблемы для памятных медалей. В 1694 году она подвергла пересмотру все эмблемы и надписи.

Король всерьез увлекался шедеврами искусства. При Людовике XIV произошло небывалое обогащение государственных коллекций. У банкира Эверарда Ябаха была выкуплена за 330 000 ливров огромная коллекция картин и скульптур, в которой находились великолепные полотна итальянских мастеров. Наиболее знаменитые картины этого собрания – два полотна кисти Рафаэля «Святой Михаил» и «Портрет Бальдасарре Кастильоне», тициановская «Венера дель Пардо», «Антиопа» Корреджо. Все эти картины одно время являлись собственностью кардинала Мазарини.

У Ябаха были приобретены такие шедевры, как «Сельский концерт» Джорджоне, «Дама за туалетом», «Юноша с перчаткой» и «Аллегория Альфонсо д’Авалос» Тициана, «Сусанна и старцы» Веронезе, «Успение Марии» Караваджо, ряд работ, принадлежащих кисти Джентилески, Гольбейна и Лоррена. Еще через три года приобрели коллекцию герцога Ришелье с 13 картинами Пуссена.

В 1671 году у того же Ябаха купили пять тысяч рисунков, впоследствии составивших ядро луврской коллекции.

До 1680 года произведения искусства оставались в Париже и начали расформировываться во время благоустройства Большого Версаля. Однако Лувр от этого не проиграл, и вся нация в результате получила значительную выгоду.

В это же время Людовик уступал все больше места академиям в Лувре и не слушал доводов Кольбера, утверждавшего, что для монарха больше подходит Лувр, чем Версаль. По сути, король подарил Лувр французской нации. Версаль обладает всем, чтобы очаровывать и ослеплять, в то время как Лувр превратился в настоящий храм искусства, доступный для народа. Кольбер не на шутку сокрушался: 15 000 ливров в течение двух лет истрачены на Версаль, который «служит больше удовольствиям и развлечениям Его Величества, чем приумножению его славы, Лувром король пренебрег».

Министр не совсем прав. Конечно, королю доставляет несравненное удовольствие жить в маленьком замке, выстроенном Лево[43], и гулять по дивному парку, разбитому Ленотром, однако и Париж Людовик без внимания не оставляет.

По крайней мере, до 1670 года вклады, предназначенные для строительства дворцов в Париже, вдвое превышают дотации для Версаля.

Можно обратиться к счетам ведомства строительных работ:

Версальские мистерии

Сохранилось свидетельство современника о королевских развлечениях: «Король, желая доставить королевам и всему двору удовольствие проведением разных необычных праздников в каком-нибудь месте, где можно было бы любоваться загородным особняком среди радующего глаз обрамления, выбрал Версаль, находящийся в четырех лье от Парижа. Это был замок, который можно было назвать волшебным дворцом: настолько гармоничное сочетание искусства с красивой природой сделали его верхом совершенства. Он очаровывает всем: внутри и снаружи все радостно сверкает; золото и мрамор в красоте и блеске; и хотя он не занимает такую большую площадь, как некоторые другие дворцы Его Величества, здесь всюду лоск, все так хорошо сочетается и так совершенно, что ему нет равных».

Самый выдающийся праздник, вошедший в историю, – версальский праздник в мае 1664 года. Двор развлекался в течение целой недели. Гостям была представлена обширная программа – спектакль с великолепными декорациями, игры и лотерея, угощения и галантное ухаживание, балеты и фейерверки. Этот праздник напоминал волшебную сказку, которую придумал король при помощи придворных (в их числе де Бенсерада[44] и Мольера). Король действовал в своем духе: выступил как главнокомандующий, но затем ненавязчиво отступил в сторону и предоставил своим друзьям проявить максимум выдумки и изобретательности.

Мольер перед Людовиком XIV. Художник Ж.-Л. Джером

Этот праздник получил название «Забавы волшебного острова» и был навеян поэмой Ариосто[45] «Неистовый Роланд». Из воспоминаний Мольера: «Он (король) взял в качестве сюжета дворец Алкионы, который подсказал название “Забавы волшебного острова”; согласно Ариосто, храбрый Руджьери и многие другие доблестные рыцари удерживались на этом волшебном острове двойными чарами – красотой (хотя и заимствованной) и магией колдуньи – и были освобождены (после того как много времени предавались наслаждениям) с помощью кольца, которое разрушило волшебные чары. Это было кольцо Анжелики, которое нимфа Мелисса, приняв образ старого Атласа, надела на палец Руджьери».

Согласно замыслу, отважного Руджьери и его рыцарей удерживали прогулки, танцы, турниры, театральные представления, музыка и концерты, роскошные угощения. Специально для празднества были выстроены декорации, укрытия в виде палаток, гербы, гирлянды, канделябры на 4000 свечей с укрытием от ветра. Мадригалы, сонеты и изречения к эмблемам сочинял Бенсерад, Люлли писал музыку. Театральные представления организовывал Мольер. На праздник прибыли 600 гостей, а вместе с ними – балетные труппы, комедианты, а также парижские ремесленники.

Композитор

Жан-Батист Люлли

Придворные прибыли в Версаль 5 мая, а 7-го начался праздник. В первый день конные состязания открыли герольд, три пажа, четыре трубача и три литаврщика. Следом за ними ехал верхом на белоснежном коне сам король, в роли Руджьери, «на красивейшем коне, огненно-красная сбруя которого сверкала золотом, серебром и драгоценными камнями».

За прекрасным Руджьери следовали остальные герои поэмы. Замыкал шествие граф Роланд, рыцарь без страха и упрека Карла Великого. Далее следовала запряженная четверкой коней позолоченная и сияющая драгоценными украшениями колесница Аполлона, переполненная аллегориями: кроме бога Солнца, в ней размещались четыре Века, змей Пифон, Атлант, Время и множество прочих персонажей. Наконец, в самом арьергарде следовали двенадцать Часов и двенадцать Знаков зодиака. Аполлона представлял Лагранж[46].

Последовали игры в кольца, где отличился король и вызвала всеобщее восхищение его любовница Лавальер.

Ночью все пространство Версаля осветилось множеством огней. Тридцать четыре исполнителя сыграли по очереди партитуры Люлли, и присутствующие убедились, что явились свидетелями самого прекрасного концерта в мире. Во время ужина придворные насладились балетами с участием Пана и Дианы, Знаков зодиака и четырех Времен года. Вероятно, королеву Марию-Терезию несколько примирило с присутствием Лавальер стихотворение, произнесенное в ее честь Весной:

Среди всех, только что расцветших цветов

…я выбрала эти лилии,

Которые вы так нежно полюбили с ранних лет,

Людовик их пестует от захода до восхода.

Весь мир, очарованный ими,

взирает на них с почтением и страхом,

Но их господство мягче и еще сильнее,

Когда они сияют белизной на вашем челе.

Ужин поразил своей роскошью даже искушенных придворных. Ослепительный свет исходил от канделябров, рассчитанных на 14 свечей. Кроме того, пространство освещали 200 факелов из белого воска, которые держали в руках люди в масках. Эта ночь ничем не отличалась от дня. Современник пишет: «Все рыцари в касках с перьями разных цветов, в одеждах для состязания опирались на барьер; и это огромное число богато одетых придворных еще больше подчеркивало красоту и превращало это кольцо в волшебный круг».

На следующий вечер факелы и свечи осветили театр. Великолепные декорации представляли дворец Алкионы на волшебном острове. Мольер и Люлли показали гостям балеты и интермедии.

Центром зрелища была «Принцесса Элида» – весьма причудливая пьеса с любовным сюжетом, галантная комедия. Это представление вызвало шуточную реплику: «У комедии было мало времени, что она наспех надела один башмак, а другая нога осталась босой». Времени на написание пьесы и в самом деле было так мало, всего несколько дней, поэтому только первый акт изложили в стихах. Мольер импровизировал по ходу представления и из ничего создавал смешное, ведь он был воистину гениальным комедиографом.

Одна из интермедий полностью состояла из танцев и песен. Ее исполнял пасторальный хор под клавесин и торбу[47], а также под сопровождение 30 скрипок. Назначением действа было – взволновать нежное сердечко Луизы де Лавальер, а заодно и ее царственного любовника.

9 мая от пасторалей перешли к грандиозному рыцарскому роману. По сюжету Алкиона, предчувствуя близкое освобождение рыцарей-пленников, решила укрепить свои владения. Вигарани устроил скалу, вздымающуюся из волн в центре острова, который окружали два других, причем на одном из них размещались королевские скрипачи, а на другом – трубачи и литаврщики. Из пучины волн предстали три морских чудища. Одно несло Алкиону, а два других – нимф. Персонажи, спустившись на берег, прежде всего обратились к королеве с приветственными александрийскими стихами. После этого Алкиона удалилась, чтобы укрепить свой дворец. В тот же момент растворился главный фасад, и присутствующих ослепил фейерверк. Гости увидели башни необычайной высоты.

Начался балет. На сцене появились четыре гиганта, четыре карлика и восемь мавров. Затем последовала кульминация – жестокий бой шестерых рыцарей с шестью мерзкими чудищами. Далее в балете приняли участие два духа, вызванных чарами Алкионы. После духов четыре демона старались успокоить растревоженную волшебницу. И вот наконец развязка: Мелисса надела на палец Руджьери волшебное кольцо. Грянул гром, сверкнули молнии. Дворец коварной волшебницы раскололся, причем все мавры, карлики и чудовища вылетели из него, и в то же мгновение стал пеплом, уничтоженный потрясающим фейерверком.

Один из гостей так описывал это действо: «Казалось, что земля, небо и вода были в огне и что разрушение великолепного дворца Алкионы, как и освобождение рыцарей, которых волшебница Алкиона держала в тюрьме, могло осуществиться только с помощью чуда и Божественного вмешательства. Большое количество ракет, стремительно улетающих высоко в небо (одни падали на землю и катились по берегу, другие падали в воду и выныривали), делало зрелище таким значительным и великолепным, что ничего лучше нельзя было придумать для того, чтобы прекратить действие волшебных чар».

10 мая состоялись соревнования по сбиванию голов. На полном скаку следовало унести или хотя бы проткнуть пикой, дротиком или копьем каждую из расположенных на ристалище голов – турка, мавра и Медузы. В этом состязании верх одержал сам король.

На следующий день Людовик поразил придворных своим Зверинцем, в котором удалось собрать экземпляры весьма редких животных и птиц. Вечером состоялось представление Мольера «Докучные». Пьеса создавалась за две недели. В эту комедию были вкраплены небольшие балеты.

12 мая начался розыгрыш лотереи. Среди призов значились драгоценные камни, украшения, серебряные изделия и прочие ценные предметы. Король позаботился о том, чтобы самый большой выигрыш достался королеве, но не обидел и Луизу де Лавальер. После этого снова состязались храбрые рыцари, и Гвидон победил Оливье в состязании с головами. Вечером по инициативе Людовика смотрели комедию Мольера «Тартюф», которую король считал «весьма развлекательной», однако группа благочестивых придворных придерживалась противоположного мнения. Королю пришлось вскоре подчиниться их давлению и запретить пьесу на три года.

Панорама Версаля в 1680‑х годах

На шестой день вечером вновь смотрели Мольера – причудливую комедию-балет «Брак поневоле». В ней танцевал сам монарх.

Наконец, 14 мая король и придворные отправились в Фонтенбло, и каждый считал своим долгом сказать о празднике что-то лестное и выразить свое восхищение. Восторг вызывали план мероприятия и его великолепное претворение, небывалая щедрость, порядок и умение всем угодить.

Король же был воплощением идеала: уважительный к матери и супруге, галантный по отношению к любовнице, внимательный хозяин, герой в состязаниях, талантливый организатор и устроитель праздника и, кроме того, просто замечательный кавалер. Дворянство было увлечено занимательной игрой в рыцарей. Придворным было полезно время от времени менять облик и как следует оттачивать свои манеры.

Все последующие поколения будут считать первый двор Короля-Солнца несравненно блистательным и великолепным. Все были так молоды, изобретательны и по-юношески непосредственны! Конечно, разнообразие временных построек, декораций, охот и фейерверков свидетельствовало о любовных увлечениях монарха, однако нельзя считать королевский двор исключительно созданным ради мимолетных развлечений.

Несмотря на обилие представлений, созданных якобы исключительно для предмета нежной страсти, праздник преследовал педагогические и политические цели. Знать, без которой не могло существовать королевство, следовало привлечь и удержать. Монарх внимательно следил за тем, чтобы жизнь при дворе не превратилась в монотонную рутину. Этому в немалой степени способствовали и правила придворного церемониала.

Первые Бурбоны следовали церемониалу, созданному Валуа. Впрочем, в подобной области нельзя было ничего создать просто и легко. Известно, что Генрих III (1551–1589, царствовал с 1574 года) много раз принимался за это дело, прежде чем ему удалось хоть сколько-то упорядочить правила придворной жизни. Людовик XIV обнаружил кодекс Генриха III через семьдесят два года и уяснил, что не сможет немедленно добиться точного соблюдения этих правил, даже в том случае, если его брат, известный знаток этикета, будет оказывать всю возможную помощь.

В течение всей жизни король охранял сборник правил этикета и знал протокол до самых незначительных подробностей. Все сведения доходили до него лично. Людовик часто выполнял функции арбитра в различных конфликтах, возникающих из-за протокола. Кстати, споры между знатными людьми при дворе отвлекали их от заговоров и направляли энергию и интриги в иное русло. Двор стал воплощением непрерывно длящегося спектакля, недоверие к каждому его участнику придавало представлению шарм и остроту, а новое развлечение вызывало захватывающие, порой весьма бурные страсти.

Предпочтение двора было на стороне балета, а не комедии, ведь король всегда считался великим знатоком этого вида искусства, а двор следовал пристрастиям своего монарха. На оплату развлечений подобного рода не скупились. Так, один из балетов обошелся королю в 88 699 ливров. Часто Людовик сам танцевал вместе с королевой. Он мог успешно соперничать с профессиональными танцорами и не раз увлекал Марию-Терезию страстью своего искрометного танца.

Традиции празднеств сохранялись вплоть до 1682 года, так как воспоминания о «Забавах волшебного острова» продолжали будить воображение.

18 июля 1668 года в Версале состоялся «Большой королевский дивертисмент», который наглядно показал, что один день может успешно соперничать с феерией «Волшебного острова», продлившейся целую неделю. На это представление король потратил 150 000 ливров. Официально этот праздник был устроен в честь мира, заключенного в Аахене, по которому к Франции отошла Валлонская Фландрия.

Фелибьен[48] вспоминал: «Король, подаривший мир, как того хотели его союзники и вся Европа, и выказавший умеренность в своих требованиях и беспримерную доброту, даже будучи на вершине своей славы, думал только о том, чтобы заняться делами своего королевства, и, желая наверстать упущенное, так как при дворе не устраивались карнавалы в его отсутствие, он решил организовать праздник в парках Версаля, а если развлечение устроить в таком дивном месте, настроение поднимается еще больше от необычной и захватывающей дух красоты, которой этот великий король умеет “приправить” все свои праздники».

Новая версальская феерия праздновала одновременно сразу два события: несколько месяцев назад была покорена Фландрия и ровно год исполнился с того времени, как королю уступила мадам де Монтеспан. Для комедии театральный машинист и декоратор Вигарани специально построил театр; Кольбер наблюдал за строительными работами, а заодно руководил и оформлял фейерверки.

Дворец был открыт для гостей с полудня до шести вечера. Дам ожидали комнаты для отдыха. Подавались прохладительные напитки. В шесть часов открылись выходы в сад. Король предложил гостям совершить более чем приятную прогулку. Он демонстрировал гостям боскеты, новые бассейны и партеры. В боскете Этуаль придворных ожидало великолепное угощение. Далее в программе значился театр, куда одновременно вмещалось 1500 зрителей. Показывали комедию Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж». Представление состояло из трех действий; в его начале, середине и конце показывались балеты и интермедии под названием «Праздники Любви и Бахуса». Музыку к балетам сочинил Люлли, а слова написал Мольер. Разумеется, этот спектакль всем без исключения понравился и всех просто очаровал.

Фелибьен вспоминал: «В танцах нет ни одного па, которое не обозначало бы именно то действие, которое танцоры должны выразить, а их жесты – это те слова, которые должны услышать зрители. В музыке все служит тому, чтобы выразить страсть и покорить слушателей. Новизной поражают чарующая гармония голосов, удивительная инструментальная симфония, удачное объединение различных хоров, приятные песенки, нежные и страстные диалоги влюбленных, раздающиеся эхом со сцены, и, наконец, восхитительное исполнение во всех частях; с первых слов пьесы чувствовалось, что музыка усиливается и, начавшись одним голосом, переходит в целый концерт, исполняемый больше чем сотней человек, которые сразу же все на сцене соединяют игру на инструментах, голоса и движения танца в единый аккорд и ритм, который завершает пьесу и всех ввергает в невыразимое восхищение».

После представления последовал ужин, устроенный в соседнем зале, выполненном в форме восьмигранника. Его высота равнялась 50 футам, а внутреннее убранство напоминало античный храм. Сорок восемь дам удостоились чести присутствовать на ужине вместе с королем. В их число входили графини, супруги маршалов и жены судейского сословия.

Рядом располагались кабинеты-шатры, где был накрыт стол для королевы, а также прочих придворных дам и послов. Для всех без исключения приглашенных на спектакль в парке организовали буфеты.

После ужина начался несравненный по роскоши бал в другом восьмигранном зале. Там Орфей и Арион выступали в роли главных мифологических персонажей. Ночное празднество завершилось грандиозной иллюминацией. Тысячи огней взметнулись вверх и затмили собой звезды. 72 фонаря освещали главную аллею. Громадный бассейн превратился в море огня. Свет струился из трех бассейнов, расположенных чуть ниже в форме подковы, а также из просторных аллей, окружающих партер.

Последние ракеты написали в бархатном ночном небе вензель Его Величества. «Королевское “Л” сияло очень ярким светом», – рассказывает Фелибьен. Чтобы ни на минуту не прерывать очарование необыкновенного праздника, двор в ту же ночь покинул Версаль, пребывая в убеждении, что этот праздник «превзошел в какой-то степени все, что было когда-либо создано».

Король не нуждался в том, чтобы превзойти самого себя; он устраивал все новые и новые феерии. В 1668 году празднество в Версале отмечало аннексию Фландрии, в июле 1674 года – стремительное завоевание Франш-Конте[49]. На последнем празднике уже не присутствовал Мольер: он скончался за год до этого. В то же время Люлли находился в зените славы и считался признанным мастером придворных торжеств.

Праздник 4 июля 1674 года по традиции открылся прогулкой и угощением в парке. После этого гости его величества присутствовали на представлении «Альцесты». Музыку к этой лирической трагедии написал Люлли. После «Альцесты» приглашенные ужинали.

11 июля перед Фарфоровым Трианоном гости слушали в полном восхищении «Версальскую эклогу», музыку к которой написал опять же Люлли. Затем состоялся концерт и ужин в боскете.

19 июля двор отужинал в Зверинце, после чего гости развлекались тем, что плавали в гондолах по Большому каналу. Перед гротом Фетиды состоялось представление «Мнимый больной».

28 июля угощение затмило все прочие развлечения. К ночи великий Люлли дирижировал своей оперой «Праздники Любви и Бахуса», театр для которой был выстроен специально около механизмов, управлявших водой. После этого гости пировали в мраморном дворике, обустроенном Вигарани.

18 августа угощение выставили на стол, диаметр которого равнялся 9 метрам. Среди изысканных кушаний возвышались 16 гигантских пирамид, составленных из сладостей и фруктов. В Оранжерее состоялось представление «Ифигении».

Ночью приглашенных поразила небывалая иллюминация на Большом канале и в финале – невероятный фейерверк, который раскрылся в небе фантастическим куполом света, составленным из 5000 взметнувшихся ввысь ракет. Ночной праздник 31 августа задумывался так, чтобы превзойти роскошью все предыдущие. Когда сумерки сгустились, 650 статуй, специально предназначенных для освещения, залили светом берега канала, и гости заняли свои места в гондолах. Лодки проплывали под чарующие звуки скрипок к дворцу Нептуна и Нимф, сооруженному Вигарани из блестящей материи и разукрашенного картона, отделанного драгоценными камнями. Версальские иллюминации 1676 года обошлись королю в 71 000 ливров.

В самом начале своего правления Людовик достаточно часто переезжал с места на место. В большинстве случаев это диктовалось его душевным состоянием. Например, Людовик не мог оставаться в тех местах, где умер близкий ему человек. Так, после смерти Мазарини он покинул Лувр и перебрался в Фонтенбло, где оставался более семи месяцев. В 1666 году от рака груди умерла Анна Австрийская, и монарх вновь уехал из Лувра в Сен-Жермен, после него – в Фонтенбло и Венсенн.

После кончины матери, которую он так горячо любил, Людовик совершенно охладел к Парижу. Король сообщал сыну: «Не имея сил после этого несчастья пребывать в том месте, где оно случилось, я покинул Париж в тот же час, и сначала я отправился в Версаль (туда, где я мог бы уединиться), а через несколько дней в Сен-Жермен».

Анна Австрийская

Вслед за собой король перевозил весь двор. Правда, ехать было недалеко, и это не вызывало больших неудобств. Любимый королевский Версаль в то же время с каждым годом становился все прекраснее. Сен-Жермен и Версаль всерьез соперничали друг с другом, и никто не мог сказать, в чью пользу склонится сердце монарха. Особенно напряженными выдались 1671 и 1672 годы. В январе 1671 года Людовик еще находился в Тюильри (кстати, это был последний месяц, проведенный им в Париже). Дни карнавала с 21 по 24 января королевская чета провела в Венсенне, а с 28 по 31 января – уже в Версале.

10 февраля венценосные супруги вновь отдыхали в Версале. «Газетт» сообщала, что они предаются любимой королевской забаве – охоте. Первая половина апреля прошла в Версале, вторая – в Сен-Жермене. В середине лета королевская семья жила в Версале, а в октябре вернулась в Сен-Жермен. В честь дня покровителя всех охотников святого Губерта король и королева посетили Версаль и находились там со 2 по 18 ноября, однако после этого Людовик вернулся в Сен-Жермен. В конце декабря двор снова расположился в Версале.

1772 год протекал аналогично. Первая половина января прошла в Сен-Жермене, вторая – в Версале.

Весь февраль двор жил в Сен-Жермене, но 1 марта умерла пятилетняя дочка короля Мария-Тереза. Вообще дети у королевской четы умирали преимущественно в младенчестве: с 1662 года по 1683 год у них умерли двенадцать детей, большинство из которых скончались в год рождения, остальные не дожили до шести лет. И это не считая умерших внебрачных детей Людовика XIV. Мария-Тереза стала их третьим умершим ребенком, причем в отличие от первых двух умерших сразу после рождения, девочка прожила почти пять лет. Супруги покинули печальное место и буквально бежали в Версаль, где оставались до 8 апреля. С тех пор Сен-Жермен они только навещали время от времени, например на Пасху.

Впервые Версаль всерьез заявил о себе в дни бракосочетания короля. До этого он являлся как бы придатком Сен-Жермена, замком Людовика XIII, предназначенным для охоты. 25 октября 1660 года Людовик привез сюда Марию-Терезию, и Версаль стал для него поистине любовью с первого взгляда. Он совершенно забыл о том, что эти болотистые места неудобны для проживания, да к тому же отличаются нездоровым климатом. К отрицательным сторонам относилась и удаленность от Парижа. Однако Версаль для короля отныне – «спасительный островок его любовной жизни; здесь он находит уединение, которого нет ни в одном из больших замков; он сюда приезжает из Сен-Жермена как частное лицо в сопровождении лишь нескольких придворных, к которым он хочет проявить особое расположение, так же как позже он будет ездить на короткое время, чтобы отдохнуть от Версаля, в Трианон или в Марли».

Первоначально Людовик украшал Версальский дворец, чтобы создать уют для своих свиданий. Его парки блистали великолепием, так как служили для того, чтобы поразить очередную даму сердца, а заодно, при случае, пригласить сюда и знатных сановников.

Еще до того, как Кольбер сделался сюринтендантом строительства Версальского комплекса, с 1661 по 1663 год в Версаль было вложено полтора миллиона, то есть за четыре года он стоил королевству столько же, сколько Фонтенбло в течение 17 лет. В это время Кольбер часто сердился на то, что огромная сумма использована практически бесконтрольно, исключительно для создания парков. Людовик покупал земли, увеличивал и расширял свое владение. Он сам придумывал бассейны, просторные партеры[50], Оранжерею и боскеты.

Партер в западной части Версальского парка придумал Людовик совместно с Андре Ленотром. С него «открываются безграничные дали. Партер, расположенный в северной части, состоящий из зеленых насаждений, заканчивается каналом; южный, на котором посажены цветы, возвышается над площадкой-партером с апельсиновыми деревьями. Кажется, что Людовик XIV предвидит свой завтрашний Версаль». Таким образом, в основе будущего грандиозного комплекса находились идеи и труды монарха и его главного садовника. Ленотр был поистине гением садоводческого искусства.

Оранжерея Версаля. На дальнем плане Озеро швейцарцев

Во времена великого века садовое искусство обрело язык символов, к тому же к ним прибавился язык чувствительности. Старые деревья стали цениться и почитаться. В садах словно ожила история: от героической военной до интимной личной. Взлетающие ввысь фонтаны существовали вместе с падающей по воле земного притяжения водой в каскадах, водопадах, ручьях и потоках. Сады обрели времена года, которых не знало существовавшее ранее «стриженое садоводство». Птицы вернулись в сады. Прогулки пришли на смену сидячему приему гостей времен Ренессанса. Садовое искусство настолько слилось с поэзией, что появились стихотворные руководства по благоустройству территорий в духе ландшафтного садоводства. Одним из таких поэтических руководств явилась поэма Жака Делиля[51] «Сады».

Вдохновленный творением великого Ленотра, Жак Делиль так описывал в поэме принципы его творчества:

Прелестные поля, что нам ласкают взгляд,

Раздумий требуют скорее, чем затрат.

Чтоб не нарушить чар естественной природы,

Потребны ум и вкус, а вовсе не расходы.

Ведь каждый сад – пейзаж, и он неповторим.

Он скромен иль богат – равно любуюсь им.

Художниками быть пристало садоводам!

Луга, уступами сбегающие к водам,

Оттенки зелени, все в солнечном свету,

Где тени облаков, меняясь на лету,

Скользят, одушевив ковер живой и яркий,

Обнявшихся дерев причудливые арки,

Округлые холмы и резвые ручьи —

Вот кисти с красками и вот холсты твои!

Природы матерьял в твоем распоряженьи —

Твори же из него свое произведенье!

Над созданием комплекса трудились выдающиеся мастера, возводившие для Фуке Во-ле-Виконт. Лево строил Оранжерею. Лебрен был готов к украшению королевских покоев. Ленотр никогда не оставался без дела. Без него вообще не смог бы осуществиться праздник «Забавы волшебного острова».

Не будь магической прелести парка, Фелибьену и в голову не пришло бы заводить разговоры о «волшебном дворце». Если бы не этот изысканный парк, великий Бернини никогда не отозвался бы о Версале как «о таком приятном месте».

Особое внимание Версалю начали уделять лишь в 1664–1665 годах. За это время замок немного подчистили снаружи и добавили еще три кабинета.

На противоположной стороне площади, находящейся перед дворцом, начали строиться дома для приближенных короля. Однако в парках в это время полным ходом шли работы. Низменные места в них осушались, вода собиралась, бассейны переносились в другие места либо осушались.

Бюст Людовика XIV. Скульптор Бернини. 1665 год

В 1667 году было принято решение о строительстве Большого канала, а в 1668 году его уже начали рыть. Буквально каждый день скульпторы украшали дивный сад каменными и отлитыми из бронзы статуями, вазами. Садовники выращивали цветы и разнообразные зеленые насаждения.

Грот Фетиды возводился с 1665 по 1666 год. Он служил украшением боковой стены дворца. Об этом прекрасном сооружении Жан де Лафонтен[52] писал так:

«Когда солнце устает и когда оно выполнило свою миссию, оно спускается к Фетиде и там немного отдыхает. Вот так и Людовик-Солнце отправляется отдохнуть…»

Уже в 1668 году, в день королевского дивертисмента, знатные дворяне смогли по достоинству оценить истинные размеры того, что было создано в Версале.

Мало того, праздник 1668 года наглядно демонстрировал всей Европе привязанность Людовика XIV к Версалю. Ни у кого больше не вызывало сомнения страстное увлечение монарха Версалем. Один Кольбер упорствовал дольше всех и продолжал надеяться на великое будущее Лувра и Тюильри.

Однако в один прекрасный день каприз короля превратился в великий замысел. Своим архитекторам он сумел внушить уважение, доходящее до благоговейности, к восточному фасаду, павильону Людовика XIII и охотничьему замку. Постепенно король увлекся различного рода расширением и увеличением.

Только в западной части комплекса почти ничего не строилось. Контрасты здесь совершенно неуместны, и король желал выстроить только свой дворец, не простой, выполненный из кирпича, как когда-то делали Генрих IV или Людовик XIII, а настоящий дворец, отвечающий вкусам и эстетическим запросам Людовика XIV.

Тем более что для великого короля создавался совершенно новый стиль. Его дворец должен быть выполнен из камня, отличаться благородством форм, украшаться скульптурами, колоннами, всевозможными трофеями и, наконец, находиться в совершенной гармонии с окружающим ландшафтом. Крыши дворца были искусно спрятаны, а великолепные размеры, напротив, выставлены напоказ. Лево получил распоряжение увеличить замок в три раза, при этом дом Людовика XIII оказывался окруженным с трех сторон. Связь с этим замком осуществлялась в четырех точках, там, где располагались старые угловые павильоны.

К началу лета 1669 года строительство первого этажа громадного дворца близилось к завершению.

Что же касается внутренних работ, то они проходили еще в течение долгих лет. Лево умер в 1670 году, успев только запланировать центральную лестницу, или Лестницу послов. Лебрен продумал специально для нее роскошный декор. Он начал работы в 1671 году, а окончил только в 1680-м. В этот период времени во главе строительных работ стоял Ж. Ардуэн-Мансар[53].

Большие апартаменты Людовика расположены в направлении с востока на запад. Все в них подчиняется мифу об Аполлоне.

Проект покоев был представлен в 1670 году, а заселить их стало возможным в ноябре 1673 года. Именно с этого времени во дворце появилось самое настоящее чудо – изысканная мебель, декорированная серебряными накладками.

Большую спальню короля, которая по-другому именуется салоном Аполлона, обтянули роскошной золотой парчой. За ней немедленно закрепилось название «парча любви».

В целом строительство шло неторопливыми темпами с завидным постоянством. Таким образом, налицо был контраст между естественными неудобствами временного пребывания и великолепием законченных апартаментов. Однако это было очень символично для истории великого короля.

До того как вступить во владение великолепными дворцами, он сам управлял стройкой.

Мало того, Людовик не нуждался ни в циркуле, ни в линейке, так как любому известно, насколько верен взгляд монарха. Теория – не его стихия. Гораздо увлекательнее практика, например, как лучше всего изготовить плиты под мрамор.

Итак, король сам планировал, непосредственно наблюдал за ходом строительных работ и давал верное направление мастерам и художникам. Однако нельзя утверждать, что Версаль задуман лишь для него и только для прославления его имени. Лебрен буквально отдавал всего себя, чтобы большие салоны его величества могли не только прославлять величие правления Людовика и мощь Французского королевства, но и поражать воображение иностранных послов, быть искушением для прочих монархов и оправдывать свое прямое назначение – служить для приемов двора.

С 1671 года Лебрен руководил работами по строительству не только апартаментов короля, но и королевы. Марии-Терезии были предназначены покои, равные по размерам покоям Людовика. Окна комнат королевы обращены на юг. В территорию этих покоев включается зал Охраны, который находится под покровительством Марса, прихожая королевы под защитой Меркурия, громадная спальня, где по-разному варьируется сюжет Солнца, что ясно намекает на ночные визиты короля, а также просторный угловой кабинет, в будущем превратившийся в салон Мира.

Едва ли не большим почетом, чем королева, наследница Карла V, пользовалась в Версале родственница кардинала Ришелье, любовница и фаворитка короля Людовика XIV Франсуаза-Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан (1641–1707).

Портрет маркизы де Монтеспан. Художник Франсуа Роше

Эту связь король и не думал держать в секрете. Следовало просто быть слепым, чтобы не заметить связь монарха и красавицы Атенаис. Тогда как любовь Людовика к Луизе де Лавальер была самым обыкновенным адюльтером, то мадам де Монтеспан являлась личностью незаурядной. Эта аристократка в какой-то мере предвосхитила появление знаменитой мадам де Помпадур. Кольбер был просто вне себя из-за чрезмерных трат его величества, на которые склоняла его любовница. Мало того, привязанность короля к Атенаис была не только чувственной, но и духовной, так как мадам де Монтеспан играла заметную роль при дворе даже после того, как прекратилась ее любовная связь с королем. В отличие от Луизы де Лавальер маркиза была замужем. В 23 года ее выдали замуж за представителя дома Пардайянов, маркиза де Монтеспана. Этот брак нельзя было назвать удачным, так как супруг прекрасной маркизы постоянно находился под угрозой ареста за многочисленные долги. Естественно, подобное легкомысленное поведение вызывало раздражение у Атенаис, и она, недолго думая, приняла ухаживания короля, тем более что он уже не был столь робок, как во времена Лавальер. Маркиз де Монтеспан сначала делал вид, что ничего особенного не происходит, и не стал удерживать жену, хотя мог увезти ее в провинцию. Но пришло время, и он вроде опомнился, заметался, как черт с первыми криками петухов. Обманутый супруг решился даже сделать выговор королю в Сен-Жермене, после чего заказал панихиду по своей жене.

Если бы Людовик был тем деспотом, о котором так модно говорить сегодня, то уже давно бы принял меры и избавился от назойливого супруга, засадив его в тюрьму. Однако король проявил максимум такта. Мало того, он оказался снисходительным настолько, что способствовал продвижению по служебной лестнице законного сына супругов Монтеспан, Луи Антуана де Пардайяна (1665–1736) – молодой человек начал карьеру с того, что сделался генерал-лейтенантом королевской армии, после этого генеральным директором королевских строительных работ. Наконец, он получил титулы герцога и пэра.

Потолок в одном из залов Версаля

И уж конечно, дети, родившиеся от любимой женщины, были бесконечно дороги королю. Он их не просто любил, а лелеял и обеспечивал им безоблачное будущее. Монарх с удовольствием принимал мысль о существовании у него сразу двух семей. Единственное, чего он желал, чтобы его законная и незаконная жены дружили.

Фаворитка короля фактически царствовала при дворе. Ее гнева боялись члены семьи Людовика и самые высокопоставленные лица в королевстве. Маркиза была в курсе важнейших политических решений. К ее мнению прислушивались министры, генералы и послы. Эта хищная женщина обогащалась за счет государственной казны. Огромные суммы тратились на содержание ее дворца под Парижем, на покупку земель и драгоценностей.

Франсуаза Монтеспан внешне отвечала тогдашним придворным вкусам: полная, светловолосая, с голубыми глазами. Однако фаворитка не отличалась ни аристократическими манерами, ни благородным характером. Ей, правда, нельзя было отказать в уме и наблюдательности. Но это нисколько не мешало Монтеспан быть женщиной капризной и, как говорили при дворе, язвительной, «кусающейся». Ее злого языка боялись, и не без оснований: она не щадила никого, лишь бы развлечь и заинтересовать Людовика XIV. И в то же время в Монтеспан было много детского, ребяческого. Она могла запрячь шесть мышей в изящную маленькую карету. У нее были свои козы, о которых она заботилась. Она отдавала своим забавам много внимания и, разумеется, денег.

Монтеспан отличали тщеславие, самовлюбленность. Если королеве шлейф нес ее паж, то Монтеспан – придворная герцогиня. В присутствии фаворитки даже герцогини сидели не на стульях, а на табуретах. В Версале она имела 20 комнат, а Мария-Терезия – 10 вместе с комнатами для придворных дам. У фаворитки был собственный двор, ее посещали генералы, министры, послы.

Все желания фаворитки выполнялись точно и быстро. Она захотела иметь свои корабли в морях Леванта – и их построили и вооружили за государственный счет. Очередная блажь: Монтеспан понадобились медведи в саду и даже в помещении – она получила их. В одну из ночей «невоспитанные хищники» ободрали бесценные обои в комнатах дворца в Версале, и с ними пришлось расстаться. Монтеспан, любительница азартных игр, проигрывала в карты целые состояния, и король платил ее долги. Однажды под Новый год она проиграла более 600 тыс. ливров, а через три месяца еще 4 млн ливров. Расплачивалась неизменно государственная казна.

Людовик XIV не жалел денег на свою фаворитку. Кольбер приобретал для нее дорогие серьги, браслеты, колье из бриллиантов. Недалеко от Версаля, в Кланьи, построили для Монтеспан дом, но она заявила, что такое помещение подходит только для певички из оперы. Здание сломали и построили по плану архитектора Мансара большой дворец, стоивший 28 млн ливров. 12 января 1674 г. Людовик XIV писал Кольберу: «Мадам Монтеспан очень хотела разбить сад уже этой осенью; сделайте все необходимое, чтобы удовлетворить ее просьбу, и сообщите мне о мерах, какие вы примете для этого». Расходы на поместье маркизы составили 405 тыс. ливров. Для сравнения скажем, что в то время бюджет французского флота составлял 12,5 млн ливров.

Не только в Кланьи, но и в Версале «султанша» (так между собой называли де Монтеспан придворные) чувствовала себя хозяйкой. «Госпожа де Монтеспан пишет мне, что Вы, Кольбер, спрашиваете ее, какие еще пожелания следует учесть в ходе строительных работ в Версале, – писал Людовик. – Вы правильно сделали, поступив таким образом. Продолжайте угождать ей всегда». И министры угождали, строились дворцы, оказывались почести. Фаворитку охранял отряд именитых дворян. От кого? От ревнивого мужа.

В 1670 году именно для мадам де Монтеспан Людовик приказал Лево выстроить по собственному королевскому плану крохотный дворец, Фарфоровый Трианон в китайском стиле, то есть выполненный из фаянса. Работы были завершены в 1672 году. Для любовных встреч со своим венценосным обожателем маркизе де Монтеспан предоставлялись лучшие дворцовые апартаменты.

Покои королевской любовницы располагались на самом верху главной лестницы. В 1685 году здесь выстроили галерею Миньяра[54]. Все пять окон апартаментов выходили на королевский двор. С 1671 года комнаты маркизы постепенно украшались позолотой и картинами. В 1680 году мадам де Монтеспан утратила расположение короля, но, несмотря на это, все же в течение еще шестнадцати лет занимала эти поистине царственные апартаменты.

Помимо этих помещений любовница занимала жилые комнаты, расположенные на первом этаже дворца. Они не менее знамениты и носят название Банные. Эти комнаты обустраивались с 1671 по 1680 год. Здесь маркиза жила во время своего изгнания в 1685–1691 годах. Когда-то эти комнаты были свидетелями постоянных встреч короля с любовницей. Атенаис встречала Людовика в салонах, оформленных с неслыханной роскошью. Здесь можно было увидеть росписи Лебрена, скульптуры Ж.-Б. Тюби[55], Э. Леонгра[56], Ф. Жирардона и многих других, позже – бронзу Ж. Каффьери[57]. В общем, такие комнаты, исполненные изящества и великолепия, могли соперничать с королевскими апартаментами, что находились этажом выше.

Так называемый дорический вестибюль знаменит плафоном Ф. Лемуана[58] «Апофеоз Геркулеса», выполненным уже при Людовике XV. В вестибюль можно войти с южной стороны, через королевский двор, или с северной – через сад.

Следом за дорическим вестибюлем находится ионическая комната или зал Дианы. Ее основным украшением являются двенадцать колонн, выполненных из мрамора, статуи Палласа и Флоры, а также два ложа для отдыха. Далее расположен восьмиугольный салон – Кабинет месяцев. Естественное освещение проникает в него с запада и с севера. Здесь искусно расставлены аллегорические статуи, исполненные по идеям Шарля Лебрена.

Слева от Кабинета месяцев расположена спальня Банных апартаментов. Все в ней дышит роскошью. Альков и кровать декорированы самой изысканной парчой, какую только можно было изготовить в золотой век Короля-Солнца. На ней вытканы изображения пастухов и пастушек. Банный кабинет, который дал наименование апартаментам, – самая последняя комната. Там находится огромный восьмиугольный таз, вырезанный из цельного куска мрамора из Ранса. Он обошелся королю в 15 000 франков.

Говорят, что «Забавы волшебного острова» оказали на Людовика XIV столь мощное воздействие, что он всю оставшуюся жизнь пытался представлять себя могущественным чародеем, а потому собрал вокруг себя великолепных творцов-художников и попытался создать истинный чудесный дворец Алкионы.

В век строгой морали и сам монарх, и его фаворитки не были избавлены от угрызений совести. Каждый в те времена боялся церковного проклятия, и сильные мира сего не были исключением. Луи де Сен-Симон[59] писал о маркизе де Монтеспан: «Она никогда не забывала о своих грехах. Она часто покидала короля, чтобы пойти помолиться Богу в своем кабинете; ничто не могло ее заставить прервать пост или пропустить постный день; она соблюдала все посты особенно строго в течение всей своей беспорядочной жизни; она подавала милостыню; относилась с уважением к порядочным людям; ничто никогда не подвергалось сомнению и неверию».

Покинув двор, гордая Атенаис поселилась в приюте Сен-Жозеф. Когда-то она ему покровительствовала и им управляла. Теперь же трудилась целыми днями для бедных и исполняла самую тяжелую работу. Чтобы умерщвлять плоть, бывшая любовница короля носила браслеты, подвязки и пояс с острыми шипами, которые постоянно ранили ее тело.

Надо сказать, что Луиза де Лавальер тоже удалилась в монастырь, приняла постриг и имя сестры Луизы от Милосердия. Таким же образом поступили и другие королевские любовницы: мадам де Людр[60] и герцогиня де Фонтаж[61]. После ухода в монастырь последней из них Бюсси[62] позволил себе циничное, но остроумное высказывание: «Если такое будет продолжаться дальше, то все поймут, что самый верный способ спасти свою душу – пройти через руки короля…»

Спутники Короля-Солнца

Говоря о спутниках Короля-Солнца, мы прежде всего говорим о Версале, о людях, которые постоянно там проживали.

Настоящая слава должна быть выпестована с любовью. В течение всех пятидесяти четырех лет царствования Людовик XIV заботился об этом. Подтверждает это и беспрекословное подчинение ему сановной знати Франции в течение такого значительного отрезка времени.

Да и Версаль мог бы доказывать это при необходимости каждый день с 1682 по 1715 год. В этом убеждает и вся история XVII столетия, когда стали стираться и отступать в небытие даже воспоминания о Фронде. Этот факт признан повсеместно и ни для кого уже не является секретом. Ведь каждый диктатор изолирован от общества, и каждый тиран глубоко одинок, но великий правитель нуждается в отраженном свете исходящих от него лучей.

Если рассматривать правительственную структуру Людовика XIV, то хотя он и считается абсолютным монархом, на самом деле лишь находится во главе коллегиальной структуры; причем чем влиятельнее министр, тем больше его авторитет способствует славе монарха, государства и самой системы правления. При дворе происходит аналогичная ситуация. Людовик позаимствовал у династии Валуа все самое лучшее, что существовало в их традициях. Двор, по сути, отблеск или отголосок, который так необходим для великого правителя. Прежде всего, двор отличается безупречной организацией, а потому по воле своего господина является подобием ореола, который служит королю и престижу Франции.

Людовик XIV с семьей. Художник Жан Нокре

В этом деле незаменимую роль играет прежде всего королева. И не следует искать в таких словах скрытую иронию: ведь овдовев, Людовик так и не дал стране новую королеву.

Королеву Марию-Терезию современники явно недооценивали. Мадам Лафайет писала о ней: «Мария-Терезия была в молодости хорошо сложена… и ее можно было даже назвать красивой, хотя приятной она не была… Мы видим, как ее поглощает сильная страсть к королю и как она предана королеве-матери, своей свекрови… Она испытывает жестокие муки из-за своей чрезмерной ревности к королю».

В 1666 году Анна Австрийская умерла, при этом Мария-Терезия потеряла столь необходимую ей поддержку, однако сумела сохранить прежнее терпение, нежность и набожность на испанский манер. У королевы всю жизнь оставался испанский акцент, а некоторые слова она всегда говорила только по-испански: «полотенце», «Святая Дева», «лошади». По натуре она была застенчива и простодушна, до самозабвения любила мужа, несмотря на то, что он непрерывно ей изменял. Главное, Мария-Терезия вовсе не была глупа, просто обладала добродетелью, несравненным хладнокровием и умом, чтобы иметь достаточно сил улыбаться в то время, когда любая другая женщина на ее месте плакала бы: ведь в течение двадцати двух лет ей откровенно предпочитали блестящих красавиц, да еще и обязывали находиться рядом с ними. И все время улыбаться…

Елизавета-Шарлотта Пфальцская (1676–1744), супруга Месье – младшего брата Людовика XIV, считала ее смешной и иронически называла «доброй королевой». Что же касается короля, то он очень ценил ее милое поведение, «всегда ночью возвращался к ней и любил проявлять по отношению к ней много нежности» (маркиза де Севинье[63]). Этой замечательной женщине не хватало известной доли пикантности, чтобы удержать своего царственного супруга, и умения искусно вести беседу, что, как известно, является немалым подспорьем в счастливой супружеской жизни.

В итоге же королева была хорошей женой, благочестивой женщиной и, кроме того, необычайно деликатной. Как признавался сам Людовик, она не причинила ему за всю жизнь ни малейшего огорчения, если не считать ее собственную смерть 30 июля 1683 года.

Другой неизменный спутник короля – Людовик Французский (1661–1711), наследник. Его называли Монсеньором. Он – самый популярный член семьи. Все подданные короля его просто обожали, особенно парижане. Благодаря ему отсутствие Людовика XIV не воспринималось так болезненно. Монсеньор больше всего на свете любил спектакли и находил в Париже то, чего ему недоставало в Версале. Когда он заболевал, рыночные торговки сбегались, чтобы его навестить. Когда он находился в действующей армии, как было в 1688 году, то все к нему относились с трогательной заботой и вниманием. Младшие офицеры и солдаты клялись его именем.

Людовик Французский, Монсеньор, в молодости

Наследник в полной мере обладал всеми качествами своего отца. Во всяком случае, он так же мало читал и, несмотря на это, был так же умен. Подобно своему отцу он любил находиться в обществе умных людей; ведь известно, что Людовик XIV мог простить многое, но только не глупость. Характер его был сильный и независимый. Он коллекционировал картины, антикварные вещи, монеты и медали. Собрания произведений искусств отца и сына могли успешно соперничать. Людовик украшал свои владения в Версале и в Марли[64]. То же самое делал Монсеньор в Медонском дворце[65], который получил в наследство от Лувуа[66]. И отец, и сын были заядлыми охотниками, не чурались застолья, любили верховую езду и были прирожденными военными.

Но были и несомненные различия. Король следил за каждым своим жестом: ему казалось, что Монсеньор сознательно сжигает свою жизнь только из-за того, что не царствует. Наследник был чересчур нетерпелив и несдержан. Из-за его неумения сдерживаться переизбыток энергии переливался через край. Нельзя было назвать наследника в полном смысле слова чревоугодником, однако он, без сомнения, любил крепко выпить и хорошо поесть. Медицинский факультет всерьез волновался по поводу вероятности апоплексического удара у наследника из-за его чрезмерного аппетита.

И все же физические возможности Монсеньора казались поистине неисчерпаемыми. Так, его любимой забавой была ночная охота на волков, причем практически каждый день. Он был первым в игре с шарами, он побеждал на скачках с кольцами и на знаменитых версальских скачках 1682 года. Он постоянно искал для себя рискованные ситуации.

На войне Монсеньор не просто фигурант. Он шел впереди французских войск в 1688 и 1689 годах. Дошло до того, что сам король запретил ему излишне геройствовать.

Битва за Вилакосу 10 декабря 1710 года.

Художник Жан Алэ. Из собрания Версаля

Самое любопытное, что наследник довел до полного совпадения не только пристрастия, но и вкусы, которые сближали его с отцом. Подобно своему отцу, Монсеньор вступил в первый брак с бесцветной, некрасивой и набожной принцессой Марией-Кристиной-Викторией (1660–1690), дочерью Баварского курфюрста. После ее кончины, подобно отцу, Людовик заключил морганатический тайный брак. Его избранницей стала мадемуазель де Шуан (1670–1732). В Медоне она принимала такие же почести, какие Людовик XIV оказывал в Версале мадам де Ментенон. Мадемуазель, подобно королевской любовнице, обладала определенной культурой, могла занять приятным разговором и знала множество любовных уловок. В Медоне Монсеньор и его жена принимали изысканное общество, одно из самых престижных во Франции. Даже состарившийся король любил бывать в их обществе. Случалось, что он проводил в Медоне два дня подряд. Кроме того, Медон и Версаль были совсем рядом друг с другом. Монсеньор при этих встречах умел проявить тонкость чувств, выказать подобающее сыновнее внимание. Он прекрасно мог объединить долг наследника с желанием личной независимости.

Наследник ничуть не был похож на человека озлобленного, способного на заговор, или на мизантропа. С 1688 года он принимал участие в заседаниях королевского совета министров. Когда наступило время кровопролитной войны за испанское наследство[67], Монсеньор очень часто был символом верности для партии Филиппа V[68], причем даже тогда, когда бывал в единственном числе. Многие сожалели, что такой одаренный и такой любимый всеми человек, как Монсеньор, безвременно ушел из жизни и не смог в 1715 году занять опустевший престол. Вероятно, он стал бы лучшим из всех возможных королей.

Другими известными жителями Версаля являлись принцы третьего поколения. Несмотря на то что их деды и прадеды были очень значительными личностями, они не стали бесцветными на их фоне. Речь идет о Людовике Французском (он же герцог Бургундский) (1682–1712) – втором дофине – и о его брате, герцоге Анжуйском, будущем короле Испании Филиппе V. В их характерах соединились религиозность и решительный нрав Бурбонов. С первым испытывал большие трудности их общий воспитатель Фенелон[69]. Второй стал для Франции и своих испанских подданных воплощением физического мужества и волевого упорства.

Мария-Луиза-Габриэль Савойская

При поддержке молодой жены, Марии-Луизы-Габриэль Савойской (1688–1714), духовника-иезуита, отца Добентона, и чудной любовницы, принцессы Дезюрсен[70], Филипп V сумел проявить лучшие черты своих предков и продемонстрировать во время войны за наследство мощную волю и предельную ясность ума. Даже в момент поражения он не утратил надежды. Изгнанный из Мадрида, он очень скоро туда вернулся. Когда же возникла непосредственная угроза потерять Испанию, он всерьез начал готовиться к продолжению войны за нее в Америке. В 1709 и в 1710 годах, когда решалась судьба всей Испании и Европы, король казался всем едва ли не сильнее, чем его великий предок.

Филиппа Орлеанского, брата короля, чаще всего называют Месье. Он чем-то похож на героев расиновских трагедий. Конечно, король не подавлял его, но, без сомнения, затмевал. Если бы Месье довелось родиться на сто лет раньше, он вызывал бы всеобщее восхищение. Он очень похож на представителей рода Валуа.

Вторая жена Месье[71] говорила: «Похож на Генриха III во всех отношениях». С этим королем Месье сближает культурный уровень, чуткость, утонченность, благородная мужественность и слегка показная набожность. Подобно Генриху III Валуа, Месье был буквально помешан на рангах и этикете. Принцесса Дезюрсен написала в 1693 году: «Он превзойдет любого церемониймейстера в том, что называется формальными правилами».

Елизавета Шарлотта Баварская

Некоторые считают, что двойственность и нерешительность натуры Месье унаследовал также от Генриха III. Он никак не мог решиться, кого выбрать объектом своей любви: шевалье Лотарингского[72], его интимного друга, или своих супруг.

Как видно, этот человек был далек от святости, но любил в нее поиграть: он собирал коллекцию четок и никогда не пропускал ни одной проповеди в пасхальный и рождественский посты.

В 1678 году в день Вербного воскресенья в церкви Сен-Сюльпис проповедник Бурдалу начал речь со вступления, предназначенного специально для Филиппа Орлеанского. Прежде всего, он вспомнил, что тот «в такой же литургийный день одержал победу в битве при Мон-Касселе[73] (Ваше Высочество, присоединившее год назад пальмовые ветви большой и славной победы к пальме Христовой, покрыли себя неувядаемой славой)». За год до этого писатели не пожалели красноречия для неприкрытой угодливой лести. Аббат Тальман-старший[74], к примеру, придумал такое окончание для своего сонета:

Тот, кто видел вас более гордым, чем бог сражений,

В день, когда вы повергали врагов без угрызений,

Никогда не видел более милостивого победителя

на следующий день.

Тот, кто был еще ловчее, поспешил объединить достижения Людовика XIV с успехами его брата. Так, Бенсерад писал: «И пусть тебе (Людовику) воздастся хвала за все то, что он (Филипп Орлеанский) сделал». Людовик, без сомнения, был уязвлен. Он сумел сохранить признательность младшему брату, но в немалой степени испытывал и ревность к его военным успехам. Таким образом, Месье не удалось стать ни Александром Македонским, ни Цезарем. Ему пришлось довольствоваться победами, разделенными с герцогом Люксембургским[75], в войне с Голландией.

Как и Монсеньор, Месье очень любил Париж. Там он как будто заменял короля. В городе его резиденцией был Пале-Рояль, за городом – Сен-Клу. Конечно, его не любили так, как наследника, однако «знали», хотя и не чтили. Несмотря на это, за ним прочно закрепилась репутация благодетеля. Принцесса Пфальцская постоянно жаловалась на мужа, гневалась, бывало, что кричала, но всякий раз прощала и находила уважительные причины для оправдания его поступков. Ее можно понять: любому непросто жить с извращенцем. В 1672 году она считала Месье «лучшим человеком в мире». С течением времени такой светлый образ померк и справедливо деградировал. Хотя до конца жизни Лизелотта считала, что Месье следует больше жалеть, чем ненавидеть.

Невестки короля были разными по характеру, но обе обладали такими человеческими качествами, которых явно недоставало Месье. Первая Мадам, Генриетта-Анна Английская (1644–1670), была двоюродной сестрой Филиппа, внучкой Генриха IV. Она отличалась такой изысканной прелестью, что сам Людовик XIV чуть было не вовлек ее в любовную авантюру. Ее тонкий ум вызывал восхищение у мадам де Лафайет, а уж она-то знала в этом толк как никто другой! Способности Генриетты послужили причиной того, что ее выбрали для секретной миссии в Англии.

Вторая Мадам, принцесса Пфальцская, всерьез считала себя некрасивой. Да, ее поистине чудовищные объемы не сумел скрыть даже такой искушенный придворный живописец, как Риго[76]. Она, как и первая Мадам, была влюблена в своего деверя. К тому же их объединяла общность интересов. Ей нравились долгие прогулки, верховая езда и псовая охота. В ноябре 1709 года она со всей серьезностью уверяла, что загнала более тысячи оленей и 26 раз падала с лошади во время охоты. Принцесса настолько любила Людовика XIV, что возненавидела мадам де Ментенон. В письмах она именовала соперницу не иначе как гадиной, в ослеплении забывая, что маркиза в отместку легко могла бы назвать ее толстухой или какой-нибудь жирной гусыней.

Король узнал об этом и справедливо возмутился. Это была совершенно непозволительная вольность в переписке с немецкой родней. Кроме того, монарх узнал: не только его пассию подвергли нападкам. Мадам в письмах к тевтонской родственнице расписывала Францию как весьма фривольную страну, а Версаль – как скопище всевозможных пороков. Принцесса рассказывала о своих пристрастиях: она просто жить не может без квашеной капусты и супа с пивом, ей нравится театр, она проживает в версальских апартаментах и всегда готова совершать пешие прогулки или отправиться на свою любимую псовую охоту. Даже после обязательного, хотя и чересчур стремительного, обращения в католичество она испытывала приступы благоговения, когда слышала лютеранские псалмы или хоровое пение. Что же до всего остального, то она питала ко всему неистребимое отвращение. Монсеньора она попросту презирала, герцога дю Мена[77] ненавидела и именовала либо хромым, либо бастардом. Главное – ее ревность вызывало абсолютно все, что касалось короля. Особым нападкам подвергалась набожность окружаювших принцессу людей, сам католицизм, святые отцы, а также богослужение, особенно если оно затягивается больше чем на пятнадцать минут. Принцесса восклицала: «Я не могу слушать большую мессу!» Она ругала практически все: Париж, Марли, войну, французскую кухню, страсть к картам, печалилась о немецких нравах и царящем там свободомыслии. Разумеется, нельзя всерьез относиться к письмам Мадам, а тем более рассматривать их в качестве исторических документов. Версальский двор в них предстает то прибежищем святош, то утратившим всякое понятие о нравственности.

Когда говорится: «Спутники Короля-Солнца», то никакого уничижительного значения в этих словах нет и быть не может. Это не значит, что члены королевской семьи потеряли свою независимость. Их никто не принуждал прятаться в своих шатрах. Если уж и напрашивается сравнение великого Конде с героем Ахиллом, то уж ни в какое сравнение не идет его роскошный замок Шантийи[78] с походным шатром из «Илиады». Никто не заставляет этих людей вращаться вокруг Людовика XIV. И уж конечно, никто из них не приносит в жертву собственную индивидуальность. Никто не обязан, если это против воли, устанавливать связи или подвергать себя остракизму. Как-то герцог Вандомский[79] на время оказался в опале. Его двоюродные братья, Монсеньор и герцог дю Мен, как ранее им восхищались, так и продолжали восхищаться. Их общение не прервалось, только, может быть, место встреч изменилось. Но какая разница, где общаться: не в Версале, так в Ане. Пример дружбы этих трех достойных мужчин, которых по праву можно считать первыми людьми при дворе и практически столпами общества и государства, наглядно доказывает: при королевском дворе царит атмосфера, максимально способствующая галантному общению. Именно это ценил и приветствовал Король-Солнце.

Принц Конде Великий

Речь шла о светилах. А ведь помимо них существовали бесчисленные «малые тела». Это принцы крови, в присутствии которых начинаешь сожалеть о Конде. Это иностранные принцы, герцоги и пэры, герцоги по грамоте, сотрапезники первого и второго сословий, постоянные придворные и заезжие дворяне, которые впоследствии приложили немало усилий к тому, чтобы как можно лучше живописать двор. Они приходили и уходили, смотрели и слушали, они старались обратить внимание на себя. Не всем из них был по душе свод правил этикета, да он и не обязан был быть каждому по душе, как бы этого ни хотелось. Однако во Франции в те времена, когда споры о рангах занимали все мысли администрации судов и трибуналов, плательщиков ренты и военных комиссаров, городских советников и членов бюро парижского муниципалитета, ремесленных мастеров и подмастерьев, руководителей братств и компаньонажей, артиллерийскую прислугу и рабочих Монетного двора, собратьев религиозных общин Розер и Сен-Сакреман, можно быть на сто процентов уверенным, что даже в том случае, если бы Людовик не поставил себе целью навести порядок при дворе, то спутники короля постарались бы и сами придумали такие правила этикета, которые смогли бы удовлетворить их самолюбие.

Королевский двор в Версале

Что такое королевский двор? Воспользуемся определением Фюретьера[80]: «Двор – место, где живет король… Это слово имеет также значение: король и его совет… Еще оно означает: офицеры и свита короля… Под двором подразумевается и образ жизни при дворе».

Наступил день, когда король решил окончательно расстаться с Парижем. 20 апреля 1682 года он покинул Сен-Жермен и до начала мая пробыл у своего брата, ссылаясь на большое количество неотложных дел. 1 мая весь двор прибыл в Париж. Кассини[81] предложил Людовику посетить Обсерваторию, а Лувуа – приют Инвалидов. Тогда еще никто не мог предположить, что это было прощание его величества с Парижем.

Через несколько дней венценосная чета, а также Монсеньор с супругой окончательно поселились в Версале. Дворец там пока только строился. Не были закончены ни Зеркальная галерея, ни большие боковые пристройки Мансара, и пока нельзя было предположить, что Версаль станет постоянным жилищем монарха. Сам Людовик уже принял окончательное решение, но не говорил его вслух открыто: он в принципе не отличался чрезмерной разговорчивостью, а секреты и вовсе не спешил разглашать. Во-первых, он не желал говорить на эту тему, настолько неприятную для Кольбера. Во-вторых, он успел достаточно изучить своих придворных и был уверен, что объявление о решительном изменении образа их жизни не будет воспринято с энтузиазмом.

Переезд двора Людовика XIV в Версаль

В то же время Людовик жил мечтой о том, чтобы поселиться в этом дивном месте. Он буквально бредил Версалем. Здесь он устраивал незабываемые увеселения, здесь его посетила любовь. Долгих двенадцать лет король невыносимо терзался от скуки в Тюильри. Мадам Севинье как-то писала из Парижа: «Двор находится здесь, а королю здесь скучно до такой степени, что каждую неделю он уезжает в Версаль на три-четыре дня».

Параллельно со строительством в Версале работы по королевскому заказу велись в Сен-Жермене и Лувре, однако монарх никогда не считал эти дворцы своим личным творением. И уж конечно, никак нельзя назвать случайностью тот факт, что Версаль являлся королевской резиденцией в 1674, 1675 и в 1677 годах.

Теперь же осуществление мечты Людовика о создании более закрытого и вместе с тем более роскошного двора было совсем близко. Парк создавался гораздо быстрее, чем дворец, однако какими бы привлекательными ни были парковые боскеты и какими бы блестящими ни выглядели украшения, каждый день создававшиеся Мансаром, монарха больше всего беспокоило успешное претворение политических планов. Можно с полным правом утверждать, что Андре Ленотр заставил природу склониться перед его гениальным искусством. Подобным же образом Людовик сумел поставить версальское искусство на службу осуществления его идеи – создания двора, истинного творения короля.

Очень скоро послы иностранных государств доложили своим правителям, что Версаль играет во Франции первостепенную роль. Как правители стран, знатные принцы, вельможи, так и художники стремились совершить путешествие в столицу великой Франции, чтобы воочию увидеть детише Короля-Солнца. Многие в Европе желали построить нечто, напоминающее Версаль хотя бы отдаленно, а из этого легко сделать вывод, что этот выдающийся ансамбль был возведен с истинным блеском.

Конечно, Версаль создавался во имя прославления государства, и его собственная слава не знала границ. Все в его архитектурном облике способствовало этой цели: пышность и великолепие убранства, величественные размеры сооружения, символика греческого бога солнца Аполлона, несомненное величие хозяина этого места, блестящее окружение, достойное его, а также несравненная организация праздников и торжеств.

В 1682 году в Версале родился герцог Бургундский, в следующем году – его брат Филипп. В 1710 году здесь родился Людовик XV. Версальские стены стали последним, что увидели в своей жизни супруга дофина и герцогиня Бургундская.

Великолепные торжества отметят бракосочетание герцога Бурбонского и мадемуазели де Нант[82] в августе 1685 года, союз принца Конти[83] и Марии-Терезии Бурбонской[84] в 1688 году, бракосочетание будущего регента[85] и мадемуазели де Блуа[86] в 1692 году. Но особенно в памяти современников и потомков сохранились роскошные празднества, проводившиеся в честь приема иностранных послов.

Послам султана Марокко явно не повезло. Они прибыли во Францию раньше других, в январе 1682 года, за пять месяцев до окончательного переезда двора в новую резиденцию. С собой иностранные гости прихватили львов, страусов и прирученную тигрицу. С этими дарами они прибыли в Сен-Жермен и, естественно, не увидели той величественной пышности, которая подобает резиденции великого монарха. Однако прошло совсем немного времени, и эта пышность заявила о себе в полный голос.

В мае 1685 года Людовик XIV принял в Версале генуэзского дожа. Пятнадцатого числа дож появился в Зеркальной галерее. Он был в одеянии из красного бархата и в красной шапочке. Четыре сенатора сопровождали его, облаченные в черные бархатные одежды. Через три дня его провели по всем апартаментам дворца.

Как истинный дипломат, первый человек Генуи тактично напомнил о бомбардировке французским флотом под командованием Дюкена[87] своего родного города и одновременно сумел выразить максимальное восхищение от увиденного. Он произнес: «Год назад мы были в аду, а сегодня выходим из рая».

После апартаментов дож посетил Зверинец, канал и Трианон. 23 мая он присутствовал на церемониале утреннего туалета французского монарха, затем осмотрел конюшни, сады и фонтаны. В девять часов вечера дож направился в апартаменты и вместе со всем двором танцевал до полуночи. Впоследствии Данжо[88] написал: «Я никогда не видел более великолепного бала». Наконец, двадцать шестого числа состоялась последняя аудиенция. Людовик XIV подарил дожу ларец с портретами искусной работы, а также лучшими во Франции гобеленовыми тканями. Каждый из четырех сенаторов получил портрет короля, изукрашенный бриллиантами, и гобеленовые обои, но, как замечает современник, «не такие красивые, как у дожа».

Королевский прием в Версале времен короля Людовика XIV

Через год в большой галерее состоялся знаменитый прием послов из Сиама, в 1699 году – послов Марокко; позже аудиенции удостоился посол Персии.

Гость из Персии был принят 19 февраля 1715 года. Ради него престарелый король облекся в одежды золотисто-черного цвета, расшитые бриллиантами. Стоимость драгоценного декора равнялась 12,5 млн ливров. Вес одеяния был необычайно велик, и королю пришлось сменить его до обеда.

По торжественному случаю приема посла Зеркальная галерея была украшена скамьями в четыре ряда, наподобие амфитеатра. Их расставили по всей длине галереи. На скамьях расположились дамы, всего более четырехсот, ослепительные, прекрасные, поражающие воображение изысканными туалетами.

Король взошел на трон. Справа от него расположился наследник, за которым присматривала герцогиня де Вентадур[89], слева – герцог Орлеанский. По обеим сторонам находились принцы крови согласно их рангу. Вся галерея была заполнена богато одетыми придворными и бесчисленным числом иностранных гостей. Их пригласили войти в зал незадолго до начала аудиенции.

У подножия королевского трона расположился Антуан Куапель[90]. С карандашом в руке он приготовился запечатлеть в рисунках этот исторический момент.

Благодаря дожу, послам из России и многих отдаленных стран подобные придворные, королевские и политические торжества сохранились в истории на века.

Но эти демонстрации проводились не только для двора; они устраивались самим двором. Каждый играл свою, четко определенную церемониалом роль: дофин, принцы крови, офицеры, наиболее высокопоставленные сановники королевского двора. Комнатный дворянин и капитан личной охраны монарха также имели свои обязанности. Ведущие партии принадлежали церемониймейстеру Франции, главному прево королевской резиденции и лицам, представляющим послов.

Места каждого из участников церемонии определялись придворным этикетом. В свою очередь этикет в течение времени претерпел определенные изменения. В результате более чем столетних перемен он оттачивался и мог изменяться лишь по велению короля.

Можно, без сомнения, утверждать, что традиции оказывались сильнее перемен. Неукоснительное соблюдение этикета вовсе не случайно. Он вырабатывался исключительно для того, чтобы представлять события в наилучшем виде, сделать двор упорядоченным, поистине классическим и совершенным, подчиняющимся определенной логике.

Когда современники описывают торжества в Версале, то чаще всего определяют их как «балет». Можно сказать, что понятия «двор» и «придворный балет» стали синонимами. Однако всем известно, что классически поставленный балет сам по себе уже предполагает определенную иерархию и жесткую дисциплину. Если принять это положение, то не имеет смысла и утверждение, будто двор Людовика XIV был чрезмерно иерархизирован, а дворянство превратилось в почти «одомашненный» институт и стало послушным инструментом Короля-Солнца.

Хотя видимость была именно такова. Если обратиться к своду правил, определявших церемониал этикета 1682 года, то он представляет собой солидный и обширный труд. Изучение этикета увлекало самым серьезным образом брата короля и герцога Сен-Симона. Церемониал определялся рангом и способствовал различению по рангам. Первым в придворной иерархии находился, разумеется, сам монарх. За ним следовал наследник, после – брат короля, затем – законные внуки, а за ними – принцы крови.

Во всех категориях можно было бы достаточно просто разобраться, если бы в каждой из них предусматривался только один ранг, однако и положение внутри отдельной группы регулировалось особым протоколом. Людовику XIV часто приходилось выступать в роли арбитра и выносить распоряжения, не терпящие возражений, каждый раз, когда этого требовала политическая необходимость или же когда он уставал от бесконечных диспутов заинтересованных сторон.

Как раз именно таким образом король поступил 4 марта 1710 года, когда установил ранговые различия для принцесс. Он считал этот вопрос настолько важным, что на следующий день собрал совет министров, чтобы принять соответствующее постановление. Собрание вынесло решение, что с этого дня ко всем дочерям королевского дома по прямой линии будет употребляться обращение «Мадам». Что же касается ранга, то они будут выше всех других принцесс королевской крови, даже не будучи замужем. За ними следовали дочери герцогини Бургундской. То же самое касалось вдовствующей Мадам, принцессы Пфальцской. По побочной линии королевской семьи замужние принцессы были рангом выше, чем незамужние.

Такая система наблюдалась и в отношении других принцесс крови: Мадам герцогиня и незамужние принцессы крови были рангом выше Мадемуазель, племянницы Людовика XIV, поскольку она – незамужняя принцесса крови.

Автором подобных аналитических выкладок являлся маркиз де Торси[91]. Он делает такое заключение: «В намерение короля входило установить мир в королевском доме путем такого регламентирования».

Разумеется, немного людей найдется в наше время, чтобы в полной мере понять подобный текст после первого же прочтения. Даже историки и специалисты, всю жизнь посвятившие изучению великого века, вынуждены обращаться к генеалогическим схемам, буквально ломать голову и выписывать все, что там находят, до мельчайших подробностей.

4 марта 1710 года монарх определил титулы многих принцев. Луи Франсуа дю Буше отмечал: «Было предложено, чтобы герцог Шартрский назывался Месье Принц (как некогда глава дома Конде), но это оказалось неверным; тогда доведено до сведения всех, что он сохранит свое имя, то есть герцог Шартрский, но будет пользоваться привилегиями первого принца крови. В отношении герцога Энгиенского[92] было сообщено, что «из уважения к памяти его отца, принца, он примет титул (Месье Герцог) лишь после похорон своего отца».

Принцы крови стояли ступенькой выше внебрачно рожденных узаконенных детей. Ранговое положение бастардов являлось постоянной головной болью их отца, особенно с 1694 по 1715 год, что вызывало пересуды и домыслы.

После принцев следовали герцоги. Среди них первыми по рангу являлись пэры, причем некоторые из них были иностранными принцами. Последние особо гордились тем, что в их роду когда-то были правители, обладавшие верховной властью. Такие пэры считали себя рангом выше, чем пэры обыкновенные. Далее следовали наследственные герцоги, не являвшиеся пэрами. Эти герцоги находились ступенью выше герцогов «по королевской грамоте» (это пожалованная грамота, которую не зарегистрировал парламент).

Король позаботился о том, чтобы поставить в особое положение рыцарей Святого Духа (таковых в стране было около 140). По рангу они шли после герцогов, но перед обычными дворянами. Существовала и своеобразная прослойка, особый социальный ранг. Обычные придворные логично считали, что дворяне, жившие во дворце и в прилегающих к нему зданиях (а имели они эту привилегию, потому что делили трапезу с королем за одним столом и, наконец, просто потому, что король сам их выбрал), представляли собой избранное светское общество.

Однако снижение по рангу достаточно обманчиво и не могло в полной мере отражать истинного положения вещей. Ни положения по рангу, ни правил этикета было недостаточно, чтобы оправдать ряд придворных привилегий; к примеру, место каждого на такой невероятно престижной церемонии, как утренний выход короля. Здесь не последнюю роль играли благосклонность и доверие. Во всяком случае, они исправляли ранговые различия.

Некоторые важные придворные обязанности создавали предпосылки для параллельной иерархии. То есть, например, министру больше завидовали, чем обычному герцогу, а великий прево[93] королевского двора мог пользоваться влиянием, равнозначным влиянию принца. Подобным же образом историограф, чтец или комнатный дворянин имели прямой доступ к королю.

Современники правильно понимали эту реальность, тогда как Сен-Симон старался всеми силами скрыть правду: ему так хотелось внушить представление, что этикет в то время играл основополагающую роль. Во всяком случае, все, кто любил сравнение двора Людовика XIV с подобием механизма, определенно знали, что никакие часы короля и никакие астрономические устройства не могли иметь более сложного механизма, чем дворцовое устройство Версаля.

Устраивая свою резиденцию в Версале, Людовик XIV начал с того, что в 1682 году просто вселился в первые готовые для проживания помещения. В это время только подошло к концу строительство южного крыла дворца, предпоследней часовни, конюшен, произведены последние работы в Марли и начато строительство служебных помещений.

Что касается придворного устройства, то и оно не обошлось без новшеств. Монарх захотел расширить двор и сделать его более блестящим. Король вынашивал эту идею более тридцати лет и хотел создать условия, препятствующие возникновению новой Фронды.

Со временем король сумел убедить аристократию, что ее призванием является не иллюзорная независимость, а военная служба на благо государства и военная слава. А раз уж служение связано с понятием военной службы и военной чести, то придворный считается солдатом уже с рождения. Если же этот дворянин, кроме всего прочего, ведает королевским гардеробом или является комнатным дворянином, то он просто-напросто делает это по совмещению, то есть стремится удвоить свое желание служить.

Первых кампаний во время правления Людовика XIV, и особенно его войны с Голландией, хватило, чтобы кровью скрепить негласный договор между монархом и дворянами. Войны последнего периода его правления велись в то время, когда Версаль уже стал королевской резиденцией. Это обстоятельство лишь усиливало у придворных стремление служить государству.

В это время, как никогда ранее, платили налог кровью. Военной службе отдавался явный приоритет, а Версаль предоставлял королю реальную возможность контролировать качество службы. Таким образом, можно получить представление о реальном значении королевского двора. Конечно, в зимний период двор мог быть слишком озабочен выигрышами в карты маркиза де Данжо, последней любовной интрижкой или какой-нибудь дуэлью, но с приходом весны вновь возвращались военные опасности. Все подвиги, ранения и смерти получали отсрочку до лета.

Принцесса Пфальцская так описывала версальский двор после битвы при Мальплаке[94]: «В Версале теперь видны только коляски, повязки и костыли». Высокородное дворянство, таким образом, в полной мере оправдывает значительную часть своих привилегий. Оно идет служить, много лет проводит на войне, постоянно рискует и без колебаний платит налог своей кровью (не так оно поступает в отношении десятины). Часто бывает так, что двор превращается в прихожую перед смертью. Правда, не все видят эту реальность. Такие, как Сен-Симон и де Монтерлан, видят в версальских постройках один лишь декор.

Битва при Мальплаке. Старинная гравюра

Балы и маскарады, устраивавшиеся для двора, уже не такие многочисленные и не настолько веселые, как до 1682 года, игра в карты и любовные развлечения, игра в шары, охота и конные состязания – все это предназначалось для отдыха и вознаграждения воина. Если даже в Версале начинало казаться, что слово «воин» плохо сочетается с лентами, украшавшими одеяния маркизов, оно в полной мере обретало свое реальное значение в армии.

Армиями командовали высокородные лица: принцы крови, как Конде, потомки узаконенных детей монархов, как Вандом, иностранные принцы, как Тюренн[95]. Когда же генералами-победителями становились подданные, менее значительные по происхождению, например если их имена Буффлеры[96] или Виллары[97], то король жаловал им титулы герцогов или пэров. Нет причины переживать из-за того, что Конде, Конти или Вандомы не были представлены в советах монарха и что начиная с 1661 года дворяне мантии стояли во главе правительства.

Дух Версаля царствовал как при дворе, так и в государстве. Монарх возвел каждую группу в ранг, достойный ее компетенции. Высокородному дворянству – война, но не политика. Министры из судейской среды делали свое дело и по заслугам занимали при дворе первое место.

В таких условиях не стоило обращать внимания даже на то, что в 1709 году были раскрыты сразу три заговора. Все это было лишь небольшое недоразумение, если принять во внимание Фронду.

Версаль – это символ окончательной победы Людовика XIV над Фрондой. Причем этот реванш он взял не из простого самолюбия, а по причине политической и государственной необходимости. От этого реванша выигрыш прежде всего получило государство.

Разумеется, при дворе находились не только дворяне, главным предназначением которых была служба в армии. Там присутствовали и старики, известное количество детей и множество дам. Никто не мог даже предположить, включая короля и других заинтересованных в этом лиц, где начиналось придворное дворянство и где кончался список просто «дворян при дворе» и, наконец, сколько же дворян в каждой из этих категорий. Эту великую тайну не смог разгадать также ни один историк, вплоть до нашего времени.

Придворное дворянство испытывало невыразимые муки по вине Людовика XIV от того, что вынуждено было строго соблюдать нюансы дворцового этикета.

В 1690 году свет увидел словарь Фюретьера, но там нет ни единого слова об этикете. Если же вспомнить придворный церемониал, то его позаимствовали у Генриха III; он оставался абсолютно неизменным и очень строгим. Когда переезд в Версаль окончательно состоялся, то этот церемониал только слегка подкорректировали в соответствии с изменившимися с тех пор нуждами французского королевского двора. Сам монарх был его горячим приверженцем. Этот старинный церемониал полностью соответствовал его стремлению к дисциплине и порядку. Однако он в то же время не был далек от эстетических и политических требований да к тому же служил неплохим занятием для придворных. И оказывается, было весьма кстати, что Месье – признанный жрец этикета. Ведь для всех гораздо удобнее, когда Месье улаживал споры о рангах, а не плел интриги за спиной короля. То же самое можно сказать о герцогах и различных сотрапезниках высшего, среднего и низшего рангов; они также целиком отдавались спорам о рангах, а не плели интриги. Если обратиться к «Дневнику» Данжо и «Мемуарам» Сурша[98], то можно встретить только слухи о некоторых из подобных ссор; они не идут ни в какое сравнение с теми, что впоследствии произойдут при Людовике XV и которые Люин[99] уже записывал самым тщательным образом.

Однако следует признать, что Версальский церемониал уступает в пышности церемониалам многих иностранных дворов. Так, например, в Австрии, Испании и Англии перед королем принято вставать на колени, либо, приблизившись к королю, почтительно склониться перед ним, отступив назад. Что же касается Людовика XIV, то перед ним чаще всего опускаются в реверансах, но не встают на колени.

Такой термин, как «одомашнивание», появился не при Людовике XIV, а в более поздние времена. Это слово стало излюбленным при Луи Филиппе[100], причем произносить слово было модно с уничижительным оттенком. Надо сказать, что и сам великий король, и его домашний круг, и его постоянные сотрапезники были бы несказанно удивлены, если бы узнали об этом. В то время на необычайно высоком уровне находилась идея служения и честь служения. Эта идея не только не унижала достоинство людей великого века, а, наоборот, воодушевляла. Они считали за высшее счастье принадлежать к дому короля. В это время статус домочадца великого короля не унижал достоинство дворянина. Если же на службу поступал разночинец, то двор предоставлял ему множество привилегий. Таким образом создавался как бы промежуточный статус между дворянами и простолюдинами. Кроме того, обязанность присутствия за трапезой короля была отнюдь не единственной, поскольку к ней присоединялись и другие виды службы. Можно было в одно и то же время быть маршалом Франции, губернатором провинции и капитаном гвардии телохранителей короля либо генерал-лейтенантом, послом и первым комнатным дворянином. Конечно, эта система не была лишена недостатков, но главным из них было отнюдь не безделье, как утверждал герцог де Сен-Симон (между прочим, первый бездельник при дворе), а скорее совместительство сотрапезничества с остальными обязанностями.

Зачастую случалось, что кто-то так приживался при дворе, что сам, по собственной инициативе, спешил разорвать семейные узы. Граф де Тесе[101] в 1710 году навестил свои земли, после чего писал к герцогине Бургундской: «Прошло, мадам, уже тридцать два года с тех пор, как я не был в замке, здесь ничего не осталось, ни окон, ни стекол, ни дверей, кроме одной башенки, в которой есть спальня, где температура не поднимается выше пяти градусов».

Для Людовика XIV «прикрепить к двору высокородное дворянство» значило «искоренить его естественную наклонность к бунту».

В данном случае имеется в виду не все дворянство. Оно в XVII столетии насчитывало 12 тыс. фамилий, в которые входили около 200 тыс. человек. Речь идет только о высокородных дворянах королевства. Известно, что в конце правления великого короля Версаль, включая разнообразные подсобные помещения, в числе которых были и обычные строения – конюшня, здание сюринтендантства и другие, – мог принимать одновременно 10 тыс. человек, половину которых составляли разночинцы. Отсюда вывод – при дворе находилось не более 5 тыс. дворян.

Существовала система «проживания в течение трех месяцев». Она означала, что данное лицо живет при дворе два раза в год по три месяца. В это время, естественно, 5 тыс. придворных дворян увлекали за собой во дворец как минимум еще столько же человек. Это составляет примерно 10 тыс. человек из второго сословия, то есть от общего числа 200 тыс. дворян 10 тыс. придворных составляли такую пропорцию: один придворный на 20 дворян. Поэтому если принять за основу тот факт, что король удерживал при дворе 10 тыс. дворян, хотя такие данные, без сомнения, завышены, то это значит, что монарх «вырывал с корнем», если согласиться с мнением Сен-Симона, что «вырывание с корнем» – зло, лишь пять процентов всех французских дворян.

Круг обязанностей дворянина в Версале перемежался различного рода увеселениями. Если обязанности службы не удерживали дворянина вдали от двора, то король желал, чтобы тот оставался подле его величества неотлучно. Поскольку человек находился при короле днем и ночью, то у него было больше шансов получить хорошую должность, или благодарность, или приглашение в Трианон и Марли, или, наконец, добиться просто любезного слова, которое, вне всякого сомнения, способно было выделить счастливчика из общей массы и дать ему надежду добиться чего-то большего. В последнем случае король мог назвать дворянина по имени: «Добрый день, месье такой-то…» Это означало, что король узнает его и отличает от других. Если уж такое событие произошло, то никто не мог пожаловаться на то, что ему пришлось чересчур долго ждать. Если же, не дай бог, на вопрос о ком-то король произносил: «Я его не вижу», – то это могло не только всерьез повредить амбициям бедняги, но и загубить всю карьеру.

Имелось множество предлогов предстать перед взором короля. Можно было использовать то время, когда Людовик отправлялся на мессу или возвращался оттуда, трапезу короля в присутствии приглашенных придворных, вход в апартаменты монарха. Однако наиболее надежный способ – быть у короля с самого утра. Чтобы присутствовать на церемонии утреннего туалета Людовика XIV, необходимо было пройти через разнообразные стадии.

В первые минуты утреннего церемониала одевания короля имели право присутствовать лишь те, кого специально приглашали, те, кто имеет право входить в любое время, те, кто являлись людьми, вхожими в спальню короля, а также некоторые избранные. Такой милости удостаивались лишь те, кто выполнял определенные обязанности, например сановные вельможи, главный камергер, главный хранитель гардероба, или те, кому это положено было по праву рождения. В последнем случае имеются в виду законнорожденные дети. К концу церемониала утреннего туалета короля к нему могли войти те, кому позволено было присутствовать на утреннем приеме: принц Конде, герцог де Вильруа[102], первый шталмейстер, чтецы короля и воспитатели наследника.

Таким образом, можно заметить, что в этой церемонии соединялись высокородные лица, заслуженные люди или избранные королем. За ними следовали принцы и вельможи, капитан гвардии и первый мажордом. Вход следующих посетителей назывался «свободным входом». Туда допускались придворные, которых даже вызывали, часто отдавая им предпочтение перед другими, в зависимости от того, как их ценили при дворе, и впускали их прежде, нежели других присутствующих. Если подсчитать, то получается, что только в церемонии утреннего туалета пользовались монаршей милостью целых пять категорий придворных. Хотя точнее будет сказать, что таких категорий имелось не пять, а шесть, потому что члены королевской семьи, в том числе дети и внуки короля, могли входить к нему в спальню со стороны внутренних покоев и таким образом были избавлены от фильтрования в прихожей. Эта категория могла по своему желанию заходить к Людовику до начала церемониала большого утреннего приема.

Большинство помещений, где вынуждены были жить придворные, – маленькие и неудобные. Мало кто из них мог похвастаться, что сумел организовать себе просторную кухню и уж тем более возможностью устраивать приемы. Но, само собой разумеется, король и без того уже оказывал большую честь тем, что принимал человека под крышей своего дома, а потому выказывать недовольство было просто неприлично.

Королевская игра в бильярд в Версале в 1694 году

Монарх позаботился о том, чтобы его двор отличался строгостью, сдержанностью и набожностью. С прибытием юной герцогини Бургундской придворная жизнь значительно оживилась, и король, как будто вновь вспомнив молодые годы, стал посвящать развлечениям большую часть своего времени. На Крещение устраивался ужин и карнавал. Балы, концерты значительно разнообразили жизнь Версаля. В это время устраивались охота, игра в шары, прогулки по каналу – пешком или в санях. Внутри дворца, в самих апартаментах, беседовали по интересам, играли в бильярд, два или три раза в неделю дворян занимали танцами.

В период своего царствования Людовик XIV отдал в полное распоряжение двора версальский парк, его аллеи, рощи, канал, Оранжерею и Зверинец, а когда требовалось – охотничьи экипажи, кареты или сани. Он для всех открывал свои огромные апартаменты, никогда даже не думая, что только он имеет исключительное право на свою музыку.

Вид на королевскую часовню снаружи

В королевской часовне

Внутренняя церковь обходилась королю в год в 100 000 экю. В 1702 году, кроме инструменталистов там работали 94 певчих. В королевской часовне было множество певцов, симфонистов, танцоров, композиторов, либреттистов и прочих музыкальных дел мастеров. Даже при конюшне значились 43 инструменталиста – преимущественно трубачи и гобоисты. В военном доме в основном были трубачи, барабанщики, флейтисты и литаврщики – из гвардии телохранителей, из большой жандармерии, из мушкетеров и из сотни швейцарцев. Все эти службы в полном смысле слова можно назвать общественными.

Описывая версальские удовольствия, нельзя не упомянуть еще одно, которое принято считать порочным. Речь идет об игре. Некоторые утверждают, что Людовик XIV сознательно способствовал данному пороку, чтобы еще более усилить зависимость высокородных дворян от королевской милости. Как знать, может быть, в апартаментах короля шла большая игра только потому, что его величество делал из нее политику? Ведь монарх очень просто мог оказать помощь неудачливому разорившемуся игроку в виде денежного подарка. Но уж если рассуждать таким образом, то весь двор очень скоро мог бы предстать в виде большого игорного дома.

На самом деле все гораздо проще. Известно, что Король-Солнце специальным эдиктом запретил дуэли. Этот эдикт предусматривал за такое правонарушение очень суровое наказание. Людовик не поощрял и супружескую неверность. Он распорядился, чтобы количество даже самых мелких представлений было сведено к минимуму. Соответственно, оставалось не так уж много возможностей привлечь знать ко двору и при этом держать ее подальше от заговоров и интриг. Знати просто необходимо было позволить и даже самому предложить не очень аморальное развлечение, которое не только не надоедало, но даже захватывало.

Алтарь часовни

В 1675 году весь Версаль был повально увлечен карточной игрой, которую называли «ока». Во всяком случае за утро на игорном столе можно было распрощаться с 5000 пистолей.

1678 год отмечен тем, что в моде была другая игра – под названием «бассет». Здесь игроки могли проиграть за вечер 100 000 пистолей. Поразмыслив, король решил такое развлечение запретить.

С 1693 года в подражание Парижу двор всерьез увлекся игрой в «ландскнехт».

В этих играх есть нечто общее. Это – простота. Буквально все в них зависит от чистого везения. Но сорвать приличный выигрыш можно только в том случае, если ставки достаточно высоки. Эти игры захватили не только двор – играло все королевство. То Париж следовал за двором, то двор перенимал парижскую моду, а провинция такую моду усваивала и продолжала.

Стоимость бесценного творения великого короля

Когда речь заходит о денежных средствах, израсходованных на версальских стройках, принято верить расхожей формулировке школьных учебников: «Людовик XIV тратил, не считая, деньги своих подданных для удовлетворения своей гордости; его двор и дворцы, которые он построил, особенно Версальский дворец, стоили огромных сумм, к которым еще нужно присовокупить суммы, потраченные на войны».

Данная цитата представляется достаточно спорной. Принять можно только последнее, ибо это – правда. На самом деле война, а значит, армия, флот и стратегические укрепления защищают королевство, но значительно истощают государственный бюджет.

Так, в 1683 году военные траты составили почти 57 процентов от общего числа всех расходов. Однако кто настолько самонадеян, что сможет утверждать, будто эти расходы были не нужны и являлись политической ошибкой? Обратимся к другим расходам указанного года. В 1683 году скончался Кольбер. В это время на строительные работы, в которых король был заинтересован, а заодно на министерство культуры и изобразительных искусств приходилось всего-навсего около 7 процентов от всех государственных трат, иными словами 7 222 000 франков. Если же говорить о Версале, то он не получил даже половины этой суммы. Дворец, парк, а также служебные дворцовые пристройки стоили королю в 1683 году 1 855 000 ливров. Даже в том случае, если мы решим прибавить к этому еще 846 000 франков, что были истрачены на машинное оборудование в Марли, то в результате получим сумму в 2 701 000 франков. А ведь версальское строительство тогда находилось в самом разгаре. Оно составляло чуть более 2 процентов от совокупных национальных трат, то есть третью часть годового бюджета, который отпускался на строительство военных укреплений.

Версаль времен короля Людовика XIV

Версаль можно назвать, в полном значении этого слова, стройкой мирного времени. Ведь строительные работы начинали оживляться и наиболее крупные финансовые вложения происходили как раз в то время, когда заключался мир.

Вспомним, что в южной части Зеркальной галереи находится салон Мира. Он являет собой символ, которым никак нельзя пренебречь. Сравним некоторые цифры. Во время Деволюционной войны[103] Версаль обошелся государству за два года в 536 000 франков. Едва наступил мир, как сразу же возросли и расходы на строительство. В 1671 году Версаль стоил 676 000 франков. За пять военных лет, с 1673 по 1677 год включительно, сумма, потраченная на версальские стройки, составила 4 066 000 ливров. Едва был заключен Нимвегенский мир[104], как монарх уже не видел резона экономить. В 1679 году версальские траты поднимаются до 4 886 000 франков, а в 1680 году достигают 5 641 000 франков. С началом Пфальцской войны[105] остановились главные стройки. В документах строительного министерства можно увидеть отчет о суммах, потраченных на Версаль (без учета подвода воды): в 1685 году – 6 104 000, в 1686 году – 2 520 000, в 1687 году – 2 935 000. Подготовка к войне идет полным ходом, а потому затраты резко снижаются в 1688 году: 1 976 000 ливров. А далее, за целых девять лет, с 1689 по 1697 год включительно, Версаль стоил Франции только 2 145 000 ливров.

Исходя из этих неоспоримых исторических фактов, можно сделать беспристрастный вывод: эти суммы при всем желании никак нельзя назвать астрономическими. В период с 1661 по 1715 год Версаль вместе с парком и служебными помещениями стоил всего лишь 68 000 000 франков. Можно даже приплюсовать 4 612 000 франков – стоимость машинного оборудования в Марли – и пусть даже работы, что проводились на реке Эр, и акведук Ментенон, который так и остался недостроенным, теша глаз потомков живописными руинами в стиле Пиранези[106] и до сей поры угнетая французов, вспоминающих, во сколько человеческих жизней вылилась такая стройка, то в результате получим 76 984 000 франков. Однако часто повторяющаяся сумма в 82 миллиона при всем желании никак не набирается. Конечно, сумма немалая, однако она чуть больше годового бюджетного дефицита 1715 года.

Но если еще раз как следует задуматься, то эти траты представятся просто ничтожными, когда видишь, какой степени политического и художественного расцвета достигла Франция во времена великого короля и далее, в течение всего века Просвещения[107].

Во время Пфальцской войны, чтобы побудить двор и Париж придерживаться официально проводимой политики экономии, 14 декабря 1689 года монарх издал специальный указ «О регламентации ювелирных работ и производства посуды из золота и серебра». Он распорядился, чтобы все серебро обеспеченных французов было отдано на Монетный двор.

Людовик сам подал пример своим подданным. 3 декабря все придворные узнали, что монарх «заставил переплавить все свое прекрасное столовое серебро, несмотря на дорогостоящую ювелирную работу, даже филигранные вещи».

Наверное, никогда не было в мире ничего более удивительного, чем серебряная версальская мебель. Ее безжалостно отправили на переплавку. Эти работы начались 12 декабря 1689 года и продолжались до 19 мая 1690 года. Пять месяцев монарх наблюдал, как постепенно таяли дивные произведения искусства, отлитые из драгоценных металлов, – секретеры, стулья, столы, круглые столики на одной ножке, кресла, сундуки, табуреты, длинные узкие скамьи со спинками, две альковные стойки с перилами, вес которых составлял 57 489 унций, каминные решетки, зеркальные оправы, торшеры, жирандоли, бра, подсвечники, нефы, тазы, вазы, урны, стройные кувшины-амфоры, кувшины из серебра или золота, флаконы, чаши весов, подносы, солонки, горшки для цветов, курильницы, ящики для апельсиновых деревьев, носилки, ведра, клетки, чернильницы, перчаточницы, колбы, плевательницы и, разумеется, барельефы и статуэтки, а также 668 комплектов серебряной филиграни, которую снимали с сундуков, ларей, коробок, ваз, подсвечников, стульев и секретеров…

А ведь всего семь лет прошло с тех пор, как король окончательно поселился в Версале. И вот уже из Зеркальной галереи и королевских апартаментов носильщики с ничего не выражающими лицами еженедельно выносили мебель, как будто из какого-нибудь последнего буржуазного дома, в котором за долги описали имущество.

И это не вызывало удивления, поскольку Пфальцская война самим фактом своим отменяла все привилегии. Таким образом, в 1690 году главной привилегией короля Франции было присутствие (всегда – даже в тылу, в Версале) на передовой линии фронта.

«Этот дом он любил необычайно страстно…»

Есть замечательное высказывание: «Людовик XIV присоединил к Франции разные провинции. Он выигрывал сражения и подписывал договоры, прочно укоренил свою семью в Испании. Благодаря умению управлять, своему труду, прозорливости он способствовал тому, что королевство стало одним из первых в Европе. Но все это уже ушло. Версаль же остался». К настоящему времени немало усилий было потрачено на то, чтобы частично переделать внутреннее оформление. Безусловно, парк просто роскошен, но тем не менее он – лишь часть творений великого Ленотра. Сколько бы усилий ни прилагали к тому, чтобы достойным образом отреставрировать дворец, в наши дни он является не более чем символом.

Последующие поколения немало «потрудились». Людовик XV отдал распоряжение разрушить Лестницу послов. Луи Филипп все сохранил, однако по-своему захотел все модернизировать и в результате только изуродовал. Однако нельзя сказать, что только эти люди стали виновниками разрушений. Сказалось разрушительное воздействие времени, постоянная нехватка денежных средств, а главное – неспособность оценить истинное величие и воспринять его по достоинству. Последнее обстоятельство и явилось, пожалуй, главным, что с течением столетий привело к упадку такого выдающегося произведения искусства, как Версаль. Но даже если предположить, что в Версальском дворце, как по мановению волшебной палочки, вдруг появились бы все его коллекции, вся его мебель, позолота, то все равно ему никогда не хватало бы самого главного – жизни. Той жизни XVII века, когда здесь работало правительство, велась обширная переписка, бодрствовала гвардия охраны, звучала дивная музыка, суетились поварята… И основное – дворцу никогда не хватало бы постоянного оживления в художественных мастерских, которые во времена Короля-Солнца ни на миг не прекращали свою работу.

С одним из высказываний герцога Сен-Симона никак нельзя не согласиться: «Во всем он (Людовик XIV) любил блеск, великолепие, изобилие. Из этого пристрастия он сделал политическое правило и полностью его привил своему двору».

Итак, вспомним то время, когда король и его двор впервые прибыли в Версаль. Это случилось 6 мая 1682 года. Тогда прекрасный дворец еще находился во власти каменщиков. Придворные во главе с монархом прибыли сюда из Фонтенбло. Им пришлось расселяться непосредственно посреди стройки. Естественно, Людовик сохранял присущий ему во всех ситуациях флегматичный вид; он вырабатывал его годами в процессе самовоспитания, однако даже невооруженным глазом легко было заметить признаки явного нетерпения.

Но настал день, когда двор обосновался в Версале окончательно, чтобы полностью быть в распоряжении своего монарха. Правда, жить можно было еще только в южном крыле. Строительство крыла северного было завершено только в 1675–1689 годах. Прошло еще два года, прежде чем посетителей смогли принять Большая галерея, салон Мира, салон Войны.

Салон Войны

За пределами дворца Мансар приступил к строительству служебных помещений. Проводилось оно с 1682 по 1684 год. Одновременно архитектор уже обдумывал проект создания комплекса сюринтендантства, работы над которым длились с 1683 по 1690 год.

Король требовал увеличить число постоянно проживавших в Версале. Для этого пришлось увеличить число служебных помещений, были построены дополнительные конюшни, кухни и водонапорные башни.

Кроме того, в жизни королевской семьи произошли изменения.

Монсеньор сменил место проживания. До женитьбы в 1680 году наследник занимал комнаты на первом этаже центрального корпуса дворца. Они располагались непосредственно под апартаментами королевы и были по счету третьей его резиденцией. В 1683 году умерла Мария-Терезия и Монсеньор обосновался в Версале окончательно. Его жена заняла апартаменты королевы, а сам дофин обосновался на первом этаже – эти помещения справедливо считаются одним из чудес Версаля.

8 января 1689 года Яков II[108] (1633–1701), английский монарх в изгнании, нанес первый визит Людовику XIV. Король оставил гостя наверху, на Лестнице королевы, и это неслучайно: Яков II был признанным знатоком в области искусств и мог с удовольствием и долго беседовать о картинах, хрустале и фарфоре. В Версале же были собраны и размещены в идеальной гармонии Монсеньором великолепные творения. Жилище наследника Франции, версальское чудо, размещается на южной стороне, симметрично Банным апартаментам, которые находятся на северной стороне. Здесь есть гостиная, зал Охраны, передняя гостиная, где обои и мебель выдержаны в голубых тонах, а также спальня, в которой также преобладают голубые тона. Окна спальни смотрят в сад. По распоряжению Людовика XIV в спальню Монсеньора перенесли для украшения полотно Николя Пуссена[109] «Триумф Флоры». Наследнику эта картина не нравилась. Сначала, чтобы не обидеть отца отказом, он оставил картину у себя, но затем при первой же возможности, в 1700 году, избавился от нее.

Сразу за спальней расположен салон, роскошная угловая комната. Три окна салона выходят на южную террасу, а еще три – на площадку, лестница с которой спускается вниз, непосредственно к водному партеру. По-другому этот салон именуют Большим кабинетом. Наследник устраивал там приемы с января 1685 года, хотя даже в 1686 году в Большом кабинете все еще стояли леса, которые нужны были Миньяру для работы над потолочной росписью «Аполлон и Добродетели». В сюжете росписи в качестве героя присутствует сам Монсеньор.

Если продолжить осмотр, то с восточной стороны располагается Золоченый кабинет, декором которого занимался Д. Куччи[110]. Здесь находились самые изысканные вещи из личных коллекций наследника. В Золоченом кабинете до 1686 года вел работы Буль[111] – над маркетри[112] и бронзой, столиками с выгнутыми ножками, креслами и подставками для бюстов и канделябров. Здесь также повсюду царил голубой цвет. Шведский архитектор Тессин[113], посетив Версаль, не мог сдержать восторга перед апартаментами наследника: «Здесь все приписывают гению Монсеньора».

Не только наследник любил время от времени менять свои аппартаменты. Монарх тоже был легок на подъем. С 1684 по 1701 год его спальня располагалась не в центре Мраморного двора, а в южной части дворца, рядом с передними гостиными. В 1701 году король решил перебраться в спальню в центре дворца, там ему впоследствии и предстояло умереть.

Эта спальня расположена в удобном месте, между Лестницей послов и Лестницей королевы, на одинаковом расстоянии от передней гостиной, где каждое утро в торжественной обстановке проходила церемония торжественной трапезы короля в присутствии тех, кого монарх лично пожелал лицезреть и беседовать с ними по ходу обеда или ужина. Рядом была бильярдная комната.

Портрет короля Людовика XIV в зрелом возрасте.

Художник Гиацинт Риго

Спальня имеет непосредственный выход в Кабинет совета, то есть место заседаний правительственных секций.

Людовик XIV был известен своей набожностью. Вольтер писал: «Король верит, как угольщик».

Маркиз де Лувуа

По великолепию и роскоши домашняя церковь Версаля превосходила большинство других апартаментов. Строительство ее началось в 1689 году, освятили помещение в 1710 году, а окончательно завершили строительство в 1712 году. Там уже нельзя было услышать искусных проповедей Боссюэ[114] или Бурдалу[115] – они давно умерли.

Со времени обоснования двора в Версале и до смерти великого короля прошло тридцать лет. Все эти годы почти ни на час не останавливалось строительство, оборудование и украшение резиденции. Конечно, вкус короля с течением времени изменялся, но единственное, в чем его никто и никогда не сможет упрекнуть так это в ограниченности и косности.

В 1690 году умер Лебрен. В 1691 году скончался Лувуа. С этого времени оформление апартаментов стало тяготеть к большей интимности. Делами по оформлению Версаля теперь занимались Жан Верен[116], Андрэ-Шарль Буль, Лассюранс[117] и особенно Пьер Лепотр[118].

Коснулись изменения также и парка, то есть того места, которое Людовик XIV любил больше всего. На протяжении всей своей жизни король был его архитектором, садовником, распорядителем кредитов и управляющим.

Как осматривать парки Версаля

Прежде чем начать осматривать парки по королевскому плану, хотелось бы обратиться к поэме Жака Делиля «Сады», так как она пронизана искренним восторгом перед красотами садов и парков Версаля: ведь перед этим шедевром даже время теряет свою силу.

К шедеврам мировым мы наш полет направим,

В торжественный Версаль, в сияющий Марли,

Что при Людовике свой облик обрели.

Здесь все поистине прекрасно, все помпезно.

Строенье, как дворец Армиды, грандиозно,

Как у Альцины, сад чарует красотой.

Так отдыхающий от подвигов герой,

Еще не усмирив кипящей в нем отваги,

Не может не творить чудес при каждом шаге:

Он гордо шествует, лишь с Божеством сравним,

А горы и леса склоняются пред ним.

Здесь вырос строй дубов – прекраснейших созданий —

Вокруг двенадцати великолепных зданий,

Здесь реки подняты, воздвигнуты мосты,

Плотины сделаны, чтоб воды с высоты

Свергались пенистым, грохочущим каскадом

И, успокоившись, текли с лугами рядом,

Или взлетали вверх упругою струей,

Под солнцем распустив алмазный купол свой.

В тенистых рощицах, где побродить так славно,

Мы видим мраморных Сильвана или Фавна,

Диана, Аполлон – все обитают там;

Беседка каждая – миниатюрный храм.

Да, не жалели их величества усилий

И весь Олимп к себе на праздник пригласили.

Ленотр величием природу победил,

Но долго видеть блеск глазам не хватит сил.

Я аплодирую оратору, который

Искусно строит речь: сравнения, повторы,

Ход мыслей и язык великолепны в ней,

Но с другом искренним беседа мне милей.

И бронза, и хрусталь, и мрамор безупречны,

Но наслаждения искусством быстротечны,

А луг, иль дерево, иль тихий водоем —

На них мы весь наш век глядеть не устаем.

Природы никогда не будет слишком много:

Всегда прекрасная, она – творенье Бога.

В период с 1690 по 1699 год, в то время, когда версальский ландшафт в окончательном виде достиг пика своего великолепия, Людовик XIV составил справочник под названием «Как показывать парки-сады Версаля». Этот королевский справочник-путеводитель содержит двадцать пять параграфов; язык отличается простотой и лаконичностью. Сам король предлагает посетителям своего любимого творения прекрасно продуманный маршрут, а заодно демонстрирует полную удовлетворенность создателя и простое удовольствие человека, который пользуется предлагаемым маршрутом. Теперь благодаря этому путеводителю можно узнать, как осматривали парк гости Людовика XIV: английский король, баварский курфюрст, супруги министров. Лучше узнавая маршрут, можно лучше понять психологию людей XVII века.

В парке Версаля

Как известно, король любил свежее дуновение ветра, деревья и цветы. Он смог дать воплощение своей любви в художественной форме. Во время многолетнего сотрудничества с Ленотром король сумел развить свой вкус архитектора. Ни в его путеводителе, ни в устройстве самого парка нет ничего такого, что могло бы свидетельствовать об импровизации, либо о бесцельной прогулке, либо о мечтательных фантазиях. Ни сам Людовик, ни его гости и думать не могли о том, чтобы предаваться созерцанию природы. Нет, им следовало подчиниться своеобразному требнику – справочнику-путеводителю. Каждый жест и каждый шаг участников просмотра должен был вписываться в предусмотренный, вполне определенный момент.

Терраса

Фонтан Латоны

«Выходя из дворца через вестибюль мраморного двора, проходят на террасу; надо остановиться вверху, чтобы рассмотреть планировку партеров, водных бассейнов и фонтанов». Таким образом, уже с самого начала осмотра появляются все эти бассейны и фонтаны, которые как бы вдыхают жизнь в версальский парк. Все машинное оборудование Марли работает на то, чтобы напитать их водой и контролировать регулярную ее подачу.

«Затем надо идти прямо, поднимаясь, чтобы посмотреть Латону[119], ящериц, площадки со статуями, королевскую аллею, Аполлона, канал, и затем остановиться, обернуться, чтобы увидеть партер и замок». И в наши дни можно увидеть бассейны Аполлона и Латоны и конечно же Большой канал.

Правда, современный вид последнего не может дать полного представления о его былом великолепии. Значит, все же лучше всего пользоваться книгами короля, а не современными путеводителями для туристов. Для этого нужно совсем немного: отказаться от всякого романтизма и при помощи воображения постараться представить себе пропавшую роскошь бассейнов и боскетов.

Латона и ее дети Аполлон и Артемида.

Фонтан Латоны. Фрагмент

Вид на выключенный фонтан Латоны

В боскете Кабинет

Далее Людовик предлагает своим гостям повернуть налево. Они должны задержаться перед боскетом Кабинет, насладиться зрелищем фонтанов с вырезанными из бронзы животными. Потом следует еще одна остановка – перед Детьми сфинксов, творением Жака Сарразена[120]. Затем гости проходят к партеру на южной стороне; «после этого пройдут прямо, наверх, к оранжерее апельсинового сада, откуда им откроется вид на посыпанный мелким гравием партер с высаженными в деревянных больших ящиках апельсиновыми деревьями и Озеро швейцарцев». Название последнего водоема напоминает о неизменной верности королю его швейцарской гвардии. Гвардейцы в экстремальных условиях вырыли этот пруд, а в благодарность получили возможность, правда только по настроению его величества, время от времени удить в нем рыбу.

Памятник Жану де ла Кентини в Версале

Современный турист, осматривающий Версаль, обычно поднимается, минуя две бронзовые скульптуры (удачная стилизация под старину – Аполлон и Антиной), и останавливается на выступе, с которого можно увидеть скульптуры Бахуса и Сатурна. Затем лучше всего спуститься вниз и погулять в саду с апельсиновыми деревьями, осмотреть фонтан и аллеи, которые образуют апельсиновые деревья. Как заботливо ухаживал за ними Ла Кентини[121], первый придворный садовод и огородник Версаля, начавший там трудиться еще при Людовике XIII.

В версальском Лабиринте

Осмотр продолжается. Его следующий этап – Лабиринт. Двадцать лет прошло с того дня, как его строительство завершилось, но королю даже по прошествии столь долгого времени он еще не успел надоесть. Тот, кто является прирожденным путешественником, наверняка знает, что при каждом хоть мало-мальски уважающем себя дворце существует свой лабиринт. Возможно, так оно и есть, но в Версале находится самый знаменитый из них. Здесь можно пройти по бесконечным, узким, переплетающимся аллеям, а также увидеть тридцать девять скульптурных групп, выполненных из покрашенного свинца. Эти группы описал в стихах Бенсерад; у него встречается и Эзоп, выполненный скульптором Легро[122], и Амур работы Тюби.

Ящерицы

Подавляющее большинство этих групп включает в себя скульптуры животных из античных басенных сюжетов. Изящные бассейны кажутся причудливо слепленными из ракушек. Там есть и курица с выводком цыплят, и хищный коршун, приготовившийся напасть на воркующих голубок. Все они усыпаны брызгами и обдают друг друга водой. Шарль Перро[123] говорит по этому поводу: «Таким образом можно себе представить, что они как бы произносят те слова, которые им приписывает басня».

Выход из Лабиринта находится там, где возвышается скульптура Бахуса. При выходе следует осмотреть боскет Бальный зал. Этот боскет – один из самых красивых. Он представляет собой настоящий салон на свежем воздухе, который оправдывает свое название: он предназначен для танцев, музыки и пиршеств на свежем воздухе.

Вид на Дворец и Королевскую (Центральную) аллею

от бассейна Аполлона

Непременно надо остановиться рядом со скульптурой Латоны. Такая остановка позволяет посмотреть на Версаль взглядом его хозяина. С одной стороны, вы видите лестницы, вазы, Ящериц, бассейн Латоны и Версальский дворец. С другой стороны, вы сможете полюбоваться королевской аллеей, бассейном Аполлона, Большим каналом, изысканно подстриженными кустарниками боскетов, скульптурами Флоры и Сатурна. По правую руку расположена Церера, по левую – Бахус.

После того как вы насладились великолепным зрелищем, надо отыскать взглядом боскет Жирандоль, который охватывает кольцом круглый бассейн, и направиться к находящимся неподалеку бассейнам Зеркало и Королевский остров.

Бассейн Зеркало

Далее следуем по дороге между этими водоемами. Здесь вам представится возможность увидеть каскады воды, которые вытекают из одного из «блюдец»-близнецов бассейна Зеркало – и вливаются в другое, а также фонтаны, окаймляющие дорогу. «В низу спуска надо остановиться и осмотреть подстриженные кустарники, раковины, бассейны и портики».

В XVII веке гостей Версаля ожидало далее настоящее чудо – боскет Зал античных вещей. Людовик XIV недолюбливал этот боскет, он казался королю старомодным, исполненным в духе барокко и чересчур итальянским. Зал античных вещей имел продолговатую форму; вокруг него были выкопаны четыре бассейна, поставлены 24 мраморные статуи, которые находились в окружении десятков деревьев в ящиках. Королевский справочник упоминает этот боскет лишь вскользь. Монарх всегда жил в ногу со временем и чутко реагировал на его пульс и малейшее изменение. В 1704 году по велению короля этот боскет безжалостно уничтожили.

Колонны и фонтаны боскета Колоннада

Напротив находится еще один чудный боскет – Колоннада. Он как раз прекрасно отвечал требованиям времени. Это создание Мансара появилось в 1685 году. «Входим в боскет Колоннада, доходим до центра, обходим его вокруг, рассматриваем колонны, перекладины, барельефы и бассейны». Выходящий из боскета посетитель может полюбоваться скульптурной группой Доменико Гвиди[124]. Слава короля, после чего проследовать по королевской аллее. «Новая остановка предполагается у бассейна Аполлона, чтобы рассмотреть статуи, вазы, обрамляющие королевскую аллею, Латону и замок; отсюда можно увидеть также канал».

Гости короля, разумеется, должны были получить максимальное удовольствие от осмотра садов, поэтому его величество предлагал сделать много остановок, чтобы, как трогательно он замечал, «рассмотреть» (не «полюбоваться», как думал он на самом деле) с самых разных сторон все те же красоты: дворец, статуи, бассейны, фонтаны, боскеты, партеры. На самом деле лишь он один да еще гениальный старый Ленотр могли по-настоящему глубоко прочувствовать интимное, сокровенное в этом шедевре паркового искусства. Как сказал Сен-Симон, эти два человека принимали участие в «этом высшем удовольствии преобразования природы».

…Как весь пейзаж окрестный,

Возвышенный искусств гармонией чудесной,

Неузнаваемый приобретает вид

И восхищает взгляд, и душу веселит,

А зданья стройные своей архитектурой

Увенчивают то, что создано натурой.

(Жак Делиль. «Сады»)

В безлюдной когда-то местности, где были только песчаный пригорок, болота, лесная поросль, там, где нельзя было увидеть могучих деревьев, услышать нежного журчания воды, было создано истинное чудо. Это произошло только благодаря всепоглощающей идее великого короля, детально разработанному им самим плану, железной дисциплине, которую ему удалось установить, а также его непреклонной воле. Это чудо стало результатом долгих лет поиска и огромного труда.

Королевский сад. Декоративная ваза

Бани Аполлона. Центральная скульптурная группа

Продолжая осмотр, гости идут в старый боскет Купола, где сам Мансар оформил два мраморных павильона. В настоящее время он называется фонтаном Бани Аполлона. Следует обязательно обойти этот боскет кругом, «чтобы смотреть статуи, кабинеты и барельефы», а главное – монументальную скульптурную группу Аполлон с прислуживающими ему нимфами. Во времена Людовика XIV, когда король создавал свой справочник, эта группа еще только получала свое воплощение; над ней работали Жирардон, братья Бальтазар и Гаспар Марси[125] и Томас Реноден[126]. Неподалеку расположено еще одно творение Гаспара Марси – фонтан Энцелада.

Фонтан Энцелада

Следующий боскет под шутливым названием Зал совета существовал до 1706 года. В плане он был двенадцатиугольный; на его территории вырыли восемь бассейнов, а в центре находился пригорок с зеленым газоном.

От Зала совета гости шли к бассейну Флоры, затем к Водной горе. В старомодном духе создавался находящийся в центре боскета фонтан Звезда.

Бассейн Флоры

Следующая достопримечательность – знаменитый боскет Водный театр, произведение Ленотра. Его окаймляет перистиль[127], своеобразие и роскошь которого не могут никого оставить равнодушным. Они удивляют и восхищают. Между столбами арки вздымается ввысь такой же высоты фонтан воды, который кажется словно еще одним столбиком-подпоркой.

Отсюда проходили к боскету Болото. В 1704 году он был уничтожен, но до того времени причудливый шедевр, созданный по фантазии маркизы де Монтеспан, всегда развлекал и радовал гостей. Бассейн в центре имел прямоугольную форму. Посреди него возвышалось дерево, выполненное из бронзы и с листьями из жести. Бассейн окаймляло украшение из искусственных розовых кустов. Из всей этой поддельной растительности вверх непрерывно взлетали брызги воды. По поводу этой хитроумной достопримечательности король писал: «Надо обойти этот бассейн со всех сторон».

Далее: «Надо через верхнюю площадку войти в боскет Три фонтана, посмотреть на бассейны Дракон и Нептун, наконец, полюбоваться боскетом Триумфальная арка, различными фонтанами, фонтанчиками, гладью воды и чанами, в которых она налита, статуями и разными водными эффектами».

Фонтан в боскете Триумфальная арка

Водная аллея, или Детская аллея, была завершена в 1688 году. По ней посетители попадали к фонтану Купание ним, который создавался по плану Клода Перро. В роли декора бассейна выступают барельефы Леонгра, Легро и Жирардона. Затем гости направлялись к Пирамиде и поднимались к дворцу по ступенькам мраморной лестницы северного партера, туда, где находится Стыдливая Венера, созданная в 1686 году Куазевоксом[128], и весьма интересная бронзовая копия античной мраморной статуи Точильщик. Принято предполагать, что статуя изображает некоего Миликуса, точащего кинжал. Этим оружием Сцевинус намеревается заколоть тирана Нерона.

Фонтан Пирамида

Выключенный фонтан Пирамида

На вершине лестницы северного партера открывается восхитительная панорама самого партера с его статуями, вазами, коронами, Пирамидой и скульптурной группой Нептун. На этом обзор парка завершался.

Вот он – идеальный осмотр садов Людовика XIV. Королевский справочник-путеводитель замечательно оправдывает свое название. Как уже говорилось, он содержит 25 параграфов. Конечно, не имеет смысла перечислять все великое множество фонтанов и разноцветных искрящихся фонтанчиков, мраморных и выполненных из позолоченной бронзы статуй, рокайлей[129] и барельефов, огромных фарфоровых ваз и ящиков с апельсиновыми деревьями.

Кроме этого маршрута существует еще и расширенный, предполагающий также и плавание по каналу. Здесь уже присутствуют несколько иные нюансы, потому что великолепие и удобство Большого канала, как, впрочем, дворца и парка, олицетворяют собой морское превосходство Франции. Таким образом, флотилия канала – это как бы миниатюрный символ грозного флота Людовика, которым командует де Турвиль[130].

Снасти флотилии Большого канала четко вырисовывались на горизонте, в самом конце Королевской аллеи. Сразу с террасы парка ее могли видеть дипломаты и заезжие принцы. Флотилия находилась в полном распоряжении придворных и словно предлагала отправиться в далекое путешествие, не просто на осмотр Трианона[131], а в далекое, бурное и загадочное море, быть может, даже в Западную Индию.

Вид на Версаль со стороны Большого канала

На Большом канале

А как еще королю было найти более доходчивый и верный способ показать двору, светскому обществу Парижа, всем французам и иностранцам свой неизменный интерес к морскому делу? Для этого нужен был символ, и им служили маленькие корабли Большого канала. В противном случае пришлось бы лично посещать, к примеру, Тулон или Брест, а Людовик XIV успел побывать лишь в Дюнкерке.

Королю очень нравилось наблюдать, как совершала маневры версальская флотилия. Точно так же ему нравилось налаживать ее строительство и следить за его ходом. Флотилия канала по замыслу не менее гениальна, чем все остальные версальские достопримечательности; она наилучшим образом была приспособлена для навигации по небольшому водоему.

Чаще всего миниатюрные модели короля использовались в том случае, когда возникало желание совершить небольшое приятное путешествие по парку, послушать концерт или насладиться зрелищем иллюминации. Однако, несмотря на свои размеры, это были самые настоящие суда. Мастер, изготавливавший их, знал морское дело досконально. Абсолютно точно были соблюдены формы, габариты, силуэты и такелажные снасти боевых кораблей, которые они изображали. Иногда, в виде исключения, Людовик дозволял плавать рядом с этими судами изысканным венецианским гондолам, которыми управляли лодочники из местечка Сен-Марк. Обычно королевскую флотилию сопровождала большая стая лебедей. Начиная с 1673 года этих дивных птиц специально завозили из Дании. К 1681 году на канале проживали 195 лебедей.

В составе флотилии Большого канала имелось несколько яхт английского образца, несколько баркасов, одна фелюга неаполитанского типа. Особый интерес и любопытство вызывали три миниатюрных военных корабля. Это был самый настоящий боевой отряд, который появился здесь в 1685 году.

Первый в этом отряде – «Дюнкеркуаз», большая барка. Ее собирали плотники, прибывшие из фламандского порта. Второй – «Реаль» – точная копия настоящей галеры «Реаль», которую именовали также «Гранд галер». Этот корабль являлся предметом гордости Марсельской эскадры. Настоящую галеру оформлял Пюже[132], а ее маленькую сестру создавали скульпторы Тюби и Каффьери. Все части такелажа, тенты, декоративная обивка и флаги так и сияли на солнце, переливались всеми оттенками золота, серебра и небесной лазури.

Что касается третьего корабля – «Гран Вессо», то он являлся творением не простого мастера. Чтобы появился этот шедевр, пришлось обратиться за помощью к инспектору морского строительства. Эта модель корабля была чисто голландской, а потому для ее строительства из Амстердама доставили подходящую древесину. Работали над судном двадцать два плотника из Нормандии и Прованса. «Гран Вессо» был маленьким фрегатом, на котором установили 13 специально отлитых из бронзы пушек.

С того времени, как во французском флоте появились сразу две эскадры – галеры на востоке и большие суда на западе, начиная с 1686 года король на своем Большом канале выбирал попеременно для плавания то галеру «Реаль», то свой любимый «Гран Вессо». Так продолжалось до того самого дня, когда придворный врач Фагон[133] из опасений возникновения у Людовика ревматизма запретил его величеству совершать плавания по каналу.

Современному туристу, конечно, очень трудно представить, какое оживление и какая пестрота красок царили когда-то давно на этом Большом канале с его многочисленными причалами. Венецианские гондольеры красовались в одеждах из тафты, дамасских тканей и парчи, отливающей красноватыми оттенками, с золотыми или серебряными нашивками, в чулках из красного шелка. Матросы представали в одеяниях, не уступающих им элегантностью. Над их рубашками трудились лучшие версальские белошвейки. Все эти люди проживали неподалеку от Большого канала, в деревушке Петит-Вениз. В переводе на русский язык ее название звучит как «Маленькая Венеция». Этот район строился специально для королевских гондольеров и моряков.

Постоянный персонал Большого канала насчитывал 50 человек. Эти цифры не учитывают ни семей, ни солдат галиотов[134], которые прибывали каждый год в качестве временных гребцов. Расходы на содержание версальской флотилии оплачивал не морской флот, а сюринтендантство. В 1687 году оно платило за труд капитана, боцмана, галерного смотрителя и его помощника, четырех плотников, двух конопатчиков, каптенармуса, двадцати шести матросов и четырнадцати гондольеров.

Все же король не собирался проявлять абсолютное доверие к назначениям своих лекарей, и до конца царствования, невзирая на постоянные ревматические боли, поднимался на корабли своей любимой флотилии, которые бороздили Большой канал. Людовик очень любил совершать прогулки по воде или слушать дивные концерты у берегов канала.

Персонал флотилии почти все время оставался неизменным и с течением времени не был сокращен. Конечно, это флотское подразделение мыслилось как некий символ, а следовательно, этот символ в миниатюре необходимо было поддерживать.

Однако бремя Версаля становилось все тяжелее, оно увеличивалось в прямой пропорции с его все возрастающей мощью.

Очарование внутренних покоев короля

Очень жаль, что Людовик XIV не оставил такого же подробного справочника-путеводителя по внутренним покоям своего дворца, какой он написал для гостей, осматривающих парки и сады. Этот дворец, однако, настолько велик и обширен, что сначала придется остановиться на осмотре самых больших апартаментов.

Во дворец поднимались по большой парадной лестнице – Лестнице послов. Ее строительство завершилось ко времени заключения Нимвегенского мира в 1678 году. Она как бы являла собой триумф короля. Эскиз лестницы выполнил Лево. Среди тех, кто вкладывал свой талант в создание этого шедевра, можно назвать Лебрена, Ван дер Мелена[135], Жака Габриэля[136], Ангье, братьев Марси, Жирардона, Леонгра, Тюби, Каффьери, Куазевокса. А кроме них был еще не один десяток художников!

Поднявшись по большой лестнице Версальского дворца, посетитель может повернуть на восток. Там он увидит мраморную комнату, или салон Венеры. В нем все выполнено из мрамора: колонны, отделка. Исключение составляют лишь бронзовые капители.

Версаль. Большой дворец

Большие апартаменты короля идеально подходят для приемов.

Далее можно увидеть салон Изобилие. Он находится по соседству с Кабинетом медалей монарха, и его окна выходят в город.

Если с большой лестницы пойти в противоположную сторону, то непосредственно попадешь в салон Дианы – бильярдную. Подобно соседнему залу, этот также первоначально был целиком выложен мрамором. Там находился превосходный бюст Людовика XIV, выполненный самим великим Бернини. Декор салона Дианы, его мраморные и бронзовые украшения по красоте могли успешно соперничать с украшениями салона Венеры.

Салон Венеры

Салон Дианы

Если следовать иерархии античной мифологии, то за Дианой должен идти Марс. Однако в Версале салон Марса пользуется известностью как бальный салон. Предназначение каждой комнаты в больших апартаментах в дни официальных приемов, которые устраивал Людовик XIV, не позволял соблюдать иерархию античных богов.

Сразу за салоном Марса расположен салон Меркурия, спальня, потом салон Аполлона, или тронный зал. Эту величественную анфиладу Людовик считал чересчур большой, холодной и многолюдной; ему не нравилось там жить.

Окна анфилады выходят в сады версальского парка.

Салон Аполлона

На другой стороне центральной части Версальского дворца симметрично расположены другие апартаменты. Там находится зал Охраны, Передняя гостиная, Большой кабинет и спальня. В 1701 году они принадлежали герцогине Бургундской, которой достались по наследству после королевы и супруги Монсеньора.

Эти две анфилады с западной стороны соединяются ансамблем, где находятся знаменитая Зеркальная галерея и два угловых салона (со стороны принцесс – салон Мира, со стороны короля – салон Войны).

Зеркальная галерея. Плафон

Зеркальная галерея – гордость Людовика XIV и всей Франции, хотя нельзя назвать ее первой в своем роде. Король-Солнце уже создал в Лувре галерею Аполлона, а в Кланьи – галерею мадам де Монтеспан[137].

Даже в конце царствования Короля-Солнца, лишившись своих великолепных серебряных украшений, пожертвованных венценосцем на войну (1689 год), версальская галерея продолжала восхищать своей красотой и французов, и иностранцев, и конечно же самого Людовика XIV. Ведь эта галерея выполняла особую миссию – прославляла монархию и государство.

Зеркальная галерея располагается на террасе, обустроенной Лево между апартаментами короля и королевы. Между окнами и аркадами установлены пилястры из мрамора, привезенного с побережья реки Ронс. Капители французского ордера выполнены из позолоченной бронзы; антаблемент украшают королевские короны. В декоре встречаются мотивы военных доспехов, различных эмблем, атрибутов, оружия из искусственного мрамора. В нишах между пилястрами Людовик XIV велел поместить самые великолепные «древности» из своей коллекции. Эту галерею королевская семья пересекала каждый раз, когда направлялась в часовню. Здесь же устраивались пышные празднества и приемы в честь особо важных послов. 28 июня 1919 года здесь был подписан договор о прекращении Первой мировой войны.

Росписи на потолке принадлежат кисти Лебрена или выполнены под его личным руководством. В них уже нет античных сюжетов. Росписи повествуют о славных и благих деяниях короля в первые восемнадцать лет его самостоятельного правления, то есть с 1661 года до Нимвегенского мира. Они рассказывают о наведении порядка в королевстве, о военных победах, о дипломатических успехах, о знаменательных свершениях и актах правосудия, о милостях короля. Неслучайно на центральной части росписи можно увидеть Людовика XIV, «который управляет лично». Как того пожелал Кольбер, французский порядок взял верх над античным и итальянским.

Во внутреннем убранстве Версальского дворца неслучайно во множестве встречаются зеркала. Такое широкое их использование свидетельствует о блестящих успехах промышленности Франции, которая наконец смогла составить достойную конкуренцию Мурано[138]. Известно, что в Версале только за 1682 год было истрачено 37 982 ливра на зеркала. Зеркальную галерею Мансар сделал истинным. Он установил напротив каждого оконного проема, который выходит на версальский парк, точную копию окна, в которое вместо стекол вставлены зеркала. В результате этого получается, что галерея обеими сторонами окон выходит в сад. Современному человеку такое устройство может показаться вполне нормальным, но в XVII веке стеклянное зеркало было невероятной роскошью, доступной только очень богатым людям, поскольку каждое зеркало стоило огромных денег. Людовик пошел на такую безумную трату из гордыни, дабы лишний раз предстать перед миром богатейшим монархом мира. Не зря Зеркальная галерея занимает чуть ли не центральное место во дворце.

Существенный интерес представляет большой трапезный зал, или, как иначе его называют Зал, где король ест. Там имелся помост для музыкантов, которые играли во время ужина.

Из трапезного зала придворные входили в салон Бычий глаз. Его создали в 1701 году путем соединения прежней гостиной и старой спальни короля. В этом салоне великолепен аттик[139], изгибающийся карниз которого был украшен по приказу короля фризом с гипсовым барельефом, на котором изображены детские игры. Подобно прочим творениям Мансара и Робера де Котта[140] – Зверинцу и Трианону – Бычий глаз является как бы прелюдией к тому XVIII столетию, которое прославилось в веках благодаря своей элегантности, яркости красок, игре почти детского воображения и гармоничной природе садов и парков.

Альков короля находился рядом с Зеркальной галереей. По природе экономный Людовик решил сохранить часть прежнего убранства. Он только дал совет Роберу де Котту и скульпторам несколько освежить помещение и сделать его более светлым, «сочетая гармонично белое с золотом, на котором преобладали бы амуры, трельяжи и цветы». Король лично проследил за разработкой мельчайших деталей – замков, оконных задвижек, балюстрады[141] для своего ложа. Например, 28 февраля 1702 года он велел «сделать ролики, чтобы прикрепить занавески к аттику над тремя окнами спальни… и просверлить арочные перемычки окон, чтобы протянуть там веревки, что позволяло бы спускать занавески, поднимать их снизу вверх и все хорошо приспособить». Состарившийся король не только не утратил своей вечной одержимости вникать в самые незначительные детали, но даже, наоборот, старался еще глубже узнать каждое дело. Если короли хотят строить на века, они никогда не должны пренебрегать мелочами. Это была политика Людовика XIV.

С того момента, когда утром Людовик XIV открывал глаза и до самого его отхода ко сну, королевская спальня являлась душой и сердцем двора. Она всегда была открыта для большого количества людей и, пожалуй, даже чересчур доступной. Выдвигая в качестве предлога желание засвидетельствовать свое почтение монарху, создателю Версаля, придворные буквально наводняли комнату и превращали ее таким образом в публичное место. Из-за этого пришлось защищать от людей королевское ложе балюстрадой, а заодно выставить охрану.

Гвардейцы вышагивали перед этой оградой или же просто сидели, а за балюстрадой находилось то единственное место, которое принадлежало королю безраздельно. Каждый достаточно умный и проницательный человек сразу понял бы, что обустройство королевской спальни олицетворяет всю французскую монархию, а она не может быть ни чрезмерно величава, ни чересчур простодушна. Практически каждая деталь здесь несет символическую нагрузку. Так, балдахин над ложем означает, что само государство охраняет отдых шестьдесят четвертого короля Франции.

Из спальни короля находится выход в Кабинет совета, где проходили заседания правительства. В этой просторной комнате были развешаны зеркала; ее украшали три картины Пуссена, скульптуры Каффьери.

Кабинет совета служил и для проведения королевских аудиенций. Для встреч, которые отличал менее официальный характер, король предпочитал соседнюю комнату, носящую название Кабинет париков.

С годами Людовик сужал круг общения и предпочитал встречаться не в стенах Версальского дворца, а в Трианоне и Марли.

В 1700-х годах король перебрался в новые апартаменты.

С запада на восток располагаются комнаты, окна которых выходят на мраморный и королевский двор: Кабинет собак, салон с маленькой лестницей, Кабинет раковин, Кабинет картин и в самом конце – маленькая галерея. Это один из шедевров престарелого Миньяра, его запоздалая победа над Шарлем Лебреном. Галерея Лебрена – большая, там царствуют толпы придворных. Галерея Миньяра – маленькая. Она существует исключительно для короля и его семьи, а также немногих высокопоставленных гостей вроде принца датского или кёльнского курфюрста.

Украшения галереи Миньяра с течением времени остаются неизменными. Потолок декорирован росписью. Ребенок, изображенный на фресках, представляет герцога Бургундского и в то же время символизирует Французское государство. Рядом с ребенком можно видеть Минерву и Аполлона, а также аллегории Добродетели, Времени и Любви. Здесь представлены все атрибуты искусств. Маленькая галерея была задумана и воплощена как зримый образ величия эпохи Людовика XIV. В то время истинное восхищение вызывало меценатство короля, а также его надежность и постоянство, а ведь это главное во все времена!

В галерее Миньяра находились самые лучшие картины королевской семьи. В 1709 и 1710 годах был составлен список живописных полотен, являвшихся собственностью короля. Всего 1478 единиц. Все они в галерее Миньяра не помещались, поэтому по приказу Людовика XIV пришлось устроить целую систему постоянной смены экспозиции. Какое-то время там даже висела «Джоконда» Леонардо да Винчи.

После 1701 года принцип экономии стал в Версале главенствующим. В конце царствования Людовика XIV наиболее значительные траты пришлись на новую королевскую часовню. Ее строительство и внутренняя отделка растянулись на целых двадцать лет, однако на склоне лет король смог преподнести Богу одну из самых удивительных часовен в Европе. Сначала Мансар задумывал мраморную облицовку, которая соответствовала бы общему стилю больших королевских апартаментов. Однако Людовик и Робер де Котт предпочли использовать здесь камень, привезенный из Иль-де-Франса. Таким образом, они не стали повторять уже хорошо знакомый декор, вместо этого был создан совершенно новый стиль, стиль нового, XVIII столетия. Но все же в часовне сохранился дух Средневековья, как будто в воображении архитекторов все время стояла церковь Сент-Шапель[142]. В необычном сочетании бедного белого камня и роскоши скульптуры зарождались имена века Просвещения: Пьера Ленотра, братьев Кусту[143].

Подобно всем храмам того времени, внутренняя роспись королевской часовни представляла катехизис в картинках. Фрески свода прославляли Иисуса Христа. Картина сотворения мира занимала центральную часть, Воскресение Христово изображалось над алтарем. Голубь – символ Святого Духа – парил над креслом короля. Фигуры Карла Великого и Людовика IX Святого[144] склонялись в молитве. Кресло короля находилось на возвышении напротив алтаря. В приделах размещались члены королевской семьи. Не в правилах Людовика XIV было пропускать мессу, каждое утро он непременно являлся на службу. И ежедневно церковный хор исполнял мотет[145].

Еще одно замечательное место в Версальском дворце – библиотека. Конечно, ни для кого не секрет, что Людовик XIV предпочитал слушать, как читают, а не самостоятельно листать страницы, однако это нисколько не означает его интеллектуальную ограниченность.

Всю жизнь Людовик обладал необычайной любознательностью. В те времена шестидесятилетний человек считался глубоким стариком. Король же в этом возрасте не уставал познавать окружающий мир. Например, 23 сентября 1699 года он с удовольствием наблюдал через прокопченное стеклышко солнечное затмение. Через несколько дней Людовик попросил Кассини принести ему план затмения, на котором было бы видно, каким оно было разным в различных точках земного шара, где наблюдалось. Это ли не наглядное свидетельство живости королевского ума, его склонности к научным познаниям и графическим изображениям.

Конечно, больше всего король любил рисунки и эстампы, монеты и медали, архитектурные проекты и четкую планировку парков и садов. Людовик, большой ценитель искусства, предпочитает чтению книг личные беседы.

Несмотря на это, монарх никогда не преуменьшал значение книг. Достаточно того факта, что парижская библиотека Людовика XIV положила начало Национальной библиотеке Франции. По правилам того времени «надо было сдать два экземпляра напечатанной книги в библиотеку короля».

Двадцать лет регулярно выходили в свет издания, где содержалось подробное описание Версальского дворца и наперебой восхвалялись бесценные античные скульптуры, бронзовые изделия, коллекции медалей и монет, вазы, камни с рельефными изображениями и восточные драгоценности. Но ни в одном не было и слова о книгах. Конечно, король вряд ли хранил у себя сотни поэм, хвалебных речей и клятв. Прими Висконти[146] утверждает, что, хотя льстецы преподносили королю сокращенные варианты таких текстов, Людовик предпочитал «читать книги по истории и вообще хорошие книги». На полках королевского кабинета находилось всего несколько ценных манускриптов. Кроме них там лежало несколько сотен томов по нумизматике.

В 1701 году положение изменилось. Мансар вспоминал: «Его Величество приказал сделать внутри квадратного кабинета, соединяющегося с овальным салоном, находящимся в конце маленькой галереи, книжные шкафы, высота которых равна высоте письменного стола, с застекленными полками, благодаря чему можно любоваться редкими книгами Его Величества, и приладить на верхней горизонтальной планке шкафов трехстворчатые полочки, на которых будут выставлены золотые, серебряные и филигранные ювелирные изделия». Таким образом, не стоит судить о книгах короля по их количеству. В Версале были представлены самые редкие книги, которые сами по себе являются произведениями искусства.

Монарх предпочитал иметь не любые книги, а только «большого формата, пышно оформленные, богато иллюстрированные, снабженные миниатюрами в ярких красках». Лучше, если бумага, на которой напечатана книга, не обычная, а веленевая[147]; текст отпечатан не в обычной типографии, а представляет собой каллиграфическое письмо с золотом. Придворные и послы старались при первой возможности преподнести в подарок королю манускрипт подобного рода.

В 1684 году по королевскому заказу была выполнена роскошная обложка для Часослова Анны Бретонской[148]. Эта рукопись, украшенная изысканными изображениями цветов, чрезвычайно нравилась Людовику XIV: он очень любил цветы. Король хранил манускрипт Гастона Орлеанского[149], в котором представлен обширный труд художников-натуралистов.

Людовик XIV в расцвете лет

В этом пристрастии Людовик не одинок. Так же поступали Мазарини, Фуке и Кольбер, однако Людовик XIV создал из своего пристрастия национальный стиль. В то время как король выражал таким образом свою любовь к природе, Кольбер демонстрировал любовь к научным публикациям. Эти два направления оживили иллюстрированную книгу и позволили издательскому делу во Франции практически полностью обновиться.

Король испытывал высокое эстетическое наслаждение от созерцания книг и приглашал гостей полюбоваться их роскошными переплетами. Среди жемчужин королевской библиотеки «Эмблемы для ковровых мануфактур короля, в которых представлены четыре стихии: вода, земля, огонь, воздух – и четыре времени года» – манускрипт в великолепном переплете, декорированном позолоченным серебром; «История Людовика Великого, отраженная во взаимоотношениях, которые существуют между его поступками и свойствами и достоинствами цветов и растений» – книга, чешуйчатый золотой переплет которой выполнил Андрэ-Шарль Буль. В это же время Кольбер способствовал увеличению числа художественных, исторических, географических, ботанических, зоологических эстампов. Это, несомненно, способствовало прославлению художественного расцвета Франции времен великого века.

Несмотря на свою прижимистость, Кольбер позволил истратить только в 1679 году 116 975 франков на гравюрные работы для этого королевского кабинета. Хотя наверняка и сам Людовик XIV обращался к историографам или другим специалистам, чтобы правильно выбрать какие-нибудь нехудожественные произведения или книги, не предназначенные для широкого круга читателей.

Распорядок дня великого монарха

Жизнь королей не блещет разнообразием; она всегда размеренна и даже монотонна. Если не принимать во внимание нескольких путешествий, охоту осенью в Шамборе и Фонтенбло, а также военные заботы, можно сказать, что жизнь Короля-Солнца протекала без особых перемен. Каждая неделя, каждый день и даже каждый час были расписаны подобно нотной тетради. Для летописца настолько утомительны повторы, что Данжо в своем «Дневнике» в конце 1684 года подводит итоги: «Все занятия короля в течение этого года». Из этого исторического документа можно заключить, что Людовик совершенно не знал, что такое личная жизнь. Вся его жизнь, все его время отданы подданным и государственным делам. Король принял на себя такую огромную работу, которая просто держала его в тисках.

Людовик поздно вставал, но ложился спать тоже очень поздно. Придворный церемониал соблюдался только в утренние и вечерние часы: в первые минуты пробуждения, вставания и во время утреннего приема; во время вечернего приема перед отходом ко сну и непосредственно перед тем, как скрыться за пологом алькова и окончательно отойти ко сну.

Мишель Летелье

Каждый день короля будили в половине девятого. После этого Людовик присутствовал на заседании одной из секций своего совета. Это заседание длилось обычно с половины десятого утра до половины первого. По воскресеньям король возглавлял заседания государственного совета или совета министров, который иногда еще назывался верхним советом. Этот совет – наиболее важный, так как именно здесь обсуждались и принимались самые серьезные и ответственные решения. По распоряжению монарха высказываться обязан был каждый государственный министр: Мишель Летелье[150] и маркиз де Лувуа, которые объединялись в клан Летелье, и маркиз де Круасси[151], который в единственном – собственном – лице представляет клан Кольбера. Решения выносились в соответствии с мнением большинства.

Один раз в две недели, в понедельник, снова проходило заседание совета министров. Во второй понедельник из этих двух недель созывался совет депеш. Здесь подробно разбиралась переписка между правительством и интендантами; на основании полученных сведений делались обобщения. Этот совет также проходил под председательством короля. Заседали в нем такие сиятельные лица, как наследник, Месье, канцлер Летелье, глава совета финансов, маршал Вильруа, министры, государственные секретари, которые не являлись министрами, и другие сановники.

По вторникам проходили заседания королевского совета финансов, которые проще называли королевскими советами. Они достались в наследство от сюринтенданта Фуке.

По средам и четвергам вновь заседал совет министров. По утрам в субботу созывался второй совет финансов. В пятницу утро каждый раз проходило по-разному. Чаще всего в это время собирался совет совести. Он не являлся официальной частью королевского совета. Здесь наименование «совет» звучит как пережиток, доставшийся в наследство от времен Ришелье и Мазарини. Однако это не менее важная из всех форм работы короля.

На совете совести Людовик обычно беседовал о делах церкви. Чаще всего речь шла о бенефициях и собеседниками выступали два самых влиятельных церковных деятеля – его высокопреосвященство парижский архиепископ Франсуа де Арле де Шанвалон и духовник короля отец де Лашез[152]. Первым беседы с королем удостаивался архиепископ. С ним обсуждался главным образом проект, который все более принимал очертания и превращался в конце концов в отмену Нантского эдикта. Затем наступала очередь духовника. С ним разговор длился обычно очень долго; он был посвящен главным образом бенефициям.

Еще нескоро, когда король перебрался в Марли, в его собственном распоряжении оказались одно или два утра, которые можно было посвятить любимым и даже охоте.

Как правило, при обычном расписании Людовик удалялся из Кабинета совета около 12.30. Он приказывал «предупредить супругу Монсеньора, что готов идти в церковь, и весь королевский дом шел вместе с ним к мессе, которая сопровождалась превосходной музыкой». С 1683 года Мишель-Ришар Делаланд[153] работал помощником капельмейстера короля. После службы Людовик XIV наносил визит маркизе де Монтеспан. После этого он направлялся обедать в переднюю гостиную супруги Монсеньора. За столом королю прислуживали дворяне. Сотрапезниками Людовика обычно являлись Монсеньор, супруга Монсеньора, Месье с супругой, Мадемуазель и мадам де Гиз. Иногда за этим столом могли присутствовать принцессы крови. По окончании обеда король шел навестить на короткое время свою невестку, только потом ехал подышать свежим воздухом после столь долгих часов, проведенных в душном помещении.

Людовик XIV всю жизнь чрезвычайно любил природу и предпочитал как можно больше времени проводить на открытом воздухе. Он просто нуждался в длительных прогулках по своим паркам, которые часто совершал в сопровождении своих дам и принцесс. Он мог также поехать на охоту.

Король редко охотился с ружьем, предпочитал псовую охоту на ланей или оленей верхом на лошади. Но с течением времени это случалось все реже, так как со здоровьем у Людовика не ладилось. Случалось, что он выезжал не на лошади, а в мягкой коляске, когда вдруг разыгрывался очередной приступ подагры. Эти прогулки были только коротким антрактом. Вторая часть послеполуденного времени короля снова отводилась правительственным делам.

Два раза в неделю Людовик XIV работал с госсекретарем флота, с маркизом де Сенелье, который одновременно являлся представителем духовенства Парижа и королевского дома. В разговорах центральное место занимали проблемы флота, который к этому времени достиг зенита своего могущества под покровительством семьи Кольберов, которых король всегда поддерживал.

Три-четыре раза в неделю, по вечерам, король работал с министром Лувуа. Главной темой разговоров были военные дела, в частности управление фортами и фортификация, а также проблемы сюринтендантства Франции по строительству. Несколько короче и не с такой регулярностью проходили встречи с министром иностранных дел Круасси и генеральным контролером.

Главной особенностью французского двора было неотъемлемое присутствие в его жизни советов. Беседы с глазу на глаз монарха с каким-нибудь министром или первым начальником отдела нельзя считать нововведением. Однако несомненной заслугой Людовика XIV явилось то, что он сумел превратить в институт такой обычай и при этом остался хозяином положения. Любая форма работы с королем, как и всякая другая привилегия, воспринималась как милость. Она предоставлялась в порядке чисто индивидуальном, а значит, могла быть в любой момент отменена.

Институт апартаментов, который созывался трижды в неделю, придавал времяпровождению при дворе исключительно приятный характер. Создание института апартаментов наглядно продемонстрировало, с каким талантом и виртуозностью монарх использовал даже развлечения в интересах политики и поддержания собственной славы.

В то время слово «апартаменты», которое употреблялось в значении «королевский прием», являлось неологизмом. Оно появилось незадолго до 1674 года, в первый год пребывания королевского двора в Версале, когда Сен-Жермен все чаще пустовал. Фюретьер рассказывает: «В эти последние годы говорили, что был день апартаментов короля, имея в виду различные праздники, на которых король несколько дней подряд угощал двор в своих роскошно меблированных, ярко освещенных апартаментах, где играла музыка, устраивались балы, легкие ужины, игры и другие замечательные развлечения».

После того как Людовик XIV обосновался в Версале окончательно, он устраивал приемы по вторникам, четвергам и субботам. В такие дни двери салонов короля отворялись в семь часов вечера. Людовик просто обожал бильярд и, бывало, часто проводил время за игорным столом до девяти часов вечера. Его постоянными партнерами были друзья – герцог Вандомский, обер-шталмейстер Луи Лотарингский, граф д’Арманьяк, герцог де Грамон, а также советник парламента Мишель Шамийяр, признанный лучший игрок королевства.

После окончания игры на бильярде король навещал маркизу де Ментенон и оставался в ее обществе до ужина. Затем начинался бал. Людовик XIV отдавал приоритет делам государства, но не превращал двор в подобие ханжеского сообщества, решительно отвергающего всякое веселье. Причем все представления отличались небывалым размахом. Театралы пользовались возможностью посмотреть великолепно поставленные спектакли, маскарады блистали искрометным весельем. Как часто бывает, многие простые и полезные изобретения кажутся привычным делом. Так и версальские приемы сегодня никого больше не удивляют. Впрочем, современнику очень трудно даже вообразить, насколько на таких приемах все было удивительно и поистине восхитительно организовано. Описания приемов можно найти в «Истории царствования в мемуарах». В честь этих приемов в 1683 году отчеканили медаль с датой на ней и надписью «Приветливость и щедрость короля. Дворец короля открыт для развлечений подданных».

Партер Латоны. Ганимед

Партер Латоны. Геракл

«Малая академия» составила свой комментарий, призванный подчеркнуть исключительность нововведения: «Король, чтобы увеличить число развлечений двора, пожелал держать свои апартаменты открытыми в некоторые дни недели. Существуют большие залы для танцев, для игр, для музыки. Есть и другие залы, где можно пить, сколько твоей душе угодно, прохладительные напитки, но особенно здесь поражает само присутствие великого короля и доброго хозяина».

Для Людовика XIV королевское представительство – всегда служба. Когда в 1686 году у короля открылся свищ, Людовик продолжал поддерживать введенный им самим обычай, хотя в это время присутствие на развлечениях могло сравниться с самым настоящим героизмом. Как-то раз, когда король дольше, чем обычно, терпел пытки от своих хирургов, супруга Монсеньора не выдержала и, плача, умоляла отменить прием в апартаментах в этот вечер. Она говорила, что будет не в силах танцевать, так как ее мысли постоянно будут заняты здоровьем Людовика. Несмотря на это, король ответил со всей твердостью: «Мадам, я хочу, чтобы этот прием состоялся и чтобы вы на этом приеме танцевали. Мы ведь не частные лица, мы полностью принадлежим обществу. Идите и делайте все, что надо, и будьте обходительны». Людовик даже попросил наблюдать за своей невесткой в течение всего вечера супругу маршала де Рошфора.

В парке. Аполлон с лирой

Когда не было приема в апартаментах, Людовик проводил самое начало вечера, от восьми до десяти часов, у мадам де Ментенон. После этого он оставлял свою тайную супругу и отправлялся на ужин к жене Монсеньора. Затем Людовик навещал мадам де Монтеспан. Возможно, это выглядело несколько жестоко – ухаживание сразу за несколькими фаворитками, но королю казалось, что в этой тактике содержится некая гарантия соблюдения тайны. Ровно в полночь король входил в свои апартаменты, и начиналась церемония отхода ко сну. Маркиз де Данжо писал: «Совершение туалета перед сном длилось от полуночи до половины первого, самое позднее оно заканчивалось в час ночи».

Людовик начинал и заканчивал свой день молитвой. Также он никогда не пропускал мессу в час дня. Пожалуй, он даже чересчур подчеркивал свои религиозные обязанности. Подобно монастырской жизни, в расписании дня Людовика гармонично сочетались духовность, физический и интеллектуальный труд. Причем интеллектуальным трудом чаще всего были отмечены государственные заботы.

Участие дам при версальском дворе, несколько чопорном и старающемся проповедовать строгую мораль, придавало ему галантную окраску. Ведь если предоставить мужчин самим себе, то они скоро эту огрубеют до предела. Дамы часто сопровождают короля во время прогулок. Только дамы удостоились попасть в список лиц, вхожих в Марли. Позже они составили салон мадам де Ментенон, когда милость, которую проявлял к ней монарх, стала еще более явной. С 1683 года в Версальском дворце больше не было королевы, и король был уверен в целесообразности того, что он всячески поддерживает тройное женское главенство – супруги Монсеньора, мадам де Ментенон и маркизы де Монтеспан.

Впрочем, только мадам де Ментенон занимала в Версале особое положение. Она – некоронованная королева Версаля. В 1683 году маркиза была еще достаточно молода, ей было 48 лет, тогда как королю –45. Она считалась одной из самых привлекательных женщин королевства. Подобно своей подруге, знаменитой куртизанке Нинон де Ланкло[154], ее прелесть, кажется, не подвержена разрушительному влиянию времени. В 1702 году никто не смог бы уже узнать Луизу де Лавальер, которой исполнилось 57 лет. Атенаис де Монтеспан было 60 лет, ее красное лицо покрывала сеть морщин. Маркиза де Ментенон была старше своих соперниц – ей перевалило за 66, но выглядела она как тридцатилетняя. Эта честолюбивая и волевая женщина отвлекает внимание короля от молоденьких фавориток, однако не все на свете можно свести к одному Эросу.

Для короля гораздо важнее было живое духовное общение. Потому так долго пользовалась королевскими милостями мадам де Монтеспан. Потому совсем не было соперниц у мадам де Ментенон.

В покоях мадам де Ментенон можно было слушать, обсуждать проблемы, спрашивать, беседовать. Мадам де Севинье говорила, что их беседы «были так длинны, что могли довести всех до галлюцинации: они длились от шести до десяти часов». И еще: «Она открыла ему новую страну, неведомую ему, страну дружбы и непринужденной беседы, не омрачавшейся никакими препирательствами; и всем этим он кажется очарованным». Они говорили о строительстве (именно для мадам Ментенон король приказал выстроить Большой Трианон), спектаклях, религии, о самых разных персонах.

В таких условиях необходимо было найти соответствующие покои и установить приличное расписание. С 1684 года истинной королевой великолепного большого дворца выступила мадам де Ментенон. Король разместил ее на королевском этаже, где находились его новые апартаменты, так удачно расположенные в самом центре мраморного двора и выходящие на королевский двор, непосредственно к Лестнице королевы. Из Малой приемной король мог пройти через зал охраны и сразу же попасть в покои своей «тайной королевы».

Большой Трианон

Для этого надо было пройти только две небольшие приемные, обитые красной дамасской тканью. Вообще-то маркиза предпочитала голубой цвет, но в этом случае все решал Людовик.

Комната мадам де Ментенон расположена в самом конце анфилады комнат короля. Она выходит на угол королевского двора. Покои маркизы превратились в самый настоящий мозговой центр королевства. Возле ложа маркизы находился рабочий стол короля, да к тому же «королевский стул-туалет с дыркой»! Здесь же практически каждый день проходили совещания Людовика с одним или двумя главами министерств в присутствии женщины, которая каких-то двенадцать лет назад была только вдовой представителя сословия «судейских крючков» и гувернанткой королевских бастардов.

Комната мадам де Ментенон была обита красной и зеленой с золотом дамасской тканью. Кровать находилась в алькове, надежно скрытая тканью. Чтобы было удобнее работать с министрами, в эту комнату поставили множество столов и небольшое бюро.

Казалось бы, ничего необычного. Вот только все в этом помещении оборудовано было таким образом, чтобы маркиза могла слышать все, о чем идет речь на советах, в то же время создавая видимость полной непричастности к ним. Она была скрыта от глаз министров шторами, которые к тому же надежно защищали ее от сквозняков (мадам де Ментенон всегда мерзла). Некоронованная королева во время совещаний сидела в большой нише. В нише же или алькове находилась кровать для отдыха с множеством подушек. Ложе скрывалось от посторонних глаз красной и зеленой с золотом дамасской тканью, которую украшал рельефный рисунок ваз с цветами.

Волей-неволей министрам приходилось смиряться, приспосабливаться к обстановке комнаты и молчаливому присутствию маркизы. Не всем это было по душе. Так, маркиз де Торси решительно отказывался работать в комнате мадам де Ментенон. Конечно, неудобства были достаточно ощутимые: ведь каждый министр должен был взвешивать свои слова, помня о том, что маркиза слушает его из своей ниши.

Обычно дама занималась вышиванием, и страшно представить – в любой момент она могла на мгновение отвлечься и потерять нить разговора. А в этом случае какая-нибудь фраза, вырванная из общего контекста, способна была подорвать авторитет того или иного министра.

Конец эпохи Людовика Великого

Кто знает, когда началось предвестие конца этой странной эпохи? Быть может тогда, когда король решился покинуть свой любимый Версаль? Как когда-то Людовик сбежал от парижской толпы в версальское убежище, так потом он решился покинуть свое творение, убежав в Марли.

Если бы Версаль продолжал оставаться тем же уединенным замком, каким был в 1664 году, не был бы нужен и Марли. Людовик неустанно строил и украшал свой дворец, делал большие пристройки – крылья дворца, обустраивал площадь перед дворцом. Казалось, что перед его глазами постоянно находится видение «Волшебного острова» и он готов забыть о неудобствах своего жилища, увеличенного до явно гипертрофированных размеров. Людовик так хотел, чтобы как можно больше людей приняли участие в его версальском счастье. Он не мог поступить иначе и, сам того не осознавая, навредил себе. Наконец, он решился сбежать из Версаля, укрыться от толпы в Марли, который, впрочем, создавался по тем же меркам, что и Версаль.

После того как символ государства и символ простого человеческого счастья Короля-Солнца, Версаль, был оставлен, монарха начала преследовать череда неудач и несчастий.

Летний королевский дворец в Марли при Людовике XIV

Меньше чем за один год, с 14 апреля 1711 года по 8 марта 1712 года, умерли сын старого короля Монсеньор, его обожаемая королем невестка герцогиня Бургундская, принцесса Савойская, его внук герцог Бургундский – второй наследник, еще через несколько дней скончался старший из правнуков – герцог Бретонский, он же третий наследник. В 1714 году смерть унесла внука короля – герцога Беррийского, а годом раньше – герцога Алансонского, сына герцога Беррийского. Так королевский французский дом потерял почти всех наследников. Бедный старый король пережил так много, а придворных, по словам Шатобриана, «удивляло, что глаза королей могут быть наполнены слезами!»

Почему-то многие считают, что преждевременный уход из жизни молодых людей должен втайне утешать стариков. Однако Людовик XIV по натуре всегда был человеком очень чувствительным; что же касается подобной череды трауров, то и для обычной семьи – это чересчур тяжкое испытание, а для королевского дома – страшная драма. Как будто по воле злого рока должна была исчезнуть династия Капетингов, которая отождествлялась с Францией на протяжении 725 лет. Король не имеет права слишком долго оплакивать свое горе – его обвинят в том, что он забыл о несчастьях своего королевства. Если же он станет исполнять свои обязанности, сохраняя хладнокровие и стараясь не смешивать семейные дела с государственными, то скажут, что он бесчувственный и бесчеловечный.

Наследники трона уходили по линии первородства, как будто сама судьба желала придерживаться основного закона наследования. Монсеньор, любимец всего народа, умер первым. Будучи на охоте, он внезапно почувствовал слабость, вернулся домой и лег в постель. Врачи поставили страшный диагноз: оспа, и не ошиблись. Сам король ухаживал за сыном, не боясь заразиться, пока врачи пытались спасти Монсеньора, однако вечером 14 апреля 1711 года дофин скончался. Король покинул резиденцию сына и направился в Марли. Недалеко от Версаля он повстречал карету герцогини Бургундской. Король остановился, чтобы сообщить ей печальную новость, и тут же отъехал. В Марли он смог лечь в постель только через три часа после того, как приехал. Старик так страдал, что долго не мог избавиться от сильнейших приступов удушья.

Уже который век распускать злые сплетни по поводу тайного захоронения Монсеньора в Сен-Дени. Однако, во-первых, король хотел уберечь подданных от эпидемии, а во-вторых, скрыть от окружающих свои слезы. Мадам де Ментенон говорила о смерти пасынка сухо и с нелюбовью (хотя кого она в своей жизни любила?), придворные начали осаждать со своей вечной услужливостью нового наследника, а горе Людовика было неизлечимым.

Кажется, библейская история Иова[155] повторялась. На короля посыпались несчастья, одно за другим. За Монсеньором последовали герцогиня и герцог Бургундские. Герцогиня умерла 12 февраля 1712 года. Ей не было еще и двадцати шести лет. Людовик так любил с ней общаться. Современники говорили о ней: «…Она заставила всех любить ее, восхищаться ею…»

Не прошло и недели, как 18 февраля умер герцог Бургундский, второй наследник. Дофином он пробыл десять месяцев. Людовик прекрасно знал его недостатки, основным из которых было сочетание набожности и гордости. Но после смерти Монсеньора герцог Бургундский словно возмужал, поставленный лицом к лицу с государственными обязанностями. Придворные «с радостью смотрели на наследника, который работал целые дни с генеральным контролером Демаре и государственным секретарем Вуазеном, чтобы как можно глубже вникнуть в дела». Людовик все больше убеждался, что через несколько лет такого интенсивного обучения новый наследник станет достойным преемником на троне, но судьба разрушила и эти планы.

Базилика Сен-Дени – место упокоения французских

королей и членов их семей

Народ оплакивал смерть Монсеньора. Когда же не стало и герцога Бургундского, то несчастья королевского двора тронули и представителей просвещенного общества. Маркиза де Ламбер писала: «Чего только не ждали от будущего короля, которого воспитали в благородном духе и научили, как ограничивать справедливо власть», маршал де Тессе заметил: «Рука Господа опустилась на нас, похищая у Франции короля, добродетель которого подавала такие большие надежды».

Старый король потерял своего горячо любимого внука, он видел, как чуть ли не ежедневно уменьшался список наследников по прямой линии. 8 марта умер третий дофин, герцог Бретонский. Ему было всего пять лет, и наследником он пробыл 19 дней. Мадам Елизавета Шарлотта писала: «Вчера меня заставила плакать маленькая собачка дофина. Бедное животное взошло на возвышение в домовой церкви Версаля и начало искать своего хозяина в том месте, где он, молясь, в последний раз становился на колени… В святая святых (в королевском кабинете) много говорили о прошлых делах, но ни слова не сказали о настоящих – ни о войне, ни о мире. Больше не говорят ни о трех наследниках, ни о герцогине из страха напомнить о них королю. Как только он начинает об этом говорить, я перевожу разговор на другую тему и делаю так, как будто я не расслышала».

Однако король постоянно думал об этих потерях и видел в них перст судьбы. Он говорил: «Господь меня наказывает, я это заслужил, но оставим наше горе оплакивать нашим домочадцам и посмотрим, что можно сделать, чтобы предупредить беды государства».

На этом испытания не окончились. 16 апреля 1713 года в Версале умер младенец герцог Алансонский. Ему исполнилось только три недели. 14 мая 1714 года скончался Карл Французский, герцог Беррийский, младший брат герцога Бургундского.

Вид на Версальский парк от фонтана Латоны

Теперь все будущее королевской династии держалось на последнем единственном потомке чистых королевских кровей, Людовике, герцоге Анжуйском, будущем Людовике XV. Он родился 15 февраля 1710 года.

И вот, подошел черед самого Людовика XIV. Король говорил мадам де Ментенон: «Я всегда слышал, что трудно смириться со смертью; я же, дойдя до этого момента, которого человек так страшится, не нахожу, что так уж трудно принять это решение».

Старое дерево казалось всем неискоренимым, и в государстве этому только радовались. Даже те, кто считал, что правление Людовика XIV несколько затянулось, понимали, что в случае смерти старого короля тяжкий груз правления ляжет на плечи малолетнего монарха и начнется смута. Но Людовик XIV в своей жизни так много воевал, работал, ездил верхом, что его здоровье было значительно подорвано.

Летом 1715 года жизнь текла как и прежде. 9 августа король вернулся с охоты несколько усталым. На следующий день он отправился в Версаль. Почувствовав внезапное недомогание, Людовик с трудом дошел из кабинета до часовни. В воскресенье прошло заседание совета министров. После этого король последний раз в жизни совершил прогулку до Трианона.

В понедельник, 12 августа, Людовик почувствовал сильные боли в ноге. Врачи поставили диагноз – радикулит. Многие врачи могли бы в этом случае ошибиться, но самая страшная ошибка состояла в том, что в продолжение двух недель они упорствовали в своем диагнозе. Часть дня король работал с министрами, а затем, невзирая на усиливающееся недомогание, отправился к маркизе на концерт камерной музыки. В десять часов состоялся церемониал королевской трапезы в присутствии большого количества придворных. Этот церемониал всегда был своего рода спектаклем: ел один король, а остальные только присутствовали. Лег спать Его Величество в 12 часов ночи. Маркиз Данжо, который присутствовал на церемонии отхода ко сну, пришел в ужас: «Он показался мне мертвым, когда я увидел его раздетым. Никогда еще человек мощного телосложения не превращался за такой короткий промежуток времени в ходячий скелет, казалось, плоть его быстро таяла».

Такой напряженный режим сохранялся еще двенадцать дней, причем страдания больного ежедневно усиливались.

Только 24 августа Людовик XIV осознал, что болезнь его зашла слишком далеко и что он уже никогда не поправится. Он почувствовал приближение смерти и сам вынес себе приговор, не дожидаясь заключения врача. Конечно, король боролся изо всех сил, потому что знал: каждый отсроченный день, каждый день, отвоеванный у болезни, – это день, выигранный для малолетнего наследника.

24 августа после ужина Людовику стало так плохо, что он отпустил придворных, позвал священника и исповедался. Нога короля почернела, и это было очень похоже на гангрену. Врачи не придумали ничего более остроумного, как сказать, что «весьма смущены». Его Величество, заявили они, «страдал ознобом с Троицы», и теперь болезнь осложнилась из-за того, что больной пренебрегал лечением.

25 августа король потерял сознание, у него начались судороги. Очнувшись, Людовик потребовал предсмертного причастия. Как свидетельствует Данжо: «Посчитав с этого момента, что ему осталось жить всего лишь несколько часов, он стал действовать и все приводить в порядок, как человек, который должен сейчас умереть, и делал это с беспримерной твердостью, присутствием духа и благородством».

Король стал перечитывать завещание и делать пометки на полях. Маркиза де Ментенон тихонько сидела в углу. Ее присутствие Людовик терпел до самого последнего часа, изо всех сил скрывая раздражение. Пытаясь не обращать внимания ни на нее, ни на любопытных придворных, которые то и дело тайком пробирались в спальню, Людовик вызывал по очереди тех, кому собирался дать предсмертные указания. Каждый подходил к умирающему, выслушивал его, а потом, весь в слезах, удалялся в соседний кабинет.

Бассейн Аполлона

26 августа толпа народа стояла около спальни монарха; было заполнено все пространство между большими апартаментами и Зеркальной галереей. «Около десяти часов медики перевязали ногу короля и сделали несколько надрезов до самой кости; и когда увидели, что гангрена уже достигла такой глубины, то не осталось сомнения, вопреки всем надеждам на лучший исход, что она идет изнутри и что никакие лекарства не смогут спасти больного». Маркиза де Ментенон присутствовала при этих пытках. Сначала король ласково попросил ее удалиться. Она сделала вид, что ушла, но на самом деле осталась. Тогда король сказал, что «раз никакие лекарства не смогут ему помочь, он просит ему позволить хотя бы умереть спокойно».

К королю подвели малолетнего дофина. Будущему Людовику XV в то время было чуть больше пяти лет. Король-Солнце его поцеловал и произнес: «Мой дорогой малыш, вы станете великим королем, но счастье ваше будет зависеть от того, как вы будете повиноваться воле Господа и как вы будете стараться облегчить жизнь ваших подданных. Для этого нужно, чтобы вы избегали, как могли, войну: войны – это разорение народов. Не следуйте моим плохим примерам; я часто начинал войны слишком легкомысленно и продолжал их вести из тщеславия. Не подражайте мне и будьте миролюбивым королем, и пусть облегчение участи ваших подданных будет вашей главной заботой».

После этого Людовик подозвал служащих двора и прислугу. Слабым, но твердым голосом он сказал им: «Господа, я доволен вашей службой; вы служили мне верно и с большим желанием мне угодить. Я очень сожалею, что недостаточно, как мне думается, вознаградил вас за это, но обстоятельства последнего времени мне не позволили это сделать. Мне жаль расставаться с вами. Служите моему наследнику с таким же рвением, с каким вы служили мне; это пятилетний ребенок, который может встретить немало препятствий, ибо мне пришлось преодолеть их множество, как мне помнится, в мои молодые годы. Я ухожу, но государство будет жить всегда; будьте верны ему, и пусть ваш пример будет примером для остальных моих подданных. Будьте едины и живите в согласии, в этом залог единства и силы государства; и следуйте приказам, которые будет вам отдавать мой племянник. Он будет управлять королевством; надеюсь, что он будет это делать хорошо. Надеюсь также, что вы будете выполнять свой долг и будете иногда вспоминать обо мне».

Осталось только проститься с дамами. Данжо удивлялся, «как король мог выдержать плач и такие стенания».

Все это время король знал, что за дверями его спальни разгораются страсти и амбиции, но произносил слова любви, призывал к миру и спокойствию. Данжо записал: «Последние моменты жизни этого великого монарха показывают христианскую стойкость и героизм, с которыми он встретил приближение смерти. Он сохранил полную ясность ума и твердость характера до самого последнего момента жизни и, говоря с нежностью и добротой со всеми, с кем пожелал говорить, сумел сохранить свой авторитет и величие до последнего вздоха. Ручаюсь, что самые страстные проповедники не смогли бы красноречивее и трогательнее сказать то, что он сказал, найти более достойные выражения, которые наиболее ярко выявили бы те черты, которые свойственны были ему как настоящему христианину, настоящему герою, королю-герою».

Боскет Дам

Раннее утро в версальском парке.

Оранжерея и Озеро швейцарцев

27 августа Людовик XIV вызвал де Поншартрена[156] и сказал ему: «Как только я умру, вы тотчас пошлете королевскую грамоту с приказом отнести мое сердце в церковь иезуитов и поместить его там таким же образом, как и сердце моего покойного отца. И я не хочу, чтобы на это было истрачено денег больше, чем тогда». Данжо говорил, что приказ отдавался таким спокойным тоном, будто Людовик распоряжался построить какой-нибудь новый фонтан в Версале.

На следующее утро король, проснувшись, увидел у своей постели плачущих слуг. Он обратился к ним: «Почему вы плачете? Вы думали, что я бессмертен? Я так о себе никогда не думал, и вы должны были давно уже быть готовы меня потерять, учитывая мой возраст». Гангрена значительно продвинулась, и король, «хотя и находился в полусознательном состоянии, заявил, что он улетучивается».

Салон Венеры. Король Людовик XIV

К 31 августа проблески сознания у короля наступали все реже и реже. В половине одиннадцатого вечера в королевской спальне прочитали молитвы на исход души. Моление произвело удивительный эффект. Данжо говорит: «Голоса священников, читающих молитвы, привели в действие механическое сознание короля, который во время чтения этих молитв стал произносить громче, чем они, “Богородица Дева, радуйся” и “Символ веры”, и это несколько раз подряд, но явно бессознательно, благодаря привычке, которую имел король их произносить».

Король скончался утром 1 сентября. Данжо сказал: «Он отдал Богу душу без малейшего усилия, как свеча, которая погасает».

В реестре могил версальского прихода Божией Матери свидетельство о смерти монарха появилось с шестинедельным опозданием. Никто и не подумал выделить Королю-Солнцу отдельную страницу. Реестр наглядно показал равенство всех перед лицом смерти.

Имя Людовика XIV находится в окружении имен его слуг: прачки из королевского дома, дочери повара первого шталмейстера, сына форейтора принца де Рогана… Вскоре во Франции все чаще стала произноситься фраза: «Ах, если бы король знал!» Она оправдалась полностью. Людовик Великий оказался незаменимым. Его преемники, Людовик XV и Людовик XVI, оказались простыми хранителями безжизненного музея, где никогда не смогли ни отреставрировать старые картины, ни поменять местами художественные экспонаты, ни обогатить коллекцию удачными приобретениями. Все это в полной мере касается и столь любимого Королем-Солнцем Версаля.

Смерть короля. Скульптура

Этим правителем восхищались даже те люди, которые не разделяли его убеждений. Лейбниц[157], немец и протестант, назвал Людовика XIV одним из самых великих королей, которые когда-либо были на свете. Для потомков имя Короля-Солнца навсегда останется неразрывно слитым с Версалем, и каждый раз, глядя на дворец, на сады и парки, на фонтаны и боскеты Версаля, мы будем видеть образ мудрого и великого правителя.

Краткий обзор Версальского комплекса

Версаль при Людовике XIII был простым каменным замком в несколько комнат; при его сыне он превратился в гигантский дворец – резиденцию-символ власти сильного государя.

Этот величественный комплекс строился в период с 1666 по 1680 год. Версальский ансамбль – в высшей степени характерное и яркое произведение французского классицизма XVII века.

Но прежде всего Версаль – это демонстрация великих хозяйственных достижений Франции в годы правления первых Бурбонов. Так, например, Зеркальная галерея была не только выражением исканий новых пространственных и световых эффектов, она стала возможна только благодаря достижениям французской стекольной промышленности, ее первых побед над Венецией.

Три версальских проспекта – это не только завершение дворцовой перспективы, но и памятник дорожного строительства, которое много позже прославленный Вольтер сравнивал с знаменитыми дорогами Древнего Рима. Наконец, фонтаны и бассейны версальского парка также следует признать несомненным техническим достижением.

Провозглашение Версаля королевской резиденцией не было простым королевским капризом. В это время личная вражда Людовика с остатками феодальной Фронды совпадала с государственной необходимостью создания нового центра, нового стиля жизни, нового искусства как выражения победы над сепаратизмом феодальной аристократии.

Великолепие настенной скульптуры Версаля

Эту идею и должен был выразить Версаль. Запечатлеть в архитектурных образах мощь французской государственности – такова одна из главных общественно-политических задач, поставленных перед строителями Версальского дворца и парка. Идея единства, идея порядка, идея системы – вот что противопоставлял Людовик XIV раздробленности, к которой стремилась феодальная знать. В формах искусства это означало чувство меры, тектоническую ясность, представительность, преодоление интимности, присущей французскому зодчеству XVI – начала XVII столетия.

Искусство Версаля является воплощением законченного и последовательного мировоззрения классической эпохи французской государственности. Характер Версальского комплекса, безусловно, можно назвать барочным, но дух барокко выражается скорее всего именно в пространственном размахе, а не в декоре или формах чисто архитектурного стиля. В то же время искусство чистого барокко никогда не могло устоять перед искушением сказать больше того, что можно сказать средствами искусства. Если же говорить о рококо, то оно окончательно утратило чувство художественной правды, подменяя его просто украшательством.

Архитектура Версаля очень далека от крайностей как барокко, так и рококо. Создавая дворец, архитекторы разделили огромную массу здания, подчеркнув боковые крылья, выразив таким образом торжественность и представительность. В средней части центральный ярус подчеркивается рядом ионических колонн, на которых основан антаблемент[158], увенчанный статуями. В боковых крыльях можно наблюдать аналогичную схему построения.

Если использовать метод чистого комбинирования различных ренессансных форм, то ни за что не удалось бы преодолеть монотонность растянутого фасада. Но изящества архитектурной пластики и выразительности удалось достигнуть за счет включения статуй, декоративных урн и трофеев. Интересно, что именно в подобных строениях с максимальной силой проявила себя функция барочных форм.

Версальский стиль задал тон искусству всей Европы. Каждый князь в Германии желал иметь свой маленький Версаль. Дворцы в это время мыслились не просто как строения, но как особое пространство, где своими согласованными действиями архитекторы, скульпторы и живописцы творили небывалый фантастический мир. Природные ландшафты планировались наподобие сценических декораций. Дикая природа преображалась в парки. Никогда еще в истории художники так смело не планировали окружающую среду по своему усмотрению. Им была предоставлена исключительная возможность воплощать свои самые изощренные фантазии в камне. Конечно, на претворение в жизнь грез порой не хватало материальных средств, но все же самые смелые и эксцентричные проекты нашли выражение и навсегда изменили облик многих европейских городов. В частности, таким смелым проектом явились и версальские постройки.

Королевская аллея. Артемисия

Королевская аллея. Кипарис с ланью

Надо сказать, что в XVII столетии мировым центром всех искусств являлся Рим. Он был средоточием формирования самых разнохарактерных художественных явлений. В этой творческой лаборатории сложились великие стилистические направления той эпохи – барокко и классицизм. Многие мастера французского классицизма обучались в Риме.

Когда в 1664 году был объявлен конкурс на проект восточного фасада Лувра, соперничали только французские и итальянские зодчие.

Когда молодой Людовик XIV принимал у себя великого старца Бернини, последний выспренно заявил: «Я видел, сир, дворцы императоров и пап, дворцы королей, которые мне встречались на пути от Рима до Парижа, но для короля Франции нужно создать нечто более величественное и прекрасное, чем все это». Даже привыкшие к придворному фимиаму приближенные короля пришли в неописуемое изумление, а Бернини присовокупил к сказанному: «И пусть мне не говорят здесь о чем-то невеликом!» Король мягко отвечал, что хотел бы сохранить уже существующие строения в их первозданном виде, однако Бернини продолжал настаивать на решительном изменении двора в Лувре. Переделав гармоничный квадратный двор Лево, он сразу нарушил бы его первоначальные пропорции и симметрию.

Французские архитекторы пришли в отчаяние. Они буквально заваливали Кольбера конкретными проектами строительства Лувра. В то же время Бернини становился все более и более невыносимым.

Терпение короля лопнуло, и в феврале 1664 года Бернини отбыл в Рим, увозя с собой денежное вознаграждение в размере 30 000 ливров и назначенную пенсию в 6000 ливров. Проект итальянского мастера положили под сукно, а строительство возглавили Лево, Перро и Франсуа Дорбе. Так было положено начало расцвету французского искусства, получившего название «классицизм». Этот стиль был благороден, без излишней сухости и абстракций, логичный и человечный, начисто лишенный вульгарности. Версаль явил собой ярчайший образец такого стиля.

В XVII столетии увеличилось число мастеров, непосредственно связанных с дворами государей. Это были дворы не мелких государств, а центры абсолютных монархий, соответственно деятельность художников приобрела другие функции и иной размах. В условиях усиления авторитарности государственной власти при абсолютистском режиме придворное искусство неизбежно несло на себе ее яркую печать.

Образ художника-творца как проводника абсолютистской идеи и в какой-то степени администратора воплощает в себе Шарль Лебрен. Его деятельность была чрезвычайно широкой по охвату и многосторонней. В руках Лебрена находилось руководство живописными и декоративными работами в период создания Версаля как символа утверждения неограниченной монархии. Формы административного управления неизбежно были перенесены в творческую деятельность, а сфера искусства в свою очередь стала одной из частей государственного механизма.

Памятник Андре Ленотру в Версале

Именно в политике абсолютистского государства обнаруживаются корни специфической барочной патетики. Барокко по своей сути – искусство патетическое и превозносит все, что является для художника объектом изображения, – события, человека, природу. Образ барокко – всегда образ на пьедестале, во всяком случае, подлинное величие сливается с откровенным возвеличиванием. Французское барокко всецело олицетворяло официальное начало, причем со значительным светским уклоном.

Наиболее весомым оказался вклад барокко в архитектуру. Вероятно, здесь сыграла свою роль специфика этого вида искусства, теснее других связанного с практической жизнью и играющего основную роль в создании той среды, которой окружает себя человек, тем более что зодчество играло главную роль в синтезе искусств.

Барокко строится на активном взаимодействии пространства и объемных форм. Всепроникающая сила пространства вступает во взаимодействие с живой пластикой архитектурной массы. Она то поддается природному объему, то активно сопротивляется ему, и в результате возникают самые неожиданные мотивы линейной и объемной конфигурации. При этом зритель как бы включается в круг переживаний, в который его завлекает барокко, и словно присутствует при рождении архитектурных форм и способен переживать их последующее развитие и бытие.

Архитектурные фасады изгибаются словно сами по себе, фронтоны растягиваются, из толщи стен вырастают колонны, пилястры, наличники и всевозможные элементы декора – волюты, картуши, гирлянды, медальоны. Очень важна в этом случае роль световой и воздушной среды (вот почему ни одна из фотографий не может дать представление об истинном очаровании Версаля). Условия освещения, неуловимо меняющиеся в течение дня, образуют невыразимую динамику светотени, без которой сооружения утрачивают большую часть выразительности. Конечно, в архитектуре барокко применяются и традиционные ордерные формы, но они настолько кардинально трансформируются, что приходят в противоречие с объективной логикой, которая, собственно, и составляет смысл ордерной системы.

Водный портал. Нимфа

Что касается барочной скульптуры, то в ее созданиях преобладают либо чисто официальные тенденции, либо земные стихии, предстающие в динамике поистине космического порыва. Этот внутренний порыв наделен такой силой, что сами персонажи кажутся лишь его почти пассивными носителями. Официальная скульптура представляет парадные статуи монархов. Земные стихии лучше всего выражены в скульптурах городских фонтанов и садово-парковой пластике.

Светская барочная живопись отличается разнообразием официального репертуара. Жанр панегирика показан в многочисленных сценах триумфов, аллегорий, баталий, исторических сцен. Особое место в светской живописи занимают монументальные фресковые композиции в сооружениях дворцового характера. Здесь можно отметить работы Ш. Лебрена и его версальские росписи.

Что же касается классицизма, то как ведущая стилевая система он наиболее полно проявился во Франции. Причем классицизм выступал в тесном слиянии с барокко. Об этом свидетельствуют строения Лево и Мансара и конечно же весь Версальский комплекс.

В идеале классицизм должен был бы представлять противоположность барокко, так как его целью является ясная геометрия архитектурных форм, строгость линий, четкость объемов, стройный замысел композиции и отчетливая архитектоника масс. Однако зодчество XVII столетия не могло воплотить такую задачу в ее полном объеме, поскольку, во-первых, было генетически связано с барочным стилем, а во-вторых, классицизм понимал разумное начало прежде всего как организующее. Таким образом, классицизм вполне отвечал поставленным перед ним задачам и не столько выражал идеи, сколько показывал возможности использования архитектоники.

Ярким образцом синтеза барокко и классицизма являются исполненные торжественной представительности постройки Клода Перро.

Еще далее от античных образцов отстоят работы Лево и Мансара. В целом французский классицизм сумел выработать такие формы архитектурного языка, которые импонировали как абсолютной монархии, так и буржуазному общественному строю. Вероятно, в этом кроется секрет невредимости Версаля в горниле мятежей и революций.

Интерьеры барочных зданий производят впечатление невероятной пышности. Организующее начало зачастую выражается в настолько резкой форме, что противоречит пониманию теории разумного в классицизме. Перспективы Версальского комплекса настолько грандиозны, что кажутся уходящими в беспредельность. Его динамика настолько активна, что намного превышает общепринятые нормы классического. На полкилометра тянется ничем не нарушаемая горизонталь карниза Версальского дворца. Эта линия настолько олицетворяет собой идею общего единства, что это входит в противоречие с принципами гармонической взаимосвязи архитектурного памятника и его природного окружения.

Своей высшей точки такие тенденции достигают в преобразовании, которому подвергают окружающий ландшафт мастеров французской садовой архитектуры. Если посмотреть на анфилады парковых аллей и перигол[159], то можно увидеть в силуэтах подстриженных деревьев и кустов абстрактные геометрические фигуры – шары, кубы, пирамиды, конусы. Порой они образуют живые стены и ограды и создают изысканный фон для живописных и динамичных силуэтов барочных скульптур. Безусловно, подобное мировосприятие противопоставлено живой естественности природы, зато очень близко по духу барокко.

Если обратимся к старинным хроникам, то узнаем, что в начале XVII века Версаль был поселком, где проживали всего 500 человек. На месте будущего дворца можно было увидеть ветряную мельницу. Кругом расстилались болота и бескрайние поля. Наконец, в 1624 году неподалеку от старинной деревушки Версаль по распоряжению Людовика XIII был выстроен небольшой охотничий замок.

В 1632–1638 годах загородная резиденция, так полюбившаяся королю, была самым решительным образом перестроена малоизвестным архитектором Филибером ле Руа. На месте замка появился новый П-образный дворец, выполненный из кирпича и камня, который впоследствии сохранял свое значение ядра общей композиции. Сен-Симон назвал этот древнейший Версальский замок карточным домиком. Замок был перестроен по распоряжению короля в 1632 году архитектором Лемерсье[160]. В эти же годы король приобрел находившийся рядом участок вместе с полуразрушенным дворцом архиепископа и расширил за его счет парк.

Дворец Людовика XIII имел четыре угловых павильона. Его двор, обращенный к современному городу, был замкнут семиарочной аркадой с большим порталом посередине. Снаружи замок окружал широкий ров.

По свидетельству современников, интерьеры строения, в противовес его простым по архитектуре фасадам, были очень богато оформлены. Внутри замок состоял из четырех покоев, декорированных штофными обоями и картинами. Из древнейших частей Версальского дворца лучше всего сохранился фасад, выходящий в Мраморный двор.

Настоящей перестройкой Версаля занялся Людовик XIV. Одновременно с перестройкой замка во дворец архитектор и знаменитый садовод Андре Ленотр приступил к созданию большого парка, используя естественный массив леса. В 1668 году, знаменательном для Версаля, Людовик XIV развернул строительные работы по созданию грандиозной загородной королевской резиденции. Первоначальный дворец решили сохранить и расширить за счет пристройки крыльев.

Мраморный двор

Работы возглавили, как уже не раз говорилось, Лево, Лебрен и Ленотр. Луи Лево развил первоначальную композицию дворца при помощи пристройки крыльев, которые обрамляли так называемый Мраморный двор, в самом деле выложенный мраморными плитами.

В 1670-х годах архитектор Жюль-Ардуэн Мансар еще больше расширил дворец, пристроив корпуса, сильно выдвинутые во двор и фланкирующие его переднюю часть, получившую наименование Королевский двор. Ему же принадлежит заслуга создания крыльев, отходивших к югу и северу от дворца, выстроенного Ленотром. Фасады крыльев по сторонам Королевского двора в колонном ордере эффектно оформил архитектор Жак-Анж Габриэль[161] в 1771–1773 годах.

Так постепенно образовалась вместе с первоначальным дворцом своеобразная глубинная ступенчатая композиция с Мраморным двором, Королевским двором и Передним двором, расположенная между параллельными министерскими корпусами, сдвинутыми от основной оси, что позволило расширить этот двор, со стороны города огражденный чугунной изысканной оградой на высоком каменном цоколе. Передний двор был замощен клинкером. Он полого поднимался от ворот к дворцу. В 1834 году на самой высокой отметке главной оси был установлен конный памятник Людовику XIV, созданный Петито[162] и Картелье[163].

Королевский двор

Королевский двор размещается между Мраморным двором и статуей короля. Здания, расположенные по краям Мраморного двора, относятся к самому старому строению – замку Людовика XIII. Отсюда можно наблюдать широкую панораму, которая протянулась в восточной части почти до границ города. Крылья здания, северное и южное, раскинувшиеся в стороны от первоначального ядра, как и Зеркальная галерея, охватывающая первоначальный дворец с востока и выступающая в сад, были созданы в 1680-х годах Мансаром, который сумел придать композиции дворца совершенную законченность.

В северном крыле располагаются гобелены XVII столетия. Вытканные на холсте разнообразные сюжеты служат напоминанием о той эпохе. По размещению гобеленов можно в хронологическом порядке получить представление о царствовании Людовика XIII, а затем Людовика XIV. В каждом зале размещены полотна с самой разнообразной тематикой. На нижнем этаже находятся портреты Людовика XIII, королевы Анны Австрийской и маленького Людовика XIV. К военным и дипломатическим успехам молодой король пожелал добавить престиж утонченной культуры страны. Ему посчастливилось иметь у себя выдающихся мастеров и художников. Все этапы постройки Версаля запечатлены на картинах, в частности, художником Пателем[164].

Памятник Людовику XIV

В последующих залах воспроизводится придворная жизнь: приемы, празднества, изысканное окружение молодого короля и, наконец, его покровительство наукам.

Два зала на первом этаже посвящены различным эпизодам войн Людовика XIV. На картинах можно увидеть королевский двор, внимательно следящий за перемещениями армии. О страсти короля к архитектуре напоминают виды королевского дворца.

Интерес представляют и образы художников, скульпторов, которые трудились над оформлением королевских дворцов. Близкое окружение, приближенные, министры и королевская семья смотрят с полотен в следующих залах, где находится большое количество шедевров Пьера Миньяра.

В конце своего царствования Людовик XIV издал ряд непопулярных постановлений, омрачив на некоторое время ореол Короля-Солнца, но все же вслед за этим последовала и монаршья милость, совершенно очаровавшая королевский двор, и она, подобно последним отблескам солнца, склоняющегося к закату, озаряет последние залы.

Версальский дворец поражает протяженностью своих фасадов и, несмотря на разное время строительства, своей цельностью и органичностью. Совершенно непохожи один на другой фасады, охватывающие Мраморный и Королевский дворы, а также восточный фасад, исполненный благородного величия. Восточный фасад замыкает всю планировочную парковую композицию, спускающуюся террасами к наиболее удаленной части, где расположен канал в форме гигантского креста.

Основываясь на традициях итальянской архитектуры эпохи Возрождения, Лево и Мансар нашли строгий композиционный прием для фасадов Версальского дворца, применяя большой ордер. Колонны и пилястры сооружения возвышаются со стороны парка на цокольном этаже, решенном в виде непрерывной аркады, пилоны которой словно составляют горизонтальные русты.

Садовый фасад, протянувшийся на 680 метров, разделен сильно выдвинутым средним ризалитом[165], где расположена Зеркальная галерея и спокойно чередующиеся едва выступающие четырех-, шести– и восьмиколонные портики.

В Версале со всей мощью проявилось искусство Лево и Мансара, которые обнаружили новые возможности в воспроизведении классического ордера, дополненного венчающими декоративными статуями на портиках, вазами и военными трофеями на парапете аттикового этажа. В этом нашли свое отражение искания французских архитекторов своего национального, оригинального ордера, которые смогли осуществиться благодаря инициативе Французской академии архитектуры.

Позже в дворцовый комплекс были включены два сооружения, имеющих особое назначение, – королевская часовня и оперный театр.

Дворцовый театр замыкает южное крыло с торца. Его объем внешне почти не выявляется. Оперный зал поистине несравненен по роскоши и изобретательности декоративной отделки. Это самая настоящая золотая симфония, создание архитектора Ж.-А. Габриэля.

К самому позднему дворцовому интерьеру относится эпическая Галерея военных битв. В длину она достигает 120 метров, в ширину – 13 метров. Все стены галереи заполнены картинами с батальными сюжетами. Эта галерея создавалась в 1836 году на месте старых комнат наследников и контрастирует своей тяжеловесностью со всем окружением. Подобное оформление – явное свидетельство вырождения стиля ампир.

Можно сказать, что официальная архитектура абсолютизма Людовика XIV, подготовленного трудами Сюлли и завершенного Ришелье, получила невиданный до этой поры размах. Интерьеры старых французских дворцов предшествующей эпохи интимного жилого характера сменяются величественными анфиладами, подражающими итальянской архитектуре, и парадными залами, служащими для размещения придворных согласно их рангу и званию. Это, по существу, приемные, которые то предшествуют королевскому кабинету, то служат салонами, столовыми, смотря по обстоятельствам. Покои королевских апартаментов располагались с таким расчетом, чтобы между Лестницей послов – исходным пунктом движения – и его конечной точкой – королевской спальней – было наибольшее число промежуточных звеньев.

Галерея бюстов

Эта последовательность покоев сказывается и в красочном и пространственном решении отдельных интерьеров. Их декорирование целиком подчинялось этому замыслу.

Архитектура интерьеров Версальского дворца стремится к созданию в каждом зале целостного пространственного впечатления с легким выделением задней стены. Так, в зале Дианы на этой стене был расположен погрудный портрет Людовика XIV работы Бернини; в зале Венеры – его портрет в образе римского воина работы Варена. Каждый зал как бы имел свою лицевую сторону, свой фасад.

Анфиладный принцип планировки торжествует в знаменитой Зеркальной галерее Мансара. В сущности, это даже не тронный зал, а настоящий проспект длиною 73 метра, улица, крытая огромным коробовым сводом, прообраз позднейших пассажей. Здесь было особенно важно украсить свод и стены так, чтобы они не перегружали пространство и не чинили препятствий бесконечному людскому потоку. Здесь пространство приобрело изящество и легкость. В этом отношении Зеркальная галерея выгодно отличается от зала Венеры, несколько перегруженного картинами в багетных рамах.

В анфиладное расположение включена часовня. Правда, со стороны она оставляет впечатление инородного тела, что дало основание Сен-Симону сравнить ее с катафалком, но внутри она непосредственно связана с анфиладой парадных зал посредством особого вестибюля, который прямо примыкает к хорам.

В систему анфилады включена даже королевская спальня. Только низкая балюстрада отделяет ложе короля от текущего мимо потока придворных. Для того чтобы не разрезать этого потока, лестницы располагаются в стороне от движения. Жилые помещения приносятся в жертву парадным залам. В этом смысле Версаль является образцовым типом парадного расположения помещений.

Как уже говорилось, своего совершенства достигает в Версальском дворце принцип анфиладной планировки, который идеально соответствует придворному церемониалу культа королевской личности. Король-Солнце проводил символические аналогии между собственной личностью и античными героями и, прежде всего, дарующим свет и тепло богом солнца Аполлоном.

Анфилада берет свое начало у Лестницы послов. Она охватывает П-образную центральную часть дворца со стороны парка. На втором этаже предлестничного зала по направлению к первому повороту, где на углу садового ризалита расположен зал Войны, начинается целый ряд залов и гостиных: Изобилия, Венеры, Дианы, Марса, Меркурия, Аполлона. Их двери, как бы смещенные к окнам, кажутся пронизанными единой осью.

Салон Изобилия служил передней, когда часовня находилась в салоне Геракла. Из нее можно было попасть в Кабинет достопримечательностей, где хранились коллекции золотых и серебряных изделий. Это обстоятельство и вдохновило создателей салона дать ему название – салон Изобилия. Оба салона декорированы занавесями из зеленого бархата с золотой отделкой. Такой же материей обиты стулья. В настоящее время посетители могут любоваться здесь портретами герцога Анжуйского, который стал королем Испании Филиппом V, дофина, его отца и брата, герцога Бургундского. Эти портреты выполнены Риго. Здесь же находится портрет сына герцога Бургундского, Людовика XV, написанного с особым воодушевлением Ж.-Б. Ван Лоо[166].

Роспись потолка в салоне Венеры

Салон Венеры во времена Людовика XIV выходил на великолепную Лестницу послов. На росписи потолка в центре изображена Венера, которая подчиняет себе божества власти. В глубине у стены помещены мраморные колонны ионического ордера. На боковых стенах искусная живопись мнимых перспектив ведет в непрерывный ряд дворов и галерей античных дворцов. Автор Ж. Руссо изобразил между окнами на стенах фигуры Мелеагра и Атланты, которые кажутся совершенно правдоподобными. Напротив окон, в нише, находится статуя Людовика XIV, молодого короля. Автор скульптуры – Ж. Варен. Король изображен одетым в военную форму, несколько на античный манер. Этот образ великого монарха в расцвете лет и блеске славы помещен в том месте, которое выбрал сам Людовик XIV. Вечерами столы этого салона украшаются вазами с цветами и фруктами, сложенными в виде пирамид.

Салон Дианы знаменит своей росписью потолка, выполненной Габриэлем Бланшаром[167]. Она воспроизводит легенду о Диане и представляет сестру Аполлона, королеву ночи, богиню охоты и навигации. Темы на сводах проиллюстрированы темами из античности. В 1685 году Людовик XIV велел поставить сюда свой бюст. В середине комнаты находился бильярд, где часто играл сам король. Над камином можно увидеть полотно Делафосса[168] «Жертвоприношение Ифигении». Противоположную стену украшает роспись Бланшара «Диана и Эндимион».

Салон Марса вначале был залом охраны, затем служил залом для игр и балов. С каждой стороны камина располагались балконы для музыкантов. В зеркалах между оконами отражались люстры и подсвечники. На потолке салона изображены сюжеты на военную тематику. В центре находится Марс, в повозку которого запряжены волки. Над камином размещено полотно Доминикэна[169], представляющее царя Давида, играющего на арфе. Здесь же – два парадных портрета, Марии Лещинской[170] работы Ш. Ван Лоо[171] и Людовика XV работы Риго.

На потолке салона Меркурия изображено греческое божество в колеснице, запряженной петухами. Впереди ступает Утренняя Звезда в окружении Искусств и Наук. Своды расписаны античными сюжетами. В глубине салона расположена парадная кровать. Когда-то ее перила и вся мебель были выполнены из серебра. Серебряные изделия были переплавлены в 1689 году. Сейчас единственным свидетельством былой роскоши являются автоматические часы, сделанные в 1706 году часовщиком Антоном Мораном для Людовика XIV. Каждый час куранты играют старинную музыку, и в это время из дверцы «Реноме» появляется скульптура Людовика XIV и как будто спускается с облаков.

В глубине салона Аполлона на эстраде возвышается серебряный трон. Под этими сводами, посвященными богу солнца, король давал торжественные аудиенции послам. Вечерами здесь играла музыка и устраивались балы.

Король Людовик XV

Потолок, разделенный на пять секторов, расписан Лебреном. В центре изображен сам Аполлон в колеснице, запряженной четырьмя лошадьми. Его сопровождают Четыре времени года. Две женщины в нижней части символизируют Францию и Королевское Величие. По углам расположены аллегории четырех частей света. Над камином находится портрет Людовика XIV работы Риго, а напротив – парадный портрет Людовика XVI. Декор завершается гобеленами «История короля Франции», большими канделябрами из позолоченного дерева (XVIII век), картинами и старинными коврами.

Зал Войны несет на себе основной акцент анфилады. Здесь кульминация всего архитектурного действа. Особого эффекта достигает анфилада за счет фантастической Зеркальной галереи – создания Мансара. Зал Войны длиной 75 метров и шириной 10 метров с живописными медальонами кисти Лебрена на коробовом своде прославляет военные победы Людовика XIV. Мраморная отделка словно излучает холодный голубой отсвет и подчеркивает строгость и величие парадного зала. Арочным высоким окнам на внутренней продольной стене вторят аналогичные по форме и размерам зеркала, и это создает ощущение безграничной ширины зала, который в конце замыкается залом Мира.

В зале Мира анфилада под прямым углом резко меняет направление и ведет на половину королевы, завершаясь большим залом Гвардии и парадной Лестницей королевы. В отделке некоторых из этих помещений принимал участие Шарль Лебрен.

Следующую анфиладу, несколько менее парадную, составляют залы, окнами обращенные к Мраморному двору, точно на оси симметрии которого, примыкая к середине Зеркальной галереи, располагается святая святых дворца – спальня короля. На отделке помещений малой анфилады работали отец и сын Габриэль в 1730-х годах.

В апартаментах короля расположен Кабинет совета. Там был установлен большой стол, покрытый роскошным голубым сатином, сотканным в Лионе. Таким же образом украшены два стула, позолоченные в эпоху Регентства. На этом письменном столе был подписан договор 28 июня 1919 года. На красном мраморном камине стоят позолоченные бронзовые часы, изготовленные в 1754 году для Людовика XV, а также две севрские фарфоровые вазы, над которыми возвышаются две бронзовые фигуры – Марса и Минервы.

Рядом с комнатой короля располагается Бычий глаз, или Слуховое окно. Две группы скульпторов создали здесь забавный карниз для детских игр. Тут же находится семейный портрет Людовика XIV и стол с перекладинами из позолоченного дерева и крышкой, оформленной флорентийской мозаикой. В комнате поставлены бюсты Людовика XIV, Людовика XV и Людовика XVI.

Салон Мира относится к апартаментам королевы. Его мраморные стены декорированы бронзовым орнаментом с элементами военных атрибутов. Позолоченный потолок расписан Лебреном и символизирует апофеоз Франции как мировой державы. Суровым и драматическим темам, которые живут в салоне Войны, здесь противопоставлены мирные сюжеты. Над камином, выполненным из зеленого мрамора, висит овальная картина «Людовик XV, дающий мир Европе», написанная в 1729 году Ф. Лемуаном.

Комнату королевы обустраивали с 1671 по 1680 год для Марии-Терезии. В 1729 году декор обновили для Марии Лещинской. На потолке расположены четыре медальона с рельефными изображениями аллегорий Милосердия, Щедрости, Верности и Благоразумия. В 1770 году Мария Антуанетта[172] велела оживить декор двуглавым орлом австрийского дома. В 1773 году по приказу королевы над зеркалами, находящимися в проемах между окнами, поместили ковры с изображениями матери и брата Марии Антуанетты, а также Людовика XVI.

В салоне Знати ничего не осталось от оформления, сделанного для королевы Марии-Терезии, если не считать потолка, разрисованнного Мишелем Корнелем[173]. Для сюжетов выбрали тематику искусств, которыми занимались самые знаменитые женщины античности. Сейчас этот салон восстановлен в том виде, в каком он был во времена Марии Антуанетты. Здесь находятся вытканный портрет Людовика XVI, каминный экран, несколько складных стульев, люстра и шикарный старинный ковер. В салоне Знати королева назначала аудиенции.

Салон Большой прибор выбрали для демонстрации известной картины Виже-Лебрён[174] «Мария Антуанетта со своими детьми». В этой комнате устраивались театральные представления, балы и концерты. Название «Большой прибор» означало, что король и королева обедали здесь публично.

На потолке в зале Охраны изображен владыка богов Зевс, который пересекает небо в медной колеснице, запряженной орлами. Зевса сопровождают аллегорические фигуры Справедливости и Милости. В этом зале ночью и днем бодрствовала охрана. Ее преданность позволила Марии Антуанетте 6 октября 1789 года избежать неистовства мятежников, которые захватили Версальский дворец.

Зал коронации был выбран королем Луи Филиппом с момента создания Музея французской истории для того, чтобы воскрешать в памяти пышность декора великой империи и напоминать о ее роскоши и блеске. Настоящей жемчужиной зала является огромная картина «Коронование Жозефины».

В Кабинете сражений Луи Филипп разместил 30 огромных полотен, 82 бюста знаменитых полководцев, 16 бронзовых столов, на которых велел выгравировать имена героев, отдавших жизни за Францию.

Кроме того, во времена правления Людовика XIV часовней служил салон Геракла. Все его стены декорированы мрамором различных оттенков, который привозился из разных районов страны. Мраморный камин, украшенный великолепной позолоченной бронзой, выполнил Антуан Вассе.

В течение трех лет, с 1733 по 1736 год, Франсуа Лемуан расписывал потолок. На нем изображено 142 персонажа, которые, по античным преданиям, принимали участие в апофеозе Геракла. Прославление этого героя служит наглядным доказательством того, что «добродетель человека делает его выше самого себя, заставляет выполнять даже самую трудную работу, преодолевать даже самые тяжелые препятствия и, наконец, ведет его к бессмертию», как впоследствии напишет сам художник. Композицию и колорит росписей Лемуан подбирал так, чтобы они гармонировали с двумя полотнами Веронезе: «Обед Христа у Симона-фарисея» и «Елеазар и Ревекка». После этой работы, покорившей Короля-Солнце, Лемуан стал признанным первым художником короля. Однако мастер к тому времени был уже настолько утомлен, что не почувствовал радости успеха. Через несколько месяцев он покончил с собой.

Залы Консульства и Империи расположены в аттике, на нижнем этаже южного крыла. Эти залы заполняют картины, заказанные Наполеоном I для своих резиденций. В аттике представлены полотна, выполненные гуашью, малых и средних форм. Все они изображают эпоху Наполеона Бонапарта.

Живописец Гро[175] увековечил знаменитый подвиг генерала Бонапарта на Аркольском мосту. Египетскую экспедицию запечатлел Лежен[176], Вторую итальянскую кампанию – Франсуа Жерар[177], ученик Давида[178]. Последний был во времена Империи очень популярен. Жерара называли «королем художников и художником королей».

Версаль гордится тем, что обладает блестящей коллекцией миниатюрных портретов, известных под названием «Эскизы Жерара». В зале Империи находятся парадные портреты Наполеона Бонапарта; акварели, напоминающие о Третьей коалиции (1805), над которой император одержал победу 2 декабря в битве при Аустерлице; серия картин, посвященных Марии Луизе, будущей императрице.

Война с Россией изменила планы Наполеона. Для борьбы с ним в 1813 году объединилась вся Европа. Последние картины показывают агонию Великой империи, которая закончилась битвой при Ватерлоо в июле 1815 года и ссылкой императора на остров Святой Елены.

На нижнем этаже южного крыла находятся многие знаменитые полотна, собранные Луи Филиппом: «Капитуляция Мадрида» Гро, «Бунт в Каире» Жироде[179]. Эти картины создают очень живописную эпопею, прославляющую империю.

Версаль создавался во второй половине XVII столетия и в полной мере отразил архитектурные нюансы того времени, главным образом классицизма. Лишь некоторые интерьеры дворца, отделывавшиеся специально для Людовика XV и Марии Антуанетты, запечатлели причудливые фантазии стиля рококо.

С конца XVII столетия дворец-парк и город развивались параллельно. Они составили единую пространственную композицию на общей центральной оси симметрии.

Когда город близ королевской резиденции только начал формироваться, архитектор Мансар специально для его планировки разработал трехлучевую композицию. Чтобы достичь этой цели, он привел в геометрически правильную систему дороги, расходящиеся от Версаля в предместья Сен-Клу и Со, являвшиеся крайними лучами, и в Париж – по главной оси дворца. Все эти три лучевые магистрали сливались в едином центре у дворцовых ворот, на площади Армии.

Положение городских магистралей Версаля Мансар закрепил размещением Больших и Малых конюшен – каждой между средней и крайней улицами перед дворцом.

Конюшенные комплексы с дворами, раскрытыми на площадь Армии в сторону дворца, выстроены по проектам Мансара же. В городе имеется еще одно создание Мансара – церковь Богоматери, которая возводилась в одно время с дворцом, а также исторически важное здание с залом для игры в мяч.

Река Сонна

В планировке Версаля нашла свое новое выражение идея, за 100 лет до этого нашедшая воплощение при перепланировке Рима архитектором Доменико Фонтана[180]. Подобная идея трезубца, между прочим, имеет место и в планировке Петербурга первой половины XVIII столетия.

Ось, общая для композиции дворца, парка и города, не является только лишь формальным элементом. Эта ось объединяет в одно целое общее понятие того, что именуется Версалем. Дворец является органичным компонентом грандиозного парка, занимающего площадь 100 гектаров. Регулярный парк создавали в тесном сотрудничестве Ленотр и архитектор Мансар, поэтому все архитектурные творения Мансара, начиная от дворца и кончая круглой садовой колоннадой, так органично переплетаются с парком. Для Ленотра образцом служило парковое искусство Италии времен барокко.

Французский парк отличается симметричным расположением каждого элемента: газонов, боскетов, аллей, бассейнов, фонтанов и скульптур.

Если смотреть из окон Зеркальной галереи, то перед глазами предстанет величественная панорама. Особенно великолепен вид из ее центрального окна, расположенного на главной оси дворца и парка. У самого подножия здания, вдоль всего его фасада, раскинулся водный партер с просторными газонами и гладью фигурных бассейнов, обрамленных низкими гранитными бортами, а также декоративными статуями и вазами. Среди них распластались лежащие фигуры, символически изображающие реки Франции – Рону, Луару, Гаронну, – творение скульпторов Тюби, Ренодена, Куазевокса. К северу водный партер замыкается бассейном и фонтаном Нептуна, а к югу – оранжереей, для устройства которой Мансар виртуозно использовал естественный рельеф местности. Сразу за партером буйно раскинулся парковый массив вековых деревьев.

По главной оси за партером начинается более низкая терраса. Туда ведет широкая лестница, и там находится фонтан, посвященный матери Аполлона, Латоне. Сразу за фонтаном Латоны по оси далеко в глубь парка уходит просторная аллея с зеленым ковром посередине и ритмичными рядами статуй из белого мрамора по обеим ее сторонам. В конце аллеи расположен бассейн Аполлона. Дальше ось продолжается гладью Большого канала в форме креста. До настоящего времени все элементы этой композиции сохранились в первозданном виде.

Невыразимую прелесть парку придают многочисленные разнообразные фонтаны – Флоры, Сатурна, Бахуса.

Когда в России по повелению Петра I начал возводиться садово-парковый ансамбль в Петергофе, по выражению царя – «наподобие Версалии», то в итоге работ нескольких поколений архитекторов, мастеров садового, паркового, фонтанного и декоративного искусства было создано нечто иное, что, впрочем, было неизбежно, поскольку выражало совершенно иную идею – победу в Северной войне, в результате которой Россия получила свободный доступ к морю, а вместе с ним – предпосылки к широкому экономическому и культурному взаимодействию со странами Западной Европы. Точка соприкосновения с Версалем просматривается лишь в том, что и в одном, и в другом пригороде сочетаются дворец, парк, фонтаны и декоративные скульптуры. Версаль и Петергоф – воплощение двух совершенно различных миров; они поразительны, и каждый по-своему прекрасен, два произведения двух художественных гениев французского и русского народов.

Большой Трианон. Картинная галерея

Самостоятельным характером в Версале отличаются ансамбли Большого и Малого Трианона. Большой Трианон возводили архитекторы Мансар и Робер де Котт в конце XVII столетия. Облицовка фасада выполнена из цветного мрамора. Архитектура отличается сдержанностью и даже строгостью. Два корпуса объединяются открытой арочной колоннадой, выполненной Робером де Коттом. Главный декор экстерьера заключается в игре красок: белого мрамора, розового лангедокского, а также светлого камня. Здесь расположена видовая площадка, с которой открывается чарующая панорама парка на территории Крестового канала. Когда-то короли проводили здесь свой интимный отдых. Часть помещений подверглась переделке для Наполеона Бонапарта в стиле ампир.

Трианон появился как дворец из мрамора, яшмы и порфира, с изумительными садами; мрамор и камень придают ему необычайную гармонию, которую дополняют цветы партеров.

Известно, что дух версальских садов наполнен мифологической символикой. В Трианоне нет ничего подобного. Его сад отличается простотой, но эта простота – благородная, она словно хочет отдать дань уважения самой природе.

С 1761 года мадам де Помпадур склоняла Людовика XV к постройке малого дворца во Французском саду. Сейчас Малый Трианон – жемчужина Версаля. В 1763–1768 годах его возводили по проекту архитектора Ж.А. Габриэля. В экстерьере дворца лучше всего находят свое выражение особенности французского зодчества XVIII столетия, отмеченного прежде всего чертами классицизма с его стремлением к простоте и лаконичности архитектурного языка. Все четыре фасада сравнительно небольшого, квадратного в плане двухэтажного строения выполнены по одной композиционной схеме с акцентом в середине – портиком коринфского ордера, покоящегося на четырех опорах. Фланкируют портик выступающие ризалиты с окнами. Со стороны сада устроили террасу, на которую дворец раскрывается ордерной лоджией. Композиция здания так благородно проста, а пропорции настолько классически ясны, что это произведение Габриэля по праву считается величайшим памятником французского и мирового зодчества.

В Малом Трианоне все дышит интимным уютом. В отделке внутренних покоев можно заметить черты увядающего стиля рококо.

Романтический парк Малого Трианона создавал Клод Ришар[181], который в качестве идеального образца использовал английские парки с их свободной пейзажной планировкой. С какой-то невыразимой деликатностью в парк вкрапливаются мостики через протоки и павильоны. Самый ранний из них – Французский павильон, или Октагон. Он занимает пространство между Большим и Малым Трианоном. Это строение возводилось с 1749 по 1750 год архитектором Габриэлем. Позже Габриэль использовал павильон для композиционной связи новой постройки с дворцом Большой Трианон.

Через некоторое время архитектор Ришар Мик[182] возвел на островке, поднимающемся над водной гладью, Музыкальный павильон, или Бельведер. Это строение напоминает элегантную восьмиугольную бонбоньерку, а на излучине протока расположен храм Амура в виде открытой круглой колоннады. По своей сути – это реплика на античный архитектурный образ ротонды.

Здесь же расположен Новый зверинец, построенный Габриэлем примерно в 1749 году. Под его кровом находят приют животные, которых часто используют для того, чтобы выводить новые породы. Здесь есть ферма, голубятня, курятник, хлев и молочная ферма.

На востоке можно увидеть цветник под названием Французский сад. В 1750 году посреди этого цветника Габриэль выстроил небольшую беседку. В плане она крестообразная. Четыре комнаты размещаются вокруг просторного круглого салона, украшенного карнизом, над которым изображены животные птичьего двора, разводимые в Новом зверинце. К северу простирается ботанический сад.

Людовик XVI подарил Малый Трианон королеве Марии Антуанетте. Строительные работы начались в 1774 году, сразу после восшествия Людовика XVI на престол. В 1774–1776 годах разбили новые лужайки, в 1778–1781 годах возвели Бельведер, в 1779–1782 годах поставили скалу.

С Малым Трианоном связана история, приключившаяся с создателем поэмы «Сады» Жаком Делилем. Современники иронически рассказывали, что однажды Делиль, гулявший в парке, попался на глаза молодой королеве с расстегнутым воротом и в состоянии крайнего возбуждения. Он усиленно жестикулировал и метался по роще. Ее величество окликнула поэта. Аббат, хитрец, каких свет не создавал, тут же продекламировал превосходный отрывок из поэмы, над которой работал; этот отрывок как раз содержал самую искусную похвалу королеве:

Божественной красой хозяйки осенен,

Изыскан и богат прекрасный Трианон:

Блистая для нее, блистает он и ею.

Аббат Делиль вошел в моду на целый день. По инициативе королевы была создана в глубине парка Мельничная деревушка, выполненная в псевдонародном крестьянском духе. Самыми поздними произведениями Малого Трианона являются молочная ферма, мельница и хижина Марии Антуанетты. Их создал Ришар Мик перед самой революцией, в 1783–1786 годах. В характере этих строений нашло свое выражение влияние философа-просветителя Жана-Жака Руссо[183], в частности его идеализация патриархального быта на лоне природы. Это было время расцвета сентиментализма и пасторалей. В очаровательном ансамбле, который можно рассматривать как настоящую сельскую ферму, королева создавала видимость крестьянской жизни. Сюда она часто приходила вместе со своими детьми и избранными друзьями.

Мик выстроил и театр для Марии Антуанетты, здание которого искусно скрыто под сенью деревьев. Сейчас можно посетить только первый этаж, в котором недавние реставрационные работы улучшили декор XVIII века. Деревянный орнамент Гибера снова приобрел свежий вид. В столовой находятся картины, когда-то заказанные Людовиком XV. Музыкальный салон декорирован трехцветными дамасскими тканями. Мебель, расставленная как при императрице Евгении[184], напоминает о былой моде жить просто и вместе с тем изящно.

Императрица Евгения в окружении придворных дам.

Художник Франц Винтерхалтер

Революция не повредила Версальский дворец. Короля с семьей перевезли в Париж. С 6 октября 1789 года Версаль прекратил свое существование как королевская резиденция, а с 1837 года приобрел статус Национального исторического музея.

XVIII столетие – век непоправимых разрушений, происходивших по капризам венценосных особ, преимущественно дам. К ним добавляются разрушения временем – износ и обветшание. Революция опустошила дворец, лишила павильоны мебели, и уже в XIX столетии, для того чтобы создать Музей французской истории, Луи Филипп должен был многое изменить и даже исказить. Очень жаль, что безвозвратно исчезли многие украшения, декор, в частности Северного и Южного крыльев, где проживали наиболее именитые личности – члены королевской семьи, принцы крови, лица самого высокого ранга.

Шедевры декоративного искусства, памятники художественной утонченности, свидетельства о виртуозной искусности и мастерстве творцов оказались утраченными.

10 июня 1837 года музей был открыт «во славу Франции». Восстановление комплекса начал Пьер де Нолак[185]. Впоследствии работу продолжили целые поколения реставраторов, сделавших все возможное, чтобы продлить жизнь замечательного памятника и сохранить для будущих поколений его красоту.

В XIX столетии Версаль служил резиденцией президента, а также местом заседаний парламента.

Дважды в истории Версаль захватывали германские войска. В первый раз – во время франко-прусской войны 1870–1871 годов. Тогда во дворце размещался прусский генеральный штаб.

Во второй раз нацисты оккупировали Версаль в годы Второй мировой войны. Они безжалостно вытоптали чудные парки, а дворец превратили в некое подобие стойбища.

После войны Версальский ансамбль находился в плачевном состоянии. Казалось, государственных средств никогда не хватит на то, чтобы возродить шедевр архитектуры в его первозданном виде. Тогда весь народ Франции собирал деньги на восстановление своего великого достояния.

Версальские дворцы и парки – национальная гордость Франции. В парке регулярно проводятся театрализованные феерии под названием «Звук и свет», которые наглядно демонстрируют историю Версаля. В городке действует сеть ресторанов и кафе.

В настоящее время Версаль является достоянием всей человеческой культуры.

Примечания

1

Артур Юнг (1741–1820) – известный английский писатель, историк экономической жизни Англии и Франции.

2

Жан-Жак Олье (1608–1657) – католический святой, иезуит, прославившийся неустанными трудами по укреплению веры во Франции; возглавлял приход Сен-Сюльпис в центре Парижа, близ Лувра в 1641–1652 годах.

3

Конгрегации Воплощенного Слова – монашеская организация, не имеющая статуса монашеского ордена.

4

Кармелитка – монахиня католического ордена, основанного в XV в. во Франции и подчинявшегося ордену кармелитов – братьев Пресвятой Девы Марии с горы Кармель (Палестина).

5

Маргарита Париго (1624–?) – католическая провидица, согласно традиции ей не раз являлся Иисус Христос.

6

Луиза де Лафайет (1619–?) – фрейлина Анны Австрийской, платоническая возлюбленная Людовика XIII; чтобы не стать любовницей короля, постриглась в монастырь.

7

На улице Сен-Антуан, которая проходит от Мэрии Парижа до площади Бастилии, находится Сен-Луи – главный иезуитский собор Франции; он был возведен по указу короля Людовика XIII, он же заложил первый камень в фундамент здания; первую мессу в возведенном соборе отслужил кардинал Ришелье; в Сен-Луи в серебряных сосудах хранились сердца Людовика XIII и Людовика XIV; во время Великой Французской революции сердца были изъяты и были использованы революционными художниками как основа для разведения красок.

8

Атто Мелани (1626–1693) – великий итальянский певец-кастрат, в которого одно время была платонически влюблена Анна Австрийская.

9

Луиджи Росси (1598–1653) – итальянский композитор, певец и органист; считается основоположником французской оперы (опера «Орфей», 1647).

10

Франческо Кавалли (Калетти) (1602–1676) – ведущий композитор венецианской школы; впервые в истории определил и утвердил название жанра «опера» – opera scenica; автор 42 опер.

11

Клод Перро (1613–1688) – выдающийся французский архитектор, ученый и теоретик искусства; один из вождей барочного классицизма в Европе; создатель восточного и южного фасадов Лувра; старший брат прославленного писателя-сказочника Шарля Перро.

12

Жан Батист Люлли (1632–1687) – великий французский композитор, скрипач, танцор, дирижер и педагог; итальянского происхождения; советник и секретарь Людовика XIV.

13

Во Франции пэрами была небольшая группа крупнейших феодалов, прямых вассалов короля; они были обязательными участниками церемонии коронации монарха; судить пэров мог только король; при Людовике XIV было всего 52 пэра – 51 герцог и 1 граф.

14

Принц-бастард – незаконнорожденный сын короля; во Франции, в отличие от целого ряда европейских государств, принцы-бастарды были лишены права наследования престола.

15

Людовик (Луи) II де Бурбон-Конде, принц де Конде, он же Великий Конде (1621–1686) – прославленный полководец Франции в Тридцатилетней войне; первый принц крови.

16

Арман де Бурбон, принц де Конти (1629–1666) – младший брат принца де Конде.

17

Генрих IV Великий (1553–1610) – вождь гугенотов конце Религиозных войн во Франции, король Наварры с 1572 года; основатель французской королевской династии Бурбонов; убит в Париже 14 мая 1610 года – на ходу вскочивший в карету убийца Равальяк заколол его тремя ударами ножа.

18

Анри-Куаффье де Рюзе, маркиз де Сен-Мар (1620–1642) – фаворит Людовика XIII; еще юношей он был приставлен к королю кардиналом Ришелье, который хотел сделать маркиза своим орудием для влияния на короля; Сен-Мар действительно скоро расположил к себе короля и был осыпан милостями, но, заметив, что сам король отчасти тяготится деспотизмом Ришелье, задумал воспользоваться своим влиянием, чтобы низвергнуть Ришелье; был составлен заговор, который вскоре был раскрыт; кардинал сумел восстановить короля против молодого человека, и Сен-Мар был казнен 12 сентября 1642 г.

19

В пригороде Парижа Сен-Жермен-ан-Ле в 1642–1651 годах по проекту архитектора Ф. Мансара был возведен великолепный дворец Мезон-Лафит.

20

Варфоломеевская ночь – резня еретиков-гугенотов во Франции, устроенная католиками в ночь на день св. Варфоломея – 24 августа 1572 года.

21

Пале-Рояль или Пале-Руаяль (от фр. «королевский дворец») – площадь, дворец и парк, расположенные в Париже напротив северного крыла Лувра.

22

Ментенон Франсуаза д’Обинье, маркиза Ментенон (1635–1719) – вторая жена Людовика XIV.

23

Тюильри – одна из резиденций французских королей; дворец сооружен как часть комплекса Лувра.

24

Мария де Лонгвиль (1625–1707) – герцогиня, суверенная принцесса Невшательская; активная участница Фронды; знаменитая мемуаристка.

25

Гуго Гроций (Гуго де Грот) (1583–1645) – выдающийся голландский юрист, основатель современного международного права.

26

Эрнест Лависс (1842–1922) – французский историк и деятель образования.

27

Речь идет о парижском парламенте – высшем судебном органе на севере Франции.

28

Гийом Дюбуа (1655–1723) – кардинал; видный дипломат Франции во времена Людовика XIV и Людовика XV.

29

Сен-Жан-де-Люз – старинный баскский город в Аквитании; порт и один из самых знаменитых курортов Атлантического побережья Франции.

30

Франсуа Тимолеону де Шуази (1644–1724) – легендарный светский травести (любитель переодеваться в женские одежды) времен царствования Людовика XIV; с де Шуази связано множество скандальных историй, однако после тяжелой болезни он раскаялся и в 1685 году принял сан, стал аббатом и посвятил себя литературе; перу де Шуази принадлежат «Жизнь Святого Людовика», «История церкви», «История набожности и морали», а также «Мемуары аббата Шуази, переодетого женщиной» и галантная «История маркизы-маркиза де Банвиль».

31

Фонтенбло – пригород Парижа; дворец в Фонтенбло являлся резиденцией французских королей с XII века.

32

Во-ле-Виконт – классическая французская усадьба-дворец XVII века.

33

Сюринтендант финансов – должность главного финансиста Франции.

34

Жан-Батист Кольбер (1619–1683) – интендант финансов при кардинале Мазарини; преемник Фуке; пытался пресечь злоупотребления в государственных финансах; является создателем французского военного флота.

35

Луиза-Франсуаза де Лабом-Леблан (1644–1710) – герцогиня де Лавальер и де Вожур, фаворитка Людовика XIV. Была фрейлиной принцессы Генриетты Орлеанской. Несмотря на то что она не отличалась красотой и несколько прихрамывала, ей удалось обворожить короля своей миловидностью и приветливым нравом. У нее было от него четверо детей, из которых осталось в живых двое: Мария-Анна де Бурбон, мадмуазель де Блуа и Людовик, граф Вермандуа. Когда Людовик XIV приблизил к себе маркизу де Монтеспан, Лавальер удалилась от двора и постриглась в монастыре кармелиток, в Париже. Ей посвящено несколько глав в романе А. Дюма-отца «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя».

36

Луи Лево (1612–1679) – великий французский архитектор, оказавший грандиозное влияние на европейскую архитектуру XVII–XVIII вв. Его первый шедевр – замок Во-ле-Виконт – стал первым архитектурным произведением французского классицизма. Именно он лег в основу созданного Лево «версальского стиля» в архитектуре. Именно при строительстве этого шедевра было положено начало более тесному союзу архитектуры с такими искусствами, как изобразительно-декоративное оформление зданий и парковое искусство. Вокруг Лево сложилась группа художников разного профиля, которая возглавлялась в одной своей части Лебреном, а в другой – Ленотром и которая осуществила синтетические архитектурные ансамбли 1660–1690-х годов во Франции.

37

Шарль Лебрен (1619–1690) – выдающийся французский живописец и декоратор; один из создателей стиля Людовика XIV. Основатель Королевской академии живописи и скульптуры. Руководил работами по украшению Версаля.

38

Франсуа Жирардон (1628–1715) – выдающийся французский скульптор; президент Королевской академии с 1694 года. Ведущий представитель стиля Людовика XIV в скульптуре. Жирардон создал скульптурное убранство Галереи Аполлона в Лувре (1664–1671), многочисленные скульптуры и проекты для Версаля и конную статую Людовика XIV на Вандомской площади (разрушена в 1792 году). В 1668 году скульптор по поручению короля предпринял вторую поездку в Италию с целью закупки произведений искусства для его коллекций. Величественный стиль произведений Жирардона стал эталоном, которому подражали многие поколения скульпторов Королевской академии. Одно из самых ярких и одухотворенных его произведений – Надгробие Ришелье (1694, церковь Сорбонны в Париже).

39

Франсуа Ангье (1604–1669) – известный французский скульптор, вместе с братом скульптором Мишелем Ангье (1612–1686) принял значительное участие в украшении Версаля.

40

Андре Ленотр (1613–1700) – великий французский садовод (ландшафтный архитектор); сын Жана Ленотра, главного садовника Тюильри при Людовике XIII; с 1645 года – придворный садовод Людовика XIV; автор парка в Версале, Сент-Джеймского парка в Лондоне и Гринвичского парка; создатель системы регулярного французского парка, господствовавшей в Европе до середины XVIII века.

41

Боскет (от фр. – лесок, рощица) – посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов; выстриженный в виде ровных стенок (шпалер) боскет из кустистых пород – основной мотив в композиции регулярных парков XVI–XVIII веков.

42

Принц Энгиенский – Генрих III Конде (1643–1709).

43

Луи Лево (ок. 1612–1670) – прославленный французский архитектор, один из лидеров классицистского направления в барочном зодчестве XVII века. Руководил строительством дворца-замка Во-ле-Виконт. С 1654 года – первый архитектор королевских построек при дворе Людовика XIV. Лево участвовал в строительстве Лувра (1655–1670). В 1661–1670 годах руководил первым этапом сооружения Версальского дворца. Именно он определил композицию центрального корпуса с Мраморным двором, обращенным к Парижу, парковым фасадом и Большими апартаментами короля и королевы. Лево заложил основы всего грандиозного комплекса Версаля: он усилил то мощное горизонтальное начало, благодаря которому новый дворец стал не только торжественным зрелищем, но и структурой, властно подчиняющей себе окружающее пространство.

44

Исаак де Бенсерад (1612–1691) – французский поэт эпохи «жеманства», автор вычурных сонетов и рондо, плохих трагедий и изящных либретто (в стихах) для балетов.

45

Лудовико Ариосто (1474–1533) – великий итальянский поэт.

46

Шарль де Лагранж (1639–1692) – популярный в свое время актер, друг Мольера.

47

Торба – искаженное от «торбан» – струнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий бандуру.

48

Андрэ Фелибьен (1619–1695) – французский писатель, первый во Франции историк пластических искусств.

49

Франш-Конте – ныне: историческая область на востоке Франции – департаменты Ду, Сонна Верхняя и Юра, а также территория Бельфор; с XI века эти земли были яблоком раздора между Священной Римской империей, Францией и Испанией; в 1674 году Франция окончательно заняла Франш-Конте, что было официально подтверждено Нимвегенским миром 1678 года.

50

Партер (парк) – открытая часть сада или парка (в регулярном парке – участки правильной формы, в пейзажном – в виде лужаек) с газонами, цветниками, водоемами, бордюрами из кустарника; часто украшается скульптурой, фонтанами.

51

Жак Делиль (1738–1813) – при жизни был признан первым поэтом Франции; автор описательных и научно-дидактических поэм.

52

Жан де Лафонтен (1621–1695) – великий французский поэт-баснописец.

53

Жюль Ардуэн-Мансар (1646–1708) – французский архитектор и градостроитель эпохи классицизма, двоюродный племянник строителя Сен-Жерменского дворца архитектора Франсуа Мансара; от присоединения дядиной фамилии получилась двойная, хотя архитектор предпочитал, чтобы его называли Мансаром. В 1675 году Людовик XIV назначил Ардуэна-Мансара придворным архитектором. С 1678 года он руководил работами в Версале, где им были созданы королевская часовня (1689–1710), Большой Трианон (1687), знаменитая Зеркальная галерея. Крупнейшая его работа – собор Дома инвалидов в Париже (1680–1706). Купол собора считается одним из самых совершенных сооружений французского классицизма. Ардуэн-Мансар был также автором проекта двух парижских площадей – Вандомской (1685–1701) и площади Побед (1685–1686). Вместе с Ж. Бофраном он построил кафедральный собор в Нанси (начат в 1703). До конца жизни Ардуэн-Мансар оставался любимцем Людовика XIV. В 1685-м он стал «первым архитектором короля», а в 1699-м – главным смотрителем королевских строительных работ.

54

Пьер Миньяр (1612–1695) – французский живописец, прозванный Римлянином; сменил Шарля Лебрена на должности первого живописца короля и директора Королевской мануфактуры гобеленов и мебели.

55

Жан-Батист Тюби (1635–1700) – французский скульптор, работавший преимущественно для Версаля.

56

Этьен Леонгр (1628–1690) – французский скульптор, работавший преимущественно на украшении Версаля.

57

Жак Каффьери (1678–1756) – французский скульптор, работал преимущественно с бронзой; сын Филиппа Каффьери, одного из лучших скульпторов времен Людовика XIV.

58

Франсуа Лемуан (1688–1737) – французский живописец, придворный художник Людовика XV, его кисти принадлежит большое число картин и декоративных панно в Версале. Покончил с собой.

59

Луи де Сен-Симон (1675–1755) – французский писатель; сын фаворита Людовика XIII, детство и молодость он провел в Версале; написал знаменитые «Мемуары» о жизни двора Людовика XIV.

60

Мари-Изабель де Людр (1647–1726) – была фавориткой короля в 1676–1677 годах; в результате интриг маркизы де Монтеспан постриглась в монастырь.

61

Мария Анжелика де Скорай, герцогиня де Фонтаж (1661–1681) – фаворитка 1679 года; родила от Людовика XIV мертвого ребенка, после чего стала вызывать у короля отвращение; он дал женщине титул герцогини де Фонтаж и посоветовал ей постричься в монастырь; фаворитка не перенесла отставки и умерла менее чем через год после пострижения.

62

Роже Бюсси-Рабютен (1618–1693) – французский писатель, граф; автор известных «Мемуаров» и «Писем».

63

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626–1696) – французская писательница; ее переписка с дочерью и друзьями считается классикой эпистолярного жанра.

64

Резиденции французских королей в Марли-ле-Руа близ Парижа, которую Петр I посетил во время своего пребывания во Франции в 1717 году.

65

Медонский дворец расположен на полпути между Парижем и Версалем.

66

Маркиз Франсуа-Мишель де Лувуа (1641–1691) – военный министр Франции с 1668 года, реформатор французской армии.

67

Война за испанское наследство проходила в 1701–1714 годах; воевала Франция в союзе с Баварией, Кёльном, Савойей и Мантуей против общеевропейской коалиции: Англия, Голландия, Австрия, Пруссия, Ганновер, многие имперские города и княжества Верхней Германии. Воевали за обладание Испанией и ее владениями – Нидерландами, герцогством Миланским, королевством Неаполитанским, Сардинией, Сицилией и обширными колониями в Южной и Центральной Америке.

68

Филипп V (1683–1745) – внук Людовика XIV и сын Монсеньора, король Испании с 1700 года.

69

Франсуа Фенелон (1651–1715) – архиепископ Камбре, писатель; в 1699 году был отлучен от церкви за увлечение мистицизмом.

70

Мария-Анна де ла Тремель, принцесса Дезюрсен (1642–1722) – в течение всей жизни принимала активное участие в европейской политике.

71

Елизавета Шарлотта Баварская, принцесса Палатинская (Пфальцская) (1652–1722), была женщиной огромных размеров и мужского характера – большая любительница пива и охоты. Ее супруг Месье, наоборот, был щуплый рафинированный повеса, кровь которого течет ныне в жилах подавляющего большинства европейских венценосных домов. Следует иметь в виду, что, сравнивая мужа с самым знаменитым гомосексуалистом на французском престоле – Генрихом III, добродушная принцесса лишний раз подчеркивала его бисексуальность и сексуальную невоздержанность.

72

Филипп де Лотаринг-Арманьяк, шевалье Лотарингский (1643–1702).

73

В ходе Первой Нидерландской войны 1672–1678 годов в 1677 году в битве при Мон-Касселе французы наголову разгромили сухопутную армию Нидерландов.

74

Поль Тальман-старший (1642–1712) – аббат, известный литератор; отдавал предпочтение небольшим стихотворениям, идиллиям, пасторалям.

75

Франсуа Анри де Монморанси-Бутвиль, герцог Люксембургский, маршал Франции (1628–1695) – видный полководец времен Нидерландских войн.

76

Гиацинт Риго (1659–1743) – придворный живописец французских королей.

77

Луи-Август, герцог дю Мен и герцог д’Омаль(1670–1736) – сын Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, был признан законным сыном короля и принцем крови; именно рождение этого мальчика сделало маркизу официальной фавориткой короля.

78

Замок Шантийи – резиденция принца Конде, возведен в XVI веке.

79

Луи-Жозеф де Бурбон-Вандом, известный как Великий Вандом, герцог Вандомский (1654–1712) – выдающийся французский полководец времен войн за испанское наследство.

80

Антуан Фюретьер (1620–1688) – французский писатель, поэт и романист.

81

Жан-Доминик Кассини (1625–1712) – итальянский и французский астроном, основатель династии астрономов; руководил строительством Парижской обсерватории и стал ее первым директором.

82

Луиза-Франциска де Бурбон, принцесса де Конде, более известная как мадемуазель де Нант (1673–1743) – дочь Людовика XIV и маркизы де Мотеспан.

83

Франсуа-Луи де Бурбон-Конти, он же Великий Конти (1664–1709) – принц крови, военачальник и претендент на польский престол.

84

Мария-Терезия де Бурбон-Конде (1666–1732).

85

Филипп II, герцог Шартрский, затем герцог Орлеанский (1674–1723) – с 1715 по 1723 годы был регентом Французского королевства при малолетнем короле Людовике XV; первым в истории ввел бумажные деньги; образ жизни французской знати в период его регентства стал притчей во языцех и по сей день служит основой для фантазий о веселой Франции маркиз и маркизов.

86

Франциска Мария де Бурбон, более известная как мадемуазель де Блуа (1677–1749) – дочь Людовика XIV и маркизы де Монтеспан.

87

Авраам Дюкен (1610–1688) – маркиз, адмирал, национальный герой Франции; в молодости был корсаром; при Людовике XIV подвергался гонениям, поскольку был убежденным гугенотом. Флот под командованием Дюкена в 1684 году обстрелял с моря Геную, чем принудил городские власти искать мира с Францией.

88

Филипп де Курсильон, маркиз де Данжо (1638–1720) – адъютант Людовика XIV, один из самых уважаемых мемуаристов его эпохи.

89

Шарлота-Элеонора Магдалена де Мотт-Гонкур, герцогиня де Вентадур (1654–1744) – крестная мать и воспитательница королевских детей с 1704 года.

90

Антуан Куапель (1690–1734) – французский исторический живописец и гравер, первый королевский живописец, автор росписи потолка часовни в Версале.

91

Жан-Батист Кольбер-третий, маркиз де Торси (1665–1746) – племянник сюринтенданта Кольбера, министр иностранных дел Людовика XIV; любители театра должны помнить, что именно вокруг приезда де Торси в Англию для встречи с королевой Анной разворачивается действие пьесы французского драматурга О.-Э. Скриба «Стакан воды».

92

Людовик-Генрих, герцог Бурбон-Конде и герцог Энгиенский (1692–1740) – первый министр Франции при Людовике XV; был удален от двора за бездарное правление.

93

Прево (фр.) – судья.

94

Битва при Мальплаке является самой крупной битвой XVIII века. В ней участвовало 207 000 солдат при 180 орудиях и пало 44 000 человек. В борьбе за испанское наследство противостояли французская армия К.Л. Виллара и союзная армия под водительством Евгения Савойского и герцога Мальборо. Поражение Франции оказалось катастрофическим.

95

Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675) – знаменитый французский полководец, с 1660 года главный маршал Франции.

96

Герцог Луи-Франсуа Буффлер (1644–1711) – маршал Франции, прославился обороной Намюра и Лиля.

97

Герцог Клод-Людвик Виллар (1653–1734) – маршал Франции.

98

Маркиз Луи-Франсуа де Сурш, маркиз де Буше (1645–1716) – известный мемуарист времени Людовика XIV.

99

Герцог Луи-Жозеф д’Альберт де Люин, принц Гримбеж (1672–1758) – видный дипломат, мемуарист.

100

Луи Филипп Орлеанский (1773–1850) – король Франции в 1830–1848 годах.

101

Рене де Фро, граф де Тесе (1651–1725) – маршал Франции с 1705 года.

102

Герцог Франсуа де Вильруа (1644–1730) – маршал Франции, ловкий царедворец и бездарный полководец.

103

Деволюционная война была объявлена в 1667 году Людовиком XIV Испании из-за находившихся в Нидерландах испанских владений, которые по деволюционному праву (это преимущественное право детей от первого брака на наследство после отца) могли принадлежать супруге французского короля Марии-Терезии, дочери испанского короля Филиппа IV. По миру 1668 года в Ахене, Франция получила Лилль, Дуэ и другие города во Фландрии, но возвратила занятый было Франшконтэ.

104

Нимвегенский мир – ряд мирных договоров, заключенных в 1678–1679 годах в голландском городе Нимвегене для завершения Голландской войны 1672–1678 годов; это был крупнейший успех Франции в деле укрепления ее приоритета в Европе.

105

Пфальцская война за наследство жены Месье проходила в 1688–1697 годах между Францией, с одной стороны, и Англией, Испанией, Нидерландами, Австрией и Голландией и германскими протестантскими государствами – с другой. Закончилась она безрезультатно.

106

Джованни Батиста Пиранези (1720–1778) – итальянский археолог, архитектор и художник-график, мастер архитектурных пейзажей. Оказал сильное влияние на последующие поколения художников романтического стиля и, позже, на сюрреалистов.

107

Не будем забывать, что траты эти происходили на фоне нескончаемой нищеты и разорения подавляющего большинства населения Франции, периодически повторяющихся неурожаев и голода. Не стоит забывать и о том, что, посещая Версаль, вы всякий раз входите в «ворота в ад кровавых революций», ибо это логово французских королей стало вселенским символом окончательного разрыва духовной и нравственной связи народа с его властителями по вине властителей, что в конечном итоге и явилось основой революций XVIII–XX веков. Что же касается красот Версаля, то парадокс нашей жизни во многом проявляется в том, что великие материальные творения зачастую создаются во времена великих страданий простых людей и даже обеспечиваются этими страданиями.

108

Яков II был свергнут в 1688 году в ходе так называемой Славной революции, в результате которой на английский престол взошли соправители с равными правами – его старшая дочь королева Мария II и ее нелюбимый муж Вильгельм III Оранский.

109

Николя Пуссен (1594–1665) – основатель французского классицизма, знаменитый исторический живописец и пейзажист.

110

Доминико Куччи (Кьюччи) (ок. 1660–1698) – известный итальянский краснодеревщик.

111

Андрэ-Шарль Буль (1642–1732) – прославленный французский декоратор.

112

Маркетри – вид мозаики из фигурных пластинок фанеры (различных по цвету и текстуре), которые наклеиваются на основу; маркетри применяется при изготовлении мебели и других бытовых предметов, а также панно; наивысшего расцвета искусство маркетри достигло в XVII–XVIII веках во Франции и Германии.

113

Никодемус Тессин Младший (1654–1728) – знаменитый шведский архитектор, автор королевского дворца в Стокгольме.

114

Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704) – епископ, знаменитый французский проповедник; воспитатель дофина.

115

Луи Бурдалу (1632–1704) – французский священник и религиозный писатель.

116

Жан Верен (1640–1711) – известный французский декоратор, создатель новых формы ленточного оформления, идущих из классического и ренессансного гротескового декора, в котором связки лент сочетались с листьями аканта, масками, ракушками и С-образными винтовыми линиями.

117

Пьер Калите по прозвищу Лассюранс (1655–1724) – выдающийся французский архитектор; его сын, тоже Лассюранс и архитектор, был любимцем маркизы де Помпадур и вошел в число создателей Елисейского дворца – современной резиденции французских президентов.

118

Пьер Лепотр (1659–1744) – французский скульптор и декоратор.

119

Древние греки называли Латону – Лето.

120

Жак Сарразен (1592–1660) – выдающийся французский скульптор, творениями которого Людовик XIV украсил Версаль.

121

Жан де ла Кентини (Кантина) (1624–1688) – «интендант огородов и садов» при Людовике XIV, увлекался выращиванием мускатного ореха.

122

Пьер Легро (1666–1719) – французский скульптор, последователь Бернини.

123

Шарль Перро (1628–1703) – великий французский писатель-сказочник; именно Перро ввел народную сказку в жанр литературной сказки. Продолжателями дела Перро стали братья Гримм и Х.К. Андресен.

124

Доменико Гвиди (1628–1701) – выдающийся итальянский скульптор.

125

Гаспар Марси (1624–1681) и Балтазар Марси (1628–1674) – братья-скульпторы, работали преимущественно в Версале.

126

Томас Реноден (1622–1706) – скульптор, работал преимущественно в Версале.

127

Перистиль – прямоугольные двор и сад, окруженные с четырех сторон крытой колоннадой.

128

Антуан Куазевокс (1640–1720) – знаменитый французский скульптор, автор парковых статуй, надгробий, рельефов (лепной декор Зеркальной галереи, 1680, и зала Войны, 1683, дворца в Версале).

129

Рокайль (фр.) – мотив орнамента в виде стилизованной раковины; характерен для стиля рококо.

130

Анн Илларион де Турвиль (1642–1701) – выдающийся французский флотоводец.

131

Трианон – два увеселительных дворца в версальском парке: Большой Трианон был построен по приказу Людовика XIV для госпожи Ментенон, и Малый Трианон выстроен по приказу Людовика XV.

132

Пьер Пюже (1622–1694) – знаменитый французский живописец, скульптор и архитектор.

133

Ги-Крессан Фагон (1638–1718) – главный лейб-медик (с 1693 г.) и личный друг Людовика XIV; существует версия, что Фагон залечил короля до смерти промываниями желудка, поскольку король до последних дней оставался великим обжорой: за один присест он мог съесть четыре тарелки различных супов, целого фазана, целого глухаря, несколько тарелок салатов, здоровенный кусок баранины с чесноком, два больших куска ветчины, большую коробку печенья, много фруктов и конфет; по причне обжорства у Людовика XIV нередко случались кровавые поносы.

134

Галиот в XVII веке – небольшая быстроходная галера, имевшая до 25 пар весел и одну мачту.

135

Адам-Франс ван дер Мелен (1632–1690) – личный художник-баталист Людовика XIV.

136

Жак В. Габриэль (1667–1742) – с 1736 года первый архитектор французского короля.

137

Последняя отличается внушительными размерами: ее длина – 73 метра, ширина – 10,40 метра; превосходит галерея мадам де Монтеспан остальные галереи и своей роскошью и символикой.

138

Мурано – остров, входящий в состав Венеции; здесь с XIII века жили лучшие в Европе стеклодувы, изготавливавшие идеальные зеркала и стекла для очков; только в XVIII веке конкуренцию венецианским стеклодувам смогли составить богемские стеклодувы.

139

Аттик – стенка, возведенная над венчающим архитектурное сооружение карнизом; часто украшается рельефами или надписями.

140

Робер де Котт (1656/57–1735) – главный архитектор Версаля после Мансара.

141

Балюстрада – невысокое ограждение, состоящее из ряда фигурных столбиков (балясин), соединенных сверху горизонтальной балкой.

142

Сент-Шапель, или «святая капелла», – часовня королевского дворца на острове Сите в Париже, близ Лувра; была задумана как хранилище реликвий, вывезенных Людовиком IX (Святым) из Константинополя в 1239 году. Часовня была возведена в 1245–1248 годах Пьером из Монтрей, одним из крупнейших зодчих готики. Считается лучшей в мире готической церковью небольших размеров (длина 35 м, ширина 11 м).

143

Кусту – семья французских художников и скульпторов, работавших в конце XVII – начале XVIII веков. Самые известные из них – братья-скульпторы Никола Кусту (1658–1733) и Гийом Кусту Старший (1677–1746); оба племянники великого скульптора Антуана Куазевокса. Никола Кусту работал в основном над декоративной скульптурой для Марли и Версаля. Его последняя работа – большой рельеф Людовик XV пересекает Рейн (Версаль, вестибюль) – осталась неоконченной и была завершена Гийомом Кусту. Наиболее значительное произведение Гийома Кусту – две скульптурные группы укротителей коней для дворца в Марли (1740–1745, позднее установлены на площади Согласия в Париже).

144

Людовик IX Святой (1214–1270) – король Франции с 1226 года; организатор Седьмого крестового похода (во время которого попал в плен к султану Туниса, и Восьмого крестового похода; канонизирован католической церковью в 1297 году; в образе Людовика Святого был воплощен духовный идеал рыцарства; поведение этого короля служило образцом для светского поведения христианского монарха – приветствовался определенный баланс религиозного благочестия и твердой государственной политики.

145

Мотет – здесь: жанр церковной музыки, торжественное вокальное произведение.

146

Прими Висконти – итальянский авантюрист времен Людовика XIV, автор знаменитых «Мемуаров».

147

Веленевая бумага – чисто целлюлозная, гладкая, с обеих сторон сатинированная, желтоватого цвета, толще обыкновенной.

148

Анна Бретонская (1477–1514) – королева Франции, была супругой сразу двух королей подряд – Карла VIII и Людовика XII. В свои времена считалась самой богатой женщиной Европы. Первой в истории надела белое подвенечное платье, поскольку до нее белый цвет считался траурным, а Анну силой выдали замуж за Карла VIII. Свадьба и похороны Анны Бретонской стали образцом для аналогичных церемоний на свадьбах и погребениях царствующих особ Франции вплоть до Великой революции, они же были скопированы многими европейскими домами и сохранились по сей день. Эта королева впервые в истории ввела институт фрейлин, который был в дальнейшем скопирован другими королевскими домами. Анна Бретонская была умной и очень образованной женщиной в частности, по личному заказу королевы был изготовлен великолепный, роскошно иллюминированный Часослов, получивший ее имя.

149

Гастон Орлеанский (1608–1660) – герцог, младший сын короля Генриха IV и Марии Медичи, брат Людовика XIII и дядя Людовика XIV; до рождения последнего считался наследником престола и носил титул Месье; один из главных участников Фронды, за что и умер в ссылке.

150

Мишель Летелье (1603–1685) – канцлер и хранитель печати Франции при Людовике XIV.

151

Шарль Кольбер де Круаси (1625–1696) – младший брат Кольбера, видный французский дипломат, министр иностранных дел Франции в 1680–1696 годах.

152

Франсуа де ля Шэз д’Экс (1624–1709) – духовник Людовика XIV; ему принадлежала земля, на которой в XIX веке было создано знаменитое ныне кладбище его имени – Пер-Лашез («отец ля Шэз»).

153

Мишель Ришар Делаланд (1657–1726) – композитор, один из лучших во Франции преподавателей игры на клавесине; автор популярных мотетов.

154

Нинон де Ланкло, она же Анна де л’Анкло (1615–1705) – знаменитая французская куртизанка, писательница и хозяйка литературного салона; прославилась своей красотой, необычайным остроумием, а также тем, что сохраняла свою необыкновенную привлекательность практически до самой смерти на девятом десятке; де Ланкло в XVIII–XIX веках считалась европейским символом образованной и независимой женщины.

155

В Библии, в «Книге Иова», рассказана история жизни Иова Многострадального. Сатана, доказывая Богу, что Иов праведен, потому что счастлив на земле, лишил последнего всех богатств, всех близких, а его самого заразил проказой. Но и тогда Иов остался верен Богу.

156

Жером де Поншартрен – главный министр Франции в 1689–1699 годах, в конце жизни Людовика XIV он был канцлером Франции.

157

Готфрид-Вильгельм Лейбниц (1646–1716) – великий немецкий философ, богослов, математик, юрист, историк и дипломат.

158

Антаблемент – верхняя часть сооружения, обычно лежащая на колоннах.

159

Перигола – воздушная галерея.

160

Жак Лемерсье (1585–1654) – известный французский архитектор.

161

Жак-Анж Габриэль (1698–1782) – архитектор, продолжатель дела знаменитой семьи французских зодчих; один из основоположников архитектуры классицизма; первый архитектор Людовика XV и любимец маркизы Помпадур; создатель Малого Трианона и Площади Согласия в Париже.

162

Луи-Мессидор-Лебон Петито (1794–1862) – знаменитый французский скульптор, чьи произведения украшают улица, площади и мосты Парижа; ученик Картелье.

163

Картелье (1757–1831) – французский скульптор, более известный своими учениками; в памятнике Людовику XIV он изваял коня.

164

Пьер Патель Старший (1605–1676) – известный французский художник-пейзажист.

165

Ризалит – выступающая часть здания, идущая во всю его высоту; ризалиты (обычно симметричные по отношению к центральной оси здания) вносят разнообразие в пространственную организацию фасада и (в отличие от боковых корпусов) составляют единое целое с основной массой постройки; различают средние, боковые и угловые ризалиты.

166

Жан-Батист Ван Лоо (1684–1745) – известный французский художник голландского происхождения.

167

Габриэль Бланшар (1630–1704) – известный французский художник.

168

Жан-Шарль Делафосс (1640–1716) – известный французский живописец и график.

169

Доминикэн, настоящее имя Доменико Зампьери (1581–1641) – итальянский художник, работавший во Франции.

170

Мария Лещинская (1703–1768) – единственная жена Людовика XV, дочь бывшего польского короля Станислава Лещинского; супруг предпочитал фавориток, и королева при дворе никакой роли не играла.

171

Шарль Ван Лоо (1705–1765) – придворный художник Людовика XV.

172

Мария Антуанетта (1756–1793) – жена французского короля Людовика XVI; обезглавлена следом за мужем в дни Великой Французской революции.

173

Мишель Корнель-Младший (1642–1708) – известный французский художник, гравер и офортист.

174

Элизабет Виже-Лебрён (1755–1842) – известная французская художница, мастер портрета; личная подруга королевы; любимая портретистка европейской аристократии.

175

Антуан Жан Гро (1771–1835) – выдающийся французский художник; один из любимцев Наполеона.

176

Луи Франсуа Лежен (1775–1848) – выдающийся французский художник и генерал, участник многих Наполеоновских кампаний.

177

Франсуа Паскаль Симон Жерар (1770–1837) – французский художник и ученый историк.

178

Жак Луи Давид (1748–1825) – великий французский художник, основоположник французского неоклассицизма.

179

Анн-Луи Жироде-Триозон (1767–1824) – французский исторический живописец, портретист, рисовальщик литографий и писатель.

180

Доменико Фонтана (1543–1607) – великий итальянский архитектор эпохи раннего барокко; с 1585 года – главный архитектор папской курии; завершил возведение купола собора Св. Петра, руководил перестройкой и постройкой целого ряда зданий Ватикана.

181

Клод Ришар (1699–1784) – французский ботаник и садовник английского происхождения; садовник Людовика XV.

182

Ришар Мик (1728–1794) – выдающийся французский архитектор-неоклассик; во время революции он и его сын были обвинены в заговоре с целью спасения Марии Антуанетты, преданы революционному трибуналу и гильотинированы за неделю до падения Робеспьера.

183

Жан-Жак Руссо (1712–1778) – великий французский писатель и мыслитель; разрабатывал идеалистическую теорию прямого управления государства народом; идеи Руссо заложены в основу как современного мира западной демократии, так и всех революций XVIII–XX веков.

184

Евгения (1826–1920) – супруга императора Наполеона III, императрица Франции; славилась красотой, была законодательницей европейской моды; активно вмешивалась в политику, определяя позицию Франции в важнейших европейских вопросах через хорошеньких мальчиков, на которых была очень падкой; особенно не любила Россию, поскольку русский императорский двор открыто осуждал ее развратный образ жизни и держал в Париже послом престарелого дипломата.

185

Пьер Жиро де Нолак (1860–1929) – знаменитый французский историк, главный хранитель Версальской коллекции; автор работ по истории французской живописи XVIII века.

Content

Е.А. Конькова
Версаль

Явление героя

Дитя, дарованное Богом

От Во-ле-Виконта до Версаля. Конец эпохи правления первых министров

Королевская символика. Король-Солнце

Версальские мистерии

Спутники Короля-Солнца

Королевский двор в Версале

Стоимость бесценного творения великого короля

«Этот дом он любил необычайно страстно…»

Как осматривать парки Версаля

Очарование внутренних покоев короля

Распорядок дня великого монарха

Конец эпохи Людовика Великого

Краткий обзор Версальского комплекса

Примечания