Александр Руж

Авалон

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Руж А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Вступление

Эту историю следовало бы начать с пасмурного осеннего дня 1925 года, когда в Москве попал на операционный стол выдающийся государственный деятель. У него обнаружили язву двенадцатиперстной кишки, консилиум, проведенный лучшими врачами республики, рекомендовал операцию, с чем пациент согласился безоговорочно. Его определили в Солдатенковскую больницу, считавшуюся лучшей в столице. Здесь лечили вождей, поэтому под сводами корпусов, расположенных к северу от центра города, в районе Октябрьского Поля, были собраны виднейшие медицинские кадры.

Ответственным за проведение операции назначили хирурга Розанова. Его кандидатура ни у кого не вызывала сомнений. В прежние годы он успешно удалил аппендицит Сталину и извлек пулю из руки Ленина. Его нынешний пациент чувствовал себя совершенно спокойно и заявлял, что решением консилиума полностью удовлетворен. «Вы уж, доктор, покопайтесь во мне, – говорил он Розанову. – Эта проклятая болячка уже много раз давала о себе знать. Сделайте так, чтобы я о ней забыл навсегда».

В один из последних дней октября медицинская бригада в белых халатах обступила лежащего на столе голого человека, чье мужественное лицо с высоким лбом и пышными усами было хорошо знакомо по фотографиям в передовице «Правды» и агитплакатам времен Гражданской войны. Больной ободряюще улыбнулся и сказал, что готов. На его нос и рот накинули сложенную в несколько слоев марлю, на которую анестезиолог начал капать из склянки эфир.

С Розановым в этот момент происходило что-то не совсем объяснимое. Всегда уравновешенный и уверенный в себе, он переминался с ноги на ногу и нервно стискивал в руке скальпель. Лысая макушка, обрамленная валиком редких волос, покрылась испариной. Матерчатая маска скрывала щеки, и никто не видел, как по ним пробегал тик. Однако пожилой анестезиолог, знавший Розанова двадцать лет, заметил неладное и шепотом спросил:

– Владимир Николаевич, порядок?

Его работа требовала оперативности и четкости, поэтому он и речь свою выстраивал предельно скупо, научившись обходиться совсем без глаголов.

– Да! – ответил хирург чересчур резко и вгляделся в осовелые, но по-прежнему открытые глаза пациента. – Почему он не спит? Сколько влили эфига?

Потомственный дворянин, привыкший с детства говорить по-французски, он заметно грассировал.

– Шестьдесят граммов. В три раза больше нормы…

– Лейте еще. Или вот что… Добавьте хлогофогму.

– Сочетание с эфиром – опасность, – заикнулся анестезиолог. – Остановка сердца…

– Делайте, как я сказал! Сегдце у него отменное, дай, ог каждому.

После ударной порции наркоза больной наконец заснул. Розанов слегка подрагивавшими руками вскрыл брюшную полость.

– А язва-то зарубцевалась! – воскликнула молодая медсестричка, заглянув в кровавую дыру – Зря только резали. Будем зашивать?

– Ни в коем случае. – Розанов хищно вонзил скальпель в сочащуюся плоть. – Пговегим заодно желудок, печень, слепую кишку…

– Сердечная деятельность слабеет! – с тревогой заметила медсестра, державшая на груди пациента щупальце стетоскопа.

– Выдегжит… Опегигуем дальше!

Ассистенты переглянулись. Испарина на лысине научного светила превратилась в крупные капли пота, они стекали на брови, заливали глаза. Стекла очков покрылись туманной поволокой. Склонившийся над неподвижным телом хирург походил на одержимого, который механически выполняет действия, не очень-то осознавая, что именно он творит.

Через час с небольшим пациента с изрезанными внутренними органами заштопали, а сутки спустя он скончался от сердечного паралича.

Впрочем, брать это событие за точку отсчета будет с нашей стороны некорректно, ибо тремя месяцами ранее свершилась еще одна трагедия, так же мало поддающаяся логическому обоснованию, как и случай в Солдатенковской больнице.

Легендарный военачальник, кавалерист-рубака, отдыхал от ратных дел на берегу Черного моря, в небольшом поселке Чабанка, в тридцати километрах от Одессы. Утомленный шумихой вокруг своей персоны, он мечтал пожить на юге тайно, но о его приезде мигом узнали местные, и с тех пор отбоя не было от посетителей, желавших лично засвидетельствовать почтение герою. Так пролетел отпуск, настала пора возвращаться в Москву. В последний вечер его пригласили выступить в пионерском лагере, где он в сотый, если не в тысячный раз рассказывал, как крошил в капусту банду атамана Антонова. А после, уже почти ночью, красные командиры, квартировавшие неподалеку, решили устроить торжественные проводы. Он пошел с неохотой: ему надоели бесконечные чествования, льстивые речи и однообразные тосты. Жена уже собрала чемоданы, подготовившись к утреннему отъезду.

Проводы не задались. Звенели стаканы, звучали здравицы, а виновник торжества сидел, свесив большую, тщательно обритую и блестевшую, как бильярдный шар, голову, ко всему безучастный и молчаливый. Так прошло три часа. Он поднялся, скупо поблагодарил за ужин, попросил жену уложить маленького сына, а сам задержался еще на несколько минут, чтобы переговорить с кем-то из нужных людей. Окончив разговор, он направился к дому, в котором остановился с семьей на время отпуска. Из-за темноты, смолистой и почти непроглядной, как всегда бывает летними южными ночами, он не видел, что за ним крадется человек с «наганом». На небосклоне мерцали только крошечные звезды – отблески далеких, никому не ведомых миров.

На углу главного корпуса, в котором размещалось большинство отдыхающих, прославленный полководец замедлил шаг – ему захотелось подышать ночной прохладой. Чтобы не сбиться с дороги и не натолкнуться на препятствие, он зажег спичку и осветил ею пространство подле себя.

Тут его и настиг убийца. Первая же пуля разорвала аорту, и герой погиб на месте. На выстрелы прибежали курортники, примчалась расхристанная жена. Она схватила запястье мужа – пульс не бился.

Окровавленный труп перенесли на веранду, уложили на дощатый настил. Зажгли все светильники, какие попались под руку, кто-то протелефонировал в одесскую милицию. Пока жена рыдала над убитым, все гадали, кто мог совершить это святотатство, покуситься на всенародного любимца, которому толпа исступленно аплодировала, куда бы он ни приезжал.

Терзаться догадками пришлось недолго. На веранду вбежал мужчина в полувоенной форме со щетинистым лицом, похожим на обезьянью морду. Это был начальник охраны сахарного завода, в округе его хорошо знали. Он упал на колени и истерично взвыл:

– Это я убил командира!

Новоиспеченная вдова, пребывавшая в состоянии шока, назвала его мерзавцем и прогнала вон. На рассвете он явился вторично и без сопротивления сдался прибывшим из Одессы милиционерам.

Несмотря на то что подозреваемый сразу признал вину, разбирательство забуксовало. Следователей интересовала причина, по которой щетинистый охранник расстрелял краскома, с которым дружил более шести лет. В войну он прятал командира от беляков у себя на чердаке, а тот в знак благодарности помог ему получить нынешнюю должность. Между ними не существовало и не могло быть никаких распрей.

Убийца и сам недоумевал по поводу содеянного. В ходе следствия он трижды менял показания: сначала утверждал, что взялся за револьвер из ревности, потом рассказывал, что мотивом стало недовольство низким служебным положением, которое влиятельный друг отказался улучшить. В конце концов обвиняемый развел руками и сознался, что действовал в силу некоего умопомешательства, не отдавая себе отчета.

Но стоп! На самом деле наша история началась гораздо раньше и дальше от обжитых районов страны. В марте 1917 года на Северном Урале, неподалеку от истока Печоры, из бревенчатой избушки, затерянной в бескрайней тайге, вышел ненец в меховой малице с низко нахлобученным лохматым колпаком. В эти труднодоступные края, куда добраться можно было разве что на оленях, еще не дошла весть о крушении царской власти. Не наступила и весна. Деревья дремали, укрытые пушистыми снеговыми покрывалами. Лишь пронизывающие лес солнечные лучи – не дающие тепла, но уже обнадеживающе яркие – свидетельствовали о том, что зима со дня на день сдаст позиции.

Ненец спустился к реке, топором проломил корку льда, наросшую на проверченной с вечера лунке, и за каких-нибудь пару часов наловил столько рыбы, что ее хватило бы на суточный прокорм геологической партии из десяти человек. Ему не надо было так много, но азарт рыбака не позволил остановиться вовремя. Да и не было беды в лишнем улове. Морозы спадут не скоро, неделю-две добыча прекрасно сохранится, если ее развесить на столбах, врытых возле жилья.

Довольный собой, ненец возвращался к избе и еще издали закричал, воздев над головой метровую рыбину:

– Эй! Никора! Смотри, какая семга ловил Пырерко! И ряпушки три раза по пять! – Он горделиво вскинул второй рукой проволочный кукан с нанизанными на него и уже успевшими заиндеветь рыбешками помельче. – Богатый ужин сегодня!

Тот, к кому обращался добытчик, не откликнулся. Зато из избы стремглав вылетел белый кудлатый пес. Два года назад ненец спас его в лесу от медведя, принес домой израненного и целый месяц кормил с помощью самодельной соски. Выходил, вернул к жизни. Пес сделался самым верным его товарищем и не раз доказывал свою преданность на охоте, когда доводилось отбиваться от хищников. Теперь он несся навстречу, явно соскучившись за те часы, что хозяин провел на рыбалке.

– Молодец! – засмеялся ненец, открепил от кукана жирную ряпушку и бросил на снег. – Держи, это тебе.

Но пес промчался мимо гостинца и, подпрыгнув на манер каучукового мяча, вцепился клыками в горло своего благодетеля.

Ненец подобного не ожидал, не успел среагировать и, сбитый с ног, повалился навзничь в сугробину. Семга и кукан с ряпушками выпали из его пальцев. Он попытался схватить обезумевшего пса за шею, но тот уже вгрызся в кадык, и оттуда прыснул багровый фонтанчик. Ненец захрипел, задергался, взбил пятками колкое искристое просо, которым был усеян очищенный от леса пятачок перед избой, и затих.

Расправившись с тем, кто был ему дороже всех на свете, пес поджал хвост и потрусил к нависшей над Печорой горушке. Вскарабкаться на бесформенное нагромождение камней без должной сноровки было нелегко, но пес не раз проделывал этот путь и через минуту уже стоял на вершине. Ветерок шевелил вздыбленную шерсть. Пес смотрел вдаль, глаза его слезились, но не от раскаяния или осознания жуткости только что совершенного поступка, а просто от солнечного света. Взгляд животного был, скорее, веселым, в нем сквозила шальная бесшабашность.

Потоптавшись на краю скального выступа, пес разбежался, насколько позволяла неширокая площадка, и ринулся в пронизанный холодом простор. Раскинул в стороны лапы и на какой-то миг вообразил себя птицей, взмывающей к небу. Но полет тут же сменился беспорядочным падением. Пес раза три перекувырнулся, с высоты шлепнулся на лед и застыл мохнатым комом, на который стали медленно сеяться из-под лазоревых облаков ласковые снежинки.

Глава І,

в которой повествуется об обитателе палаты № 18 и его ночном госте

Психоневрологическая клиника Московского университета в Хамовниках была хорошо известна еще в дореволюционной России. Построенная в конце девятнадцатого века на деньги вдовы купца Морозова, страдавшего душевным недугом, она считалась одной из лучших не только в стране, но и в Европе. Здесь отказались от смирительных рубашек и карцеров для буйнопомешанных и практиковали прогрессивные методы лечения. Курсы психотерапии были платными, поэтому попадали сюда в основном избранные: живописец Врубель, основатель народного хора Пятницкий и даже первый чемпион мира по шахматам Стейниц, у которого случилось обострение нервной болезни во время проходившего в Москве матча-реванша.

После революции клинику возглавил заслуженный психиатр Ганнушкин, который продолжал следовать устоявшимся традициям. Методы были все такими же прогрессивными, отношение к постояльцам гуманным, а плата за их содержание и обслуживание столь высокой, что ее могли позволить себе лишь представители нарождавшейся советской элиты.

Во второй половине декабря 1925 года в этом привилегированном заведении появился еще один клиент. Он не принадлежал к элите, его имя не гремело по всей стране, он не купался в лучах народной любви. Напротив, перед тем как перевести в клинику Ганнушкина, его три недели держали в Лефортовской тюрьме как подозреваемого в государственном преступлении. В каких конкретно прегрешениях он оказался замешан, знал узкий круг лиц, приближенных к руководству Объединенного политического управления. Следствие длилось с конца ноября, а между тем состояние здоровья узника постепенно ухудшалось. От него поступали жалобы на головную боль и галлюцинации, конвойные докладывали начальству, что он часто бормочет во сне какую-то абракадабру, а однажды, когда ему принесли тюремный обед, он выплеснул брюквенную похлебку в нужник с фекалиями и принялся бегать по камере, стуча ложкой в дно железной миски, как в шаманский бубен.

Это было все, что рассказал Ганнушкину руководитель Специального отдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий, когда попросил принять арестанта для проведения комплексного обследования. Санкцию на перевод дал лично товарищ Дзержинский, из чего следовало, что арестант – фигура важная. Причем Бокий не скрывал своих симпатий к последнему и дал понять Ганнушкину, что пребывание гражданина Арсеньева Вадима Сергеевича (так звали подследственного) в Хамовниках нелишним будет растянуть на максимально длительный срок. Вероятнее всего, Глеб Иванович рассчитывал: пока медики будут проводить освидетельствование, удастся спустить уголовное дело на тормозах.

Вот такая кривая привела Вадима Арсеньева в знаменитую психушку. По правде сказать, ночные бормотания и пляски с посудой были частью хитроумной комбинации, разработанной его непосредственным шефом Александром Васильевичем Барченко. Вадим входил в состав особой группы при Спецотделе, которая не имела аналогов не то что в Союзе, но и во всем мире. Барченко скрупулезно отбирал в нее людей, наделенных необычайными способностями, и Вадим слыл одной из жемчужин его коллекции. Умение видеть в темноте, считать быстрее машины Бэббиджа и улавливать тишайшие звуки – вот далеко не полный перечень способностей Арсеньева В. С. Имел ли право Александр Васильевич разбрасываться такими раритетами?

Сразу после того как Вадима заперли на Лефортовском валу, шеф стал обивать пороги вышестоящих инстанций и требовать справедливости. В его настоятельных просьбах резона было более чем достаточно: обвинения, выдвинутые против Вадима, шатались, как ветхий плетень, и норовили рухнуть сами по себе. Непредвзятый дознаватель давно бы уже во всем разобрался, но в ход расследования вмешалась политика. Внутри правоохранительных органов существовали серьезные разногласия. В особенности усердствовал могущественный Генрих Ягода, считавший Бокия врагом, а все его окружение – антисоветской камарильей. Его-то гиены и вкогтились в Вадима, надеясь тем самым подорвать авторитет сначала Александра Васильевича, а затем и Глеба Ивановича. Допустить подобный произвол было никак невозможно, поэтому влиятельные сторонники Вадима постарались вывести его, а заодно и себя, из-под удара. Свидания в Лефортово ему не разрешались, однако Барченко исхитрился передать через подкупленного часового записочку, в которой давались подробные инструкции: что и как делать. В тюрьме и без того считали арестованного человеком не от мира сего, а когда он устроил ритуальные танцы и прочие сумасбродства, были рады поскорее от него избавиться.

Перевод из тюремных застенков в клинику гарантировал Вадиму передышку в относительно комфортных условиях. К тому же Барченко и Бокий опасались, как бы в камере к заключенному не применили радикальных допросных мер, которые порой ломали даже самых стойких.

Ганнушкин поселил Арсеньева в палату номер восемнадцать. Она мало чем отличалась от люксовой комнаты в какой-нибудь московской гостинице. Разве что стекла на окнах были изготовлены из сверхпрочного стекла, а дверь на ночь запиралась снаружи. Несмотря на всю либеральность, царившую в лечебнице, персоналу поручалось осуществлять за подопечными строжайший надзор. Ловить разбежавшихся по Москве психов, способных натворить что угодно, – себе дороже.

После лефортовской одиночки Вадим ощущал себя как в санатории. Сухо, с потолка не каплет, тараканов не видно. Койка пружинная, постель меняют раз в три дня. Кормят не прокисшей баландой, а блюдами из приличной госстоловой. Барченко добился, чтобы его любимца обеспечили по высшему разряду, счета оплачивались из бюджета Спецотдела. Для полного счастья не хватало воли и, что не менее важно, определенности. Опытный Ганнушкин в первый же день установил, что перед ним не душевнобольной. Но, памятуя наказ Бокия, он не торопился выносить вердикт. Вадиму время от времени докучали глупейшими тестами, просили дотронуться пальцем до кончика носа, постоять на одной ноге и пройти по нарисованной мелом линии. Все было чистейшей профанацией: он это осознавал и не возмущался. Уж очень не хотелось обратно в Лефортово.

В целом же дни его протекали бесхлопотно и покойно. Иногда, в хорошую погоду, ему дозволялось выйти в сад, подаренный клинике, как утверждали, самим графом Толстым, чье имение находилось поблизости. Там жильцы (Ганнушкин запретил употреблять слово «пациенты») прогуливались между заснеженных деревьев и занимались посильным физическим трудом, что являлось частью терапии. Вадим, уставший от вынужденного безделья, с удовольствием разгребал снег на дорожках, скалывал ломом льдистые наросты со ступенек и с наслаждением вдыхал стылый воздух.

Так длилось до двадцатого декабря. В этот день Вадим работал в саду до темноты, потом с аппетитом поужинал, удалился к себе в палату и завалился на кровать со свежей книгой, которую прислал добрейший Александр Васильевич, осведомленный о страсти питомца к литературным новинкам.

Время, как всегда бывает, когда читаешь что-то чрезвычайно затягивающее, помчалось галопом. В десять вечера Вадим уловил краем уха, как щелкнул дверной замок – это ночной дежурный обходил здание, запирая проживальщиков. До утра им незачем выходить из келий. Для питья есть графин с водой, а для естественных надобностей – судно в углу. На случай форс-мажора, требующего посторонней помощи, в каждой палате имелся электрический звонок для вызова санитара.

Вадим читал до полуночи, пока не устали глаза. Решив, что пора на боковую, он положил книгу на тумбочку и переоделся в больничную пижаму – еще одна дань заведенным порядкам, пожалуй, излишняя. Ночами в клинике топили, как в бане, поэтому приходилось открывать форточку, чтобы не донимала духота. Вот и сейчас Вадим подошел к окну, впустил в палату сквознячок и постоял немного, вглядываясь во мглу сада. В поле видимости стоял разлапистый клен, нагой, как и все остальные деревья, и снизу доверху покрытый блестящей пленкой инея. Он возвышался, чуть накренившись, и, колеблемый ветром, натужно вздрагивал, словно незадачливый бедолага, пытающийся выдернуть увязшую в сугробе ногу. Вадим, сам не зная почему, засмотрелся на него.

За спиной что-то скрежетнуло в замочной скважине. Оторвавшись от заоконного зрелища, Вадим обернулся. При нем еще не бывало такого, чтобы санитары в неурочный час беспокоили «психических».

Дверь приотворилась, и в палату скользнул незнакомец невысокого роста, со скуластым крестьянским лицом и курчавыми волосами, которые, наверное, когда-то были по-юношески светло-русыми, но сейчас поблекли и стали жухлыми, как прелая солома.

– До-обрый вечер, – прозвучал в тиши тягучий распевный голос. – Не разбуди-ил?

Вадим пригляделся к гостю и опешил. Незнакомец? Как бы не так! Этого человека знала вся Москва… да что там Москва – вся Россия от Мурмана до Чукотки! Вадим никогда не видел его вживую, но портреты в книжках, фотографии в журналах…

– Это вы? – спросил Вадим с придыханием. – «Не жалею, не зову, не плачу…» Я читал ваши стихи!

– Их все читали, – ответил посетитель без малейшей рисовки.

Чувствовалось, что он уже давно пресытился своей популярностью и относится к ней как к чему-то бесполезному, но неизбежному.

На госте была такая же точно полосатая пижама, как и на Вадиме. Выходит, он тоже определен на постой в клинику Ганнушкина. Но Вадим ни разу его не встречал – ни в коридорах, ни в процедурных кабинетах, ни во дворе.

– Я здесь с ноября, – пояснил желтоволосый и внезапно забеспокоился: – Скажите, а вы не бу-уй-ный? Не набро-оситесь на меня с табуреткой? А то я страсть этого не люблю… У меня столько драк было в кабаках. Теперь хо-очется покоя.

Вадим уверил гостя в своей нормальности. Вкратце поведал историю попадания в клинику – наполовину правдивую, наполовину вымышленную. Сказал, что работает в органах, недавно угодил в переплет, связанный с поимкой враждебных элементов, что отразилось на душевном равновесии. Направлен для реабилитации и поднятия жизненного тонуса.

– Вот-вот, – кивнул поэт, усаживаясь на койку. – Меня тоже для то-онуса… Сонечка постаралась. Жена. – Его по-детски припухлые губы прорезала нерадостная усмешка. – Три месяца, как расписа-ались, а я ее уже не люблю. И она меня тоже.

– Почем вы знаете? – Вадим присел рядом.

– А вы разве не умеете чу-увствовать, когда женщина любит, а когда не-ет? Меня если кто и любил по-настоящему, так только Га-алка Бениславская. Другие – временно, а эта – до гроба. И сейчас любит. Да вот незада-ача: смешная она. Не могу к ней серьезно относи-иться. А когда к женщине несерьезно – какая ж любо-овь?

– Как вы ко мне в палату попали? – запоздало поинтересовался Вадим. – Заперто ведь.

Посетитель показал связку ключей.

– Сторожа Семена зна-аете? У нас с ним одна и та же хвороба… – Он постучал себя согнутым указательным пальцем по горлу. – Я ему деньги даю, а он из магази-ина горькую таскает. Но вы не подумайте, я уже три дня как в завязке. Бро-осил, надоело…

И правда – спиртным от него не пахло, хотя дряблая кожа тусклого цвета, мешки под голубыми глазами и мелкая дрожь в пальцах недвусмысленно указывали на то, что пагубная привычка отнюдь не преодолена.

– Сегодня Семен поллитровку вы-ылакал. И свою порцию, и мою… В дворницкой храпит. А я у него ключи вытащил и пошел по больнице. Дай, думаю, поговорю с кем-нибу-удь. Тоска заела. Невы-носи-имо…

Это он не соврал. Тоской в нем было проникнуто все: и согбенная фигура, и бесстрастный голос, и слова, которые он ронял рассеянно и тихо.

– Я могу чем-нибудь помочь? – деликатно осведомился Вадим.

Вопрос был праздный. Чем поможешь, когда сам находишься в подвешенном состоянии и не знаешь, что тебя ждет завтра? Сидишь на пороховой бочке и играешь в орлянку: рванет, не рванет?

«Я и утешить его не сумею, – подумал Вадим. – Если лучшие психологи не справились, то куда мне-то?»

Но желтоголовый неожиданно отринул меланхолию, выпрямился. Его васильковый взор блуждал по собеседнику.

– У меня начались видения. Понимаете? Чу-удится, будто ко мне ночами приходит человек, весь в черном… садится возле изголовья и городит всякие гадости… Я даже поэму об этом написал. «Друг мой, друг мой, я очень и очень бо-олен. Сам не знаю, откуда взялась эта бо-оль…» Черт!.. – Его восковое чело собралось складками. – Уже и собственные стихи забываю… Что с мозгами?!

У Вадима едва не сорвалось с языка, что и в его биографии тоже присутствовал Черный Человек. Но то была совсем другая история, и зловещий персонаж, каким бы мистическим он ни казался, обрел в итоге реальные черты. Нет, сопоставлять нечего. Червь, который точит желтоволосого, иной породы. И не факт, что земной.

– Приходит и приходит… каждую ночь… – бормотал гость, сбиваясь с напевности на речитатив. – И садится, и долдонит… а однажды мне петлю на шею накинул, представляете? «В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно…» Что мне с ним делать? Подскажите!

Вадим смотрел на посетителя с возрастающим беспокойством. Не кликнуть ли санитара? Вкололи бы морфию – пусть успокоится бедняга. А то вон как затрясся, руки ходуном заходили. Еще чего доброго припадок приключится.

– Иногда вроде нормально, – продолжал мастер, доставая из кармана серебряный портсигар, – а иногда прямо спасу нет. «В декабре в той стране снег до дьявола чист, и метели заводят веселые прялки…»

Он раскрыл портсигар. Крышка с резным вензелем «СЕ» упруго откинулась, и тотчас затренькала тоненькая мелодийка, как из музыкальной шкатулки. Липкая такая, нерусская. Вадим не смог припомнить, слышал ли ее когда-нибудь.

Портсигар внутри был разделен на две части: в правой болталась одинокая фабричная папироса с тавром «Сафо», а в левой тесно, как пассажиры в трамвае, умещались толстые самокрутки.

Желтоволосый силился ухватить прыгающими пальцами «Сафо», но у него не получалось.

– Изысканная штучка, – сказал Вадим, чтобы отвлечь его от дурных мыслей и настроить на позитивный лад. – За границей купили?

– Нет, подарок…

Папироса в холеных, давно отвыкших от сельской работы пальцах выскочила наконец из портсигара, заизвивалась гусеницей, из нее посыпались крошки табака. Желтоволосый поднес ее ко рту, да так и замер, вперившись в окно над плечом Вадима. В синих болотцах под белесыми бровями появилась рябь и отразился неподдельный испуг.

– Видите? Вы видите?

Вадим повернулся к черному прямоугольнику, за которым столбенели облепленные снегом деревья.

– Что там такое?

– Вы что, ослепли? Вон же он! Под кленом… черный!..

Портсигар упал на пол, за ним последовала сломанная пополам папироса. Серебряная крышка захлопнулась, и музычка перестала раздражающе тренькать. Поэт сорвался с койки, подбежал к окну и влип носом в стекло. Вадим встал, посмотрел через плечо гостя в сад. Ничего там не было особенного: клен как клен, возле него дубы и елки, посаженные, как заверял Ганнушкин, маститыми учеными Европы, приезжавшими в Москву для консультации с русскими коллегами. В больничном парке ни души. Из звуков свист разгулявшегося ветра и дребезжание жестяных карнизов.

– Там никого нет, – мягко произнес Вадим, обдумывая, что будет делать, если неуравновешенный визитер начнет биться в корчах.

Однако тот повел себя по-другому. Накатившая на него волна как будто отхлынула, искаженное гримасой лицо разгладилось и приняло выражение растерянности. Он переводил взгляд с окна на Вадима, с Вадима на окно, и с губ его слетали обрывочные фразы:

– Но он же был там! Вы видели? Такой мерзкий, в цилиндре, с тросточкой… Скалился, сволочь!.. А над ним, на суку, петля…

Вадим пришел к выводу, что приступа не будет. Кудрявый утихомирился, руки плетьми повисли вдоль туловища.

За дверью послышались шаги – это дежурный смотритель клиники совершал ночной обход. Вадим бесшумно подскочил к ночнику и погасил его. Сделал гостю знак: молчите! Оба на некоторое время превратились в скульптурную композицию. Смотритель подошел к двери, прислушался. Сверхчуткие уши Вадима улавливали каждое его движение. Вот он наклонился, приник к замочной скважине, но, конечно, ничего не увидел и не услышал. Палата номер восемнадцать безмолвствовала. Постояв чуток, смотритель двинулся дальше. Вадим не стал зажигать лампу, ему она не требовалась. Он взял гостя за руку и подвел к стулу.

– Сядьте. – Вадим поднял с пола оброненную вещь. – Держите, это ваше.

Желтоволосый механически взял протянутый портсигар и, забыв о недавнем желании закурить, опустил его в карман пижамы. Он промолвил надтреснуто, с вернувшейся в голос напевностью:

– Спасибо. Мне пора-a… Не говорите никому. О том, что меня к мозгоправам определили, знают только Соня и еще три-четыре человека. Если пронюхает публика, начну-утся пересуды, это всегда неприятно. Вокруг меня и без того столько сплетен, что хоть фамилию меняй и ха-арю перекраивай…

– Я никому не скажу, – пообещал Вадим. – Честно.

Поэт пожал ему руку – крепко, по-рабоче-крестьянски – и направился к двери, но остановился, заговорил вполголоса:

– Вы, я вижу, человек у-умный. И предлагали мне помощь…

– Если это в моих силах…

– Я чую: со мной в ближайшее время мо-ожет стрястись беда. Не знаю какая, но что-то непоправимое. Вот тогда, может быть, я к вам и обращусь.

Вадим чуть не ляпнул: если непоправимое, не поздно ли будет обращаться? Но прикусил язык, смолчал.

– Дайте слово, что не откажете мне в про-осьбе.

– Даю. Значит, мы еще увидимся?

– Надеюсь. Но уже не здесь. Завтра я выписываюсь из клиники.

– Не р-рано ли? – усомнился Вадим. – Нервы у вас шалят, надо бы еще подлечиться.

– Как мертвому припа-арки, – отмахнулся поэт. – Я все решил. Выпишусь и уеду в Ленинград. Навестите меня там, если будет возможность.

– Я бы с удовольствием, но вряд ли меня скоро отсюда выпустят.

– Выпустят. У меня предвидение. Да и она так сказала…

– Кто она?

– Неважно. Но я ей верю. – Желтоволосый взялся за дверную ручку. – Спокойной но-очи.

Он вышел, шаркая тряпичными тапочками и позванивая ключами на стальном кольце. Вадим остался в палате один, лег на койку с намерением заснуть, но сон не шел. Визит человека со спутанными волосами цвета переспелой дыни выбил из колеи, заставил погрузиться в тяжкие думы.

Проще всего списать бред насчет Черного Человека на поврежденную психику, которой изрядно вредили напряженные творческие бдения и перебор с алкоголем. Но где-то в Вадимовом подсознании сидела твердая убежденность, что за всем этим что-то кроется. То, против чего бессильны прогрессивные методы клиники Московского университета.

После волнующей беседы с гением минуло больше недели. Вадим, как и прежде, был заперт в периметре больничного двора: убивал время, разгребая наносы под стенами здания и читая книги. Он уже смирился с тем, что Новый год встретит у себя в палате, под шорох шагов медбрата, крадущегося по коридору.

Желтоволосый больше не объявлялся. Вадим попробовал расспросить о нем сердобольных нянечек – самую разговорчивую часть персонала. Но старушки, служившие в клинике еще со времен ее первого главврача Корсакова, непонимающе хлопали наивными глазками, переспрашивали «Ась?», изображали на сморщенных, как печеная картошка, личиках удивленные мины – в общем, всячески строили из себя неосведомленных дурочек. Даже сторож Семен, которого Вадим подловил в минуту подпития – наиболее располагающую к доверительному разговору, – на вопрос о тайном собутыльнике разыграл полнейшее неведение. Поэт как в воду канул, и Вадиму стало казаться, что его приход был не более чем плодом расшалившегося под полночную вьюгу воображения.

В преддверии Новогодья помещения в клинике задрапировали цветными бумажными ленточками и вырезанными из салфеток снежинками. Вадиму это настроения не прибавило – он поймал себя на том, что день ото дня все глубже погружается в ипохондрию. Есть он стал очень мало, страдал бессонницей, на расспросы медиков отвечал невпопад, книги – единственная отрада – потеряли для него интерес.

Неизвестно, чем бы закончилась эта мерехлюндия, если б вечером 29 декабря, в день, когда грянула негаданная оттепель, к главному входу больницы не подъехал лакированный автомобиль с затемненными окошками. Из него вышли двое в барашковых шапках и перетянутых ремнями шинелях, показали стоявшему у дверей Семену красные мандаты и беспрепятственно проследовали в кабинет Ганнушкина, а оттуда в восемнадцатую палату.

Вадим лежал на кровати, закинув руки за голову, и от нечего делать мысленно возводил в куб трехзначные числа. Люди в барашковых шапках приказали ему подняться, переодеться и следовать за ними. Мандатов не показали, но он и так догадался: посланцы из ОГПУ. Упрашивать себя не заставил, оделся по-военному быстро, благо предупрежденная Ганнушкиным кастелянша мигом выдала гражданское облачение, в котором Вадима доставили из тюрьмы.

Лакированное авто зафырчало мотором и отбыло в ночь. Вадима втиснули на заднее сиденье, между двумя шинельными. Вышколенный водитель сидел за рулем и ни разу не обернулся.

Машина выехала на Большую Царицынскую, переименованную год назад в Пироговскую, а оттуда на Гоголевский бульвар. Вадим крутил головой, стараясь проникнуть взглядом сквозь запотевшие стекла и угадать маршрут. Когда вывернули на Моховую, стало ясно: автомобиль следует к Лубянке. Теперь вставал другой вопрос: зачем?

В эти дни в Москве проходил четырнадцатый съезд ВКП (б), в ходе которого в идейной схватке схлестнулись группы Сталина и Зиновьева с Каменевым. Политические весы колебались, и у каждой из групп имелись свои люди во всех эшелонах власти. Вадим, уже месяц находившийся на информационной диете, не ведал, кто сейчас на коне. Если взяли верх покровители Ягоды, то вполне вероятно, что политуправление поставлено с ног на голову. В такой обстановке могли вычистить всех неугодных, а заключенного Арсеньева по-тихому шлепнуть без суда.

Сердце екнуло, стало знобко и неуютно, когда лакированный автомобиль затормозил возле знакомых строений на Лубянской площади. Двое в барашковых шапках взяли подконвойного за предплечья и повели… нет, не во внутреннюю тюрьму, как он предполагал, а в административный корпус. Значит, сажать в камеру и тем более расстреливать пока не собираются.

На протяжении всего пути от Хамовников Вадим молчал. Выспрашивать у сопровождающих, куда и для чего везут, не имело смысла – он хорошо изучил повадки особистов и не намерен был впустую сотрясать воздух.

Ковровые дорожки, устилавшие лестничные пролеты, скрадывали стук кованых сапог. Вадима провели коридором и втолкнули сначала в приемную, а из нее, минуя согнувшегося над «Ремингтоном» секретаря, – в апартаменты, на двери которых висела латунная табличка с надписью: «Заместитель председателя ОГПУ тов. В. Р. Менжинский».

Вадим увидел письменный стол, а за ним человека лет пятидесяти в круглых, как у Барченко, очках, с густыми седеющими усами и ниспадающей на правый глаз челкой. Он что-то писал английским пером на листе серой бумаги, но при появлении посторонних резво спрятал написанное в картонную папку. Заметив грубость шинельных по отношению к Вадиму, проворчал:

– Полегче!.. – И взмахом руки велел им удалиться. После чего указал ему на свободный стул. – Присаживайтесь.

По должности Вячеслав Рудольфович Менжинский был вторым в политуправлении, но в последние месяцы чаще всего играл первую скрипку, поскольку перегруженный многочисленными обязанностями Дзержинский физически не мог поспеть всюду и куда больше времени уделял совещаниям по народному хозяйству.

Прежде Вадим видел Менжинского лишь на расстоянии – служебная иерархия не позволяла им пересекаться. Сын польского народа, Вячеслав Рудольфович хоть и слыл демократичным, но все же придерживался мнения, что всяк хорош на своем месте и негоже прикидываться рубахой-парнем, снисходя до панибратства с низшими звеньями. Впрочем, свои панские замашки он не демонстрировал слишком очевидно. И вообще, называл себя русским, а о польском происхождении вспоминал разве что в минуты гнева или чрезмерного волнения – тогда с его уст срывались малопонятные для окружающих шляхетские соленые словечки.

Вадим робко присел на предложенный стул с гнутой спинкой. Он ждал, что будет дальше.

Менжинский, как все занятые работники, ценящие время на вес золота, приступил к делу сразу и без лирических вступлений.

– Я знаком с вашим делом. – Он стукнул карандашом по папке, в которую только что засунул исписанный лист. – Мне ничего не стоит отправить вас в расход. Сотрудники, замаравшие честь мундира, нам не нужны.

– Но я не марал…

– Не спорьте! Вепшовина голима… – Менжинский засопел, и на его лице появилась краснота, свидетельствующая о недовольстве. – Следователи тоже хороши, наворотили чепухи на постном масле. Но даже если четверть того, о чем они пишут в этом талмуде, – снова стук по папке, – правда, то я вам не завидую. – Пауза. На линзы очков прыгнул блик электрического света. – Однако я дам вам шанс исправиться. Искупить вину верным служением.

– Я готов, – пролепетал Вадим, буквально позвоночником ощутивший могильную стынь Лубянских подвалов. – Что от меня требуется?

Менжинский придвинул к себе другую папку – увесистую, кожаную. Вытянул из нее фотографию толстощекого командира в фуражке.

– Узнаёте?

– Котовский…

– Убит шестого августа сего года близ Одессы при весьма загадочных обстоятельствах. Надеюсь, слышали об этом инциденте?

Еще бы не слышать! Гибель именитого комкора потрясла всю страну. Газетчикам не позволили вдаваться в детали, но Вадим имел доступ к некоторым грифованным материалам, дававшим представление о том, что случилось четыре месяца назад в черноморском селении Чабанка. Бессмыслица громоздилась на бессмыслицу: убивший Котовского Мейер Зайдер нес на допросах ахинею и был не в состоянии объяснить, зачем застрелил человека, которого не без оснований почитал за друга и покровителя.

Менжинский сверкнул из-за стеклышек проницательными зрачками.

– Вижу, пересказывать не нужно. За тот месяц, что вы сидели в тюрьме, следствие по Зайдеру не сдвинулось ни на вершок. Этот негодяй… в тыл йому паруфку!.. твердит, что его бес попутал.

– Брешет…

– Проверяли возможность его связи с румынской разведкой. Вздор! Вы бы его видели… Нанимать такого идиота – хуже не придумаешь.

– А если он притворяется?

Вадим не ведал, к чему клонит Менжинский, но постепенно втягивался в дискуссию. Колесики в голове, застоявшиеся от вынужденной праздности, со скрипом прокручивались, освобождались от ржавчины.

– Может, и притворяется… Но загвоздка не только в нем. Что вы скажете на это?

Перед Вадимом лег извлеченный из-под кожаной обложки снимок еще одного краскома, грудь которого украшали два ордена Красного Знамени.

– Комментарии излишни, так? – Менжинский помолчал, но все же прибавил: – Михаил Васильевич Фрунзе, наркомвоенмор, председатель Реввоенсовета, кандидат в члены Политбюро… Скончался тридцать первого октября после банальной операции.

Вадим слышал и об этом. Драма в Солдатенковской больнице случилась еще до его ареста. Более того, в начале ноября он присутствовал на похоронах Фрунзе у Кремлевской стены. Бабки на базаре и даже интеллигенты в автобусах шушукались: дескать, нарком умерщвлен агентами Троцкого, смещенного с ключевых постов в пользу Фрунзе. Вадим домыслам не верил, ведь операцию проводил врач, которому доверяли свои жизни первые люди республики. Триста раз проверенный, многократно доказавший на практике свою преданность большевизму. Такой врагам не продастся.

– Вот-вот! – подхватил мысли Вадима всеведущий Менжинский. – Смерть товарища Фрунзе, естественно, тоже расследовалась. Розанов дал показания. – Из кожаной папки выпорхнула бумажка с машинописным текстом. – Та еще галиматья… Сначала он говорит, что полез шарить в брюшной полости, потому что увидел там какие-то дефекты, потом сознаётся, что в этом не было необходимости. А когда спросили, как можно было мешать эфир с хлороформом, он и вовсе замялся, сказал, что это была роковая оплошность…

– Что же – опять полоумие?

– Не многовато ли, как считаете? – Менжинский захлопнул папку и сердито отодвинул ее в сторону. – Три загадочные смерти меньше чем за полгода. И какие люди! Все на виду…

– Три? – Вадим насторожился. – Вы назвали только двоих. Кто третий?

– Ах да… вы же не читали сегодняшнюю прессу. – Менжинский выложил на столешницу исчерканный черным грифелем номер «Ленинградской правды». – Читайте.

Вадим взял газету, и в глаза бросилось страшное фото: труп с приоткрытым ртом и согнутой правой рукой. Он, желтоволосый! А вот и подпись: «Посмертная фотография поэта Есенина, сделанная в гостиничном номере».

– Он умер?.. Как?!

– Да вы читайте, читайте. – Менжинский нервически помял «Герцеговину Флор», закурил. – Потом я дополню.

«Советскую литературу постигла непоправимая утрата, – заплясали в глазах Вадима набранные мелким шрифтом строчки. – Утром 28 декабря в номере гостиницы „Англетер“ в Ленинграде был найден повешенным поэт Сергей Есенин. Тело было обнаружено висящим на отопительной трубе на высоте приблизительно трех метров. Согласно заключению медэкспертов, смерть наступила вследствие удушья. По словам близких поэта, причиной могло стать острое неприятие окружающей реальности…»

Вадим оторвался от чтения, в глазах защипало.

– Это не р-розыгрыш?

– Кто бы стал шутить такими вещами, бляха конска? – Менжинский глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри. – Он выехал из Москвы двадцать четвертого декабря, перед тем снял с банковского счета все сбережения и аннулировал договоренности с Госиздатом.

– Зачем?

– Вы кого спрашиваете – меня? Я не провидец, нех ме пёрун тшасьне… – Менжинский распалялся все пуще, багровел, как спелый помидор. – Он давно был у нас под наблюдением. Есть распоряжение Феликса Эдмундовича присмотреть за ним.

– Как за антисоветчиком?

– При чем здесь антисоветчина? Ни с кем так не нянчились! В октябре Раковский… наш полпред в Британии… обратился к товарищу Дзержинскому с просьбой приставить к Есенину надежного человека, чтобы не давать ему пьянствовать. Видали вы такое? – Зампред ОГПУ злобно пожевал окурок и выплюнул его в пепельницу. – А этот гениальный литератор отказался от лечения, которое ему прописали. Отбыл в Ленинград. Там его взял под опеку Устинов, наш доверенный… поселил в лучшую гостиницу, присматривал за ним, как за малым дитем, дьябел го порве… И вот чем закончилось!

Вадим отпихнул от себя газету. Вид мертвеца на фото пугал хуже любого жупела. Вспомнилось все, слышанное той ночью в палате: и про Черного Человека, и про петлю, и про возможную скорую смерть.

– А это точно самоубийство?

– Точнее не бывает. Управляющий гостиницей Назаров – тоже из наших… Охрана на уровне, мышь не проскочит. Всех, кто приходил накануне, уже проверили. А теперь скажите: кой черт дернул его повеситься, а?

– Я не знаю…

В горле у Вадима пересохло, Менжинский подметил это и подал ему стакан с водой.

– Пейте… И подумайте над тем, почему я выдернул вас из теплого больничного гнездышка, где из вас лепили ненормального. Что, тоже не знаете? Враки! Есенин заходил к вам перед выпиской. Смотритель Бобров видел, как он крался потом из вашей палаты в свою. О чем вы разговаривали?

Вадим поперхнулся водой, прокашлялся, выгадал десяток секунд, чтобы наскоро обдумать ответ.

– Ни о чем… Ему было одиноко, жаловался на сплин, на видения, которые его преследуют.

– Какие видения?

Вадим замешкался, вспомнил обещание молчать, но решил, что вряд ли оно уже имеет силу. В общих чертах он пересказал Менжинскому все, чему стал свидетелем в те пятнадцать-двадцать минут общения с поэтом. Упомянул и о Черном Человеке, и о странной эмоциональной вспышке, которая угасла так же внезапно, как и разразилась.

– И что это, по-вашему? – произнес хозяин кабинета. – Еще одно умопомрачение?

Вадим вздернул плечами: мол, кто теперь скажет? Зампред ОГПУ блеснул окулярами и, как самый главный козырь, выудил из папки еще один листочек – маленький, чуть больше стандартной почтовой открытки.

– Незадолго до смерти покойный передал своему приятелю Эрлиху записку, написанную кровью. Стихотворение. Хотите полюбопытствовать?

Вадим взял листочек, вчитался в размашисто накорябанные строфы: «До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди…» Стих был короткий, но Менжинский не дал дочитать до конца.

– Если задействовать не зрение, а нюх, то все куда занятнее.

Вадим покорно поднес листочек к носу. Пахнуло лимоном и – менее выражено – бергамотом. Такой букет ни с чем не спутаешь.

– Вижу, угадали, – постно засмеялся Вячеслав Рудольфович. – «Тройной одеколон» государственной мыльно-парфюмерной фабрики «Новая заря». Эрлих, в отличие от вас, унюхал сразу. И задался вопросом: к чему бы этой бумажонке пахнуть кёльнской водичкой, которой Есенин пользоваться не любил и возил с собой, насколько известно, как обеззараживающее средство?

Вадим помалкивал, выжидал. Менжинский взял у него листочек, побрызгал на него водой из графина и растер ее фалангой мизинца так, чтобы не задеть кровавых литер.

– А теперь – але on! Взгляните.

На мокром листке Вадим различил начертанные между рифмованных строчек другие – меленькие, полустертые. Они гласили: «Вадим Арсеньев. Он разгадает».

– Ну-с, – ухмыльнулся Вячеслав Рудольфович, – будете отпираться или чистосердечно признаетесь?

– В чем? – Вадим оторопело вертел бумажку, надеясь вырвать у нее еще какую-нибудь подсказку. – Не думаете же вы, что это я его задушил и на трубу подвесил?

– Не придуривайтесь! Убить не убили, но что-то вам известно. Иначе к чему эта писанина? – Менжинский отнял у Вадима листок, разгладил ладонями на подставке лампы. – Если бы не она, стал бы я с вами вошкаться!

Вадим судорожно соображал. Есенин вручил писульку Эрлиху, который, как ему, конечно, было ведомо, сотрудничал с ОГПУ. То есть записка предназначалась органам. Стих – это так, для эффекта. Не мог поэт без стиха. Важнее то, что вписано бледными, но вполне разборчивыми одеколонными буквами. Не заметить нельзя. Особисты заметили – и пошло-поехало: вытащили Вадима Арсеньева из клетки, приволокли на Лубянку, надеются, что он, как факир из шляпы, достанет им ключ ко всем головоломкам последних месяцев.

«Вас выпустят. У меня предвидение» – так сказал желтоволосый, прощаясь. Спасибо, выпустили. Но надолго ли?

Менжинский расстегнул кобуру и положил перед собой револьвер.

– Раз вы все понимаете – посодействуйте следствию. Это же одного поля ягоды, так? – Он обмахнул коричневым от табака ногтем три снимка, что теснились в ряд на столе. – Учтите, я в порчи и проклятия не верю. У вас в особой группе всякие паранормальные опыты проводятся, воздействие на сознание и все такое… Не оттуда ли ноги растут?

Вадим съежился. Ясно, куда гнет зампред. Кто-то внушил ему, что в политуправлении засели вероломные вредители, изводят своими сатанинскими штучками цвет нации. И даже известно, кто внушил. Ягода гадит, кому ж еще!

– Будем в молчанку играть или как?

Вячеслав Рудольфович взял револьвер, покрутил барабан, проверяя наличие патронов. Вадим разлепил спекшиеся губы:

– В чем я должен сознаться?

– То бьеса варто! Выкладывайте как на духу, если не хотите пулю схлопотать. И про Есенина, и про этих двоих… – Менжинский потыкал дулом «нагана» в изображения Котовского и Фрунзе. – Услышу правду – сохраню вам жизнь. Нет – пеняйте на себя. Считаю до пяти.

Он нацелил вороненый ствол в переносье Вадима и начал размеренно отсчитывать:

– Едэн, два, тжи…

Вадим заледенел на своем стуле, сидел не шевелясь, подобно древнеегипетскому сфинксу. Завороженно глядя в черный зрак револьвера, он только и смог выдавить:

– Мне нечего сказать…

Выстрелит, не выстрелит?

– …чтэри, пьеч. До видзення!

Указательный палец Вячеслава Рудольфовича надавил на спусковую скобу. «Наган» издал смачный щелчок, Вадим дернулся, ожидая, что из дула вылетит смерть. Но ни грома, ни пламени, ни обжигающей боли – ничего не было.

Менжинский рассмеялся, вставил в барабан ловко вынутый перед тем патрон и убрал оружие в кобуру.

– А вы молодец! Держались отменно. Пожалуй, подойдете.

– Для чего? – прохрипел Вадим, еще не веря, что ему сохранили жизнь.

– Для дела. Кто за вас всю эту петрушку раскручивать будет? – Вячеслав Рудольфович побарабанил костяшками пальцев по записке Есенина. – Здесь про вас написано: «Он разгадает». Иными словами, ни черта вы не знаете, но можете узнать. Он почему-то в вас не сомневался. Придется и мне поверить… Короче говоря, с сегодняшнего дня ваш арест отменяется. Как уполномоченный представитель политического управления, назначаетесь ответственным за расследование этой чертовщины. Вы у нас спец по аномальностям, вам и карты в руки. Без них, родимых, тут не обошлось.

– Я не спец. Вот Александр Васи…

– Овца кепська! Что вы мне своего Александра Васильевича тычете? Хотите, чтобы я весь Спецотдел во главе с Бокием вам в помощь отрядил? Расследование будете вести конфиденциально, о возможной связи этих трех смертей распространяться запрещаю. По личным вопросам никому не звонить, ни с кем не встречаться. Сегодня же отправляетесь в Ленинград, где вам передадут материалы по Есенину. Далее действуйте по обстоятельствам. О результатах докладывать непосредственно мне. Усвоили?

– Так точно. – Вадим решил не спорить. – Я поеду один?

– Хитрец! Вас выпусти, а вы улизнете… Нет уж! С вами поедут мои люди. Пособят в случае чего… заодно и присмотрят, чтобы вы какой-нибудь фортель не выкинули. И зарубите себе на носу: не справитесь с заданием – помилования не ждите.

Глава II,

где с главным героем происходят как мелкие, так и крупные неприятности

Невероятные виражи выделывает фортуна! Еще утром Вадим сидел в больничном затворе, потом прощался с бренным бытием под прицелом револьвера на Лубянке, а ночью уже покачивался на нижней полке спального вагона, следующего из Москвы в Ленинград. Контора расщедрилась – билеты оплатили не в жестком плацкарте, провонявшем портянками и солдатским куревом, а в мягком, комфортабельном, с откидными спинками диванчиков и, что имело особенное значение в разгар зимы, водяным отоплением. Паровой котел пыхтел без устали, и пассажиры, выбегая на перрон к будкам с кипятком, ощущали резкий температурный контраст.

Вадим, впрочем, никуда не выбегал – для этого имелись сопровождающие. Первый носил фамилию, годящуюся для циркового паяца, – Горбоклюв. Звали его Петром, но за глаза иначе как Петрушкой не величали. Лет сорока, обряженный в латаный простонародный кафтан, суетливый, несуразный, с мотыляющимися до колен руками и растущей клочками бороденкой – сложно было представить себе субъекта, менее подходящего для службы во всесильном карательном учреждении. Выходец из смоленских землепашцев, он успел окончить два класса церковноприходской школы и никакого другого образования не получил. Тем не менее Вячеслав Рудольфович Горбоклюва ценил – и было за что. Поскольку этого клоуна никто не воспринимал всерьез, он легко втирался в любые компании. Оказывал мелкие услуги (за тем же кипяточком сгонять), хихикал над несмешными шутками окружающих, сам травил тупые старорежимные анекдоты, выставляя себя на посмешище. А чего людям надобно? Почувствовать свое превосходство над ближним. Петрушка редко отказывал им в такой любезности и поэтому неизменно завоевывал доверие, под шумок выведывая нужную информацию.

Если Горбоклюв без мыла лез в душу, то особа, величавшая себя Эмили, наоборот, обладала высокомерием, которого достало бы на десяток королев. По документам она именовалась Маланьей, но это плебейское имя шло вразрез с ее внешностью и мировоззрением. Отсюда и появился оперативный псевдоним, который она считала органичным и очень им гордилась.

Горбоклюв еще по дороге на вокзал выболтал Вадиму о себе и товарке все, что разглашать не возбранялось. Эмили была ровесницей Вадима, родилась в мещанской семье, окончила гимназию и по собственному почину выучила английский язык – да так великолепно, что в войну ее взяли переводчицей, дабы поддерживать бесперебойный контакт с союзниками по Антанте. В годы разрухи она работала в правлении фирмы АРА, осуществлявшей американские поставки, но посчитала, что канцелярщина унижает ее достоинство. Однажды на нее положил глаз проверявший фирму фининспектор. Влюбился как мальчишка, а она, почуяв, что роман принесет выгоду, умело подыграла ему, в результате чего ее карьера пошла в гору. Сперва она переместилась в Наркомат внешней торговли, где у фининспектора трудился двоюродный брат, а полгода спустя, благодаря протекции уже другого любовника, пришедшего на смену предыдущему, попала в штат ОГПУ. Высоких постов она здесь не занимала, но ей нравилось быть при оружии и демонстрировать власть над людьми посредством удостоверения за подписью не кого-нибудь, а Феликса Дзержинского, грозы контрреволюционеров и прочего сброда.

Не исключено, что увлекшийся Горбоклюв рассказал бы о напарнице много чего еще, но она прервала его, прошипев сквозь зубы:

– Шит! Хватит языком чесать, бестолочь…

Эмили была англоманкой до мозга костей: носила пальто дафлкот, предпочитала прическу «долли-систер» с косым пробором и пересыпала свою речь словцами, характерными для сынов и дочерей Туманного Альбиона.

Между собой Горбоклюв и Эмили ладили как кошка с собакой: она говорила с ним исключительно пренебрежительным тоном, как барыня с холопом, нарочно коверкала его фамилию, называя то Кривоносом, то Тугоухом, а он при каждом удобном случае клеймил ее за буржуйские пристрастия и наедине с Вадимом отзывался о ней как о расфуфыренной дуре. Но при этом он был отъявленным эротоманом и не упускал случая заглянуть подруге в декольте, за что получал звонкую оплеуху. Однако Вадим уловил в их взаимных нападках некую фальшь и заподозрил, что эти двое ломают комедию, чтобы ввести его в заблуждение.

Жидким зимним утром поезд прибыл в Ленинград. Вадим, формально назначенный руководителем группы, подозвал таксомотор и попросил водителя-украинца довезти всех троих до «Англетера». Можно было с одной из промежуточных станций позвонить в губотдел и попросить прислать служебное авто, но такая помпезность не вязалась с предостережением Менжинского. Вадим был согласен, что расследование хорошо бы провести со всей келейностью, какая возможна в данной ситуации. Для питерских гэпэушников они – комиссия из Москвы, бездельники, которых прислали для контроля над разбирательством в смерти известного литератора, имевшей в России и за рубежом громкий резонанс. Обычно к таким проверяльщикам относятся с прохладцей, и чем меньше они путаются под ногами, тем лучше.

Остановиться на жительство в «Англетере» – или «Интернационале», как официально именовалась гостиница с 1919 года, – виделось логичным со всех позиций. Именно там имело место ЧП, подлежащее расследованию, – какой же смысл селиться в ведомственное общежитие и мотаться туда-сюда каждый день? На расходы группе выписали из бюджетных средств пятьсот рублей. Деньги хранились у Эмили в сумочке из телячьей кожи, Вадиму их на руки не дали. А Петрушке Горбоклюву вручили предписание, с которым можно было пойти в Ленинградский горком и затребовать дополнительное обеспечение, если бы в таковом появилась нужда.

Поэтому Вадим не экономил. Когда еще удастся шикануть!

На подъезде к гостинице он распорядился заплатить таксисту пятерку. Эмили пошипела, но подчинилась. Шофер вознаградил щедрость седоков целым возом пересудов, касавшихся самоубийства Есенина. Нет, он не признал в пассажирах чекистов, и ему не было дела до того, какие заботы привели их в Ленинград. Просто они ехали в «Англетер», а в те дни не было других тем, связанных с этой гостиницей.

– Несчастье буде, – балагурил он, проглатывая согласные в окончаниях слов. – Есенин – он не первы.

– А кто еще? – навострил уши Вадим, решив, что и здесь уже связали воедино цепочку громких смертей.

– Бешеные по городу шляют! По осени шурина моего на Крестовском зарезали. Просто так, ничего не взяли. А еще раньше, лето… мужик с Аничкова в Фонтанку сигану… прям у меня перед бампером! И потону.

Вадим откинулся на спинку сиденья и перестал внимать скороговорке таксиста. К истинным мотивам дела, которое привело летучий отряд Менжинского в Ленинград, это пустозвонство не имело никакого отношения.

Около полудня автомобиль подкатил к четырехэтажному зданию, выходящему фасадом на площадь Воровского, которую Вадим помнил еще как Исаакиевскую. Швейцар, больше смахивающий на ямщика с бородой веником, распахнул перед прибывшими массивную дверь.

Бывалый чекист Назаров был назначен администратором «Англетера» после того, как в здании расположилась британская миссия. За дипломатами требовался бдительный пригляд. Год назад миссия съехала, но Назарова не сняли, потому как отель, по советским меркам фешенебельный, пользовался популярностью у приезжающих в город иностранцев, многие из которых интересовали ОГПУ.

Осведомленный о целях визита московской группы, Назаров выразил Вадиму и Ко готовность оказывать любое содействие и разместил гостей в соответствии с их запросами. Эмили отвели отдельный люкс, где четырьмя годами ранее проживала Айседора Дункан, а Вадима и Горбоклюва поместили в двухместный седьмой номер. Обстановка здесь была не такой изысканной, как в будуаре Эмили, зато номер находился в непосредственной близости от места, где Есенин провел свою последнюю ночь.

Вадим не стал тянуть резину и в первый же вечер встретился с участковым надзирателем, который наутро после обнаружения тела Есенина составлял акт о суициде.

Участковый оказался малоречивым, но в его распоряжении имелись подробные протоколы, которые Вадим взялся изучать.

«Прибыв на место, мною был обнаружен висевший на трубе мужчина в следующем виде… – продирался он через безграмотные каракули. – На правой руке выше локтя с ладонной стороны порез, одет в серые брюки, ночную рубашку, черные носки и черные туфли…»

Вадим оторвался от чтения, попросил опись найденных при мертвеце вещей и пробежал по пунктам сверху донизу. Ничего необычного: чемодан, пиджак, кипа рукописей, ополовиненная пачка папирос «Сафо»… Но в мозгу что-то забрезжило.

– Скажите, а деньги? В Москве, перед отъездом, он снял со своего счета крупную сумму. Ее изъяли?

Участковый промямлил, что в пиджаке усопшего завалялся бумажник с пятьюдесятью рублями. Других наличных средств при нем не оказалось, и куда они подевались – решительно неизвестно.

– А не было при нем серебряного портсигара с монограммой?

Милиционер сказал, что портсигара не помнит. Все личные вещи, найденные в номере покойного, переданы в Ленинградский отдел ОГПУ, до которого от гостиницы считаные минуты ходьбы. Если товарищ московский уполномоченный желает, пусть обратится туда, ему все покажут.

Вадим спросил, кто обнаружил повешенного. Участковый пояснил, что утром 28 декабря постояльцы гостиницы позвали Есенина на завтрак, долго стучали в запертый номер, но никто не отозвался. Тогда они пригласили управляющего Назарова, он отпер дверь запасным ключом и обнаружил труп в петле. После этого вызвали милицию.

Убедившись, что ничего полезного из надзирателя больше не выжать, Вадим обратился к Назарову. Тот подтвердил слова участкового и проводил назойливого москвича в номер пять, где проживал Есенин вплоть до своей гибели. Вадим поблагодарил управляющего и вежливо выпроводил вон, чтобы осмотреть номер в одиночестве.

Труп и веревку, на которой он был подвешен к трубе, убрали еще позавчера. Не было, как предупредил участковый, и вещей погибшего. Остальное не тронули. Пока в деле присутствовали неясности, уборщиц в номер не пускали. Под стеной лежала опрокинутая тумба, послужившая подставкой для самоубийцы, рядом валялся сбитый толчком канделябр. Вадим сел на маленький плюшевый диван возле круглого столика. Он заметил в углу пять или шесть порожних бутылок из-под грузинского вина, бездумно пощелкал выключателем торшера и попробовал вообразить, как все было двое суток назад.

Что толкнуло желтоволосого в силок? Неужто опять представился ему в алкогольном чаду Черный Человек? Но откуда он явился в номер, запертый изнутри на замок и отделенный от внешнего мира прочными окнами на задвижках?

Что-то мешало Вадиму прийти к логичным и прямолинейным выводам, к каким уже пришли или вскорости придут ленинградские следователи. Быть может, виной тому личная встреча с Есениным, состоявшаяся десятью днями ранее? Не будь ее, не было бы и сомнений. Поверил бы в версию о том, что несчастный наложил на себя руки на почве беспробудного пьянства и житейской неустроенности.

Но нет! Наитие подсказывало, что все гораздо сложнее. Было еще нечто – жуткое, неодолимое, затянувшее желтоволосого в трясину. И искать это следовало не здесь, не в затхлом номере «Англетера» с валяющимся канделябром и опрокинутой тумбой. А где?

Вадим сидел, погруженный в думы, как вдруг его обостренного слуха коснулся знакомый клейкий мотивчик. Тот самый, что звучал тогда, в палате клиники Ганнушкина, когда Есенин открывал свой портсигар. Он доносился за пределами номера – тонюсенький, тенькающий – и становился все тише.

Миг-другой Вадим пребывал в ступоре, затем он вскочил с диванчика, распахнул дверь и увидел спину удалявшегося человека.

– Стой!

Вадим по инерции схватился за пояс, где в бытность его сотрудником с незапятнанной репутацией висела кобура с пистолетом «ТК». Вспомнил, что статус нынче иной и оружие ему, в отличие от Эмили и Горбоклюва, не выдали. Да и пес с ним, с оружием! Можно и так… В конце концов, не в лесу. Кругом люди, услышат.

– Стой! – выкрикнул повторно и рванул вслед за уходившим.

А у того, по всей видимости, были причины не останавливаться. Игнорируя приказ, он припустил быстрее и в конце коридора нырнул куда-то влево. Вадим добежал до того места и ткнулся в плакатик «Подсобные помещения», висевший на стене между двумя одинаковыми дверьми. Сунулся наугад в левую. Дверь отворилась легко, за ней взору предстала тесная каморка, уставленная жестяными ведрами, швабрами и метлами. На их фоне притулившийся в углу немецкий электрический полотер марки «Victor» со съемной щеткой смотрелся несколько дисгармонично, однако Вадиму некогда было оценивать интерьер. Удостоверившись, что в каморке никого нет, он попятился назад, но чья-то ступня въехала ему в крестец. Вадима швырнуло вперед, он угодил коленом в ведро, упал и приложился лбом к цементному полу. На голову, как сбитые кегли, посыпались швабры. Сквозь невообразимый грохот он расслышал, как взвизгнула задвигаемая снаружи щеколда.

«Экий реприманд!» – выразился бы незабвенный шеф Александр Васильевич.

В каморке было темно – хоть глаз выколи. Но для Вадима наличие или отсутствие света не играло никакой роли: он прекрасно ориентировался в любых оптических условиях. Сейчас, правда, эта способность не могла ему помочь абсолютно ничем. Его заперли, как презренного грызуна в мышеловке.

Он непечатно выругался, встал, потер ушибленную коленку и толкнулся в дверь. Закрыта намертво. И надо же было так глупо влипнуть! Тип, которого он преследовал, юркнул в соседнюю подсобку, а потом вышел из нее и оставил своего противника в дураках.

Вадим саданул в дверь плечом – она не поддалась. Разбежаться бы, но загроможденное пространство не позволяло. Он поискал в подсобке топор или что-нибудь наподобие, однако, кроме моюще-чистящих приспособлений, ничего не нашел, а они для взлома явно не годились. Не придумав другого выхода, Вадим загремел кулаками в дверь.

– Откройте! Есть кто-нибудь?

В создавшейся ситуации он будет выглядеть стопроцентным болваном, но это лучше, чем сидеть взаперти.

– На помощь!

Шаги. Крадущиеся, почти невесомые. Вадим прекратил стучать. Звук этих шагов ему не понравился. Нельзя исключать возможности, что злодей передумал убегать и вернулся, чтобы прикончить балбеса, которого он так сноровисто упрятал в западню.

Вадим взял первую попавшуюся швабру, но она показалась ему чересчур легковесной. Отшвырнул, вооружился полотером. Эта штуковина поувесистее, можно огреть так, что черепушка разлетится, как яичная скорлупа.

Вжикнула щеколда. Вадим отступил на шаг, поднял над головой длинную рукоять с тяжелым набалдашником.

Дверь открылась – в проеме стояла Эмили. Вадим пришел в замешательство, устыдился своей воинственной позы и поскорее уронил полотер за спину. Тот звонко брякнулся о ведра, и они раскатились по подсобке.

Эмили поглядела на запыленную одежду Вадима, задержала взгляд на мокрых и грязных штанах, скакнула глазами выше – туда, где на лбу запечатлелась внушительная ссадина.

– Ты крейзи? – Она вымолвила это с оттенком удивления, но без особых эмоций. – Как ты сюда попал?

Он не стал юлить – любая выдумка выставила бы его в еще более невыгодном свете. Рассказал про липучую мелодийку, про человека в коридоре, про фатальное невезение. Думал, что Эмили обрушит на него весь свой англичанский сарказм, но на ее губах-ниточках не отразилось даже подобия усмешки.

– Мьюзик? – переспросила она и неожиданно чистым голоском напела, ювелирно попадая в ноты: – «Ай фаунд май лав ин Авалон, бисайд зе бэй. Ай лэфт май лав ин Авалон…» Не это?

– Оно! – поразился Вадим. – Как ты угадала?

– Я тоже слышала. Здесь, в гостинице. Где-то внизу, в холле.

– Значит, ты и того субчика видела?

– Нет. Я же не знала, что это так важно.

– А что за песенка? Откуда?

– Кажется, из бродвейского мюзикла. Мне один знакомый пластинку давал послушать… – Эмили сама себя оборвала и круто сменила тему. – Ты долго языком чесать собираешься? Тебе бы отсюда выйти поскорее.

Вадим пробкой вылетел из подсобки и закрыл за собой дверь. Эмили продолжала критически рассматривать его костюм.

– Бэд… В таком виде на люди нельзя.

– А что?

– Вон зеркало, глянь. Твои шузы нуждаются в клининге, все остальное тоже. Про фейс я уже молчу…

Одежду и обувь Вадим отдал прачке, пострадавшее надбровье затонировал мучной пудрой. Инцидент можно было считать исчерпанным, но разве такое забудешь? Сто против одного, что исчезновение есенинского портсигара, бродвейская шансонетка и этот гусь в коридоре – звенья неразрывной цепи. Схватишься за нее – и вытянешь отгадку. Ту самую, ради которой прибыли в Ленинград гонцы Менжинского.

Закавыка лишь в том, что цепь ускользнула, словно шустрая змея в нору. Ни одного звена нет на виду – за что хвататься? И все же надежда не покидала Вадима. Ловкач, заперший его в подсобке, имеет доступ в ведомственную гостиницу ОГПУ. Швейцар Евдокимов, стоявший у входа, как солдат на часах, божился, что без пропуска в здание и комар не пролетит. А если б пролетел, то на нижнем этаже дежурили двое в штатском, изображали из себя технический персонал, но фактически охраняли отель от вторжений. На ночь «Англетер» и вовсе запирался. Вадим доподлинно установил: в тот момент, когда приключился камуфлет с ловушкой, парадная дверь была закрыта на два замка и в придачу к ним на пудовый засов. Окна всюду целы, по зимней поре задраены и проложены паклей, открываются только форточки, но в них не пролезть и самому дистрофичному беспризорнику.

Из всего этого явствовало, что нехорошую хохму с московским гостем учинил кто-то из тех, кто ночевал в гостинице. Вадим прошерстил списки: двадцать восемь съемщиков, среди которых большей частью представители иностранных держав, плюс девятнадцать человек обслуги. Это не считая Назарова и столичной троицы. Вычленить из пяти десятков подозреваемых нужного гаврика – шарада непростая. Но посильная. Думая о пяти десятках, Вадим не сбрасывал со счета и своих провожатых. С того же Петрушки станется устроить какой-нибудь вахлацкий финт. Просто так, для смеха. А может, и еще для чего… Да и Эмили не вызывает доверия. Почему первой на выручку прибежала именно она? Ее номер от подсобки не очень близко.

Наметив основное направление поисков, Вадим не отказался и от побочных линий. Переговорил с ленинградскими знакомцами Есенина – Эрлихом и Устиновым, которые видели поэта в последние часы жизни. Нового они не сообщили. Рассказали, что, приехав из Москвы 24 декабря, Есенин вел себя шумно и порывисто, все его четыре предсмертных дня сопровождались перепадами настроения: он то делился планами относительно коренного поворота в жизни, обещал бросить пить и собирался уехать в Европу, то впадал в беспросветный сплин, грустил и пророчествовал о скорой погибели. Но такие перепады случались с ним и раньше, причем, по словам Устинова, они обострились летом, после возвращения Есенина из Закавказья.

Вадим направился в Обуховскую больницу, в морге которой вскрывали тело повешенного. Обошелся бы без сопровождения, но куда там… Увязался докучный Горбоклюв, всю дорогу выедал мозги, рассказывая несмешные побасенки, которых его память хранила, к сожалению, несметное множество.

– Идет, значица, война. Приходят в город супостаты, всех подряд убивают, насилуют… Заходят, значица, в один дом, а там юница… вся такая краля, натуральный изюм в шоколаде. Она им, значица, бух в ноги и блажит: делайте со мной что хотите, но старушку-мать не трогайте. И тут, значица, из спаленки выкатывается карга дряхлее дряхлого, да как завопит: это как, то есть, не трогайте? Война так война! Хо-хо-хо!

Горбоклюв трещал без умолку и ржал, как мерин, над своими пошлыми байками, совсем не замечая, что Вадим морщится хуже, чем от зубной боли.

Обуховская больница находилась на набережной Фонтанки и считалась одним из лучших лечебных учреждений Северной Пальмиры. Вошедший в историю доктор Пирогов распиливал в ней замороженные внутренности бесхозных бродяг, составляя анатомический атлас, а три года назад там без малого месяц выставляли на всеобщее обозрение убитого налетчика Леньку Пантелеева, дабы убедить горожан в его безоговорочной кончине.

Шли по проспекту Майорова. Грянуло потепление, с крыш срывались свинцовые капли талой воды, под ногами чавкало кисельное месиво. Вадим провел в Питере детство и юность, любил этот город, но зимы здесь переносились тяжело. Ветры, дувшие с Финского залива, наполняли воздух сыростью, от нее першило в горле, сбивалось дыхание, а лицо дубело, как в сибирскую стужу.

– Надо было на колесах. Непогодь! – посетовал Горбоклюв, завязывая под подбородком тесемки мужицкого треуха.

Но Вадиму после сидения в кутузке хотелось простора, и он пользовался любой возможностью, чтобы пройтись пешком. Народу попадалось немного. Четверг, будний день, все по конторам да по фабрикам.

Когда перешли по мосту через Мойку, ему показалось, что позади, среди редких фигур, окутанных волглым туманом, бредет какой-то человечек, которого сложно отнести как к праздношатающимся, так и к спешащим по трудовой надобности. Он двигался, пригнув голову и низко надвинув шапку-кубанку. Едва Вадим полуобернулся, человечек сбавил шаг и пропустил вперед дородную бабу, которая скрыла его из виду.

Возле Дома городских учреждений с его лепным декором, грифонами и готическими башенками Вадим подзадержался, прикинулся, будто поправляет сползшую с пятки галошу, и снова увидел кубанку, мелькнувшую за извозчичьей коляской, что сворачивала на улицу Третьего июля, сиречь Садовую.

Кто этот топтун, откуда нарисовался? Послан здешними особистами для прикрытия московских эмиссаров? Но к чему организовывать слежку, если достаточно приставить охрану? Разве что ленинградцы ведут какую-то свою игру, о которой неведомо даже всезнающему Менжинскому. Нельзя исключать, однако, что проявилась третья сила, скрытая от официальных органов, но имеющая отношение к Вадиму и – как знать! – к злосчастию в «Англетере».

Горбоклюв шпика не узрел и нес привычную околесицу. Вадим не стал его просвещать – пусть себе калякает, пустомеля. И как такого дурня приняли в политуправление?

Последний раз Вадим засек кубанку на подходе к Сенной площади. Она еще некоторое время выдергивалась из-за плеч прохожих, а потом затерялась среди бедняцких трущоб, возле которых копошились увальни в телогреях. Ленинградские власти постановили облагородить этот район, пользовавшийся при царизме дурной славой, и теперь активно сносили прилепившиеся к площади кабаки и притоны.

На берегу Фонтанки Вадим поправил вторую галошу, но филера уже не увидел. Тот либо прекратил наблюдение, либо понял, что его заприметили, и стал шпионить более искусно. Его наличие следовало держать в уме, но мозговать по этому поводу сейчас недосуг.

Наконец они дошагали до пункта назначения и окунулись в больничную атмосферу.

Судебного медэксперта Гловского они застали на рабочем посту – в мертвецкой. Он согласился побеседовать без отрыва от производства. Вспарывал полуразложившегося забулдыгу, вонь от которого не перебивал даже запах карболки. Перемежая фразы глубокомысленными «м-м-м», Гловский посвятил прибывших в детали вскрытия Есенина.

– Это было третьего дня, я все отлично помню… м-м-м… Общий фон покровов бледный, зрачки равномерно расширены, цвет нижних конечностей темно-фиолетовый…

– Александр Георгиевич, – вмешался Вадим, – акт, подписанный вами, я читал. Меня больше интересуют выводы. Он был сильно пьян, когда вешался?

Сухонький седоусый эксперт поиграл в воздухе ланцетом, которым взрезал, наверное, уже не одну сотню бездушных телесных оболочек, подтянул заляпанный бурым рукав халата и неуверенно промычал:

– М-м-м… в желудке найдены остатки пищи, от них слегка пахло вином. Предполагаю, что он употреблял спиртное часа за три-четыре до смерти, но не в таком количестве, чтобы ум зашел за разум. Хотя… м-м-м… я ведь не знаю его психологических характеристик. Это не моя область, обратитесь к другим специалистам.

Гловский оттянул рассеченную кожу на животе забулдыги, добрался ланцетом до осклизлого комка – печени – и стал кромсать его отточенным лезвием. Он работал артистично, его ухоженная дворянская рука с татуированным пернатым змеем, выглядывавшим из-под рукава, изгибалась, как баядерка в танцевальной пантомиме.

От вида распотрошенного мертвяка и витавших в покойницкой ароматов Горбоклюва затошнило. Вадим еле успел подхватить его под руки и вывести наружу, где горемыка опорожнился над больничным водостоком.

Вадим не прочь был взглянуть на бренную плоть поэта, с которым рок свел его так странно, но тело сразу после вскрытия увезли в Москву и сегодня, 31 декабря, предавали земле на Ваганьковском кладбище. Надо думать, народу соберется прорва. Все-таки кумир, властитель дум, без пяти минут классик…

Вернувшись в отель, Вадим не пошел сразу в номер, а пофланировал немного в нижнем вестибюле, прошел по этажам. Со стороны смотрелось так: слоняется лодырь, не знает, чем себя занять, изнывает от ничегонеделания. Знавшие о принадлежности гостя к ОГПУ дежурные поглядывали с затаенной завистью: везет же приезжему – груши околачивает, а мы тут без продыху…

Но Вадим не лентяйничал – он выискивал среди попадавшихся в гостинице людей того, по чьей милости был уловлен вчера, как муха в паучьи тенета. Своего недоброжелателя он мог признать только со спины, но скоро понял, что это гиблая затея. Сходных по телосложению попадалось немало, поди вычисли, кто из них тот самый. Одежда? На вчерашнем, помнится, болталась шинелишка, навевавшая ассоциации с гоголевским Акакием Акакиевичем, но таких и в Питере, и в отдельно взятом «Англетере» пруд пруди, через одного в них ходят, мода, устоявшаяся еще в эпоху военного коммунизма. Других примет нет, и тягучей мелодии из капиталистического мюзикла больше не слышно. Если враг не остолоп, то запрятал портсигар подальше и сам затаился. Нет, таким манером его не захомутаешь.

Удрученный, Вадим поплелся к себе. Войдя в номер, застал не только Горбоклюва. Управляющий Назаров приволок откуда-то кучерявую елочку, поставил ее в кадку с песком в центре комнаты и с помощью горничных украшал стеклянными шарами и цветастыми бумажными лентами.

В начале и середине двадцатых Новый год еще не был заклеймен как буржуазная утеха, в его праздновании власти не видели ничего предосудительного, сам Ильич при жизни ездил к детишкам на елку в Сокольники. Вот и Назаров подсуетился, чтобы задобрить московскую делегацию, которая, как ему казалось, проявляла недовольство. Из буфета были доставлены деликатесы: балык, запеченный судак, соленые грузди, а также две бутылки водки-рыковки. К казенным яствам он присовокупил сваренный супругой домашний студень.

Вадим воспринял праздничные приготовления с безразличием киника Диогена, для которого мир сузился до размеров бочки, и все происходящее за ее пределами его нисколько не занимало. Мысли вертелись вокруг одного и того же: что случилось в пятом номере «Англетера» в ночь с 27-го на 28-е? И каким образом это связано с августовским убийством в Чабанке и с октябрьской хирургической неудачей в Солдатенковской больнице Москвы? Назаров, Гловский, участковый надзиратель, товарищи из Ленинградского ОГПУ – все они были уверены, что комиссия из столицы интересуется только Есениным. Но Вадим держал в уме наказ Вячеслава Рудольфовича и пытался перебросить между тремя смертями логические мостки. А они, черт бы их побрал, не перебрасывались.

Часам к одиннадцати вечера пришла Эмили. Где она пропадала весь день, Вадим не знал. Как всегда чопорная, расфранченная, в затейливых кружавчиках, делавших ее похожей на провинциальную компаньонку зажиточной леди, она подсела к накрытому столику, брезгливо покосилась на студень с бляшками жира и облепленные репчатым луком грузди, вынула из сумочки пачку английских галет и стала их грызть. Вадим поймал на себе ее взгляд, не сомневаясь, что прочитает в нем издевку, но ее глаза с кобальтовым отливом оставались серьезными и приобрели некую томность, каковой в них раньше не замечалось. Вадим сделал вывод, что Эмили перед приходом на пиршество начиталась Байрона.

Горбоклюв, сам себя назначивший тамадой, беспрерывно травил махровую похабщину:

– Приходит, значица, еврей в лекпункт. Там табличка: «Гигиеническое обрезание». А чуть пониже приписано: «Партнер – пельмени „Загадка“». Хо-хо-хо!

– Заткнись, Косорыл, – лениво процедила Эмили. – Обеспечь нам сайленс.

С полчаса сидели в гробовой тишине. Праздник не ладился, Назаров чувствовал себя неловко. Без пяти двенадцать он встал со стаканом в руке, произнес панегирик прозорливому вождю советского народа Сталину и всему Совнаркому, выпил и откланялся, сославшись на то, что семейный долг зовет домой. Его никто не удерживал.

Почти сразу после отбытия Назарова засобиралась и Эмили. Вадим уговаривал ее задержаться, хотел обсудить рабочие вопросы, в особенности главное: целесообразно ли далее прожигать госфинансы в Ленинграде или пора двигать назад, в Москву?

Эмили, надменно оттопырив губу, вытянула алебастровый пальчик в сторону наклюкавшегося Петрушки.

– Не с кем обсуждать. Видишь, он не в кондиции… Морнинг ивнинга мудренее.

И удалилась в свои покои.

Одна бутылка рыковки стояла опустошенная. Горбоклюв потянулся за второй, нераспечатанной, но Вадим убрал ее со стола.

– Обойдешься. Завтра, может быть, в Москву поедем. Ты нам с бодуна все купе заблюешь.

Горбоклюв повел замутненными зенками, оскалился.

– Гы… Пошел, значица, император Николаша со своей Шуркой в Летний сад мослы поразмять…

Вадим уже знал, что монарший променад в изложении Петрушки не закончится ничем иным, кроме свального разврата, поэтому не стал дослушивать и вышел из пропахшего столовкой номера в прохладный коридор. Он отдышался, расправил затекшие от застольного бдения плечи. Вразвалочку пошел вперед – ноги сами понесли к пятому номеру, все еще опечатанному и незаселенному.

Гостиница сегодня не спала, из-за многих дверей доносились хмельные выкрики и звяканье посуды. Тоже Новогодие отмечают. Смерть поэта, будоражившая всех и вся, отходит на второй план, жизнь продолжается. Ругать ли людей за то, что не думают о вечном? Скорбь преходяща, а если потеря, которой она вызвана, впрямую тебя не касается, то и скоротечна.

Философствуя, Вадим неспешной походкой продолжал путь по коридору и вдруг уловил звуки, разительно отличавшиеся от тех, что сопровождали его до сих пор. Сквозь произносимые заплетающимися языками тосты и стаканный перезвон прорезалось совсем другое – сиплое сопение, шорох, похрустывание досок пола под передвигаемой мебелью…

Вадим встал посреди коридора как вкопанный. Тренированный слух молниеносно отсеял все ненужное, определил вектор. По загривку пробежал холодок, потек ниже. Сопение и шорох исходили не откуда-нибудь, а из злополучного пятого номера, в котором, по идее, никого не должно быть!

Преодолев оцепенение, Вадим сделал еще пяток шагов, затаил дыхание. Так и есть! За дверью комнаты что-то происходило. Вот грюкнул стул, зашелестел ковер, раздался сдавленный выхрип… при этом ни шагов, ни голосов…

Клок бумаги с сургучной печатью, который Назаров повторно налепил вчера после осмотра номера, валялся на полу. Вадим потрогал замок. Признаков взлома нет, дверь отперли ключом.

Кто внутри и что он там делает? Вряд ли ворюга. Номер обшарен милицией и чекистами сверху донизу, брать там нечего, это должен понимать даже непроходимый тупица.

Вадим медлил. В воображении соткался мертвый желтоволосый, чья неприкаянная тень зачем-то оставила надмирье и пожаловала туда, где она покинула земную юдоль. Подмывало сбегать к себе, вооружиться. Горбоклюв наверняка уже отключился, храпит, уткнувшись носом в скатерть. Револьвер у него в походном вещмешке. Вытащить – и бегом назад. Тогда не так жутко будет входить в комнату, где хозяйничает неизвестно кто.

С другой стороны, «наган» хорош против обыкновенного смертного. Нелюдя с его помощью едва ли одолеешь. Если только серебряной пулей зарядить, но где ее возьмешь? Да и бегать туда-обратно – значит терять драгоценное время. Тот, кто в номере, может в любой момент улетучиться… в прямом или в переносном смысле.

Все эти рассуждения проскочили в голове Вадима с быстротой искры, бегущей по проводам. Собравшись с духом, он рванул на себя дверь и переступил порожек.

В комнате все было не так, как прежде. Тумба сдвинута, на нее водружен канделябр, в нем зажженная свечка. Худосочное пламя рассеивало вокруг чахлый молочный свет. Но Вадим и без него разглядел бы высунутый из-под стола и обтянутый ватными шароварами зад, над которым топорщилась знакомая шинель.

Он! Тот, что шел накануне по коридору и скрылся в подсобке… Хоть столешница и свисавшая с нее бахрома скрывали всю верхнюю половину тулова, ошибки быть не могло.

Вадим, не раздумывая, цапнул бронзовый канделябр, смахнул с него свечу. Теперь у него были все преимущества: оружие в руке и дезориентирующий противника мрак. А еще как будто камень с души упал. Кто бы ни был этот возюкающийся на полу, происхождение у него земное. Выходит, можно и без серебряных пуль.

– Вылезай! Ты кто?

Сопение сменилось рычанием. Стол шатнулся, а затем взлетел, вскинутый мощным толчком. Вадим отскочил вбок, ударился лодыжкой о тумбу.

Перед ним возникла ощетинившаяся колючей бородой рожа. Взлохмаченные патлы, налитые багрянцем глазищи, ноздри, раздувшиеся, как у бешеного быка…

– Евдокимов?!

Да, это был швейцар, каждый день истуканом стоявший при входе в «Англетер». Но что с ним сталось! Всегда приторно-услужливый, вышколенный, сейчас он шел на Вадима враскачку, растопырив лапищи, точно шальной медведь, разбуженный посреди зимы. Вместо слов он исторгал животный рык, его рот скособочился, в буркалах – нездоровый блеск.

Вадима взяла оторопь, он вжался в стену и выставил канделябр, как саблю.

– Что с тобой? Очумел?..

Швейцар вострубил луженой глоткой и, изловчившись, боднул Вадима макушкой в грудь. Тот услышал, как затрещали ломающиеся ребра, и грудную клетку наискосок прорезала жгучая боль. Он успел звездануть бородатого канделябром по зашейку, но это не произвело ровно никакого действия. Евдокимов разогнулся, плеснул из глазниц алой жижей, и две его огромные клешни сомкнулись под скулами Вадима. И такой геркулесовой силой налились эти клешни, что ни рыпнуться, ни вздохнуть, ни даже в харю перекошенную плюнуть.

– У-у-у! – хлестнул по ушам звериный вой.

Вадим ощущал себя куренком, которого поймали во дворе и вот-вот свернут шею, чтобы бросить безжизненную тушку в котел, где уже бурлит, закипая, вода для будущего супа.

Все потускнело, расползлось, а потом и вовсе пропало, как изображение на киноэкране, когда плавится застрявшая в проекционном аппарате пленка.

Глава III,

в которой отгадка представляется столь очевидной, что в нее стыдно поверить

Не свезло Фильке в первый день наступившего года, ой, не свезло!

И ведь что обидно – тридцать первое декабря прошедшего, 1925-го, выдалось таким фартовым, что ни в сказке сказать, ни пером на пузе процарапать. С самого утра потянулся поток клиентов, да все с хабаром. Марвихеры, щипачи, трясуны, писари, ширмачи, рыболовы и прочие представители благородного семейства карманных воров знали, кому выгодно и безопасно сбыть добытое непосильным преступным трудом. Водился Филька и со шниферами, но куда менее охотно. Вскрыть квартиру – это вам не портфель у очкарика-растяпы заточенной монеткой подрезать, там все грубее, следов остается много, мильтонам есть где развернуться. Не любил Филька грубости, как и риска – боялся, что какой-нибудь домушник приведет на хвосте легавых. А карманники словно цирковые фокусники. Ловкость рук, наработанное годами мастерство, которое сродни искусству. Смотришь и диву даешься. Спектакль!

Вот, к примеру, ширмачи, они же марафетчики. Был у Фильки один такой знакомый по кличке Пижон. Это прозвище, или, как блатные гуторят, погремушку, дали ему неспроста. Ходил Пижон всегда при параде. Брючки штучные, пошиты на заказ, в черно-серую полоску, с завязками, чтоб всегда идеально выглаженными гляделись. Ботиночки глянцевые, на рипах. Пиджачок люстриновый, с лоском, а на голове – шляпа фетровая с ленточкой. И в руке непременно букет, такой пышный, что все барышни на проспекте оборачивались. Казалось бы, зачем вору эдакий кандибобер? Ему б как раз незаметным стать, мышкой-норушкой проскакивать. Ан нет! У Пижона свой расчет имелся, проверенный. Букет – это и есть ширма, она же марафет. Подходишь, допустим, к даме, что одета побогаче, спрашиваешь, который час, и присовокупляешь с придыханием, что на Финляндском вокзале тебя невеста дожидается, которая из дальнего далека поездом приехала. Дамочки – они сочувствовать горазды: и время подскажут, и разобъяснят, как поскорее к месту встречи добраться, еще и поохают, и счастья пожелают. А ты… ну то есть не ты, а Пижон… он малый хваткий. Покамест мадам соловьем заливается, притиснется к ней с букетом и там, внизу, под розами, руку в ейный ридикюль запустит. Она, сердечная, от аромата цветочного сомлеет, ей и невдомек, что такой фат, к тому ж влюбленный, способен пакость вытворить. Даже когда хватится кошелька или коробочки с серьгами, ни за что на него не подумает. Психология – это вам не хухры-мухры.

Воры – они все немного пижоны, даже если не люстриновые пиджаки на них, а батрацкие обноски из сермяги. Скажем, писари – те известные выпендрежники: один карманы и сумки бритвой режет, другой пятаком, третий – обручальным колечком с заточенными краями. И у всякого свой фирменный стиль: кто прямой линией полосует, кто углом, а кто «письмом», то есть крест-накрест…

Предновогодние дни для воровского люда – раздолье. Народец уже заражен праздничной сумасшедшинкой: ищет подарки, сорит деньгами, зажиточные кавалеры стараются обеспечить своих пассий драгоценностями. Неудивительно, что и доходы «втыковой масти», как прозвали карманников и сумочников фараоны, возрастают в разы. Но наворованное надо куда-то девать. Сбыть, прилично заработать и при этом не засыпаться.

Филька слыл самым железным скупщиком краденого. Держал мелочную лавочку близ Апраксина двора, ничем не выделялся, числился в рядах легальных советских коммерсантов эры НЭПа. Но наличествовала в его лавке потайная дверка, в которую просачивались добытчики, приносившие то, что обеспечивало скромняге-нэпману барыш куда больший, чем торговля керосинками и скобяными изделиями.

Что попало Филька не брал. Племяш его жил в буржуазной Эстонии, имел законспирированные ходы через границу. Через них Филька и переправлял товар. А буржуи – они капризные, дешевыми брошками от Мосювелиртоварищества их не прельстишь. Потому и требовал Филька от своих поставщиков что-нибудь исключительное. Такое, что не зазорно за бугром показать.

В тот предновогодний день понанесли пропасть всего: и аквамариновые подвески от Фаберже, и золотой кулончик, на котором стояло клеймо мастера Августа Холмстрема, и симпатичное ожерельице с фиолетовым аметистом, сработанное фирмой братьев Грачевых… Ввечеру из базарной толкучки вывинтился дядька с бородой, сказал, что направлен по протекции подкидчика Гвоздя, которого Филька знал сызмальства и очень уважал. Притаранил дядька серебряный портсигар с вензелем, затейный такой: крышку подымаешь, а изнутри напевчик сладенький плывет. Филька сразу угадал: штучка непростая, с историей. Спросил откуда. Дядька бороду пожевал, молвил, что презент от родственника, который с белыми в Константинополь сбежал, а вещички ненужные раздал кому ни попадя. Вранье, вестимо. Кумекал Филька, кумекал: не по нраву ему пришлись и дядька этот, и его брехня. Но портсигар покорил. За такую фитюльку можно недурной куш сорвать.

Словом, взял. И сам на себя порчу навел. С утречка по свежевыпавшему снежочку заявились свистуны. Они и раньше частенько с проверками наведывались, но Филька откупался. А тут с перепою новогоднего злющие были, лаялись, как цепные кобели, все в лавке разворотили и – вот проруха! – нашарили кой-чего из вчерашней поживы. Тут уж никакие отступные не помогли: взяли за шкирку, сволокли в Управление уголовного розыска на Адмиралтейском. Там какой-то чин с перебинтованной рукой приступил к Фильке с допросом: кто принес цацки, кому предназначались, куда и по каким каналам уходили.

Филька начал давать путаные показания. Забинтованный слушал-слушал, потом досадливо крякнул и подсунул допрашиваемому писчую бумагу и цанговый карандаш: пиши! Сам он из-за раненой руки не имел возможности вести протокол, а больше никого в кабинете не случилось: все сотрудники УГРО в это новогоднее утро работали «на земле»: разгребали совершенные в праздничном угаре убийства и ограбления.

Филька шансом потянуть резину воспользовался сполна: косил под тугодума, тщательно слюнявил кончик карандаша, подолгу зависал над каждым словом и зыркал исподлобья на легаша, который, поигрывая немецким «маузером», сидел подле окна. Спустя час архаровцу надоело ждать, он встал и выдернул бумагу из-под локтя задержанного.

– Я ж еще не… – протявкал Филька, но враз умолк, получив чувствительную затрещину.

– «Оные ценности переданы на хро… хра… нение… – заплямкал губами забинтованный, водя мизинцем по Филькиной грамоте, – моим корешем, имени кака… какового не ведаю…» Что за херомантия, на?

Рассердившись, он скомкал исписанный нарочито безобразными загогулинами лист и влепил им задержанному в сопатку. Филька закрылся руками, захныкал, разыгрывая оскорбленную невинность.

– Начальник! Я ни сном ни духом… Вот те святой Энгельс! – И осенил себя двуперстным знамением.

– Ты мне Энгельса не замай, на! – Забинтованный здоровой рукой скрутил Фильке вихор и стал наматывать на кулак. – Колись, паскуда: откель у тебя ворованные побрякушки?

– Не зна-а-а!.. – затянул Филька кошачьей фистулой. – Вражины подкинули… завистники… Век красного знамени не видать!

Перевязанный опрокинул его вместе с табуреткой на пол, скакнул к столу, на котором лежали вещдоки, и воздел треклятый портсигар.

– А это? Это кто тебе подкинул, сволочуга? Отвечай, на!

Филька, сидя на пятой точке, хлюпал разбитым носом, размазывал по физии сочившуюся по усам юшку и молчал.

Тогда забинтованный сдернул трубку с телефонного аппарата и гаркнул:

– «Англетер» мне! Товарища Арсеньева из ГПУ!

– Товарищ Арсеньев из эпсент, – прокрякала трубка женским голосом. – Отсутствует. Я за него.

Забинтованный встал навытяжку, словно собеседница могла его видеть. Заговорил почтительнее, убрал из речи паразитное «на»:

– Это Коломойцев из угрозыска. Товарищ Арсеньев портсигарчиком интересовался. Серебряным, с буковками Сэ и Е. Так вот, он у меня. У бобра одного изъяли.

– Файн! – обрадовалась трубка. – Держите их при себе. И бобра, и портсигар. Я скоро буду.

По Филькиной хребтине поползли мурашки. Дошло, что влип он по самое не балуйся. Коли держиморды его в ГПУ передают, значит, дело, господа любезные, швах. Не до блефа теперь, не до выкрутасов. Пришла пора раскрывать картишки и бросать их веером, как есть.

Когда в кабинет впорхнула мамзель в диковинном наряде иностранного покроя, Филька уже не шмыгал, не ныл, а сидел за столом Коломойцева и старательно, правильным русским слогом, которым владел на уровне гимназиста-отличника, описывал дядьку, сбагрившего ему окаянный портсигар.

Забинтованный Коломойцев ходил кругами и внушал:

– Всю подноготную излагай, гадюка, на! Если хоть одна закорючина не в дугу будет, я тебя… в бараний рог!..

– Начальник! – взмолился Филька, взмокший так, что текло ручьями. – Позволь, я на словах обскажу!

– Валяй, – разрешила мамзель, сразу обозначившая свое должностное превосходство над Коломойцевым. – Протоколы, подписи – это все после… Лэтс гоу!

Выслушав Филькины признания, она поднесла к его распухшему румпелю фотокарточку, на которой был изображен тот зловредный дядька, почему-то в фуражке и куртке с галунами.

– Он?

– Он! Копейка в копейку!

– Опять жучкуешь, удав подколодный, на? – рявкнул Коломойцев.

– Да ты что, начальник! – закрестился Филька. – Да я… Да чтоб мне всю жизнь на субботники не ходить!

– Олл райт! – Мамзель довольно потерла ручки. – Я тебе верю. – И властно бросила Коломойцеву: – Заприте его в камеру, а портсигар спрячьте в сейф и берегите.

Не дав никаких разъяснений, она упорхнула.

А теперь переместимся в уже упоминавшуюся нами Обуховскую больницу, но на сей раз не в мертвецкую с ее неповторимым амбре, а в палату номер двенадцать, где так же неаппетитно пахнет невынесенной уткой, йодом и еще черт-те какой дрянью, характерной для лечебных заведений. Именно в эту палату попал Вадим Арсеньев, едва не распрощавшийся с жизнью после схватки с ополоумевшим швейцаром.

Он не понимал, каким образом спасся. Наиболее логичным казалось предположение, что Евдокимов отпустил обмякшего и потерявшего сознание чекиста, думая, что с ним покончено, после чего бежал с места преступления. Вскоре в номере с перевернутой тумбой и валяющимся канделябром появился Горбоклюв, он и привел напарника в чувство, влив ему меж зубов добрую дозу рыковки. Вадим порывался встать, но боль шипастым обручем перетягивала грудь, позволяя делать только короткие конвульсивные вдохи, а о том, чтобы устоять на ногах и куда-то пойти, не могло быть и речи.

Петрушка, на удивление тверезый, проявил расторопность, вызвал по телефону карету неотложки, и Вадима умчали в больницу. Горбоклюв сопровождал его, увеселял анекдотами и раздавал нагоняи медработникам, которые, по его мнению, с недостаточным тщанием обслуживали авторитетного пациента.

Вадима в этот момент беспокоило вовсе не больничное обхождение. Перво-наперво он спросил, куда делся Евдокимов и отряжена ли за ним погоня. Горбоклюв виновато развел руками.

– Я как, значица, бучу услыхал, из комнатенки скок! Гляжу: по лестнице этот змееныш удирает… Но я ж не подумал, что он змееныш. Привратник и привратник. Мало ли, по нужности какой спешит. Опосля, значица, примечаю дверь отворенную, а за ней вы почиваете… Вот незадача!

Это была абы как сляпанная полуправда, и Вадим без усилий отсеял настоящее от придуманного. Горбоклюв отнюдь не был пьян, от него и водкой-то несло чуть-чуть, и язык уже не заплетался. Вывод: каким-то плутовским макаром он разыграл за новогодним столом комедию, чтобы посмотреть, что станет делать почуявший свободу Вадим. Никакой он не простак-лапотник. Менжинский знал, кого послать в ответственную командировку.

От этого на миг сделалось муторно. Не сказать чтобы он доверял Эмили и Горбоклюву. Знал, что приставлены они к нему не завтраки в постель подавать. Но все ж видел в них прежде всего помощников, а не надсмотрщиков…

Ладно. Что же было дальше? Из опаски, что первостатейный слухач обнаружит слежение, Петрушка пошел за ним не сразу, приотстал и потому опоздал вмешаться в скоротечный поединок с бугаем-швейцаром. Увидел последнего выбегающим на лестницу, не сообразил, что надобно его ловить, решив проверить, куда делся Вадим. А потом уже было поздно – швейцар покинул гостиницу и скрылся за метельной завесой. Двое дежурных показали, что в руке он держал потрепанный саквояж.

– Да вы не полошитесь, изловят его как пить дать! – Горбоклюв, в отличие от Эмили, называл Вадима на «вы», подсюсюкивал, притвора. – Я уже, значица, всю тутошнюю милицию на уши поставил, конники по закоулкам рыщут… Куда ему деваться?

Прав оказался пошляк-анекдотчик. Не прошло и часа, как беглый швейцар был обретен в Столярном переулке под Кокушкиным мостом, куда он спустился, чтобы, пользуясь ночной темнотой, продолжить путь по затянутому льдом каналу писателя Грибоедова.

Завидев скачущих к нему милиционеров, он заметался, как загнанный заяц, пустился бегом по набережной и, споткнувшись, выронил саквояж, из которого посыпались ассигнации Госбанка. Верховые, предупрежденные о том, что беглеца надо взять живым, стрельбу не открывали, влегкую нагнали его и окружили полукольцом, прижав к замерзшей воде.

Отчаявшийся Евдокимов заскользил по ледовому зеркалу, растянулся – тут его и повязали. Разлетевшиеся банкноты были собраны, уложены обратно в саквояж и вместе с задержанным препровождены во 2-е отделение Ленинградской губмилиции. Тою же ночью состоялся первый допрос, на котором присутствовала Эмили.

Поначалу арестованный все отрицал, талдычил, что ни на кого не нападал, вышел из гостиницы на моцион, а саквояж нашел в переулке, не открывал, нес, чтобы отдать патрульным. Всю эту незамысловатую белиберду в одночасье опровергли, и припертый к стене Евдокимов сделался более откровенным. Сознался, что, после того как Назаров отомкнул номер Есенина и увидел висящее в петле тело, дверь так и осталась незапертой. В отеле поднялась суматоха: все бегали, причитали, звонили по телефонам. Евдокимова, по его собственному выражению, нечистая под руку толкнула – он, как и многие любопытные, заглянул в комнату с повешенным, и в глаза ему бросился стоявший под столом чемодан. В два прыжка швейцар очутился около него, раскрыл, и из фибрового нутра вывалился ворох купюр. Перед таким искушением кто бы устоял?

Евдокимов выгреб из чемодана все деньги и перенес их к себе в каптерку на первом этаже, перепрятал в дорожный саквояж. Выжидал, пока шумиха вокруг удавленника затихнет, планировал впоследствии уволиться с опостылевшей работы, уехать к родне в Бессарабию и зажить припеваючи.

Рассказывая о покраже, Евдокимов ни словом не обмолвился о серебряном портсигаре, а также о том, что привело его в уже обчищенный номер, на котором висела печать законных властей. Видно, этот аспект был ему особенно неприятен, и швейцар-мазурик предпочел бы его утаить. Однако к тому времени стало известно о задержании Филиппа Калачева, псевдокооператора, скупавшего стибренное у честных граждан имущество. Среди конфискованных вещей обнаружился и искомый портсигар. Эмили не поленилась, съездила в Управление уголовного розыска, получила у Фильки подтверждение, что портсигар загнал ему не кто иной, как Евдокимов, и далее оставалось лишь провести очную ставку между этими двумя прощелыгами.

Филька едва сдержался, чтобы не выдрать швейцару бороду.

– Ты… гнида… под цугундер меня подвел! Сажай его, начальник! Это он, шкура толстомордая, папиросницу мне подсунул!

Евдокимов сидел землистый, без кровинки в лице. А потом вдруг пал ниц перед Эмили, Коломойцевым и – леший с ним, с доносчиком! – перед Филькой, заголосил:

– Помираю… Дайте затяжку! Одну-единственную…

Вызвали милицейского фельдшера, и он влил извивавшемуся, как червь, швейцару дозу лауданума. Унявшись, Евдокимов не без посторонней помощи уселся на стул, растекся по нему квашней и бесстрастно пересказал то, что перед тем утаил.

Серебряный портсигар он прихватил вместе с деньгами. Позарился на драгметалл, который можно продать задорого. У себя в конуре раскрыл его и увидел папиросы. От них исходил запах табака вперемешку с чем-то еще – сладковатым, незнаемым. Евдокимов, завзятый курильщик, немедля опробовал приобретение и был поражен его действием. По углам швейцарской расцвели дивные хризантемы, стены разверзлись, и через пробоины хлынуло в убогую комнатенку тропическое солнце. Зашумели океанские волны, запели птицы с радужным оперением. Они перелетали с пальмы на пальму, блистая в ослепительных лучах, от которых после ленинградской декабрьской сумеречности резало глаза. Обалдевший швейцар, за свою пятидесятилетнюю жизнь не выезжавший далее Петергофа, распростер руки, шагнул навстречу прибою, чтобы понежиться в чарующих и наверняка теплых, как парное молоко, водах, но… натолкнулся на шершавую стену своего обиталища, пришел в себя и разревелся, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

С того дня, покидая вечером пост у дверей «Англетера», он запирался, доставал портсигар, закуривал папиросу с волшебной начинкой и снова погружался в восхитительное блаженство.

Тропический рай был пленителен, и так не хотелось его покидать, что папиросы кончились уже через три дня. Евдокимова это привело в состояние смятения: он кусал обшлага своей ливреи, прыгал по швейцарской, взбрыкивая, словно козел в загородке. Наконец не стерпел и пошел к дежурным. Выставил им припасенную бутылку беленькой, предложил вместе отметить Новый год. Во всей гостинице стоял праздничный перезвон, устоять перед соблазном было трудно. Дежурные для приличия отнекивались, ссылались на инструкции, но Евдокимов уговорил. Тяпнули по чарке, по второй. Дежурные повеселели, утратили зоркость, и Евдокимов утянул у них ключ от пятого номера. Сдернул печать, ворвался в комнату и стал осатанело перерывать все подряд. Крохотным угольком тлело чаяние, что где-нибудь отыщется еще хоть одна чудодейственная папироска. Авось покойничек обронил ненароком, а милиция при обыске проглядела… Дурость, конечно, но невмоготу было расставаться с фантастическим Эдемом, который так нежданно скрасил никчемное существование.

Папироска не находилась, Евдокимов ползал по ковру, люто рокотал и мало-помалу пришел в совершенно бесконтрольную ажитацию. Тут его и застиг вошедший Вадим.

Повинившись, швейцар залился слезами и принялся ручаться, что не собирался доводить дело до смертоубийства. Руками, сдавившими горло Вадима, управлял не иначе лукавый. Опамятовался лишь тогда, когда жертва мешком обвалилась к ногам. Евдокимов разом забыл про свои поиски, сломя голову побежал в каптерку, сграбастал саквояж с деньгами и растворился в ночи.

Куда бежать, где прятаться? Идей не было вообще. Он петлял по Ленинграду, совался на железнодорожные вокзалы, но, заприметив милицейскую шапку, давал оттуда стрекача, воображая, что все выезды из города уже перекрыты и всяк постовой снабжен приметами убивца. В обуявшем его безрассудстве он надумал добраться до залива и осуществить переход по льду в сопредельную Финляндию, совершенный однажды вождем мирового пролетариата. Но, как известно, был задержан.

Вадим в допросе не участвовал, он проходил в Обуховской больнице обследование на предмет нанесенных ему повреждений. Ленинградские медики располагали современным оборудованием, в городе имелся даже кабинет для рентгенографии зубов, а просвечивание икс-лучами внутренних органов давно стало обыденной процедурой. Врач показал Вадиму пластину с размытым изображением грудного отдела и выдал две новости: как водится, хорошую и плохую. Хорошая заключалась в том, что ничего смертельного рентгенологи не выявили. Однако на снимке явственно определились переломы трех ребер, а из этого следовало, что предстоит достаточно длительное лечение. Вадима, как воспитанницу Смольного института, затянули в тугой корсет, прописали для обезболивания новальгин. Колотье в груди слегка притупилось, и он смог откашляться. Беспокоило, сколько времени придется провести в стационаре. Ему сказали, что это будет зависеть от скорости образования костных мозолей. Если все пойдет быстро и без осложнений, то на восстановление понадобится недели две-три.

Вадим пробовал протестовать, но это ни к чему не привело. Оставшись в палате наедине с собой, он встал, сделал было шаг к окну, чтобы проверить, нельзя ли как-нибудь выбраться из заточения, но в левом легком, куда утыкался конец сломанного ребра, опять резануло, да так, что перехватило дыхание. Боль отдалась в сердце. Вадим сел, отер выступившую на лице влагу и понял, что с побегом придется повременить. Он лег на койку и погрузился в хандру, от которой его отвлекла только пришедшая днем Эмили. Она в сжатой русско-английской форме передала ему эпопею, рассказанную Евдокимовым.

История в тот же день получила продолжение. В портсигаре остались крошки, высыпавшиеся из папирос, – их передали эксперту, бывшему зубру царской полиции, специалисту по наркотикам, который когда-то ловил банду известного кокаинщика Вольмана. Эксперт посредством микроскопа и химических реактивов проанализировал предоставленный ему материал и заключил, что папиросы содержали изрядный процент растительного дурмана, популярного на Кавказе, где его изготовляют из растущей в предгорьях разновидности акации.

Наркомания в России, развившаяся в годы «сухого закона», еще не была побеждена. В том же Ленинграде существовал целый район между улицей Марата и Лиговкой, где в любой час можно было приобрести заветный белый порошок или что-нибудь потяжелее. Несколько месяцев назад был изловлен так называемый «комендант чумного треста» Кутьков, один из главных питерских нарковоротил. Но и с его поимкой зараза не отступила. Журнал «На посту» писал, что Кутьков и арестованные вместе с ним десять активных торговцев отравой – это лишь маленький отряд в армии «зачумленных», которыми кишат по вечерам и ночам улицы больших городов. Статья, появившаяся в Уголовном кодексе в 1924 году, предусматривала за распространение кокса и ему подобных веществ срок до трех лет. Само употребление дури к преступлению не приравнивалось и, соответственно, не каралось.

Пристрастие к «белой фее» имели не только маргиналы, но и люди, находившиеся, казалось бы, на противоположном социальном полюсе: актеры, музыканты, литераторы. Иными словами, богема. Поэтому ничего необычного не было в том, что поэт носил с собой портсигар с папиросами, начиненными не только табаком.

Эксперт сообщил, что зелье, отправлявшее швейцара Евдокимова прямиком в элизиум, обладает сильным галлюциногенным эффектом и действует непредсказуемо – может вызвать как эйфорию, так и вспышки беспричинного неистовства. А может обернуться упадком духа и толкнуть на неадекватные поступки.

– Так что все, оказывается, проще пареной репы, – подвела черту Эмили, восседая в накинутом на плечи крахмальном халатике возле больничного ложа. – Вэри симпли. Есенин повесился, потому что курил травку. Швейцар по той же причине чуть не задушил тебя. И ни к чему изобретать велосипед. Андэстэнд?

Вадим верил и не верил. Он помнил, что волна психоза накатила на желтоволосого, когда тот раскрыл портсигар. Но закурить не успел! Или сам вид нашпигованных чудо-травой бумажных гильз действовал на него одуряюще? Вадим слабо разбирался в наркологии, поэтому не хотел делать скоропалительных умозаключений.

– Гадость эту он привез с собой летом, когда вернулся из поездки в Грузию и Азербайджан, – развивала свою мысль Эмили. – Помнишь, его приятели говорили, что именно тогда у него начались обострения?

Вадим, облокотившись на подушку, ритмично кивал, как заводной болванчик, но ничего не говорил. Аргументы, приводимые Эмили, выглядели убедительно, однако было немало такого, чего они не объясняли. Желтоволосый не походил на наркомана – Вадим насмотрелся на них на фронте, где «кошкой», как называли тогда кокаин, баловались и солдаты, и офицеры. Портсигар был заполнен самодельными папиросами под завязку, а вот найденная при повешенном пачка «Сафо» с изображением полногрудой курильщицы оказалась почти пустой. Именно «Сафо» он пытался вытащить тогда в палате у Вадима, перед тем как увидел за окном Черного Человека.

И как быть с двумя другими случаями, между которыми Менжинский усмотрел взаимосвязь? Они не укладывались в общую картину. Это что же – убийца Котовского и хирург, оперировавший Фрунзе, смолили одну и ту же галлюциногенную солому? Или каждый из них разжился какой-то своей?

Хренотень, да и только! Мясные пирожки с яблоками, как любил выражаться Вадимов друг и сослуживец Макар Чубатюк. Если Мейера Зайдера еще можно представить пристрастившимся к куреву из акации, то всеми уважаемый профессор Розанов, воля ваша, с наркозависимым никак не ассоциировался. И почему все три громкие смерти случились подряд, одна за другой, в тот период, когда хребет подпольной наркоторговли начали уже переламывать?

Безответные вопросы роились в голове Вадима, жужжали как пчелиный рой. Он не посчитал нужным скрывать их от Эмили.

Она выслушала насупленно – ей не понравилось, что он своими суждениями рушит ее стройную и такую последовательную теорию.

– Факинг хэлл! Как же ты любишь все усложнять… По мне, нет между этими случаями никакой связи, перемудрил наш Рудольфович.

– Я тоже сначала так думал. – У Вадима зачесалось в боку, он шкрябнул там рукой, наткнулся на корсет, сморщился. – Но теперь думаю по-другому. И мне стыдно возвращаться в Москву с сырой версией, из-за которой нас в лучшем случае на смех подымут…

Он замолчал, поерзал на кровати, чтобы унять зуд. Не помогло.

– И как ты собираешься эту версию проверять? – допытывалась Эмили.

– Надо переговорить с Р-розановым и Зайдером.

– Ты разве не читал протоколы допросов? Там все написано черным по белому.

– На допросах они не факт, что были откровенны. С ними надо полегонечку, неофициально, на лисьих лапах… Я бы попробовал, но меня р-раньше середины января отсюда не выпустят.

Эмили с минуту подумала, пошуршала полами халатика, затем высказала следующее:

– Лежи, выздоравливай. Я отправлю Зубоглота в Харьков: Зайдер сидит там в доме предварительного заключения, ждет суда.

– А сама? В Москву, к профессору?

Вадима охватило радостное предчувствие: неужели фискалы разъедутся и позволят ему хотя бы два-три дня побыть без пригляда?

Однако Эмили не оставила от его упований камня на камне.

– Я не имею права уехать, пока ты не выздоровеешь. Ай хэв инструкшн. Буду тебя навещать… Что принести завтра?

С чего это она стала такой заботливой? Не дерзит, смотрит будто сквозь дымку, титьки свои немаленькие выпячивает… Влюбилась, что ли? Вот будет номер!

Едва она вышла из палаты, как Вадим стал остервенело ворочаться с боку на бок, чтобы унять сводившую с ума чесотку. Резкие движения причиняли боль, но терпеть пытку корсетом было невыносимо.

Его воспаленный взгляд упал на прямоугольник окна, да так и прикипел к нему. В палате горела стосвечовая лампа, а на улице уже сгущался сумрак, возле больницы зажглись фонари. Палата Вадима помещалась на втором этаже, рядом с ней к наружной стене была прикреплена пожарная лестница. И на этой лестнице – а где ж еще? – стоял человек. Вадим видел лишь часть его лица – половинку черного блина, прикрытую поднятым воротом и опущенной на нос кубанкой. Человек подглядывал в окно.

Вадим сдернул себя с кровати. Это был опрометчивый поступок, потому что слева, повыше селезенки, заломило так, что ни вдохнуть ни выдохнуть. Он скрючился, уперся ладонями в подоконник и постоял закорюкой, пока не отпустило.

А когда разогнулся и поднял голову, в окне уже никого не было.

Покатилось колесо под горку, все разгоняясь и разгоняясь. Проинструктированный Вадимом, Горбоклюв уже вечером 2 января отбыл в Харьков. Руководство тамошнего ДОПРа было оповещено, что едет сотрудник ОГПУ, но более никто об этом не знал. По приезде Петрушку должны были подсадить в камеру к Зайдеру под видом уголовника, арестованного за аферы с фальшивыми рублями. На бандита он не тянул, а вот личина жулика была ему вполне под стать. Он должен был в максимально короткие сроки сойтись с Зайдером и выведать у него подробности убийства Котовского, а заодно прощупать на предмет употребления наркотиков. Для этой цели ему выдали из милицейского хранилища конфискованный на Лиговке пакетик кокаина и обучили обращению с ним. Причем служащий угро, показывавший Горбоклюву, как правильно нюхать торч при помощи гусиного пера, делал это так виртуозно, что возникала нездоровая догадка: не достигнуто ли это умение методическими упражнениями?

Кроме того, засланец получил в распоряжение модернизированный аппарат, известный под названием «телеграфон» и год назад поступивший в продажу в Германии. То был фонограф нового типа – запись звука осуществлялась на стальную проволоку, что обеспечивало куда лучшее качество, чем при использовании пластинок. Прибор имел электрический усилитель и динамический микрофон вместо громоздкого рупора. Предполагалось, что Горбоклюв скрытно установит это устройство в камере в отсутствие Зайдера и будет включать для фиксирования наиболее важных разговоров.

Оснащенный по последнему слову техники, Петрушка отъехал. В ожидании известий от него Вадим предпринял кое-какие шаги и со своей стороны. Сделать это было непросто, так как шагать мешали плохо заживающие ребра. На ежедневных обходах врач говорил о риске попадания костных осколков в легочные ткани и возможном воспалении, настаивал на том, чтобы больной больше времени проводил в лежачем положении и поменьше двигался.

У Вадима зрели подозрения, что драконовским режимом он обязан не столько лечащим докторам, сколько Эмили. В отсутствие Горбоклюва ей сложно было бы уследить за опекаемым, окажись он на свободе. Она приходила к нему каждое утро, приносила молоко с рынка, пахучую сдобу и еще какие-нибудь вкусности, приятно разнообразившие скудный больничный рацион, состоявший в основном из пшенки и картошки, жаренной на зловонном тюленьем жире. Вадим выражал ей благодарность, но воспринимал не иначе как тюремщицу.

Будучи заперт в Обуховке, он чувствовал себя лоботрясом, прожигающим бесценное время. Чтобы извлечь хоть какую-то пользу из своего незавидного положения, он расспрашивал окружавших его эскулапов о том, какие изменения в сознании может повлечь пристрастие к дурманящим снадобьям. Но и тут не повезло: в корпусе работали в основном с телесными повреждениями. Могли дать консультацию по поводу выбитой коленной чашечки или раскроенного черепа, а касательно помешательств – нет.

– Не в моей компетенции, – отвечал анатом Гловский, распатронивая на прозекторском столе мосластого старика, найденного замерзшим близ Казанского собора. – Мозги для меня – это слизь. Относительно всех этих… м-м-м… нейронных реакций – это вам к Бехтереву.

Академика Владимира Михайловича Бехтерева Вадим знал не понаслышке – лежал у него когда-то в институте в качестве исследуемого феномена. И хотел бы встретиться, передать привет от Барченко, с которым тот дружил с незапамятных времен, но не выпускают! А звонить… нет, такие вещи по телефону не обсуждаются.

Отправил в институт Эмили. Она доложила:

– Академик на симпозиуме в Карлсбаде, будет только в начале февраля. Обратилась к его заму, но там какой-то недотыкомка, начал мне арапа заправлять… В общем, ноу комент.

После двух недель затворничества Вадим совсем извелся. Ради того, что ли, изнывал под арестом в Москве, чтобы, едва вырвавшись, попасть в острог в Ленинграде?

Кости подживали, дыхание уже ничем не затруднялось. После снятия ненавистного корсета он заговорил о выписке, но ему отказали, пугая подозрением на какой-то там плеврит. Все это выглядело полной туфтой. Горбоклюв все еще сидел в харьковском ДОПРе, телеграфировал оттуда, что контакт с Зайдером налаживается трудно и новостей нет. Немудрено, что Эмили подговаривала врачей подольше подержать Вадима в больнице. Об этом его по секрету проинформировал Гловский, с которым у него завязалось что-то вроде дружбы.

– Вы с этой мисс поаккуратнее, – доверительно посоветовал анатом, препарируя найденного на трамвайных путях подростка с отрезанной головой. – Знавал я… м-м-м… суфражисточек. Адская помесь! Она перед вами независимую натуру строит, но ежели вы ей в душу западете, то берегитесь! В колодки закует, цепью к себе привяжет… м-м-м… и станете вы ее принадлежностью на веки вечные.

Вадим краснел, и в сердце, за срастающимися полукружиями ребер, вздымался вал ожесточения. Чертова англофилка! Плясать под ее дудку, быть при ней дрессированным домашним пудельком… Да ни за что на свете!

И он задумал бежать. Смелый замысел был сопряжен с многочисленными трудностями. Больница представляла собой режимный объект: внизу круглосуточно сидел вооруженный вахтер, отставной буденновец, мимо которого и малая козявка не прорыскивала. Вдобавок к середине января ударили морозы, а у Вадима отсутствовала верхняя одежда – ее отобрали в приемном покое и передали Эмили.

Однако он решил не отступать. Манатками разжился в морге. Думал посвятить в свой проект Гловского, да поостерегся: хоть и душа-человек, но знакомы без году неделя – а ну как сдаст?

Поэтому в один из своих визитов в покойницкую, когда патологоанатом вдохновенно выкорчевывал из чрева убитой проститутки желчный пузырь, Вадим прокрался к куче сваленного в углу шмотья и выбрал то, что показалось наиболее приличным. Это было облачение, снятое санитарами со спекулянта, заколотого утром на Покровском базаре: костюм-визитка с конусообразным пиджаком об одной пуговице, расклешенные брюки, ботинки-бульдоги с тупыми носами, пальто из бобрика и шляпа фасона «борсалино». Вадим поскорее сгреб все это добро в охапку и незаметно унес к себе в палату. Исподнее не взял – побрезговал, к тому ж свое имелось.

Дождался ночи, переоделся, глянул на себя критически в карманное зеркальце, найденное в пиджаке. Н-да… Смотрелся, прямо скажем, как гротескный нэпман с газетных карикатур. И пиджачишко попался с изъяном – под левым плечом виднелся порез, окруженный запекшимися рыжими крапинами. Это от финки, которой хлыща прирезали. Подкладка вся кровью высохшей прохвачена. Но подкладку не видно, а порез платочком прикроем, который из нагрудного кармашка торчать будет. Что поделаешь, другого наряда нет.

Постоял у двери, послушал. После двенадцати в лазарете настало беззвучие, лишь постанывали в дальних палатах больные, да дежурная сестра шебуршала страницами журнала «Домашняя портниха».

Пора! Вадим подошел к окну, раздвинул занавески, повыдергивал запиравшие раму изнутри шпингалеты. Окно было на зиму заклеено полосками холстины, смазанными хозяйственным мылом. Чтобы отодрать их, хватило минуты. Управился бы и быстрее, но требовалось точно рассчитать движения и умерить пыл, дабы не создавать лишнего шума.

Он плавно повлек раму на себя. Всхрапнула, сука, как разбуженная лошадь. Вадим закаменел, ожидая, что сестра встрепенется и пойдет проверять.

Нет, обошлось. Стал тянуть снова – полегоньку, полегоньку. Рама болотно чавкнула, отворилась. За ней еще одна. Эту толкнул наружу. В палату влетел обжигающий холодом борей, закачал занавески, пошел гулять по темному помещению. Вадим взобрался на подоконник, обернулся. Порядок.

Еще с вечера, под предлогом того, что в больнице топят неважно, он выпросил у сестры-хозяйки второе одеяло. Свернутое в трубку, оно покоилось теперь на кровати, изогнутое и прикрытое – создавало мастерскую иллюзию закутавшегося с головой человека. Если кто и заглянет из освещенного коридора, все равно не разберет, что подделка.

Довольный своей предусмотрительностью, Вадим ступил на карниз. Ботинки скользили, норовили съехать с покрытого изморозью железа. Он оттолкнулся левой ногой и прыгнул к пожарной лестнице – той, на которую взбирался неизвестный подглядчик. Вцепился в бугристые от коррозии поручни, угнездился на решетчатой ступеньке. В боку задергало, появились неприятные ощущения – травма еще давала о себе знать. Ничего, будем надеяться, больше таких акробатических трюков сегодня выполнять не придется.

Вадим протянул руку и тычком закрыл хлябавшую наружную раму. Она плотно воткнулась в проем, а налетевший кстати порыв ветра загнал ее еще глубже.

Перчаток среди спекулянтских обносков не оказалось, и металл обжигал ладони. Вадим спустился с лестницы, затаился под больничной стеной. Обождал немного, осмотрелся. По набережной погромыхивали пролетки поздних извозчиков, где-то пофыркивал мотор, но в общем поводов для беспокойства не было.

Вадим отошел от стены, сдвинул шляпу на брови, поднял воротник пальто, вжал кисти рук в рукава, чтобы было теплее, и направился в сторону Сенной.

Он не знал еще, что затеянная им авантюра вовлечет его в новые приключения, но вместе с тем убережет от верной смерти.

Глава IV,

знакомящая читателей с еще одним действующим лицом

Ресторан «Донон», что дислоцировался на Мойке, 24, имел славную историю. Когда-то здесь, в уютном дворике, под сенью тенистого сада, на берегу пруда с ажурным мостиком, обедали писатели Тургенев и Салтыков-Щедрин, историк Костомаров и художник Иванов, Григорий Распутин и видные члены Петербургской академии наук. Они с аппетитом поедали раков по-бордоски, форшмак из лангуста, суп «Пьер ля Гран», донышки артишоков и шарлотку «Помпадур».

Канули в Лету те былинные дни. Не было уж ни пруда, ни садика, но притягательность «Донона» сохранялась. После революции его закрыли, как и большинство подобных заведений, однако вновь открыли, и он, как намагниченный, продолжал притягивать клиентов. Теперь в нем подавали щи, вестфальскую ветчину, бисквиты «Альберт» и вино «Шараб», в просторечии «шарабан». И по-прежнему под сводами ресторации, основанной сто лет назад французом Сен Жоржем, можно было встретить представителей творческой интеллигенции. Из местных сюда заглядывали Анна Ахматова и Даниил Хармс, Борис Лавренев и Всеволод Рождественский, нередко бывали и заезжие.

Сейчас за угловым столиком сидел военный лет тридцати с небольшим, гладко выбритый, с короткой стрижкой. Он был одет в китель и галифе, в начищенных голенищах сапог отражались блики люстр из богемского стекла. Он маленькими глотками пил ост-индский кофе и неодобрительно рассматривал посетителей за другими столиками. Судя по виду, то были отнюдь не поэты и не художники, а личности довольно сомнительные. Увы, «Донон», расположенный столь укромно и не имевший даже парадного входа, все чаще становился местом, где пировал криминальный контингент: праздновались дни рождения воров в законе, отмечались удачные налеты и мошеннические сделки. Все это уже привлекло к ресторану внимание милиции, его намеревались закрыть повторно, чтобы раз и навсегда ликвидировать бандитский притон.

Человек в кителе, несмотря на свою армейскую наружность, принадлежал к тому самому обществу, которого в «Дононе» перестало хватать. Это был секретарь Московской ассоциации пролетарских писателей, прозаик и публицист Дмитрий Фурманов, автор нашумевших романов «Чапаев» и «Мятеж». Он приехал в Ленинград из Москвы по делам издательства, в котором возглавлял отдел современной художественной литературы, и не преминул зайти поужинать в овеянный преданиями дом на Мойке. И вот он сидел в углу, прихлебывал остывший кофе, и все окружающее ему категорически не нравилось.

Поросячьи рыла, смотреть тошно… Горланят, хлещут все подряд, мечут червонцы перед официантами. А певичка на сцене? Одета как шлюха: вызывающе-красная шляпка, платье в виде тюльпанного бутона, тесные чулочки. А поет что? «С одесского кичмана сорвались два ургана, сорвались два ургана в дальний путь…» Надо будет поднять об этом вопрос перед теми, кто в Питере за культуру отвечает. А также и за общепит. Превратили точку столования граждан в идеологическую помойку.

Гнать, гнать взашей! Вон еще один приперся, разодет, как петух. Отдал гардеробщику пальто, встал у входа, зал гляделками обвел. Хм… сюда чешет. Что ему, свободных мест мало?

Фурманов набычился, решив дать щеголю отпор, но тот, подойдя, широко улыбнулся.

– Дмитрий Андреевич, добрый вечер! Не узнали? – Он зыркнул на галдевших шаромыжников и понизил голос. – Нас в прошлом году товарищ Бокий знакомил, помните?

У Фурманова что-то такое шелохнулось в памяти. Он указал рукой на стул напротив.

– Присаживайтесь.

Франт сел, подтянул зачем-то повыше платок, торчавший из кармана на груди, стеснительно откашлялся. Подозрительный типус. Одежда явно с чужого плеча, кое-где подранная, будто ее владелец в потасовке побывал.

– Я Вадим. Вадим Арсеньев, р-работаю… – он осекся, – сами знаете где.

Фурманов откинулся назад, закурил «Осман» с золоченым ободком и смерил визави сардоническим взглядом.

– Хотите сказать, этот маскарад для работы? Смеш-н… н… – Его речь застопорилась посреди слова; он хлебнул кофе, сделал глубокий вдох. – Извиняйте. Это у меня с двадцатого года, после контузии. Когда на Кубани Улагаевский десант вычищали.

Вадим смотрел на него с уважением. Биография Фурманова была хорошо известна: от прапорщика царской армии и брата милосердия при санитарном поезде дослужился до политкомиссара РККА. Громил белых на Восточном фронте и в Туркестане, подавлял восстания на Ярославщине и в Краснодарском крае. Да и так по нему видно: боевой командир, бывалый, обстрелянный, в штабах не отсиживался. А когда затихли битвы Гражданской, переквалифицировался в писатели, за четыре года взмыл к литературным вершинам. Орел!

Вадим не ожидал встретить его в «Дононе». Он зашел сюда в надежде повидаться с кем-либо из знакомцев Есенина – с тем же Рождественским или с Эрлихом, через которого попала к Менжинскому писанная кровью цидулька. Но никого из них в ресторане не оказалось, Вадим с порога определил, что это уже не приют лириков-мечтателей, а разбойный вертеп.

Подтверждая его мысли, оркестрик на эстраде грянул «Гоп со смыком», отчего изрядно набравшаяся публика одобрительно загоготала.

Так что Фурманов – удача. Есть с кем перемолвиться в этом Содоме.

– Вы надолго в Ленинград? – забросил Вадим для затравки простецкую удочку.

– С неделю пробуду. А вы? Вы ведь тоже из Москвы приехали, нет?

– Из Москвы. Я… – Вадим с лету сочинил оправдание своему нахождению здесь и нелепому костюму. – У меня задание, ловим одного диверсанта из белофиннов. Есть сведения, что он в воровскую среду внедрился, вербует сторонников.

– И вы, значит, на живца его хотите взять? Ну-ну… – Фурманов, прижмурившись, попыхивал папироской, в его голосе сквозило неприкрытое недоверие.

Из-за ближайшего к оркестру столика поднялся громила в смокинге, который трещал по швам на его могутных плечах. Влез на сцену и, оборвав музыку, затеял с певичкой незамысловатую пикировку.

– Тос-с-сенька! – сипел он, как пробитая автомобильная шина. – С-с-солнце мое… иди до меня! Обниму, залас-с-скаю, хрус-с-стами зас-с-сыплю!

Он выдернул из-под полы смокинга пучок казначейских билетов, развеял их на все четыре стороны.

– Видишь? Я щедрый, ради тебя не пос-с-ску-плюс-с-сь…

Певичка манежилась, прикрывала размалеванную мордашку полями шляпки. Народ в зале с интересом ждал продолжения – все, кроме Вадима и Фурманова.

– У вас на лице написано, что хотите спросить меня о чем-то важном, – предположил писатель, встряхивая папиросу над фарфоровой пепельницей. – Спрашивайте, я слуш… ш… ша… – Он глотнул кофе. – Я весь внимание. Вино будете?

– Спасибо, я такое не пью. И лучше по-трезвому… – Вадим пригнулся над столиком, заговорил приглушенно: – Вы знали Есенина?

– Ах вот вы о чем… Знал, конечно. Мы его собрание сочинений к печати готовили, он к нам частенько заходил. Последний раз – за пару дней до того, как в Ленинград уехал. Помню, пришел пьяненький, в руке бумажный сверток. – Фурманов потушил папиросу, соскреб с большого пальца прилипшую табачную соринку. – Развернул, а там листочки с машинописным текстом. Поэма…

– Какая, не вспомните?

– Как не помнить? Он же мне ее прямо там, в отделе, и прочитал. Она короткая. Про Черного Че… чел…

– Черного Человека!

– Да. Вы ее знаете? – Фурманов помигал, обдумывая, стоит ли откровенничать с этим полузнакомым гражданином. – Откуда? Ее еще нигде не публиковали.

– Я с его женой немного знаком, – солгал Вадим.

– С Софой? Сложная женщина… Не подарок.

– Знаю. Продолжайте, пожалуйста.

Но Фурманов подобрался, как перед атакой, кинул отрывисто:

– А чего это вы, друг мой, из меня жилу тянете? Что вам до Сережи?

Вадим пожалел, что не согласился на «шарабан». Глядишь, врезали бы, расслабились – и не смотрел бы на него маститый прозаик, как на переодетого Керенского.

Пока раздумывал, что ответить, страсти на сцене накалились. Сиплый верзила внаглую облапил певичку и совался похожим на сливу шнобелем в глубокий вырез ее платья.

– То-с-ська, не дури! – взывал он громогласно. – Ес-с-сли не хошь, чтобы я тя прямо здес-с-сь оприходовал, хряем в номера!

Тоська верещала, царапала его длинными, клюквенного цвета коготками, звала на помощь, но в зале только рукоплескали и надрывали животы от смеха, наслаждаясь зрелищем. Оркестранты пугливо сбились в кучку, инструменты жалостно похрюкивали.

Вадим привстал, намереваясь прекратить бесчинство. Фурманов выбросил руку и твердокаменной хваткой остановил его.

– Сядьте. Они же нарочно для вас балаган разыгрывают. И эта лахудра с ними в доле.

– Р-разыгрывают? Зачем?

– Не понимаете? А еще из op… op… г-ган… – Фурманов опрокинул в рот кофейные опивки. – Они вас по одежке за богатого приняли, надумали пощипать. Сейчас втянут в мордобой, и мало не покажется. Еще чего доброго заточкой пырнут.

Вадим помешкал. Гордость не позволяла проигнорировать насилие над женщиной, пусть и имевшей весьма развратный облик.

А далее все происходило уже независимо от его побуждений. Детина в смокинге озверел, рванул на певичке платье, и оно разошлось от ворота до пупка. Обнажились объемистые груди, упрятанные в полупрозрачный бюстгальтер. Певичка, изловчившись, вырвалась из объятий немилого ухажера, сиганула со сцены и побежала между столиков.

– А-а-а! – взвилось к люстрам ее пронзительное и уже отнюдь не ласкавшее слух сопрано.

Она бежала, сшибая стулья. Со стороны казалось, что глаза у нее закрыты и она не видит, куда несется, но обтянутые фильдеперсом ножки привели ее прямиком к столику, за которым сидели Арсеньев и Фурманов. Она с разгона бросилась к Вадиму, прижалась упругими трепещущими холмиками, взвыла умоляюще:

– Спасите! Он меня убьет!

Куда, скажите на милость, было деваться?

Вадим загородил ее собой и сделал это вовремя, потому что бугай в смокинге уже пер на него.

– Зашибу-у! С-с-сволота… отдай мне ее!

Он размахивал ручищами, сметая со столов тарелки и фужеры. Кто-то всунул ему в лапу бутылку. Здоровяк хряпнул ею о мраморную колонну, и по рукаву смокинга потекла бордовая жидкость.

Вадим схватил стул и выставил, словно щит. Обломанное горлышко бутылки с хрупотом вонзилось в фанерное сиденье. Орангутанг в смокинге двинул кулаком, но попал в пустоту. Вадим сместился правее и с силой поддал ему ботинком в пах. Гигантская туша сложилась, полуразвалившийся стул с воткнутой в него бутылочной розочкой остался в руках у Вадима. Не дожидаясь, пока боров прочухается, он засветил ему сверху по кумполу. Стул разлетелся на мелкие части, которые пропеллерами закружились в воздухе, как городошные биты.

Ресторанный зал огласился криками:

– Ребя, наших бьют!

– А вот теперь начинается самое уморительное, – мрачно предрек Фурманов и вытащил из кобуры вороненый «браунинг».

Вид огнестрельного оружия ничуть не смутил бесновавшуюся свору. Она тоже ощетинилась вольтами, а вдобавок еще и клинками всех размеров и мастей.

– Отступаем! – уголком рта скомандовал Фурманов.

Он был в своей стихии – как на фронте, когда руководил маневрами подразделений. Правда, сейчас под его началом находился всего один боец, а противостояла целая орда, поднаторевшая в кровавом ремесле.

Вадим скосил глаза на певичку, но ее как ветром сдуло. Притворщица выполнила свою задачу, заварила кашу и убралась от греха. Испарились и музыканты. Вдали маячил гардеробщик, побелевший как полотно. Он не делал ни малейших попыток вызвать милицию и тем паче встрять в назревавшее побоище.

– Гаси фраеров! – проорал кто-то, и этот призыв послужил сигналом к началу сражения.

Воинствующая орава покатилась по проходу, обтекла распростертого великана, который оклемался, но все еще не мог подняться с пола.

Вадим, как защитник осажденной крепости, метал в наступавших все подряд: чашки, блюдца, графины. Это не помогало, вал неостановимо надвигался. Фурманов ахнул из «браунинга» в люстру. Попал снайперски – богемское стекло взорвалось мириадами осколков, они осыпали надвигавшееся стадо и произвели в его рядах кратковременное смятение. Воспользовавшись заминкой, Вадим схватил столик, приподнял его (скатерть с оставшейся посудой съехала к ногам) и протаранил высокое окно.

Ресторанный сброд выбрался из-под бренных останков люстры и повалил с улюлюканьем, словно охотничий отряд, преследующий зверя. Беспорядочно посыпались пули, одна из них жикнула под правым ухом Вадима, опалила мочку. Фурманов в ответ стрелял над головами, старался обойтись без смертоубийства, хотя с его-то уменьем мог запросто положить с пяток кривляющихся подонков.

Вадим без понуканий выскочил через вышибленное окно на улицу. В него неласково вцеловался безжалостный балтийский норд-вест, завывавший над погруженным во мглу городом.

– Дмитрий Андреевич, вы где?

Фурманов в разорванном кителе выпрыгнул следом и вхолостую щелкнул «браунингом».

– У вас случайно нет патронов?

Из ресторана в снег посыпались уголовники. Преследуемые не стали дожидаться, пока те выкарабкаются из наметенных под стеной «Донона» снежных сопок, и дернули во всю мочь вдоль поблескивавшей, как слюда, Мойки.

Вадим бежал через не могу. В заживших ребрах вновь пробудилась боль, с каждым шагом она делалась все острее, зазубренным шкворнем вдавливалась в утробу. Но остановиться нельзя было ни на миг – позади слышались топот, гиканье и треск пальбы.

Когда добежали до Певческой капеллы, в общую какофонию вплелись трели милицейских свистков.

– Наконец-то! – выдохнул на бегу Фурманов и дернул Вадима за руку. – Спрячемся, а то и нас вместе с этими заметут…

Они скрылись во дворе капеллы и оттуда наблюдали, как конный патруль разгоняет увлекшихся погоней пьянчуг. Те разбегались кто куда, бросали стволы, спрыгивали на речной лед. Троих-четверых повязали, другим, по всей видимости, посчастливилось уйти.

– Будем считать, что из этого прик… к… люч… из этой истории мы выпутались благополучно, – прокашлял Фурманов и спрятал «браунинг» в кобуру.

Вадим едва продышался. Покуда отмахивал аршин за аршином, было жарко, но теперь, после того как минут десять посидел в неподвижности, январская стужа просочилась сквозь пиджак и рубаху, потекла в распаренные поры. Нет, не сезон нынче гулять без пальто, а оно, к несчастью, осталось на вешалке в «Дононе». Так же как и шинель Фурманова.

– Идемте-ка, Вадим Сергеич, – сказал писатель, притопывая на месте, чтобы согреться. – А то и зам… м-мер-з… околеть недолго.

– Стойте! – Вадим поднял раскрытую ладонь. – Слышите? Там двое пеших патрульных.

– Ни черта не слышу.

– А я отчетливо… Судя по шагам, идут сюда. Спрячемся под лестницей.

Вадим повлек почтенного литератора в угол двора. Там они примостились за горой смерзшегося угля и затаились.

Немного погодя показались два силуэта, закачались на желтушном фоне фонарных отсветов. Вадим услышал перешептывание:

– Никого?

– Кубыть, никого. Валяем дальше…

Они ушли. Фурманов выступил из-за укрытия, сослепу ударился о лестницу, ругнулся:

– Мать твою! Ни зги…

– Я вас выведу. Держитесь за меня.

Вадим, видевший все как днем, уверенно пошел на свет фонарей. Фурманов следовал за ним, как незрячий калека за поводырем.

– Да вы, Вадим Сергеич, чудо природы! Вас изучать надо.

– Третий год изучают, – без какой-либо рисовки ответил Вадим. И счел нужным прибавить: – Я у нас в группе не один. Другие куда способнее.

– Скромничаете…

Они снова вышли к перилам, ограждавшим скованную прочной коркой речку. Столпотворение на набережной улеглось, не видно было ни ресторанного отребья, ни милиции.

Вадим промерз насквозь, зубы стучали.

– Сог-греться бы…

Фурманов глядел на него пытливо – как на неизвестный науке артефакт, в значение которого хотел бы проникнуть.

– Вы в Ленинграде где проживаете – в гостинице?

– Проживал. Две недели назад попал в больницу с переломами. А сегодня сбежал оттуда, надоело…

Вадим выложил все начистоту, не было уже сил изворачиваться.

Меж ресниц Фурманова заскакали лукавые огоньки.

– Вы меня заинтриговали. И способностями, и вашей историей… У меня на хороших людей чутье. За девушек заступаетесь, смелости вам не занимать, деретесь знатно. Едемте ко мне в «Асторию». Согреетесь, и поговорим без дураков.

– В «Асторию»? В «Асторию» можно…

– Только там пропускной режим, как в воинской части. Документы у вас с собой?

Вадим хлопнул себя по темени. Гэпэушное удостоверение лежало в тумбочке, в палате. Второпях покидая больницу, забыл его взять.

Фурманов взглянул на наручные часы, мозеровские, с фосфорическими цифрами.

– Третий час. Без документов вам все равно никуда. Сгоняем в ваш госпиталь, заберем что нужно и сразу ко мне.

Вадим был без мандата и без денег. Хорошо, что у Фурманова нашлось и то, и другое. Он тормознул ехавшего в конюшню сонного ваньку, спросил, сколько будет стоить проезд до Обуховки. Возчик заартачился, но, увидев перед собой красноармейскую книжечку, услужливо пригласил товарищей военных садиться.

Домчал аллюром. Фурманов наказал ему обождать, посулив заплатить по двойному тарифу. Вадим вымелся из крытой повозки, побежал к лечебнице и стал взбираться по лесенке к окну покинутой не так давно палаты. Кучер заелозил на козлах. Он уже в мыслях честил себя за сговорчивость и с огромным желанием сдриснул бы отсюда подобру-поздорову, но Фурманов с «браунингом» сидел за его спиной.

Вадим добрался до окна. Открыть его снаружи оказалось куда сложнее, чем изнутри. Подумав, он прибегнул к хитрости: вынул из брюк ремень, соорудил на его конце петлю, накинул на ручку, которая, хвала небесам, была прикреплена с внешней стороны рамы. Держась за поручни, отклонился сколько удалось в сторону, дернул. Рама отъехала, приоткрылась щель.

Вадим вдел ремень обратно в брючные лямки, поохал, ожидая, пока стихнет боль в ребрах. Эх, зарекался, что не доведется больше сегодня трюкачествовать, а оно вон как…

Он встал на поручень и вертким мангустом перепрыгнул на подоконник. Намеревался постоять, послушать, все ли спокойно, но тепло, скопившееся в палате, как будто втянуло в себя намерзшееся тело. Не заметил, как очутился на полу, и поскорее захлопнул раму.

Зубы все еще стучали. Он подошел к тумбочке, раскрыл дверцы, чтобы забрать удостоверение, но боковым зрением заметил такое, что рука повисла в воздухе.

В одеяле, наброшенном на скатку, изображавшую спящего, торчал охотничий нож с наборной рукоятью.

Вадим сидел в натопленном номере Фурманова, а в руках вытанцовывала канкан оловянная кружка: вверх-вниз, вверх-вниз. В ней плескался французский коньяк, к которому Вадим прикладывался, чтобы унять дрожь. По-трезвому обсудить дела не получилось – Фурманов оценил состояние «чуда природы» и настоял на приеме сильнодействующего лекарственного средства, чья этикетка свидетельствовала о десятилетней выдержке.

– Пейте смело. Это вас не хуже бани прогреет.

Вадим пил, прихватывая губами край выделывающей коленца кружки. Причиной дрожи был не только озноб. Из головы не шла виденная в палате картинка: нож, вогнанный в одеяло. Под ним должен был спать он, Вадим. И это его хотели убить.

– Кто?.. – в сотый раз задавался он безответным вопросом.

В памяти всплывал наблюдатель в кубанке. Он теперь грезился повсюду: даже в холле «Астории» проскочил бесплотной химерой, как выходец с того света. Ни личность его, ни цели не известны. Ведомо лишь, что шпионил, подглядывал… мог и покушение совершить. Ясно, что за ним стоял не Менжинский – этому незачем подсылать ассасина, на Лубянке все решается проще и оперативнее. Тогда, может, в игру включился кто-то, кому важно помешать расследованию? Эта гипотеза выглядела логичнее, правда, ничуть не облегчала жизнь. Вадим не имел ни малейшего представления о своих врагах, не знал, кто они, где их логово и каким будет следующий выпад.

После ста граммов коньяка он рассказал Фурманову все. И не столько по пьяной лавочке, сколько от осознания того, что этому человеку доверяет больше, чем Эмили и Горбоклюву. Командир-писатель не станет ловчить исподтишка.

– Что думаете, Дмитрий Андреевич? Успею я что-нибудь вызнать или меня р-раньше кокнут?

Фурманов задымил любимым «Османом».

– Вы меня за Кассандру держите? У меня, в отличие от вас, исключительных способностей нет. А гадать на кофейной г… г-гу… щ… Гхм! Гадать на бобах – это не по мне. Так что указать вам того, кто на вашу особу посягнул, не могу. А вот насчет расследования…

Он прикусил папиросу подернутыми табачной патиной резцами, затянулся.

Вадим отставил кружку. Марево, заволокшее мозг, мигом рассеялось.

– Вам что-то известно? Я за любую подсказку полцарства отдам!

– Откуда они у вас, полцарства? Хотя… я бы не отказался. Но это будет не по-партийному.

– Вы знали Есенина. Правда ли, что он баловался дурманными цигарками?

– Ни разу за ним такого не замечал. Пить пил, курил все – от махры до сигар. Но ничего кроме… Допускаю, что где-нибудь в Тифлисе ему подарили этот мухотрав и, возможно, он даже его попробовал. Но пристраститься? Нет. На Сережу это не похоже.

– То есть в наличие у него наркотических галлюцинаций вы не верите?

– Ни на понюшку.

– И все же что-то ему виделось! Человек этот Черный, петля…

– Тут вы правы. – Фурманов подтянул к себе еще одну кружку, плеснул в нее коньяка из пузатой бутылки. – И Менжинский тоже прав. Смерть Есенина нельзя рассматривать отдельно. Она в совок… куп… п-нос… – Он отпил из кружки, пожевал кусочек голландского сыра. – Она в одном ряду с другими. Я знавал и Котовского, и Фрунзе. С последним вместе служили в Туркестане. Между прочим, меня уговаривают написать о нем книгу.

– Вы согласились?

– А что бы вы сделали на моем месте? Конечно, согласился. Сейчас по крупицам восстанавливаю его биографию. И последние дни тоже. Есть договоренность с хирургом, который его оперировал.

– С Р-розановым? Вы с ним встретитесь?

– Вернусь в Москву – встречусь. Он до сих пор переживает случившееся… – Фурманов потер подбородок, заглянул на дно кружки. – Хотите еще коньяку?

– Нет, спасибо. Я согрелся. Даже жарко…

Вадим сидел в продавленном кресле, расслабленный, обвисший. Его уже не морозило, от маковки до пят разлилась горячая, ленная истома. Суставы поламывало, но боль не жгла, а слегка щекотала, от нее даже не хотелось избавляться.

Фурманов убрал бутылку и кружки, подвел черту под разговором:

– Вы, я так понимаю, еще задержитесь в Питере? Тогда я найду способ сообщить вам о результатах беседы с Розановым. Будем держать связь.

– Обязательно. И еще… – Вадим смешался, подумал, что поступает совсем уж неблагоразумно, но досказал: – Вас не затруднит в Москве зайти к Александру Васильевичу Барченко и передать ему от меня привет?

Фурманов непонимающе поднял брови.

– А что вам мешает позвонить ему прямо отсюда? Вот же телефон. – И он показал на аппарат, стоявший у кровати.

Если бы все было так просто! Вадим уже не раз и не два порывался набрать московский номер шефа, но в конце концов отказался от этой идеи. Телефоны особой группы прослушивались людьми Ягоды. Такой звонок мог навлечь неприятности на голову Александра Васильевича и, что было совершенно недопустимо, сорвать задуманную Менжинским операцию. Вадим помнил указание: никакой утечки информации. Он и так подставил себя под удар, выложив Фурманову то, чем не имел права делиться ни с кем, кроме своего немногочисленного эскорта.

А позвонить ох как тянуло! Барченко дал бы дельный совет, направил в нужное русло. Это он умел. Но доверяться проводам в наше время нельзя.

Фурманов, умница, угадал все без лишних разъяснений.

– Хорошо, я зайду к нему. Что еще передать, кроме при… ив… ве… Может, напишете записку, а я занесу?

Вадим отрицательно тряхнул взлохмаченными волосами.

– Если вы с этой запиской попадетесь кому-нибудь в ОГПУ, вам не поздоровится. Передайте ему все, что я вам р-рассказал. А он придумает, что делать, я не сомневаюсь.

– Сложно там у вас! – хмыкнул Фурманов. – Как хотите… Это все?

– Да. Вернее, нет… Спросите у него про Аннеке. Что с ней, где она? Я почти два месяца ее не видел.

– Аннеке? Чуднóе имя… Это ваша невеста?

Вадиму сделалось еще горячее, по венам будто кипяток пошел.

– Не то чтобы невеста, но…

– Да говорите уж как есть.

– Но я ее люблю. И она меня тоже.

Аннеке… Не только имя было чуднóе, но и его носительница. Дикарка с Крайнего Севера, выросшая в лопарском стойбище, среди мхов, оленей и сполохов полярного сияния, она не побоялась круто изменить судьбу и приехать в Москву. И тут между ней и Вадимом, как говорится, возникла химия[1]. Любовь толкнула их друг к другу. Всего раз они были близки, и с того дня Вадим переменился. Осознал, что эта женщина ниспослана ему фатумом. Но рулетка непредсказуемой фортуны крутнулась в обратную сторону: он сел в тюрьму, потом оказался у Ганнушкина, а после Менжинский, Ленинград и так далее. Аннеке к нему не допускали, и он ни словом не заговаривал о ней, опасаясь, что это может ей навредить. Однако ждать стало невмоготу. Если не увидеться, так хотя бы весточку от нее получить…

Фурманов кивком подтвердил, что суть просьбы ему понятна, вдаваться в нюансы интимного и сердечного свойства не нужно.

– Запомню. Спрошу.

Вадим едва сумел встать – такая многотонная тяжесть поселилась в нем.

– Благодарю, Дмитрий Андреевич. Пойду я.

– Куда вы? – изумился Фурманов. – Ночь на дворе, вьюга разыгралась, и видок у вас неважнецкий. Вы, часом, не больны?

– Не знаю. Устал очень…

– Оставайтесь у меня. Разместимся. Вы на кровати ляжете, а я по-походному – на п… пол… Схожу у портье раскладушку попрошу.

Вадим раскрыл рот, чтобы возразить, но слабость затопила весь организм – лень было не то что ворохнуться, а просто слово вымолвить.

Фурманов расценил молчание как знак согласия и вышел.

Вадим повернул одеревенелую шею, посмотрел на будильник треста «Точмех», оглушительно тикавший на тумбочке. Стрелки на циферблате показывали без пятнадцати четыре. Скоро утро. Впрочем, середина зимы в Ленинграде – пора темная, рассветет не скоро.

Как нестерпимо топят в «Астории»! Кожа горела, по ней струились липкие ручейки, духота стягивала похлеще корсета, не давала дышать. Открыть бы фрамугу, впустить воздух с улицы. Еще час назад его прошибало до мурашек от одной мысли о том, чтобы снова выйти из тепла в январскую стынь, но сейчас он отдал бы все на свете за возможность подставить себя под размашистые шлепки бурана…

Освещенная электричеством площадь потускнела, потонула в снеговом мороке. Вадим предпринял попытку встать, но ничего не получилось – его точно прибили гвоздями к креслу. Он сидел, как безногий инвалид, уперев взор в слабо колыхавшуюся портьеру. А за ней творилась мистерия. Темь клубилась, густея, но оставалась яркая, ничем не запятнанная вертикальная полоса. Вадим не сводил с нее глаз. Она сверху сузилась, в середине расширилась и приобрела очертания человеческой фигуры. Абрис делался все явственнее… портьера раздернулась, и из-за нее вышел Есенин.

Вадим вскрикнул, увидев его. Вжался в кресло, расцарапывая ногтями подлокотники.

Есенин посмотрел на него осуждающе, приложил палец к губам.

– Тсс! Не на-адо кричать. Услы-ышат…

Все те же крестьянские скулы, русые кудельки над голубыми озерцами. Но до чего же он бел! Как покойницкий саван. А одежда та самая, что значилась в описании участкового надзирателя: серые брюки, ночная рубашка, черные туфли. Шею со вздувшейся синей бороздой обхватывала петля, конец веревки волочился по лысому гостиничному ковру.

– Спасибо, что приехали, – выговорил он стесненно и подергал петлю рукой, на которой виднелся кровавый порез. – Вы его найдете, я ве-ерю…

– О ком вы? – вопросил помертвевший Вадим.

– О том, кто мне портсигарчик серебряный подарил. Это он, гнида… он все подстро-оил!

– Портсигар был с папиросами?

– Вы про траву? Выбросьте из головы, она ни при чем. А вот портсигар пускай при вас будет. И эту тварюку сыщите, о-очень прошу…

– Имя! Назовите его имя!

– Не могу. – Есенин понурился. – Меня же нет – как я сумею вам подсказать?

У Вадима в мозгу клокотал Везувий, ум заходил за разум. А фантом с веревкой на шее внезапно оторвался от пола и облачком полетел прямо к креслу.

– Нет! – Вадим закрылся руками, нервы сдали. – Уйди! Сгинь!

Зевнула дверь, кто-то вошел.

– Вадим Сергеич, вам худо?

Вадим опустил руки, разодрал залитые потом веки. Перед ним стоял Фурманов.

– А где?..

Привидение исчезло. За окном все так же пуржило, портьера еле заметно раскачивалась, но продолговатое световое пятно за ней уже не напоминало контурами фигуру человека. Вадим промокнул рукавом лицо.

– Вы нездоровы, – определил Фурманов. – Ложитесь. Раскладушку для меня сейчас принесут.

– И что дальше? Буду жить у вас на иждивении?

– Там решим. «Англетер» рядом. Надоест – вернетесь к своим.

Фурманов втиснул меж зубов неизменный «Осман» и подошел к свече, горевшей в витом шандале. Огонь на обугленной верхушке фитиля дрогнул. Дрогнул и Вадим, увидев, как из-под верхней губы литературного мэтра выглянули волчьи клыки.

– Упырь… – само собой соскочило с шершавого, как рашпиль, языка.

Фурманов выпустил из руки так и не раскуренную папиросу, уже без утайки ощерился.

– В наблюдательности вам не откажешь… Но поздно, Вадим Сергеич, поздно. Я вас отсюда не выпущу. – Он плотоядно облизнулся. – Соскучился я по свежатинке…

Вадим сверхусилием выдернулся из кресла, но завалился ничком, не сделав и шага. Покатился по ковру, возле окна ухватил руками портьеру, попытался вновь утвердиться на ногах. Портьера сорвалась с крючьев, упала на него, парашютный купол упал на приземлившегося сбитого летчика, только в разы тяжелее, поскольку пошита она была не из шелка, а из бархата. Тучей взметнулась таившаяся в ворсистой ткани пыль. Вадим чихнул, протер глаза. На него пала тень приближавшегося вурдалака. Она космато дыбилась, моталась, как дерево под натиском урагана.

Вадим, держась за подоконник, подтянулся, на что ушел остаток и без того мизерных сил. О том, чтобы раскрыть раму и вывалиться наружу, можно было и не мечтать. Тем более что оттуда, из заоконья, смотрело в упор меловое лицо желтоволосого, безотрадно и соболезнующе, как на приговоренного к казни.

Крик застрял у Вадима в горле. Но самое страшное только начиналось. Из-под рамы поползли червеобразные существа, они разбухали и претворялись в исполинских пресмыкающихся с осклизлой чешуей и разинутыми пастями. С потолка закапало, по номеру распространился запах гноя. Кто-то тошнотворно захихикал, Вадим угасающим зрением уловил движение внизу. На плинтусе рядком сидели богомерзкого вида карлики – ушастые, трехглазые, – тянули ручонки-щупальца и переговаривались на тарабарском наречии.

Вадима повело, он опустился на что-то студенистое, преобразившееся в топь, которая втянула его в себя с той же легкостью, с какой патентованный вакуумный пылесос Хувера из рекламной кинохроники комнатный сор.

Глава V,

расширяющая познания читателя в области нейропсихологии

Лучисто горели лампы, что-то плюхало и позвякивало. Вадим лежал на прозекторском столе – нагишом, как и положено умершему. Было чертовски зябко, он весь покрылся пупырышками. Это не вполне согласовывалось с физиологическими законами – разве мертвые способны реагировать на перепады температур? Но Вадим никогда не был докой по части всяких там биологий и анатомий. И кто скажет с точностью, что ощущает тот, чье земное поприще навеки кануло в прошлое?

Он приоткрыл глаза – перед ними амебами плавали цветастые кляксы. Так и есть: у изножья топчется в белом халате доктор Гловский, у него что-то в руках. Наверное, орудие для вскрытия. Сейчас начнет полосовать вдоль и поперек, шинковать требуху и определять, отчего загнул копыта гражданин Арсеньев Вадим Сергеевич, 1896 года рождения, русский, беспартийный, неверующий и тому подобное.

Мало удовольствия – созерцать, как пластают твои собственные внутренности. Бр-р-р! Вадим инстинктивно согнул ноги, поджал их под себя. Удивительно, но это получилось. Как? Ведь мертвым полагается лежать без движения, они закоченевшие и ко всему безразличные.

Еще удивительнее было то, что доктора пробуждение трупа нисколько не напугало, а, скорее, обрадовало.

– О, йес! – произнес он женским голосом. – Слава святому Патрику, очнулся…

Зрение сфокусировалось, кляксы растаяли, и Вадиму открылось следующее. Лежал он не на посмертном одре в анатомичке, а на удобной перине, покрытой белоснежной простыней, в помещении, обставленном по-гостиничному. Это была не комната Фурманова в «Астории», где приключился воистину гофмановский кошмар, и не знакомый номер в «Англетере», где по причине отсутствия Горбоклюва должна была пустовать еще одна койка…

– Давай, давай, выбирайся! Ты меня слышишь?

К носу поднесли ватку с нашатырем. Вадим окончательно прозрел и пришел в себя.

Это были апартаменты Эмили. А вот и она сама – в хлопчатой тунике, которую он принял за медицинский халат. Модная в Европе хламида, дошедшая до Советской России благодаря стараниям модельерши Ламановой. Возле кровати стоят на столике пузырьки с лекарствами. Эмили держит в руке средних размеров бутылочку с резиновой пробкой.

– Живой… – прошептал Вадим. Прочистил горло и повторил чуть громче: – Живой!

– Оф кос. – Эмили откупорила бутылочку, и по комнате растекся спиртовой дух. – Коновалы на тебе крест ставили, но я знала, что ты не сдашься.

Она наклонила бутылочку, накапала спирта себе в ладошку и принялась растирать Вадимовы щиколотки.

– Распрями ноги, мне так неудобно.

Только тут до него дошло, что все его мужское хозяйство открыто для обозрения. Эмили, похоже, не испытывала никакого стеснения, но сам он застыдился, прикрыл руками срамные части и спросил, проглотив вязкую слюну:

– Что ты делаешь?

– У тебя температура была за сорок. Чем тебя только не пичкали, одного аспирина две упаковки извели! А меня в детстве нянька спиртовыми растираниями пользовала. Помогает!

– Что со мной?

– Двусторонняя пневмония. Говорят, такое бывает после переломов ребер, а ты еще и застудился, когда по морозу в пиджачишке бегал… Но самое страшное уже позади.

Вадим силился привести мысли в порядок, вспомнить, что произошло накануне. В общем-то, память не отказывала – восстановилось все, вплоть до инфернальной трагикомедии в номере у Фурманова.

– Сколько я здесь лежу – сутки, двое?

– Смешно! – Эмили покончила с растиранием колен, приступила к бедрам. – Знаешь, какое сегодня число?

– Какое?

– Тридцать первое января. Сандэй, уик-энд.

– Что?! – Вадим оторвал налитую свинцом голову от подушки. – Значит, я уже две недели валяюсь? Не может быть!

– Еще как может… Да убери ты руки, я там уже все видела. И не дергайся, лежи смирно.

Эмили обрабатывала его чресла. Вадим подчинился, будто был малолетним чадом, над которым хлопочет заботливая мать. В теле еще гнездилась неодолимая разбитость – какое тут сопротивление?

Правда, вела себя Эмили отнюдь не по-матерински. Ее пальчики шаловливо сновали по самым сокровенным местам Вадима, ласкали, будоражили. Эти действия, как ему показалось, были весьма далеки от понятия «медицинская процедура».

Он закусил губу. Вопреки болезненному состоянию, нервные окончания пробудились от спячки, по ним побежали свербящие биотоки, во впалом животе что-то сладко сжалось, запульсировало. Плотское желание обуяло его, он нырнул в него, словно в омут. Благо еще, что истощен длительной горячкой: не двинуть ни рукой ни ногой, а то, глядишь, с ложа постылого бодро восстал бы, сдернул порфиру с вакханки бесстыдной, истово перси ее лобызал бы…

Проклятие! Что с головой? Извилины слиплись и перекрутились, как разваренная вермишель, – вон уже и думать стал гекзаметром…

Эмили ехидно поглядывала на него и продолжала иезуитствовать. Движения ее становились все более беспардонными. Не прекращая работать руками, она склонилась над Вадимом, и в вырезе нескромного одеяния обозначились те самые перси, которые…

Довольно! Блудница вавилонская, что ты вытворяешь?!

– Тебе больно? – проворковала она, вложив в это слово ту невинность, которой не было сейчас и в помине.

– Нет… я… да… – Он залопотал бессвязно и не сдержал блаженного стона.

В довесок ко всему наружный орган, которому Эмили уделяла наибольшее внимание, повел себя предательски, обнаружил сокровенные чаяния. Вадим готов был провалиться сквозь землю, а Эмили ничего – старалась вовсю и выражала довольство вызванной реакцией.

– Больше не надо! – воззвал он к ее милосердию.

– Бай? Почему?

– У меня уже нет высокой температуры. Достаточно чаю с малиной. И потом… зачем ты все это?..

– Разве плохая терапия? Смотри, как ты порозовел! Еще немножечко, и будет вэри гуд.

– Сэнкс… фу-ты!.. Спасибо. Но теперь дай мне отдохнуть.

На ее лице отразилось разочарование. Она и не скрывала его. Переместила руки выше, накапала Вадиму на грудь спирту, кое-как пошаркала тыльной стороной ладони.

– Зэтс олл. На сегодня лечебный сеанс окончен.

Она накинула на него тонкое покрывало, и он выдохнул. Так-то лучше.

– А можно мне какие-нибудь портки?

– Ты что, на прогулку собрался? Рановато…

– Нет… В уборную…

Эмили ногой, обутой в парусиновый шлепанец, выдвинула из-под кровати ночной горшок с медной крышкой.

– Вот тебе уборная. Вэлком.

Вадиму опять сделалось не по себе, и он поспешил уйти от непристойных тем:

– Как я здесь оказался? Почему не в больнице?

– А куда тебя было везти – назад в Обуховку? Чтобы тебя там добили?

– Уже знаешь? Кто тебе сказал?

– Фурманов. Он тебя на плечах притащил. Ты бредил, все про вампиров и нечисть бубнил, а жар у тебя был такой, что хоть прикуривай.

Да, все так. Вадим вспомнил свои фантасмагорические наваждения и передернул плечами. Уточнять у Эмили, не явился ли ей Фурманов в образе графа Дракулы, было глупо.

– Что он тебе р-рассказал?

– Что встретил тебя в «Дононе», там вы со шпаной подрались, а потом ты хотел вернуться в больницу, но увидел нож… Рили?

– Это правда.

– Вы вдвоем пошли к нему в «Асторию», и там тебя накрыло.

Молодец Дмитрий Андреевич, не выдал. Эмили не преминула бы донести Менжинскому, что Арсеньев растрепал первому встречному суть операции.

– Он в Ленинграде?

– В Москве. Раза два звонил, справлялся о твоем здоровье.

Она подошла к окну, отдернула гардину, впустила в номер солнечный ручеек. Вадим, превозмогая немочь, привстал.

– Как там, на улице?

– Зэ вэза из файн, зэ сан из шайнинг, – отбрила она язвительно.

Обиделась. Надулась как мышь на крупу. А из-за чего? Не в таких они близких отношениях, чтобы эротические игрища устраивать. К тому же его еще лихорадка не отпустила, не до проказ.

Вадим заговорил о том, что не давало покоя:

– Кто хотел меня убить?

– Донт ноу. Больничный вахтер «Манифест Компартии» требовал, собирался на нем присягнуть, что никто из чужаков ночью в корпус не входил. Дежурные медсестры то же самое твердят.

– Я оставил открытым окно, через него и залезли. И я знаю кто…

– Кто же?

Вадим вкратце описал ей человека в кубанке. На Эмили это не произвело впечатления.

– По такому словесному портрету каждого второго задерживать можно. И нет у меня уверенности, что тебе это не почудилось… как нежить в «Астории».

Эк подковырнула! Вадим поплотнее обернул покрывало вокруг телес, прокряхтел;

– Не почудилось. Это что же – я тут р-разле-живаюсь, а р-расследование стоит?

– Я доложила Вячеславу Рудольфовичу обстановку, он приказал от тебя не отлучаться. Гиппократы дважды в день приходят, порошки приносят, микстуры… Но я бы и без них обошлась. У меня в войну обе сестры воспалением легких переболели, так что рука, можно сказать, набита. Айм профэшнал.

Она взяла со столика стакан с темной бурдой на дне, долила в него горячей воды из чайника, поднесла Вадиму.

– Дринк.

– Что это?

– Водка с ивовой корой. Этой настойкой моя бабка тиф лечила… и не только.

Вадим отпил, подавился от едкой горечи, забрызгал покрывало.

– Вэлл. Если не помрешь, то выживешь.

– А Горбоклюв где? Еще в Харькове?

– Позавчера припылил. Ряху на тюремных харчах отъел, образина…

– И ты молчишь! – Вадим (откуда только прыть взялась?) откинул покрывало, сел на кровати, но поймал блеснувший алчностью взгляд Эмили, передумал, снова закутался, став похожим на кокон, и попросил: – Позови его.

– Куда тебе! Отлежись… Ворк не волк, в форэст не убежит.

– Позови!

Горбоклюв явился жизнерадостный и в самом деле малость располневший. Он отрапортовал, что миссия его завершена. Была ли она успешной, это пущай начальство решает.

Наладили звуковоспроизводящую аппаратуру. Возясь с проводками, Петрушка стрекотал, как сорока. С его слов выходило, что путь к сердцу Зайдера оказался тернист и извилист. Убийцу командарма насторожило, что его отселили от прежних сокамерников и подсадили к новому. Тюремному стражу пришлось втолковать: перевод из многоместной камеры в двухместную – это награда за примерное поведение, каковым Зайдер отличился во время своего заточения.

Первую неделю он смотрел на Горбоклюва сычом, слушал его тары-бары вполуха и ни о чем не заговаривал. Но затем все же повелся на показное Петрушкино простодушие, оттаял, помягчел. Тут и пригодилось привезенное из Ленинграда оборудование. Пока Зайдер в тюремном клубе, чьим завом его не так давно назначили, развешивал агитплакаты с лозунгами «Ночь работе не помеха» и «Заключенный, борись за чистую столовую!», Горбоклюв на скорую руку смонтировал звукозаписывающее устройство под своими нарами.

Зайдер ничего не заметил, пришел уставший. Петрушка предложил ему чекушку, будто бы выцыганенную у охранников. Когда вмазали по пятьдесят, включил микрофон.

– Тебя таки за шо замели? – услышал Вадим характерный одесский говорок.

– А ни за что! – зазвучал в ответ овечий тенор Горбоклюва. – Безвинно, значица, страдаю.

– Ой, шоб я так жил, как ты мне уши полоскаешь! Гони уже правду-матку, а то, не дай боже, помрешь посреди полного здоровья.

Дзенькнула чекушка, послышались сочные хлебки. И снова заблеял Горбоклюв:

– Так я ж говорю. Талант у меня к рисованию. Намалевал, значица, червонец. А похоже иль нет, не ведаю. Пошел в кабак, спросил шкалик, заплатил – никто и слова не сказал. Я второй червонец малюю, третий… На пятой сотне, значица, погорел. Захожу в кооператив, а там барышня с такой тазобедренной композицией, что высший сорт и рядом не валялся. Я ей глазки строить, а она на мой червонец глянула – и в крик! Натурально скрутили и под арест… А ты? Бают, самого Котовского в деревянный макинтош законопатил.

– Не делай мне беременную голову! – Голос Зайдера стал глухим и недобрым. – И так уже на допросах все нервы затошнили…

– А все ж – за что ты его? Не может же, значица, без причины-то, а?

С минуту магнитная проволока отматывалась впустую. Потом Зайдер проронил:

– Затмение нашло. Он другом моим был. А меня будто за руку кто взял, подвел к нему и повелел: стреляй! Я и выстрелил… Шо брови на лоб кидаешь? Не веришь?

– Да я молчу…

– Тогда с физиономии своей мнение убери, а то наподдам тебе тудой, где спина свое благородное название заканчивает.

Горбоклюв, знаток практической психологии, не рискнул давить дальше и пошел на попятный:

– Лады… Хочешь анекдот? Одна баба всем подряд давала, а дети – вылитый муж. У нее, значица, спрашивают: как это? А она: я, грит, тока те баркасы принимаю, что балласт сбросили… Хо-хо-хо!

– Балабол… Но, видать, и вправду оборотистый. Костюмчик на тебе – чистое бланманже. Щас в таких даже не хоронят.

– Что костюмчик! Ходы-выходы знать нужно. Я и на киче все, что хошь, достать могу. Покурить не желаешь?

Звукосниматель передал прерывистый шорох. Горбоклюв пояснил внимательно слушавшему Вадиму:

– Это я портсигар достал. Он у меня в подкладку зашитый был, значица… А теперь далее слухайте.

Дзенькнуло еще раз. Судя по тону, из бутылки вылили и распили последнее.

– Шо ты мне суешь? – осердился Зайдер. – Я об табак сроду не марался.

– Так то ж не табак. Я кой-чего позабористее раздобыл. Не побрезгуй, значица, угощайся!

Глок! – откинулась крышка портсигара, и сквозь динамик сиропно пролилась набившая оскомину бродвейская музыка.

«Ай фаунд май лав ин Авалон, бисайд зе бэй…» – напел про себя Вадим.

Но мотивчик был прерван в самом начале. Проволока извергла из себя леденящее кровь завывание, гул металлического сосуда, по которому влупили ногой, и вскрик Горбоклюва:

– Эй, ты чего? С глузда съехал? Отвали!.. А-ай! Спасите!

– Что там такое? – нахмурился Вадим.

– Сбрендил Зайдер… Парашу, значица, перевернул, зачал по камере гасать, в потом схватил бутылку – и на меня! – Горбоклюв дотронулся до синяка на правом виске. – Думал, прибьет, скаженный… Спасибо тюремщикам – прибежали, в изолятор его сволокли.

Иллюстрацией к его словам был гром побоища, сопровождаемый нечленораздельным ором.

– Фьють! – присвистнула Эмили. – Вот тебе и гуд афтэнун… С чего это он? Не понравилось, что ты его веселящим порошочком попотчевал?

– Да чертяка его разберет… Через час утихомирился, вернули, значица, в камеру. Но со мной он больше ни полслова. Как онемел. Я посидел еще денька три и назад двинул. А что там еще делать?

– Эх, ты, Крылозад! Ничего-то и не узнал… Зря только государственные денежки проездил.

– Зато ты больно умная! – взвился задетый за живое Горбоклюв. – Посидела бы там, в клоповнике, я бы на тебя посмотрел. По сию пору весь чешусь, как мартышка.

Вадим в перебранку своих так называемых друзей не вникал, сосредоточившись на записи.

– А ну-ка… можно еще р-разок последние десять секунд?

Горбоклюв отмотал проволоку, запустил снова. Казалось, в шуме беспорядочной свалки ничего не различить, однако Вадим умел не только чутко слышать, но и «чистить» фон. И вот как птенцы из яиц, вылупились всхлипы Зайдера:

– Рука… кровавое кольцо… все в масках!

И еще какое-то слово, похожее на команду, которую охотник отдает собаке: «пиль».

По просьбе Вадима Горбоклюв прокрутил этот кусочек еще дважды.

– Р-разобрали? Что бы это значило?

Соратники выглядели обескураженными. Эмили повертела пальцами: дескать, что возьмешь с чокнутого?

– Фул… Умом тронулся, вот и нес всякую ересь.

Вадим так не думал. Дикий перечень – рука, кровавое кольцо и маски – о чем-то смутно ему напоминал. Как на беду, отягощенная болезнью голова отказывалась работать в должную силу. И рад бы вспомнить, да это все равно что рыбу голыми руками ловить – ускользает.

Исчерпав запасы полезной информации, Горбоклюв переключился на свои скабрезные россказни, но Эмили прогнала его, за что Вадим едва ли не впервые испытал к ней чувство благодарности. Петрушка забрал звукотехнику и выкатился вон. Эмили закрыла за ним дверь, возвратилась к Вадиму, спросила, не нужно ли чего. Через щелочки между неплотно сомкнутыми веками он видел, как она одергивает на себе тунику, чтобы сделать альпийские возвышенности впереди более выразительными. Не приходилось сомневаться в том, какого рода влечение ее одолевает.

Шут с ней, пускай страдает. Вадим сонно причмокнул губами и повернулся на бок, подложив ладони под щеку.

Эмили постояла над ним, подавила вздох и тихо убрала с тумбочки лишние пузырьки с лекарствами. Что она делала после, Вадим не знал – он заснул по-настоящему.

Приехав в Москву, Фурманов окунулся в водоворот нерешенных проблем, текущих дел и редакторской рутины. Понадобилось не меньше полумесяца, чтобы разгрести первоочередное и выкроить свободный денек. Поэтому намеченная встреча с хирургом Розановым состоялась только в середине февраля.

Владимир Николаевич принял знатного гостя без помпы – у себя в клинике, в ординаторской, где наспех перекусывал в перерыве между сложными операциями. Уже в его приветствии Фурманов услышал враждебность:

– Здгасьте… Не обессудьте, что без ковговых догожек и сводного огкестга. Гедко к нам такие глыбы заходят. Их чаще на носилках доставляют с какими-нибудь язвами, инфагтами, инсультами… И нам их спасать пгиходится, а не лясы точить.

Профессор сидел напыженный, грыз баранку, взбалтывал в колбе, которую использовал вместо чайной посуды, душистый мятный взвар и выцеживал его мелкими глоточками.

Фурманов пропустил колкость мимо ушей, присел на кушетку, вытянул ноги в холщовых бахилах.

– Владимир Николаич, вы думаете, я вас допрашивать пришел?

– А газве нет? Ко мне люди в петлицах только за этим и являются. Четвегтый месяц мугыжат, сладу с ними нет… Душу из меня тянут, хотят узнать, агентом какой импегиалистической дегжавы я состою и кто мне погучил загезать товагища нагкома.

– И что вы им отвечаете?

– То же, что и вам. – Розанов хрустнул баранкой, припал к колбе и, судя по нанесенной на нее шкале, понизил уровень взвара до отметки 120 миллилитров. – Лекагь не кудесник. И он не застгахован от ошибок. Я пашу как вол, у меня бывает по пять-шесть опегаций на дню. В таком состоянии и гука может дгогнуть, и глаз замылиться…

Дверь приоткрылась, в ординаторскую просунулся ассистент.

– Владимир Николаевич, скоро? Пациент в стрессе, по плану у него через полчаса резекция…

Обозленный профессор болтнул запашистым чаем в колбе, бросил в нее раскрошенную баранку.

– Полчаса – уйма вгемени. Не деггайте меня по пустякам! А этому слабонегвному дайте бгому, пусть угомонится.

Ассистент по-военному приложил ладонь к белой цилиндрической шапочке и ретировался.

– Вот видите! – Розанов вновь обратился к Фурманову. – Как там у Когнея нашего Чуковского? «И такая дгебедень целый день…» А вы на меня собак вешаете!

– То есть всему виной ваша утом… мле… н… ваша усталость?

Можно было ожидать, что профессор продолжит с горячностью отстаивать свои позиции, но под пристальным взглядом писателя он вдруг стушевался и, отвернувшись, занялся разглядыванием тюри в колбе.

– Пгизнаюсь вам, со мной такого казуса никогда не пгоисходило… Я опегиговал не сам, а под диктовку.

– Поясните.

– Ну, вам же знаком тегмин «вдохновение»? Когда впадаешь в некий тганс, в котогом кто-то гуководит тобой, и в гезультате получается шедевг. А здесь вдохновение наобогот. Тганс пгивел к фатальному исходу.

– Вы не отдавали себе отчета в том, что делаете?

– Я видел себя как бы со стогоны, и мне не позволяли вмешиваться в пгоцесс… Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

– Да-да, – покивал Фурманов. – А вы ненароком не принимали с устатку чего-нибудь бод-д… ря… щ-ще…

– Боже упаси! – вспылил профессор. – Вот уже двадцать пять лет я не пью ничего, кгоме звегобоя и мяты. – Он продемонстрировал колбу.

– И не курите?

– В юности кугил, бгосил еще до геволюции. Так что ваши нападки беспочвенны.

«Нападки? Боже упаси!» – в лад ему хотел сказать Фурманов, но воздержался. Он встал и подошел к стоявшему на приоконной этажерке патефону. Ящик с лондонским клеймом «Decca» и торчащей сбоку изогнутой ручкой вносил откровенную дисгармонию в спартанскую обстановку помещения. На нижней полке этажерки были сложены пластинки. Фурманов перебрал их. Шаляпин, Собинов, Карузо, Аделина Патти…

– Да у вас настоящая коллекция! Вы мел… л-ло… м-м… Вы любитель музыки?

– Это? – Профессор допил свой чай и поставил колбу в поддон с использованным медицинским инструментарием. – Нет… Коллекция не моя. Собгали с богу по сосенке. Пгосто у нас тгадиция: пегед каждой опегацией что-нибудь слушать. Музыка – она, знаете ли, тонизигует. Это я еще в молодости подметил, когда был желтоготым студентиком. Сам пгивык и дгугих пгиучил.

Фурманов перекладывал пластинки, и в его голове, как огонек керосинки, разгоралось озарение.

– А не вспомните, какая музыка играла в тот день, когда вы оперировали Фрунзе?

– Кажется, что-то амегиканское. Джаз-банд или как их там называют… Кто-то из наших пгинес, поставил.

– Я не нахожу здесь ничего похожего.

– Значит, уже спегли. У нас огдинатогская – пгоходной двог, тут санитагы спигт хлещут, когда я не вижу… – Розанов сверился с настенными часами и поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Все, мне пога готовиться к опегации. Поставьте-ка, голубчик, что-нибудь бгавугное!

Фурманов подкрутил ручку патефона и поставил на диск пластинку со строевой солдатской песней «Взвейтесь, соколы, орлами». Профессор молодецки ухнул и принялся выделывать гимнастические упражнения: приседал, вскидывал ноги и размахивал руками. О госте он позабыл напрочь.

Под хрипатый баритон, выводивший «Все покорны царской воле, по отбою кончен спор…», Фурманов покинул ординаторскую.

Часом позже, в своем госиздатовском кабинете, он стилографическим пером выводил на линованной бумаге: «Уважаемый Вадим Сергеевич! Выполняя данное Вам обещание, побывал сегодня у Розанова, и вот какая догадка посетила меня…»

Это письмо он не доверил почте, а передал с оказией – в Ленинград с материалами для журнала «Звезда» отправился издательский курьер, надежный и нелюбопытный. Он и завез конверт с припиской «B. C. Арсеньеву лично» в «Англетер». Недремлющая Эмили сделала поползновение перехватить фурмановскую эпистолу, но Вадим, к тому времени достаточно оправившийся от болезни, был начеку. Цыкнул на нее, спустился в гостиничный ресторан, там и прочел послание от строчки до строчки. Оно его изрядно озадачило.

«Быть может, Вы сочтете, что я тронулся рассудком, – писал Фурманов, – но мне подумалось, что случаи с Розановым и Есениным связывает музыка. Помните, Вы рассказывали, что одурь накатила на Сережу, когда он раскрыл портсигар и зазвучала эта американская песенка… как там бишь?.. запамятовал название. Вот и профессор утверждает, что перед операцией в ординаторской играла пластинка с джазом. После чего у Розанова произошло затмение ума и он провел самую бестолковую операцию в своей жизни. Я не могу доказать, что музыка из портсигара и на пластинке одна и та же. Пластинку из ординаторской кто-то унес, и это неспроста. Такие пироги, Вадим Сергеевич. Либо у меня развивается паранойя, либо мы столкнулись с изобретательным заговором, по сравнению с которым Таганцевская боевая организация гроша ломаного не стоит. Кабы не занятость моя, я б эту тему проштудировал досконально. Но не факт, что Вы со мной согласитесь и не отнесете все вышеизложенное к бредням сивого мерина. Так или иначе, через день курьер поедет в Москву. Буду признателен, если передадите с ним весточку. Черкните, живы ли, здоровы и что думаете о моих несообразных измышлениях…»

Вадим перечел письмо еще раз и сжег его, чтобы не попалось на глаза въедливым помощничкам. Рассуждения Фурманова не показались ему бредовыми. Он и сам мыслил примерно в том же направлении, особенно после того, как услышал запись, сделанную Горбоклювом в Харькове. Почему Зайдер взбесился сразу после того, как Петрушка открыл портсигар? Опять эта заколдованная музыка!

На ум пришел совет анатома Гловского: обратиться к Бехтереву. Консультация главы Института мозга сейчас была бы очень кстати. Однако, наведя окольными путями справки, Вадим установил, что Бехтерев все еще перенимает опыт в Карлсбаде и планирует приехать в Советский Союз не раньше весны.

Но зачем ждать, если в Ленинграде живет и работает звезда первой величины – академик Иван Павлов! Ученый, заглянувший в такие глубины психики, которые не снились никому другому. Еще в начале века он за свои достижения получил престижную премию Нобеля, слава о нем гремела на всех континентах, он был избран почетным членом Французской, Немецкой и Ирландской академий, шведы переманивали его к себе, обещая выстроить под Стокгольмом специализированный институт, но Павлов остался в России. Институт ему здесь тоже доверили, и великий физиолог был вполне доволен жизнью. В свои семьдесят шесть лет он все еще трудился не покладая рук – совмещал функции руководителя с лабораторными экспериментами, написанием научных статей, чтением лекций… всего не перечислишь.

К этому-то корифею надумал обратиться Вадим и тут же испугался своего нахальства. Снизойдет ли знаменитость до общения с каким-то безвестным человечишкой? Приходилось полагаться только на собственную настырность и мандат ОГПУ.

Возникла еще одна сложность. Эмили по-прежнему держала его под домашним арестом. Вадим доказывал ей, что чувствует себя сносно, хватит томиться в неволе, но она уперлась, и все тут. Почуяла, зараза, свою власть над ним и упивалась ею.

На подмогу нежданно пришел Горбоклюв. Вадим, едва окреп, переселился в свой двухместный номер. Здесь было немногим легче – сосед изводил пустозвонством, зато не было недреманного ока Эмили. На другой день после получения фурмановского письма Вадим подсел к столу и в течение полутора часов натужно скрипел пером. Горбоклюв, как хищник, унюхавший добычу, ходил вокруг, но не сумел ничего подсмотреть. К его радости, Вадим запечатал написанное в пакет и попросил отнести на почту, отправить в Москву. На пакете значился адрес Фурманова.

Петрушка сию минуту умчался. Не было сомнений, что побежал он не на почтамт, а к Эмили. Сейчас эти двое будут вскрывать конверт и читать неразборчиво исписанные листки, в которых, признаться, содержалось сплошное словоблудие.

Фурманов неглуп – если и доберется до него эта бодяга, допетрит, что писана она для отвода глаз. О настоящем же Вадим напишет позже и передаст с курьером.

Февраль выдался в Ленинграде солнечным, но ветреным. Оставшись без надсмотрщика, Вадим оделся потеплее и беспрепятственно покинул «Англетер». Как же здорово было выйти на улицу, вдохнуть в себя напоенную морской влагой питерскую свежесть! Сделав первые пять шагов, он прислонился к тумбе с объявлениями, постоял с пьяной улыбкой. Но увидел, как кто-то из прохожих показывает на него постовому, встряхнулся и пошел дальше.

Путь лежал на Васильевский остров, где располагались и квартира Павлова, и руководимый им Институт физиологии. Через сад Трудящихся Вадим вышел на Рошалевскую, бывшую Адмиралтейскую, и по Республиканскому мосту перешел на противоположный берег Невы. Этот район он знал досконально – учился здесь в университете на юриста. Сколько же лет с той поры утекло!

Домой к академику он не пошел. Было еще не так поздно – часов шесть вечера, – вероятнее всего, известный работяга корпит у себя в институте. У Кунсткамеры Вадим свернул на Тучкову набережную, сбавил шаг. Тут рядом, спешить некуда.

Когда подходил к зданию биржи, заметил за собой слежку. Все тот же надоедливый инкогнито в кубанке шлепал позади как привязанный. В Вадиме вскипела злость. Он свернул к бирже и стал петлять между дорическими колоннами, а потом спрятался за одной из них.

Неизвестный потерял его, стал озираться, заюлил на месте. Вадим выждал еще немного, выскочил из-за колонны и бросился прямо к нему. Рассчитывал, что Мистер Икс, даже если он вооружен револьвером, не откроет пальбу посреди людского скопления.

Тот и не открыл – втянул голову в плечи, развернулся и стал по-заячьи, зигзагами, улепетывать прочь. Раззадоренный его бегством, Вадим поддал ходу. Будучи здоровым, он бегал спринтерски – стометровку одолевал всего на полторы секунды хуже, чем олимпийский чемпион Абрахамс. Но то было раньше. Недолеченная пневмония напомнила о себе уже на первом десятке метров. Бойкий незнакомец оторвался от преследования и скрылся во дворе биржевого пакгауза.

Когда Вадим вбежал туда, он увидел нагромождения закопченных бочек и объемистых ящиков. Они стояли неплотно, между ними оставались просветы, сквозь которые могла бы прошмыгнуть кошка или в крайнем случае пролезть ребенок. Неизвестный заметался по двору, как маленькая зверушка, посаженная в банку. Отступать ему было некуда – сзади уже надвигался Вадим, подобравший с земли железный прут весом не менее полупуда.

Вот и все. Сейчас как минимум одна загадка разрешится.

– Стоять! Р-руки вверх, лицом ко мне!

Незнакомец и не думал повиноваться. Он бочком впихнулся между ящичными штабелями и принялся как бы ввинчиваться в узкую прощелину. Мгновение – и его фигура исчезла. Вадим подбежал к ящикам, шарахнул по ним своей импровизированной палицей. Ящики отсалютовали щепками, но штабель даже не шатнулся. А незнакомца и след простыл.

Вадим отшвырнул прут, выбранился. Такую верткость он видел лишь у одного человека, но тот никак не мог сейчас оказаться в Ленинграде.

Что ж! Рвать на себе волосы и кусать локти – дело зряшное. Упустив злодея, Вадим кручинился недолго. Восстановив дыхание после забега, он пустился дальше по набережной.

В Институте физиологии на Тифлисской улице предъявил мандат. Пропустили, направили в приемную. Обеспокоенная секретарша с актуальной в двадцатые годы стрижкой под мальчика поинтересовалась целью визита и попросила подождать. Вскоре Вадим уже входил в директорский кабинет.

Он ожидал увидеть книжные шкафы с полками, прогибающимися под тяжестью толстенных томов, или подобие лаборатории с пробирками, ретортами и гудящим электрооборудованием. Но узрел совсем другое: на стенах под стеклом красовались бабочки и жуки, пришпиленные булавками к картону. Они топорщили крылышки и усы, переливаясь всеми цветами радуги. Вадим, зачарованный этим зрелищем, не сразу обратил внимание на старичка с пухлой белой бородой, утопавшего в кресле за грузным столом, сработанным в стиле «русский модерн». Переднюю панель украшало изображение летящей в ступе Бабы-яги. Кроме того, в кабинете стояло несколько гамбсовских стульев и бюро из красного дерева.

– Здравствуйте, – пропел старичок голоском сказочного волхва. – Вы ко мне? Прошу.

По правую руку от него, на пуфике, возлежала болонка, недвижимая, как творение таксидермиста.

Старик поглаживал ее, запустив морщинистые пальцы во вьющуюся шерсть.

Вадим присел на стул. Заготовленное вступление вылетело из головы, он не знал, с чего начать. Насекомые, одно экзотичнее другого, окружали его со всех сторон. Их изобилие пугало, вызывало мандраж.

– Нравится вам мое собрание? – прожурчал старичок, дремотно жмурясь на лампу с зеленым абажуром. – Я, душа моя, чем только не увлекался! Начинал с картин, марок почтовых… Но все это суть мертвечина. Истинная красота в том, что создано провидением. Даже в самой ничтожной инфузории.

Будь это персона менее величественная, Вадим возразил бы, что засушенные махаоны и навозники – тоже суть мертвечина. Но в данных обстоятельствах лучше было не затевать ненужных прений. Поэтому он перешел к волновавшему его вопросу. Излагал дольше, чем следовало, путался и вдруг заметил, что Павлов его не слушает. Ученый с мировым именем похрапывал, запрокинув голову и подняв бороду.

Вадим тактично кхекнул. Чучело на пуфике ожило и слегка куснуло хозяина выше запястья. Академик проснулся, заморгал.

– Виноват… До утра сегодня экспериментами занимался. Условно-рефлекторные связи, знаете ли. Не выспался. Да и возраст уже не тот, устаю быстро… О чем вы?

– Как р-раз об условных р-рефлексах, – терпеливо повторил Вадим. – Можно ли посредством определенной мелодии заставить человека совершить необдуманные действия? Сидит, допустим, добропорядочный сторож, караулит склад, ни о чем преступном не думает. Но слышит «Калинку-малинку», идет и убивает своего лучшего друга… Такое возможно?

– Хе… – Павлов подергал болонку за кудряшки. – С животными нечто подобное я проделывал неоднократно. Вот Жозефиночка знает… Она у меня выучилась по щелчку грустить, а по звонку радоваться. Я никогда не направлял свои действия на развитие агрессивных наклонностей, но при желании… Если вы знакомы с моими работами, мне нет нужды распространяться, механизм вам понятен.

Вадиму совестно было признаться, что он не читал ни одной работы величайшего академика.

– Я далек от физиологии… Можно хотя бы в общих чертах пояснить принцип действия?

Павлов и хохлатая болонка посмотрели на него с укором.

– Говорил я Луначарскому в Наркомпросе, что молодежь нынче безграмотная… но разве меня кто слушает? Ежели так, то вам, душа моя, надобно с азов начинать. Знакомы ли вы с кинорежиссером Пудовкиным?

– Так… шапочно.

– Он, с моего благословения, документальный фильм снимает. «Механика головного мозга». Хотя я просил назвать «Поведение человека и животных». Суть моего учения разложена на атомы – чтобы даже невежде было понятно. Аккурат для вас… Я смотрел рабочие кадры – немного вульгарно, но массовому зрителю иначе и не подашь. Так что, коли желаете, обратитесь к профессору Фурсикову, он консультирует съемки и… хр-р… хр-р…

Академик, не договорив, опять переместился в царство Морфея. Вадим исполнил ногтями барабанную дробь на крышке стола – не подействовало. Моргнул болонке, она с пониманием кивнула и отработанным приемом разбудила своего повелителя.

– А? – вскинулся тот. – О чем я?

– Об условных р-рефлексах, – напомнил Вадим. – О том, как научиться управлять эмоциями животных.

– Да… Но человек, душа моя, – создание высокоорганизованное. С ним психологические этюды проделать сложнее. Что вы там говорили: кто-то услыхал музыку и пошел убивать друга? Допускаю, что оное возможно. Музыка послужила своего рода отмычкой. Понимаете? В мозгу у этого несчастного уже была заложена программа действий: взять оружие и застрелить определенную личность. До поры она лежала под спудом, он не подозревал о ее наличии. А музыка – это как щелчок или звонок для моей Жозефиночки. Раз! – и нужные эмоции высвобождаются, двигают особь в требуемом направлении.

– Как же можно заложить такую программу?

– Способов много. Есть люди, обладающие силой внушения, так называемые гипнотизеры. Есть химические препараты, воздействующие на сознание. Есть соответствующие операции. Известно ли вам, что еще в конце прошлого века в Швейцарии эпилептикам удаляли часть мозгового вещества, что целиком меняло их поведение? Есть, наконец, практика воздействия на мозг при помощи игольчатых электродов. Полвека назад мой американский коллега Робертс Бартолоу экспериментировал со своей пациенткой, и она помимо воли совершала различные дейст… хр-р… хр-р…

Болонка уже без напоминаний стиснула челюсти. Академик зевнул и погрозил ей пальцем.

– Но-но, Жозефиночка! Ты же не хочешь стать кинозвездой у Пудовкина?

Болонка оскалилась и зарычала. Уняв ее, Павлов снова вспомнил о Вадиме.

– Учтите, душа моя, каким бы ни был способ воздействия на подопытного, это весьма непростая манипуляция.

– А возможно ли проделать ее без ведома… как вы сказали, подопытного?

– Хе… Мне подобные примеры неизвестны, но чего только не происходит в подлунном мире! Во всяком случае, для этого надо быть поистине искусником. Я поддерживаю общение со многими учеными мужами, но никому из них сие было бы не под силу. Разве что какой-нибудь самородок, действующий неофициально и… хр-р… хр-р… хр-р…

Собака Павлова вопросительно посмотрела на Вадима. Он сделал отрицательный жест. Будить досточтимого ученого не имело смысла – он задал направление дальнейших поисков, и за это ему громадное спасибо. Пусть отдыхает.

Вадим послал болонке воздушный поцелуй и удалился.

По улице он шел не торопясь. Коробило от мысли, что пора возвращаться в «Англетер» к Горбоклюву и Эмили – чтоб их черти взяли!

На Невском, с которым никак не вязалось новое название – проспект 25 Октября, – его затянула многоголосая сутолока. Нынешний Ленинград совсем не походил на тот малолюдный, разоренный, исхлестанный войнами и революциями Питер, о чьем облике уничижительно отозвался посетивший его в двадцатом Герберт Уэллс. «Улицы изрыты ямами, – писал он, – похожими на воронки от снарядов, зачастую в два-три фута глубиной. Кое-где мостовая провалилась, канализация вышла из строя. Все деревянные дома разобраны на дрова, и лишь их фундаменты торчат в зияющих провалах между каменными зданиями…»

Все давно уже было не так. И мостовые отремонтированы, и остовы разбитых домишек убраны, и строительство худо-бедно идет. Почти не видно следов разрухи, жизнь бурлит, город воскрес…

У кинотеатра «Пикадилли» Вадим остановился. Ну-ка, что там идет? «Золотая лихорадка», «Париж уснул», «Степан Халтурин»… А это что? Портрет волоокой красавицы и броская подпись под ним: «Несравненная Пирль Уайт в драме „Девственный рай“, производство Северо-Американских Штатов».

Вадим с сердцем шмякнул себя по лбу. Как же сразу не догадался! Свихнувшийся Зайдер поминал всуе именно ее – Пирль Уайт. Был с ней такой фильм-боевик – «Таинственная рука, или Кровавое кольцо», а нехорошие парни там ходили сплошь в масках.

Все сложилось. Непонятно только, какое отношение имеет голливудский кинохлам к условному рефлексу. И имеет ли вообще?

Размышляя, Вадим пошел дальше по проспекту, но был остановлен милиционером в шинели. Тот по-армейски откозырял, представился:

– Здравствуйте. Коломойцев, из угрозыска. Помните, я приходил к вам в больницу?

Вадим помнил. Этот коренастый разыскник руководил поимкой швейцара Евдокимова. Следствие раскручивал толково, спрашивал по существу.

Узнав, какую структуру представляет Вадим, сообразил, что в чужую епархию лезть не стоит, уточнил, не будет ли особых распоряжений. Распоряжений не было, и он сказал, что поведет дело о краже обычным порядком.

– Как вы меня нашли?

– Заходил в гостиницу, но вас не застал, на… – Коломойцев запнулся; ему нелегко было обходиться без въевшихся в речь жаргонных интонаций, в служебном общении не вполне уместных. – Шел по городу, увидел случайно.

– Что хотели?

– На два слова… – Он оглядел запруженный проспект и показал на теневую сторону, где что-то перестраивали. – Идемте туда, там народу поменьше.

Они перешли через магистраль, по которой ехали груженные углем повозки, легковые автомобили и полуторки. Отворили незапертую калитку и попали на территорию строительной площадки. По причине вечернего времени здесь уже никто не работал. Заборчик из свежеструганых досок отсек уличный гам и толчею.

– Я слушаю.

Вадим повернулся к Коломойцеву и отпрянул, напоровшись на черную зеницу пистолетного дула.

Глава VI,

эпистолярная, палеонтологическая и отчасти оккультистская

– Гони портсигар, – проговорил блюститель социалистической законности и нацелил «маузер» собеседнику под кадык. – С собой, на?

Он больше не стеснялся в выражениях, вел себя как жиган на гоп-стопе.

Есенинский портсигар, конфискованный у скупщика Фильки, Эмили забрала из угро сразу после ареста Евдокимова. В милиции противились, упирали на то, что это вещественное доказательство и его необходимо приобщить к делу. Но кто ж переспорит сотрудницу ОГПУ? Реквизированный портсигар Вадим забрал себе – отчего-то верилось, что он еще пригодится.

Чтобы потянуть время, отвечать Коломойцеву он не стал, попробовал перехватить инициативу:

– На кого р-работаешь?

Доблестный милиционер на уловку не поддался:

– Ты мне демагогию не разводи, на! Он в гостинице? Давай ключ от номера!

Коломойцев протянул руку, аки нищий, просящий подаяния. Вадим решил не ждать – нагнулся и въехал ему головой под дых.

У подлого мильтона сперло дыхание, но он устоял на ногах и ухитрился гвоздануть Вадима сверху рукояткой «маузера». Удар пришелся по загорбку, отозвался в многострадальных ребрах. Вадим через боль распрямился и снизу вверх вышиб «маузер».

Помогло не слишком. Дюжий Коломойцев насел на противника, подмял под себя. Вадима еще в царской контрразведке обучили приемам ближнего боя, но как применить их, когда не восстановился после тяжелой болезни? Сил хватило только на то, чтобы зафиксировать тянувшиеся к горлу волосатые клещи, от которых воняло самосадом.

Боролись молчком, будто опасались нарушить мирное течение городской жизни за строительным забором. Коломойцев, выпучив напоенные чернотой моргала, волок Вадима к ямине-котловану, что зияла в трех-четырех саженях. Сейчас столкнет туда – и адью. Глубина такая, что самому не выбраться. А если еще кирпичами закидает…

Что-то корявое, узловатое жахнуло Коломойцева по затылку, и он клюнул носом в раскисший снег. Вадим откатился, встал на карачки, вывалил язык и уподобился объекту исследований академика Павлова. Он поднял голову, чтобы увидеть спасителя, и челюсть отвисла еще ниже. Помахивая выдранной с корнем сосенкой, сгодившейся в качестве дубины, над ним стоял тот самый ловчила в кубанке, что проявил намедни незаурядное гимнастическое мастерство на Васильевской стрелке.

Вадим безотчетно сцепил пальцы, слепил снежок и запустил им в поднятый ворот.

– Получи!

Аноним в кубанке ойкнул, выпустил дубинку и выдал неудобоваримую тираду:

– Спасаю тебя я. По сусалам меня за что же?

Кубанка свалилась с него, открыв верхнюю часть обличья, но Вадим уже и так понял, кто это. Он встал, качаясь, и распростер перепачканные руки.

– Пафнутий! Ты как здесь?

Нет, не обманулся он тогда, во дворе биржи. Человек, которому полагалось находиться в Москве, был тут, в Ленинграде – Пафнутий Поликарпов, еще один вскормленник Барченко, действительный участник особой группы при Специальном отделе. Только он мог ящерицей вкручиваться в любые лазейки, высвобождаться из оков и процеживаться сквозь стенки заколоченных гробов, подобно циркачу Гудини. И только он, выходец из семьи сектантов-обскурантов, изъяснялся так косолапо, расставляя слова в обратной последовательности.

Они обнялись. Вадим все еще не верил, что перед ним друг.

– Давно в Питере? Почему следил за мной? Убегал?

– Послал Александр Василич нас. Тебя как от Ганнушкина взяли, сразу почти. Сказал: спускать глаз ни-ни! Полтора месяца вдвоем мы тут, считай. Макар – заметный он, потому за тобой меня отправил…

– Макар?! Он тоже здесь?..

Забор затрещал, доски разлезлись, и в загородку вломился колосс в матросском бушлате – Макар Чубатюк, шофер и телохранитель Барченко. Кремень, скала, неколебимый утес. Он обхватил Вадима своими длиннющими граблями.

– Ах ты ж, свинячья фауна! Чтоб мне борзянки обожраться, в рот антрекот… Я уж думал, что тебя, как букварь в первом классе, скурили!

Какой божественной симфонией излился говор Макара на израненную душу! И неважно, что ребра от богатырских тисканий, кажется, размололись в труху… плевать… Вадим больше не чувствовал себя одиноким, это было важнее всего.

Когда восторги улеглись, он потребовал объяснений. Как вышло, что прикрытие, отправленное Александром Васильевичем, оказалось глубоко законспирированным?

– Приказ такой был от него, – загундел Пафнутий, оправдываясь. – Осведомитель есть в секретариате у Менжинского, сказал, что увезли из клиники тебя и в Ленинград услали после. Обеспокоился шибко Барченко, вызвал нас, отправил вослед…

И эти двое, в присущей каждому неподражаемой манере, рассказали, перебивая друг друга, что произошло потом. Следуя инструкциям шефа, они не обнаруживали себя, но старались не оставлять Вадима без догляда. Получалось не всегда: прозевали и стычку со швейцаром, и битву в «Дононе».

– Мне эта, язви ее, маскировка – как жопе дверца, – жаловался Макар. – Сидим, тазики пинаем, Греку за кукареку тянем. А пошто? Развернуться бы, дать кому надо по хрюкалу…

С точки зрения Вадима, осторожность Барченко была оправданной. Узнай Менжинский, что расследование, порученное трем избранным, выплыло наружу, – неизвестно, как он себя поведет.

– Правильно делали, что не высовывались. Хотя… – Вадим тюкнул Пафнутия кулаком в грудь, – я тебя в первый же день засек. Только не допер сразу, кого это ко мне хвостом пристегнули.

Макар, посчитав, что разъяснений достаточно, подошел к поверженному Коломойцеву, поднял его, как щенка, и поставил на ноги.

– Что с этим индюком кокосовым делать будем? Двойным морским – и в цемент?

– Нет… – Вадим подобрал упавший «маузер», проверил, не забился ли ствол. – Он мне живой нужен. Мы с ним еще не договорили.

– Сучара, на… – захрипел Коломойцев. – Я милиционер… я вас всех в Сибирь упеку…

– Какой ты милиционер? – осклабился Макар. – Ты – оборотень в петлицах. Молчишь, шкура арбузная? Ты меня не зли, а то мне уже жмуриков прятать негде.

Вадим приставил «маузер» к вздувшемуся желваку Коломойцева.

– Отвечай: кто тебя подослал?

Не было и мысли, что этот Иуда действовал в одиночку. Откуда ему знать про условные и безусловные рефлексы?

Коломойцев облизнул разбитую губу, выхаркнул красно-зеленый сгусток.

– Ничего не скажу, на… Хоть режьте!

Макар дернул его за чуб с такой силой, что выдрал пук жестких, как дратва, волос.

– Слышь, чебурек недожаренный! Ты у нас что – тупой, как сумка с молотками? Зяблик отмороженный, тюлень лупоглазый… Ты у меня, псина сутулая, будешь сейчас соплом дыни выгрызать. Понял?

– Подожди, Макар. – Вадим отвел кулачищи Чубатюка от побледневшей физии Коломойцева. – Я кое-что придумал. Пафнутий, подержи эту скотину на мушке.

Пафнутий словно ждал команды, вынул из заднего кармана ватных штанов револьвер. Вадим, напротив, спрятал трофейный «маузер» и достал серебряный портсигар. При виде этого предмета у Коломойцева разгорелись глаза и началось слюноотделение – как у лабораторной лайки. Ободренный его реакцией, Вадим поднял крышку с инициалами «СЕ», и под темнеющим небом забренчал заокеанский наигрыш.

Что сделалось с Коломойцевым после первых же тактов! Его перекорежило, как больного падучей, он вырвался из лап Макара и набросился на Вадима с явным намерением растерзать, как голодный лев в африканских джунглях. Прыжок… выстрел… Вадим подался назад, оступился и сел в лужу, образовавшуюся на прогалине, где стаял снег. В паре футов от него шлепнулся Коломойцев, задрал голову, разинул рот. Повторный выстрел положил конец его земному существованию. Пафнутий убрал «наган» за спину.

– Зачем было стрелять? – упрекнул Вадим, поднимаясь и выворачивая шею, чтобы осмотреть намокший афедрон. – Я же сказал: он мне живой нужен.

– Не шмальнул бы я ежли, тебе бы он кукундер своротил набок. Глянь – лупалки, как у быка бешеного…

Мертвый Коломойцев стеклянно смотрел вытаращенными бельмами, в которых при наличии воображения можно было увидеть отсверки огненной геенны.

– Значит, он тоже из этих…

Вадим не мог подобрать правильное слово. На ум шло определение «бесноватые», от которого веяло поповщиной. А может, и впрямь в этих людей вселился бес? Но не тот, не библейский, с рогами и поросячьим пятачком, а современный, бестелесный, живущий в игольчатых электродах и динамо-машинах, в лучах Рентгена и субатомных частицах, в радиоволнах и синтезированных химических веществах… во всем, что человечество открыло и изобрело за последние десятилетия. Все это делалось под знаменем научно-технического прогресса, во имя благоденствия и процветания. Однако дорога, вымощенная благими намерениями, очень часто ведет не к светлому будущему, а совсем в другую сторону.

– Эх, страна вечнозеленых помидоров! – в унисон раздумьям Вадима вздохнул Макар Чубатюк и поддел сапогом простреленного Коломойцева. – Что с этой падалью?

Вадим, хоть и было противно, обыскал труп, нашел документы на имя замначальника Ленинградского угро, плитку жевательного табака и набор фотокарточек, на которых голые грудастые девки резвились друг с другом, совершая всевозможные содомитские непотребства.

– Тьху! – сплюнул Пафнутий. – Как носила земля погань эдакую?

Убитого сбросили в котлован, присыпали сверху строительным мусором. Повезло, что из-за стука телег и трамваев никто из прохожих не обратил внимания на выстрелы. Но задерживаться здесь долее было опасно. Покинув стройплощадку, они пошли по проспекту назад к Неве.

– Где вы остановились? – спросил Вадим. – Комнату снимаете или как?

– Хрен ли нам в халупах булки парить! – приосанился Макар. – Не по Хуану сомбреро. Бери выше!

– В номере пятнадцатом в «Астории» поселились, – сдал явку Пафнутий.

– Вот как! Получается, я и вправду тебя видел. Там, в холле… – Вадиму припомнилось, как он заходил в гости к Фурманову. – Это же отлично! Легче будет видеться.

На площадь Воровского вышли уже часов в восемь вечера. Вадим представлял, какой переполох устроили Эмили и Горбоклюв, обнаружив его отсутствие. Чай, бегают, ищут, с ног сбились. Ну и пускай. Он так истосковался по друзьям, что ожидаемые горькие пилюли, которые ему предстояло получить по возвращении, его не заботили.

– Сейчас шнапсу чекалдыкнем, и хоть трава не расти! – обещал Макар, и его посулы медовым бальзамом обволакивали изнуренное сердце.

В «Астории» Вадима не помнили – бывал он здесь всего раз. Чубатюк на стойке метнул из иллюминаторов Зевесовы молнии и окатил портье такой ядреной руганью, что мандат показывать не пришлось.

Завладев ключом, Макар пошагал по коридору, за ним в кильватере телепались Вадим и Пафнутий. До номера они не дошли. Наперерез, как будто из стены, вышла старушка – дряхлая, но на диво стройная, вылитая штакетина. Она опиралась на палочку и теребила в руке ридикюль с вышитым на нем орнаментом в духе соцавангарда.

Все так и приклеились к полу.

– Баррикада Аполлинарьевна? – произнес Вадим ошеломленно. – И вы?..

Наследная дворянка, госпожа Натали, а ныне товарищ Баррикада Верейская была заместительницей Барченко, его главной соратницей и сподвижницей. Она, как и все в группе, обладала даром – умела в пределах допустимой погрешности предсказывать будущее путем гадания на различном ведовском инвентаре. Врожденная степенность и застуженные в войну ноги сделали ее малоподвижной, она редко бывала где-нибудь, кроме своей квартиры на Пречистенке и рабочего кабинета. Поэтому Вадим никак не ожидал застать ее за шестьсот верст от Москвы.

Поликарпов и Чубатюк, судя по их вытянувшимся мордасам, тоже были, мягко говоря, ошарашены.

– Прислал Александр Васильевич вас? – предположил Пафнутий.

– Нет, – промяукала старушка. – Я по личной инициативе. Да вы не тревожьтесь, никто не узнает. Я в нашем графологическом отделе справочку выправила. Нахожусь в Ленинграде как делегат съезда мелиораторов по линии Наркомтруда-с.

– Баррикада Аполлинарьевна! – добродушно пробасил Макар. – Ёк-стебелек, вы, как всегда, в масть! Канаемте с нами, дербалызнем по маленькой…

– Некогда мне с вами бобы разводить, Макар Пантелеевич, – обрубила его Верейская. – Я вам не Совнарком-с. Вечерним литерным назад в Москву еду.

– Для чего же приезжали? – брякнул Вадим неучтиво.

Пожилая дама окинула его проницательным взглядом.

– Мне надо с вами тет-а-тет перетолковать. Найдется здесь какой-нибудь уголок потише и желательно без созерцателей?

– Можно в номере… Макар, дай ключ.

Чубатюк вложил ему в руку штырек с зазубренной бородкой и биркой, на которой значилось число 15. Пафнутий нерешительно спросил:

– А податься нам куда же?

Баррикаде Аполлинарьевне это было безразлично.

– Погуляйте где-нибудь с часок. В цех питания наведайтесь или еще куда… Идемте, Вадим Сергеевич, время дорого.

И она, постукивая палочкой, поковыляла по коридору с грацией престарелой царицы.

Фурманов в накинутом на плечи военном френче сидел за столом, а перо в его руке бегало по бумаге.

«Вот и снова строчу я Вам, разлюбезный Вадим Сергеевич. Недели не минуло, как отправил с курьером предыдущую грамотку, но уже накопились новости, которыми обязан с Вами поделиться. Созваниваться по телефону Вы сами сочли неразумным, и я данное мнение разделяю, поскольку с методами работы Ваших собратьев по ведомству доподлинно знаком. И хотя ждать следующей оказии, может быть, придется долго, спешу записать все именно сейчас, пока ничего не выветрилось из памяти. А она у меня как переполненный чулан. Я из беллетриста превращаюсь в публициста и оратора. Штампую статьи, рецензии, отзывы, выступаю на съездах и собраниях… Становлюсь чем-то навроде громкоговорителя нашей писательской ассоциации. Но мне это по должности положено, так что несу свой крест безропотно. Выступлений могло быть и поменьше, говорун из меня аховый, но развелось в наших рядах сверх меры разных склочников, интриганов, двурушников. Кто их будет вычищать?

Вот и подвизался я ассенизатором идеологических конюшен, как ни выспренно это звучит. Только силенки мои не беспредельны. В Москве холодрыга, подхватил ангину, лечусь, но пока безуспешно. Даже Розанов подключился, через знакомых терапевтов раздобыл мне заморские порошки, настоями травяными снабжает. Мы теперь с ним почти что кунаки. А поначалу-то он на меня волком смотрел!»

Фурманов прервался, взял из плоской коробочки на столе розовую пилюлю, проглотил, запил чуть теплым ромашковым чаем. Накачал чернил в ручку и продолжил писать:

«Долой лирику! К делу. После знакомства с Розановым набросал я план книги о Фрунзе. Вроде все складно, но гложет меня червь, оттого что не могу всей правды рассказать. Во-первых, потому, что сам ее не знаю. А во-вторых… позволят ли? Вам, верно, тоже приходило в голову, что вся эта череда громких смертей может быть выгодна кому-то из высшего эшелона, нет? Фамилий называть не буду, потому как не знаю еще, на какой политический лагерь думать. А лагерей внутри нашей партии – не сосчитать. Представляю, какая бы буза началась, коли б это письмо попало в руки Ягоде, Менжинскому и иже с ними. Прихлопнули бы меня, как блоху. Глядишь, так все и случится, есть у меня предощущение дурное, как у Сережи… Но покамест жив, буду и на открытых фронтах вражье семя шматовать, и клубок этот каверзный распутывать».

В горле зажгло. Фурманов заглянул в чашку – пусто. Кипятить чайник поленился, закурил папиросу – она согрела гортань, стало полегче.

«А теперь наиважнейшая новость. Та, ради которой я и за письмо нынешнее взялся. Заходил вчера к Соне, вдове Сережи. Она теперь одна живет у себя на квартире в Померанцевом переулке. Порасспросил ее о том о сем. Она сказала, между прочим, что серебряный портсигар с музыкой подарил Сереже ленинградский скульптор. Это было летом, после того как Сережа вернулся из поездки на Кавказ. Скульптор хотел с него бюст лепить, зазвал к себе в мастерскую, восторгался его талантом, стихи наизусть шпарил. Имени его Соня не помнит, она за Сережу только в сентябре вышла, до этого они жили раздельно. Мастерская где-то на Лиговке, рядом с греческой церковью и евангелической кирхой. Сережа отзывался о нем как о большом мастере: и по гипсу работает, и по дереву, и восковые фигуры ваяет, как у мадам Тюссо, и чеканит… Портсигар – самоделка, персональный сувенир для Сережи. Монограмму помните? Вот и смекайте, спроста ли этот Левша расстарался. Еще и музыку встроил. Для чего? Прискорбно, что нет у меня времени выбраться к Вам в Ленинград. Суета сует заглотила целиком, продыху не дает. Но Вы и без меня управитесь, так?

Это как раз в плоскости того поручения, которое Вам Менжинский дал. Об одном прошу: меня не упоминайте. Боюсь, за то, что не в свои сани сел, по головке не погладят…»

Закончив письмо, Фурманов запечатал его и спрятал до поры в тайничок, оборудованный в секретере. Часы показывали четыре пополудни. В семь в МАППе намечалось заседание актива, от руководства ждали отчета по выполнению прошлогодних решений ЦК и планам на 1926-й. Снова придется напрягать больное горло, спорить, убеждать… Но прежде не мешало бы заскочить в Госиздат, еще разок просмотреть подготовленный к печати роман Обручева «Земля Санникова». Книжка занимательная, тысячи пацанов на подвиги вдохновит, но местами скользкая. Не взгрели бы за аллюзии на адмирала Колчака, который до революции занимался географическими изысканиями и был выведен Обручевым в образе «мужественного исследователя с лицом, обветренным полярными непогодами». Черт бы побрал цензоров! Лавируй между ними, как корабль среди арктических торосов…

Фурманов ехал в выстывшем трамвае и думал, что скажет на заседании. Его познабливало – поднималась температура. Отлежаться бы с недельку, выздороветь. Но когда? График утоптан, как дорожная котомка, – все расписано по дням, по минутам. Живешь в скоростном темпе, каждое утро просыпаешься с мыслью: успеть! успеть! Аня дома пилит: не бережешь себя, совсем вымотался, так нельзя. Понимаю, Анечка, что нельзя, но выбора нет. Государство бросило меня на литературную передовую, а на передовой какой отдых? Как писал безвременно ушедший современник: «И вечный бой! Покой нам только снится…»

Контора Госиздата прописалась в Орликовом переулке, трамваи туда не ходили, поэтому часть маршрута пришлось проделать пешком. Фурманов шел по Садовому кольцу, кутаясь в бекешу. Промозглая февральская погода, не прекращающийся ветер сеял льдистое зерно, оно стегало руки, лицо, сыпалось за шиворот.

На Садовой-Спасской он попал в скопление куда-то спешивших людей. В основном молодежь, комсомольцы. В руках циркули, рейсфедеры, тубусы с чертежами. Студенты, идут на вечернюю лекцию. Им-то куда торопиться? У них впереди целая вечность. Задорные ребята, наперебой о чем-то дискутируют, смеются… Аж завидно.

Жжение в воспаленном горле вновь напомнило о себе. Фурманов приостановился, пропуская шумящую ватагу, закурил новую папиросу. Засмотрелся на афремовскую восьмиэтажку – первый московский небоскреб, или, как говаривали до революции, тучерез. Когда-то он считался самым высоким жилым зданием в Европе, гордостью российской столицы.

Опущенную правую руку, в которой дымилась папироса, слабо кольнуло – кто-то из проходящих задел острым. Фурманов обернулся. Показалось, что в комсомольской орде промелькнуло зрелое лицо, очень знакомое. Но разглядеть повнимательнее не успел – через секунду налетел вихрь, и снежная завеса скрыла все вокруг: людей, дома, машины на проезжей части.

Он выбросил недокуренную папиросу, слизнул капельку крови, выступившую на оцарапанной руке, и шагнул в пелену. Мечталось о протопленном госиздатовском кабинете и горячем какао, которое бесподобно готовила пишмашинистка Зиночка.

Первое, что сделал Вадим, оставшись наедине с Верейской, обнял ее и расцеловал в дряблые старушечьи щеки.

– Бабуль… как здорово, что ты приехала! Сто лет тебя не видел!

– Не сто лет, а всего три месяца, – поправила Баррикада Аполлинарьевна с менторской интонацией. – И не называй меня бабулей, так выражается только чернь из комбедов-с. Не бери с них пример, это тебя испортит.

О том, что госпожа-товарищ Верейская является его родной бабушкой, Вадим узнал два года назад, когда пересекся с ней в группе у Барченко. Родство обнаружилось не сразу – старушка умела хранить секреты, но все же однажды проговорилась. Вадим был несказанно рад. После смерти родителей он полагал, что остался один на целом свете. И вдруг – бабушка!

Он не мог взять в толк, почему она таилась от него. Но у Баррикады Аполлинарьевны имелось собственное суждение о том, как поступать правильно.

– Меня с моим происхождением на пушечный выстрел не должны были к ОГПУ-с подпускать. Александр Васильевич отстоял… К тебе у них тоже вопросы. А если узнают, что мы – родня, чего доброго в сговоре обвинят. Скажут, свили гнездо под боком у Феликса Эдмундовича…

Вадим не до конца понимал эту логику, но и не считал ее проявлением старческого маразма. Бабушка смогла встроиться в социалистическую действительность, даже имя поменяла. Все ее поступки были последовательны и подчинялись здравому смыслу.

– Род у нас древний, – говорила она, – один из наших предков был митрополитом всея Сибири. При старом режиме мы бы это за честь почитали, а ныне лучше наше прошлое в сундук упрятать и никому не показывать.

Свою родословную Вадим знал плохо. Он и бабушку помнил смутно: она захаживала к ним в дом, когда он был еще несмышленым дитятей, а потом пропала. Мать ничего не рассказывала о ней. Из обрывочных фраз, которыми обменивались родители, думая, что их никто не слышит, Вадим сделал вывод, что Баррикада Аполлинарьевна… пардон, тогда еще Варвара Алексеевна Максимова, брошенная первым мужем, ударилась во все тяжкие, связалась с каким-то циркачом, который увлек ее за собой в дальние странствия. Ей тогда уже было около пятидесяти, она превосходила избранника возрастом лет на тридцать, но он по-настоящему пленился ею – эффектной, неординарной, умевшей себя подать. Они колесили по Европе, Америке и России, циркач выделывал головоломные сальто-мортале, а она покоряла зрителей, предсказывая будущее и угадывая прошлое. Таков был ее талант.

Но все рано или поздно заканчивается. Гастролируя по Белоруссии, парочка впуталась в темную историю, Варвару Алексеевну обвинили в обмане честных граждан и выманивании денег мошенническими способами. Обвинение, по словам матери Вадима, было несправедливым, сыскари из тогдашней полиции попросту хотели отчитаться об успешно раскрытом деле. В горячем сердце циркача воспылал праведный гнев, и все обернулось убийством нахамившего Вареньке жандарма. Циркача упекли на каторгу, где он скончался год спустя от туберкулеза, а Варя улизнула из Минска, поселилась в человечьем муравейнике под названием Москва и, опасаясь дальнейших преследований, сменила имя и отчество – стала Натальей Аполлинарьевной. Фамилия переменилась сама собой – после скоропалительного брака с седоусым пехотным капитаном Константином Верейским. Свадьбу сыграли в середине июля 1914 года, а уже через месяц бравый капитан лежал в болотах Галиции, разрубленный наискось германским палашом.

Удары судьбы подкосили Варвару-Наталью. Она – записная красотка – стремительно постарела, хотя и сохранила аристократическую осанку. И прорицательских экзерсисов не бросила – осваивала все новые и новые гадательные техники, чем и привлекла в начале двадцатых внимание Барченко, создававшего свою из ряда вон выходящую группу.

Бабушкину биографию Вадим собирал по крохам. Частью восстановил в памяти слышанное когда-то от матери, частью выспросил у Александра Васильевича. Что до Баррикады Аполлинарьевны, то она, согласно ее собственному выражению, упрятала прошлое в сундук и не показывала даже внуку.

К ее способностям он относился двояко. Иногда она попадала, прямо скажем, пальцем в небо, но бывало и обратное. Так, она уверяла, что дата и место встречи с Вадимом после двадцатилетней разлуки явились ей в вещем сне. И, трудясь под началом Барченко, она ждала этой встречи, которая в конце концов состоялась, как и было напророчено.

Верейская запретила Вадиму разглашать их семейную энигму. На людях они держались между собой ровно, как сослуживцы. И вообще… Бабушка чаще всего вела себя с внуком отстраненно даже с глазу на глаз. Он видел это, и у него не возникало желания, как в детстве, броситься ей на шею.

Но сейчас иной случай, и несдержанный порыв был вполне простителен. Баррикада Аполлинарьевна попрекать не стала. Более того, на ее веках набухли едва приметные слезинки, которые она вытерла надушенным платочком.

– Когда ты узнала, что меня закрыли в Лефортово?

– В тот же день. У меня в наркомвнуделе-с поклонников видимо-невидимо. – Она всегда говорила так, с затушеванной иронией. – Принесли весточку… Тогда я стала думать, как вытащить тебя. И придумала.

– Ты меня вытащила?..

В номере буйствовал хаос: повсюду были раскиданы портянки, кальсоны, несвежие рубашки. На ковре виднелись лохмотья табачного пепла, а на столе лежала раздербаненная брошюрка «Вон самогон!». Ее страницами пользовались, очевидно, как салфетками, о чем свидетельствовали отпечатки жирных губ и пальцев. На полу возле смятой постели стояла неоткупоренная бутылка пива. Вадим с удовольствием опростал бы ее, но при бабушке посовестился. Не одобрит.

– Что тебя в клинику Ганнушкина перевели – это заслуга Александра Васильевича, – растолковывала Баррикада Аполлинарьевна. – А потом уже я взялась…

«Она так сказала… – растекся в голове у Вадима голос желтоволосого. – А кто она – неважно».

– Так это была ты? Он к тебе приходил?

– Обо мне вся Москва наслышана, – не без самодовольства просветила его бабушка. – Кто только не ходит! Чиновники из госаппарата-с, актеры, поэты, иной раз и священник заглянет. Тишком, молчком. Стесняются… Но кому ж не хочется в потаенное заглянуть! Денег, понятно, за сеансы не беру, не то опять в мошенницы запишут. Работаю для разминки – чтобы сноровку не потерять.

– И что ты ему нагадала?

– Карты смертным крестом легли. Я так ему и сказала, душой кривить не умею. А он посмеялся и говорит: все равно мне доктора всего шесть месяцев жизни отпустили. О чем жалеть?

– Шесть месяцев? Это правда?

– Правда. Александр Васильевич по моей просьбе через Фризе все выяснил. Водка, напряжение чрезмерное… Тут и без петли все бы очень скоро завершилось.

Фризе был врачом-бесконтактником, к его помощи гласно и негласно прибегали, когда традиционная медицина оказывалась бессильна. Он имел связи во всех крупных лечебницах Москвы.

– Зачем же он в клинику лег?

– Я посоветовала. Его бы уже ничто не спасло, но карты мне напророчили, что ты скоро под одной крышей с ним окажешься. Я ему об этом обмолвилась, а он снова засмеялся: про вас слухи идут, будто вы чародейка. Вот и проверим, так ли это.

– Все сбылось, бабуль… прости, гранд-мама. Он зашел ночью, поговорили… Но кто его надоумил в предсмертной записке обо мне упомянуть?

– Я и надоумила. – На лице Баррикады Аполлинарьевны было написано: «Какой же ты непонятливый!» – Попросила: пусть в свой последний час о тебе вспомнит. И ему, видишь ли, слова мои запали, не забыл.

– Ты серьезно думаешь, что я р-разгадаю тайну его гибели?

– Этого мне карты не раскрыли. Но надо же было как-то тебя вызволить.

Вадим взглянул на бабушку с восхищением. Хитра! В Средние века причислили бы к ведьмам и сожгли на костре. А может, и впрямь ведьма? Такую многоходовку просчитать! Где-то рассудком, где-то интуицией, а где-то тем самым даром.

– Спасибо, баб… гранд-мама. – Вадим с искренней благодарностью еще раз чмокнул ее в щечку; она милостиво позволила. – Но сейчас-то зачем приехала?

Лик Верейской сделался сумрачным. Она ощупывала узелки на длинном шелковом шнуре ридикюля и походила на монашку, перебирающую четки, только чересчур экзальтированную.

– Сон мне был… Нехороший. Беда с тобой случится, вот и приехала.

– Что за беда? Поточнее можешь сказать?

Баррикада Аполлинарьевна молча раздернула горловину ридикюля и извлекла два небольших прямоугольных зеркальца. Распорядилась:

– Выключи электричество. И дай мне свечи.

Вадим пару раз присутствовал при ее гаданиях.

Они всегда проходили по-серьезному, без напускной театральщины. Для Верейской это было ремесло, и она вела себя сообразно своему многолетнему стажу: скупые, отточенные действия, четкие команды. Какие-нибудь глупые деревенские бабы, насмотревшиеся на заезжих цыганок, остались бы ею недовольны: ни ужимок, ни распущенных волос, ни замогильных завываний с причитаниями.

– Убери со стола лишнее. Сними скатерть, – отдавала она приказания, как офицер на поле боя.

Вадим запер дверь изнутри, чтобы никто не мешал, завесил окна, поставил на стол свечи, зажег их. Верейская выверенными движениями установила два зеркала углом, так чтобы они опирались друг на друга и не падали. Ее ридикюль представлял собой настоящий ворожейский арсенал: нашлись там и птичьи перья, которые она разложила веером перед зеркалами, и острый, как бритва, кинжальчик (его она воткнула в ковер, попортив гостиничное имущество), и вязаная перчатка со срезанными пальцами – ее Вадим должен был надеть на левую руку, а на плечи накинуть снятую со стола скатерть, всю промасленную, в семечковой шелухе и разводах от пролитой выпивки.

Не захватила Верейская только вина, но его заменили пивом, налитым в граненый стакан.

– Поставь сюда. Вот тебе уголек. Проведи черту снизу вверх через губы. Уста должны быть затворены.

Вадим делал все в точности – с бабушкой пререкаться бесполезно, особенно когда она при исполнении. Он сел на стул, увидел в зеркалах свою размалеванную углем вывеску и подавил смешок.

– Сиди смирно, не хихикай! – пресекла намечавшееся веселье Баррикада Аполлинарьевна.

Она зажгла от свечи воронье перо, помахала им перед носом у внука. Смрадное сизое облачко заткало поверхность зеркал, Вадим чихнул.

– Мяса бы сырого, да где взять? – услыхал он шепот бабушки. – Ничего, сгодится и это… Моссельпром-с!

Из ридикюля появился ломтик ливерной колбасы, захваченной, надо полагать, в дорогу из Москвы. Верейская сунула его в руку Вадима.

– Брось через левое плечо.

Он бросил. Бабушка дунула на горящее перо, затушила огонь. Во мгле, наполнявшей комнату, горели только свечи.

– Пришел я, не убоявшись… явись ко мне, облик грядущего, дай лицезреть тебя, каков ни есмь ты… – затараторила Баррикада Аполлинарьевна, и этот речитатив никак не шел к ее степенности.

Половины слов Вадим не разбирал. Какое-то древнее заклинание, заговор для вызова потусторонних сил.

– А теперь сдвинься немного… смотри!

Дым развеялся. Вадим наклонился, чтобы не застить собой зеркала. Во взаимно отражавшихся поверхностях виднелся бесконечный туннель, озаренный неверным свечным сиянием.

– Я ничего не вижу…

– Молчи! Вот они…

В отражениях коридоров что-то изменилось, возникли черные пятнышки, они приближались. Вадим напряг зрение, но вскоре в этом уже не было надобности – пятнышки разрослись, и в них можно было угадать крылатых существ, несшихся с невообразимой быстротой.

Нетопыри? Нет… Больше смахивают на чудищ с полотен Гойи. Вытянутый клюв, усаженный острейшими зубами, гребень на голове, перепончатые крылья… Птеродактили! Точно такие, как на рисунках в гимназическом учебнике по естествознанию!

Они неслись прямо на Вадима, ощеренные, кровожадные. Еще мгновение – и вылетят из зеркал, ворвутся в комнату, накинутся, растерзают…

– Чур! Чур! – закричала Баррикада Аполлинарьевна, задула свечи и плеснула на зеркала из стакана.

Скатерть соскользнула с плеч Вадима, повисла на спинке стула. Верейская дохромала до стены и включила электрическую лампу.

– Ну, бабуля… ну, гранд… Ты мастер эффектов!

Вадим уже без стеснения допил остававшееся в бутылке пиво. Баррикада Аполлинарьевна поплевала на зеркала, протерла их бахромой скатерти, убрала в ридикюль. После двух или трех минут молчания приступили к обсуждению увиденного.

– В руку сон-то, – проронила Верейская. – Поналетели исчадья адовы…

Странно было слушать ее. Обычно сдержанная, слегка насмешливая, сейчас она говорила, как неграмотная сельская вещунья с интеллектуальным багажом, состоящим сплошь из предрассудков и суеверий.

Вадим и сам, признаться, струхнул при виде ископаемых монстров, но заговорил невозмутимо, с убедительностью институтского лектора:

– Гранд-мама… не знаю, что за волшебные фонари у тебя в зеркалах запрятаны, но, к твоему сведению, эти исчадья давным-давно вымерли. Их уже семьдесят миллионов лет нет в природе. И ты хочешь сказать, что я их увижу?

Не верилось ему, что бабушку накрыло-таки слабоумие или еще какая-нибудь мозговая болезнь вроде той, что описал в начале века немец Альцгеймер.

– Увидишь! – парировала Верейская обидчиво. – И очень скоро. Это не я говорю, это вот… – Она рассекла воздух обугленным вороньим пером и спрятала его в ридикюль вместе с остальным реквизитом. – И не надо меня в мракобесии обвинять. Ты не агитпроп-с, а я не крестьянка отсталая. Я Владимирские женские курсы окончила, у меня высшие баллы по зоологии и всеобщей истории, и кто такие звероящеры, я еще до твоего рождения знала.

– Где же они передо мной предстанут? Здесь, в Ленинграде?

– Да. Точное место указать не могу, но если ты отсюда не уедешь, все это случится… Зеркала не лгут.

Вадим призадумался. Бабушкины речи отдавали мистификацией, но – тысяча чертей! – кто бы отказался посмотреть на птеродактиля, летающего над Зимним дворцом или Петропавловкой? Хотя дело не в этом. Советский высший свет окутала невидимая паутина. В центре ее сидит ненасытный и расчетливый паук, дьявольски изобретательный. Он подманивает жертв, оплетает их липучими сетями и убивает. Котовский, Фрунзе, Есенин – это только начало. Сколько еще сенсационных смертей последует, если пауку не дать укорот?

Средоточие паутинных нитей здесь, в Ленинграде. Почему? Вадим не ответил бы, откуда у него такая убежденность. Но она есть, с ней нельзя не считаться.

– Уезжай, – попросила Баррикада Аполлинарьевна. – Пропадешь…

– Не уеду. Сдохну, но правду р-раскопаю!

– Весь в прабабку, – констатировала она и поглядела на него не с укоризной, а с любовью.

– В кого?

– В Анну Сергеевну. Тоже авантюристка была.

О прабабке у Вадима было совсем мало данных. А ведь личность приметная! Испанка (вот откуда у него раскатистое южноевропейское «р-р»!), переехала в Россию, вышла за военного инженера Алексея Петровича Максимова. Но вместо того чтобы по примеру петербургских барынь стать чинной матроной-домоседкой, отправилась с мужем в путешествие, которое растянулось на годы. Тяга к приключениям не раз приводила ее на грань…[2] Неприкаянная натура, сорвиголова! Узнать бы о ней поподробнее, но даже Баррикаде Аполлинарьевне, ее родной дочери, не все известно.

Приведенное бабушкой сравнение польстило Вадиму, но до него не сразу дошло, при чем здесь Анна Сергеевна.

– Вот при чем. – Верейская достала из безразмерного ридикюля спичечный коробок, а из него – рыжевато-оливковый комочек, напоминающий обломок коралла или минерал. – Наследство. Она из Южной Америки привезла.

– Что это?

– С ботаникой у меня хуже, чем с зоологией, – нехотя созналась Баррикада Аполлинарьевна. – Это смола дерева, которое растет в Бразилии, Венесуэле… Кажется, разновидность гевеи, но могу заблуждаться. Индейцы используют ее для ясности ума. Матушка предупреждала: оно действует очень сильно. Достаточно откусить кусочек величиной с фасолину, тщательно прожевать и проглотить – это позволит избежать гипнотических состояний, снимет опьянение, устранит сонливость… Я однажды попробовала. В тринадцатом году сидели мы компанией в кофейне на Литейном, нюхали эфир и ликером запивали. Нас Николай Степанович научил… Гумилев… – Ее глаза заплыли мечтательным флером. – Наутро мне было так гадко! Я умирала. Но от этого снадобья все как рукой сняло. Возьми!

Вадим принял подарок, помял его пальцами. Ссохшаяся смола твердостью могла посоперничать с базальтом.

– А как же ты?

– Мне ни к чему. А тебе может пригодиться. Помни: враг у тебя коварный, совладать с ним непросто… А теперь прощай, я опаздываю на поезд.

– Я тебя провожу!

– Не нужно. Я возьму извозчика, он довезет меня до вокзала. Мы и так непозволительно долго просидели вдвоем взаперти. Что подумают наши друзья? – Она шаркнула сухими губами по Вадимову лбу; это означало у нее проявление наивысшей нежности. – Береги себя.

– До свиданья, ба…

Вадим предупредительно открыл дверь. Верейская королевским полунаклоном поблагодарила его и, опираясь на палочку, вышла из номера.

Глава VII,

которая начинается с убийства и заканчивается пожаром

Здание в истоке Лиговского проспекта когда-то вмещало в себя не только лютеранскую кирху, но и немало других богоугодных заведений – в частности, женскую больницу, убежище для престарелых гувернанток и приют имени Святой Магдалины, где обретали покой раскаявшиеся гетеры. После семнадцатого года бóльшая часть помещений была разорена и пришла в запустение. Имелись планы передать впоследствии этот и два соседних дома научным работникам, но городского бюджета недоставало на воплощение всех замыслов.

Слякотным мартовским вечером в этом месте, невдалеке от улицы Некрасова, показались три человека. Они не очень-то хотели быть замеченными, поэтому держались поближе к стенам и при каждом удобном случае скрывались в подворотнях, срезая путь через дворы.

Процессию возглавлял Вадим Арсеньев. Утром он получил с нарочным письмо Фурманова, где упоминалось о скульпторе с Лиговки, который подарил Есенину музыкальный портсигар. Вадим решил безотлагательно наведаться к дарителю и разузнать о причинах, побудивших его сделать столь дорогой презент. Интуиция подсказывала: если взять этого мастака за жабры да хорошенько потрясти, он укажет дорогу в центр паутины. На то, что это и есть сам паук, надеяться не приходилось – не тот калибр. И главарь не стал бы так легкомысленно подставляться.

На рандеву со скульптором Вадим взял своих официальных помощников – Эмили и Горбоклюва. Он бы с удовольствием поменял их на Макара с Пафнутием, но сейчас это было рискованно. Эмили и так недвусмысленно намекнула, что его одиночные отлучки из гостиницы противоречат указаниям Вячеслава Рудольфовича. И чтобы скрыть присутствие поблизости порученцев Барченко, Вадиму пришлось ограничить свои вылазки. Он придумал связываться с Чубатюком и Поликарповым через официанта, который работал попеременно то в буфете «Астории», то в буфете «Англетера». Вадим писал записки буквенным кодом, принятым в особой группе для внутренней корреспонденции, а официант передавал их адресатам, незаметно подкладывая под тарелки. Обратная связь осуществлялась таким же способом.

Эмили уже трижды спрашивала, не настал ли час возвращаться в Москву. Аналогичный вопрос задавал и Макар, которого беспокоило, что любимый шеф остался без верного сателлита. Если бы Вадим мог посвятить их в пророчества Верейской! Но нет. Услышат про птеродактилей в зеркалах, махание горелым пером и бросание ливерной колбасы через плечо – сочтут рехнувшимся. Вадим отделывался отговорками, ссылался на необходимость доследования по факту самоубийства Есенина, а сам сидел и ждал события, которое сдвинуло бы застрявшее разбирательство с мертвой точки.

Им стало письмо Фурманова. Вот она, зацепка! Эмили и Горбоклюву он сказал, что получил сведения о скульпторе от кузена Софьи Есениной, с которым удалось накоротке переговорить, когда тот проездом был в Ленинграде. Горбоклюв проглотил липу не поморщившись – в последние дни он вел себя как-то несобранно, присматривал за Вадимом без прежней зоркости и все чаще сматывался из отеля по своим делам, о сути которых не распространялся.

Эмили в миф о кузене не поверила, но придираться не стала. В ней, совершенно очевидно, боролись два чувства: долг и любовь. Она млела, глядя на Вадима, старалась предстать перед ним в наиболее соблазнительных ракурсах и не теряла надежды на взаимность. Проявление служебного рвения не играло ей на руку, и она иногда давала слабину. Вадим подумывал: не пофлиртовать ли с ней взаправду? Небось совсем бы размякла, прекратила досаждать расспросами и строчить по любому поводу доклады Менжинскому.

Но сегодня думать следовало о другом. Вадиму ничего не стоило отправиться к скульптору без конвоя. Он не опасался каких-либо эксцессов, воображая себе болезненного неврастеника, который, конечно же, не ждет визита служивых. Но Горбоклюв и Эмили должны были засвидетельствовать, что сделан серьезный шаг. Пускай услышат все своими ушами и отчитаются перед московским начальством. Со слов Вадима это прозвучит не так веско.

У двери, ведущей в расформированный приют жриц любви, он обернулся.

– Я поднимусь первым. Вы – в пяти шагах сзади. Спрячьтесь. Войдете, когда позову.

Точное местонахождение мастерской штукаря-ваятеля выведала Эмили через Лиговское отделение милиции. Там же узнала и его домашний адрес. Туда, к утлой одноэтажке на Выборгской стороне, прошвырнулся Горбоклюв, выкурил козью ножку с дворником, угостил его купленным на рынке первачом. Подметальщик в лаптях с онучами сказал, что скульптор, которого звали Иннокентием Самсоновым, дома почти не ночует, сутками пропадает у себя в студии. По мнению дворника, малый с придурью, в комнатенку свою никого не пускает, баб не водит, водки не пьет, таскает с барахолки книжки с иностранными названиями и непонятные круглые коробки – короче, ведет себя не по-пролетарски.

В милицейских картотеках Самсонов не значился, противозаконных поступков за ним не замечали. И не до него было сейчас работникам Ленинградского угро – весь город облетела весть об убийстве Коломойцева. Борца с преступностью обнаружили в котловане с двумя пулями под лопаткой. На ноги подняли весь личный состав народной милиции и расквартированных в пригороде воинских подразделений. Однако никто не знал, где искать убийцу или убийц. Преступление свершилось в центре, но не нашлось ни свидетелей, ни улик, способных навести на след. Коломойцева объявили героически павшим в борьбе с бандитизмом и погребли с почестями на Волковом кладбище под проникновенные спичи и винтовочные залпы.

Вадим поднялся по неосвещенной лестнице и постучал в облезлую дверь. Никакой реакции. Будет обидно, если скульптора кто-то предупредил об опасности и он дал тягу.

– Откройте! ОГПУ!

Вадим заранее наметил линию поведения: показать Самсонову мандат, потом портсигар и предъявить обвинение. Какое? Неважно. Соучастие в преднамеренном устранении гражданина Есенина вполне подойдет. Тут имеет значение не формулировка, а интонация, нахрап. Если скульптор таков, каким Вадим себе его представлял, то он сдрейфит, расползется, как снеговик по весне. А там – позвать Эмили с Горбоклювом и записать чистосердечное признание.

– Заснул ты там, что ли? – Вадим с маху засадил по двери ногой, и она отворилась.

Он вошел в неосвещенный зальчик, на окнах которого висели выцветшие дерюги, покрытые слоем пыли. Стены были увешаны вырезанными из журналов иллюстрациями, изображавшими древнегреческие статуи, римские камеи, горельефы и иные скульптурные композиции. Взгляд Вадима на картинках не задержался и скатился вниз. Пол загромождали обломки гипсовых изваяний и сплющенные комья воска. Складывалось ощущение, что в обитель мастера вторглось полчище гуннов и предало произведения искусства беспощадному разрушению. Или это сам скульптор, недовольный своими творениями, впал в неистовство и уничтожил все, что создал?

У дальней стены стояла раздвижная ширма. Вадим заглянул за нее и наткнулся на тело мужчины лет сорока, застывшее в неестественной позе. Руки раскинуты, деревянный протез, заменявший левую ногу, уперт в угол, голова вывернута набок. Блуза на спине прорвана, сквозь дыру виднелась ножевая рана, из которой на пол натекла лужа крови. Вадим присел на корточки, осмотрел убитого, потрогал кровь. Она была еще липкой, из чего следовало, что убийство произошло не ранее сегодняшнего утра.

Вадим вышел за порог и трижды коротко свистнул. По лестнице затопали – это поднимались на зов Эмили и Горбоклюв.

– Что там? – пропыхтел Петрушка.

Вадим, не отвечая, провел их в зальчик, чиркнул спичкой и осветил покойника.

– Импосибл! – придушенно вскричала Эмили. – Это Самсонов?

– Как есть, – подтвердил Горбоклюв. – Дворник гутарил, что этому Самсонову, значица, конкой ногу отрезало, после того он и пить бросил.

Вадим поискал глазами орудие убийства, но его в поле видимости не оказалось. В отличие от покушения в Обуховской больнице, когда преступник по ошибке прошил ножом одеяльную скрутку, здесь он ничего после себя не оставил. Тем не менее Вадим не сомневался, что и в том, и в другом случае действовал один и тот же человек.

Горбоклюв поцокал языком.

– Умеючи бил… Знатный душегуб, не впервой ему.

– Интересно, зачем тут ширма? – вслух размышлял Вадим, оглядывая зальчик.

– А как же! – Петрушка скабрезно гыгыкнул. – Приходили к нему, значица, модельки, он их голыми лепил, а за ширмочкой они того… переодевались. Анекдотец один есть: приезжает в синагогу финансовый инспектор…

– Заткни фонтан, Членодрыг, – цыкнула на него Эмили. И обратилась к Вадиму: – Вызываем милицию?

Вадим помедлил, собираясь с мыслями. Не давало покоя, что знатный душегуб, быть может, бродит где-то поблизости и точит свой нож на него – недобитого и по какой-то причине опасного. Бабушка предупреждала, что легкой победы не получится.

Он стряхнул замешательство и отдал распоряжение Горбоклюву:

– Найди телефон. В греческой церкви должен быть… Как выйдешь, направо – большой такой храм с куполом. Позвони в уголовку, пусть пришлют людей.

Трое чинов из угрозыска потолкались в разгромленной мастерской, ничего не нашли, бегло опросили Вадима, его спутников и убрались восвояси. По их кислым мордализациям было ясно, что рыть землю в поисках убийцы они не намерены. Заколотого Самсонова переправили к доктору Гловскому, тот произвел вскрытие. За результатами Вадим на следующий день зашел в Обуховку.

Анатома он застал не в царстве мертвых, а в канцелярии, где тот, сидючи за столом, клацал арифмометром «Оригинал-Однер» и заполнял длинный формуляр.

– Бюрократы! – брюзжал доктор, вписывая в графы неразборчивую абракадабру. – На каждого поступившего заполни карточку, а потом еще по итогам года составь… м-м-м… отчет: кто от чего преставился. Это им, видите ли, для статистики нужно. А у меня всего один помощник, и тот позавчера с дифтерией слег. Как, скажите на милость, успевать? У меня там внизу еще трое неразделанных лежат, а я здесь… м-м-м… циферки складываю.

– Хотите помогу? – Вадим придвинул к столу топчанчик, сколоченный из гладко отшлифованных дощечек.

– Э, нет, туда не садитесь! Там я внутренности складирую, когда что-то… м-м-м… замысловатое попадается. Препарирую на досуге. Для научных статей пригождается.

Вадим отодвинул от себя топчанчик с такой поспешностью, что тот врезался в вешалку для одежды, стоявшую близ двери.

– Вон с того табурета баночку с кишочками снимите, – посоветовал Гловский, – и присаживайтесь.

Вадим последовал рекомендации. Анатом показал ему на арифмометр.

– Умеете обращаться? Будем прошлогодний баланс по тифозникам подбивать. Считайте: сто восемнадцать плюс девяносто шесть…

– Зачем арифмометр? Мне без него сподручнее. Дайте отчет, я быстро все заполню.

Вадим взял у доктора перо и стал без остановок вписывать в клеточки итоговые числа. Гловский смотрел на него, как на иллюзиониста из шапито.

– Да вы вундеркинд! Это у вас с детства?

– Приобретенное. Складывать – проще простого. Вот квадратные корни извлекать – это я вам скажу…

Длинная, похожая на орудийный снаряд лампа под потолком замигала и погасла. Ватная темень наполнила кабинетик. Гловский пощелкал выключателем – бесполезно.

– Опять с электричеством перебои… У нас это иногда по пять раз на дню случается.

Вадим работу не прекратил – он и не заметил отсутствия света. Все так же клюкало перо, стукаясь о стеклянное дно чернильницы, а потом тихонько шуршало по бумаге, выводя ровные, на зависть каллиграфу, цифры.

– М-м-м! – возликовал анатом. – Мне бы ваши умения! А то, бывает, трудишься в поте лица, черепную коробку трепанируешь, и тут тебе – хлоп! – тьма-тьмущая, как до сотворения мира. Приходится простаивать, а времени и так в обрез, сырье поступает непрерывно, только успевай обрабатывать…

Минуту или две спустя лампочка снова вспыхнула. Гловский посмотрел на нее с суровостью, будто это она была виновата в авариях на электростанции.

Вадим дописал последнюю цифру и протянул анатому бланк с заполненной таблицей.

– Готово.

– Премного вам благодарен! – Гловский сердечно пожал ему руку. – Без вас я бы еще часа полтора провозился.

– Благодарить не за что. Вы мне лучше скажите, что там с этим скульптором.

– С каким? А, с этим одноногим… Стандартный набор: зубы гнилые, печень немного увеличена, порок… м-м-м… митрального клапана, небольшая деформация лучевой кости на левой руке…

– А причина смерти?

– Да вы и сами знаете. Нож в спину. Лезвие было длинное, до сердца дошло. И удар, я вам доложу, профессиональный. Убийца не новичок, знал, куда и как бить.

«Знатный душегуб, не впервой ему…» Врач подтвердил слова сметливого Горбоклюва, что нисколько не удивило Вадима.

– А вы могли бы описать приметы убийцы? Какого он р-роста – высокого, низкого? Насколько силен? Левша или правша?

– Вы от меня слишком многого хотите. Я не Шерлок Холмс, с криминалистикой… м-м-м… не в ладах.

– Полноте, Александр Георгиевич! Вам же по части судебно-медицинской экспертизы нет р-рав-ных, – подлил елея Вадим. – Ни в Ленинграде, ни в Москве, ни во всем Союзе.

Польщенный доктор зарделся, как невеста на выданье. Похрустел пальцами, запятнанными формалином, поблуждал взором по кабинету, подбирая слова.

– Характер и направление раневого канала указывают на то, что преступник – определенно правша. Рука достаточно сильная, но не атлет. Здесь важно было направить клинок точно между ребер, в мягкие… м-м-м… ткани. Этот ваш скульптор под два метра, а удар нанесен как бы снизу вверх, то есть убийца невысокого роста, примерно с меня или еще ниже…

Гловский прервался, потому что дверь кабинета открылась, и на пороге возник приземистый широкоплечий человек с седоватой шевелюрой. Он занес ногу, чтобы перешагнуть через порог, но, увидев Вадима и доктора, отступил назад.

– Тысяча извинений! Потемки, табличек нет…

– Куда вы шли? – спросил Гловский.

– В третью операционную.

– Она этажом выше, прямо напротив лестницы.

– Спасибо!

Дверь закрылась, крепыш потопал по коридору. Вадим помимо воли прислушивался к его удаляющимся шагам.

– Кто это? Я его в больнице не видел.

– Он из Москвы. Прибыл по обмену. Есть, оказывается, такая практика: больницы из разных городов на полгода обмениваются специалистами, чтобы… м-м-м… усваивать опыт и перенимать достижения.

– Полезное начинание… – Вадим решил, что пора откланяться. – Общение с вами в р-радость, но у вас р-работа. Не буду докучать.

– Вы мне ничуть не докучаете, – ответил Гловский любезностью на любезность. – Выдастся возможность, заходите. Со дня на день… м-м-м… мне еще какое-нибудь бумаготворчество подкинут. Поупражняетесь.

Из Обуховки Вадим на такси заехал за Пафнутием и Макаром, и они втроем отправились в Выборгский район.

Комната Самсонова в коммунальной квартире была обыскана милицией весьма поверхностно. Некому было заниматься этим с положенной дотошностью – постовые, патрульные, участковые и вообще все, кто был в наличии, участвовали в массовых облавах, инициированных Ленинградским губкомом. После того как в январе сменилось городское руководство, новые власти объявили войну криминалитету. Вопиющее убийство Коломойцева только укрепило их в этом намерении. В Ленинграде и ближайших окрестностях каждый день проводились рейды, в сети попадала как мелкая рыбешка, так и матерые головорезы, от чьих бесчинств страдало местное население.

Вадим, безусловно, одобрял курс на очистку города от отбросов общества, провозглашенный нынешним градоначальником Кировым, однако его занимали другие заботы. Щуки, которых отлавливали сейчас на хазах и малинах, представляли несомненную опасность, но чудовище, методично поглощавшее верхушку советского общества, было много опаснее. Оно укрывалось в тени и пресекало любую попытку приблизиться к нему. И все-таки Вадим был настроен оптимистически. Как веревочке ни виться, рано или поздно конец отыщется.

Жилище убиенного скульптора он мог осмотреть официально. Но для этого понадобилось бы опять идти в угро, размахивать удостоверением, качать права. И явились бы тогда в дом на Муринском проспекте не тихой сапой, а под звяканье амуниции и грохот сапожищ. Напугали бы соседей, и без того объятых трепетом после известия, что тихоня Самсонов найден зарезанным.

Вадим сделал по-другому. Он не предупредил о своем намерении никого, кроме Чубатюка и Поликарпова. В их компании и отправился на объект. Ключей при покойном не нашли, единственный экземпляр хранился у старшего по дому, а тот сдал его надзирателю, который опечатывал комнату убитого.

Но Вадиму ключи и не требовались – у него была универсальная живая открывалка. Макар, как пушинку, подхватил Пафнутия и поднял его на уровень окна, выходившего на Выборгское шоссе. Близилась полночь, автомобили и гужевой транспорт проезжали редко, а прохожих на питерской окраине в столь поздний час и вовсе не было.

Гуттаперчевый Пафнутий повозился немного с форточкой, открыл ее и ужом прополз в узенький проемчик. По-кошачьи бесшумно спрыгнул по ту сторону окна, раскрыл обе створки и сделал приглашающий жест, как радушный хозяин.

– Подсади, – сказал Вадим Макару – и тотчас был заброшен в комнату, подобно детскому мячику.

Чубатюк хотел последовать за ним, но получил строжайший приказ стоять под стеной снаружи и не зевать. Если кто появится – подать сигнал. Макар запротестовал – торчать на стреме под капающими сосульками ему не улыбалось. Но Вадим был непреклонен: показал матросу кулак и закрыл створки окна. Комнатенка была малюсенькая, Макару в ней не поместиться. Перевернет все, как слон в посудной лавке, устроит кавардак… Вот будет стыдоба, если кто-то из жильцов, услыхав погром, вызовет наряд и московских гэпэушников сцапают, словно мелкое жулье.

Единственную лампочку, свисавшую на парном шнуре, зажигать не стали. Вадим видел все и так, а Пафнутию подсвечивала с улицы полная луна.

Комната имела вид раскуроченной берлоги. Кровать с продавленным пружинным пузом, свисающий с нее матрас, из которого торчит прелое мочало. У двери – рассохшийся шифоньер, дверцы раздвинуты, виднеется сваленная абы как одежда. Что еще из мебели? Доисторическое бюро, потрескавшееся, облупленное. На нем эскизы абстрактной лепнины. Комод. Вадим выдвинул верхний ящик. Вместо ожидаемого тряпья внутри оказались книги. Он взял верхнюю. Фрейд на немецком языке. Основы психоанализа. Здесь же тома по аборигенским культам Африки, Океании и Латинской Америки. Киножурналы с аляповатыми портретами голливудских и европейских звезд.

Вадим выдвинул средний ящик. Он был наполнен круглыми коробками. На каждой наклейка с карандашной надписью. «Голем», «Пражский студент», «Флорентийская чума», «Медвежья свадьба»… Фильмы ужасов, причем некоторые названия Вадиму раньше не попадались.

В нижнем ящике боевики и детективы. «Фантомас против Фантомаса», «Фальшивый судья», «Смерть, которая убивает». Мелодрамы, фантастика, что-то документальное… Богатую фильмотеку собрал Самсонов!

А тут что? На коробке нет надписи, зато несколькими штрихами, грубо, нарисована обнаженная женщина с мясистыми статями, прикрывающая ладошкой промежность. Вадим снял жестяную крышку, вынул скрученную целлулоидную пленку, отмотал с полметра, просмотрел. Так и есть, порнография, и очень низкопробная. Как это монтируется с Фрейдом и культами Африки?

Над ухом похотливо дышал Пафнутий – пытался рассмотреть, что там, на пленке. И выдал, между прочим, разумную ремарку:

– А нет киноустановки-то нигде!

Верно: среди вещей, заполнявших комнату, не было аппарата, с помощью которого Самсонов мог устроить кинотеатр на дому. Вадим предположил, что аппарат стоял в мастерской. Там и места побольше, и ширма, если ее раздвинуть, послужила бы экраном. Но и в мастерской проектора не было. Если только его не забрал убийца…

Вадим уже собирался свернуть безнравственную киноленту и упрятать ее в комод, но что-то привлекло его внимание. В вереницу кадров, запечатлевших резвящуюся с двумя толстяками куртизанку, вклинился один, явно выпадающий из строя. На нем рогатое страшилище и мельчайшие буковки полукругом.

Вадим двинулся к бюро в надежде найти в нем увеличительное стекло, но его остановили донесшиеся из коммунального коридорчика звуки.

– Кто-то идет!

Этот «кто-то» не был обитателем квартиры – очень уж тихо прокрадывался по расшатанным половицам. Дошел до двери, ведущей в комнату Самсонова. Постоял. Потом принялся чем-то колупать в замке.

Э, да у него ключ! Замок с легкостью поддался, огласив спящую квартиру гулким лясканьем. Тот, кто был за дверью, притих.

Вадим схватил Пафнутия за руку и потащил к окну. Показал: вылезай! Пафнутий головой толкнул створки, они распахнулись, и он колобком выкатился наружу – прямо в объятия Чубатюка.

А Вадим не успел. Дверь заныла, открываясь, и в комнату ступил некто. Все, что можно было сделать, – встать за отдернутую занавеску, больше похожую на театральную драпировку. Волновался? Пожалуй, самую малость. В кармане лежал заряженный «маузер», конфискованный у Коломойцева. С одним-двумя противниками, учитывая эффект внезапности, можно было совладать без особого труда. Но требовалось для начала понять, кто же пожаловал сюда и с какой целью. Ближайшие минуты должны дать ответ на этот вопрос.

В комнату вошел кряжистый дядька, чье лицо показалось Вадиму знакомым. Да! Это был виденный сегодня днем в Обуховке врач, что приехал из Москвы по обмену. Только сейчас он больше походил на вокзального мешочника. В задрипанном пальтишке, галошах и кепчонке а-ля шкет-беспризорник, этот фрукт имел при себе наплечную суму, которую снял сразу же, как вошел. В ней болталось что-то весомое, цилиндрической формы. Фрукт пристроил ее у шифоньера, закрыл за собой дверь, но на ключ замыкать не стал. Прошел к окну: ему явно не понравилось, что оно раскрыто.

С улицы задувал ветер с моросью. Фрукт выглянул наружу. Вадим, стоявший от него в двух шагах, сдавил в кармане рукоятку «маузера».

Макар с Пафнутием бывалые, не станут торчать на виду. Подставляться, ничего не выведав, непростительно для агентов Главного политического управления.

Молодцы, не сплоховали. Фрукт их не заметил, всунулся обратно в комнату, потянул и защелкнул оконные створки. Теперь Вадим был заперт с ним в одном помещении. Но это не катастрофа. Подкрепление рядом, и, если начнется свара, Чубатюк высадит стекло первым же ударом.

Зажужжал в пазах выдвигаемый ящик комода – фрукт полез за пленками. Вытащил пять или шесть коробок, оставшиеся бегло просмотрел и свалил на пол. Набросал на них без разбора книги. Затем достал из своей сумы низенький бидон литров на пять, освободившееся место заполнил отобранными пленками. Окончив сию работу, он надел суму на плечи и свинтил с бидона крышку. Запахло бензином.

Вот те на! Не иначе этот гусь готовит аутодафе. Облил горючкой кучу книг и коробок, стал плескать на кровать, на шифоньер, на бюро. Спалит к чертям собачьим весь дом!

Вадим вышел из-за шторы и наставил на поджигателя пистолет.

– Р-руки! Вы арестованы!

Фрукт, не ожидавший такого поворота, содрогнулся всем своим кряжистым телом. Поднял руки, так и не выпустив бидона, в котором бултыхался остаток бензина. Надломленно выдавил:

– Товарищ, вы кто? По какому праву?..

– По праву закона, – отчеканил Вадим не без пафоса. – А вот вы что здесь делаете? Как вас зовут?

– Мое… Я… – Фрукт задвинул левую руку за борт пальтишка. – У меня документы…

– Показывайте. Только без глупостей!

Без глупостей не получилось. Фрукт шарахнулся в сторону и запулил в противника бидоном. Посудина перевернулась, из ее горловины выкинулся маслянистый шлейф, растекся по стене и занавескам. Мгновенная реакция избавила Вадима от едкого душа – он отскочил к бюро, но стрелять не стал, побоялся, что пуля может воспламенить пропитанную бензином комнату.

Но хмырь в кепчонке мыслил иначе. Воспользовавшись замешательством законника, он выудил из-за пазухи зажигалку, сделал ею «чик!» и бросил на книжную копну. Огненный столп взвихрился к потолочной побелке и разделил врагов. Вадим подступил к нему: лицо обдало жаром, затрещали, обугливаясь, волосы. Он отодвинулся назад, сдернул оконную декорацию, зашлепал ею по горящим книгам. Вышло еще хуже – полотно вспыхнуло в руках. Вадим бросил его и втиснулся в угол.

Меж тем фигура в пальтишке выметнулась из комнаты. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.

– Стой! Убью!

Вадим изрешетил дверь, выпустив всю обойму, но что проку?

«Пропал! Сгорю!» – проскакивали в голове молнии.

Вокруг пылало все: мебель, постельное белье, самсоновский скарб, доски пола… Сквозь гуд огня Вадим слышал, как просыпается квартира. За стенами и в коридоре засуетились, кто-то визгливо возопил: «Пожар!», забарабанили в запертую дверь комнаты. Но Вадим не мог до нее добраться – обжигающие протуберанцы вились со всех сторон. Он представлял себя стоящим на поверхности Солнца или в адском пекле. Начала тлеть шапка, он сбросил ее в необъятный костер, где в огневом коловращении раскрылялись и, обгорая, скручивались в черные трубочки страницы книг и лопались от перегрева коробки с мотками целлулоида.

Оконное стекло с треском распалось на мириады частиц, они осыпались на подоконник. В комнату, где уже нечем было дышать, ворвался уличный холод, а в проеме показались флибустьерские усы Макара Чубатюка.

– Чего застыл, как Сократ в сортире? Шуруй оглоблями!

Всесожигающая стихия так подействовала на воображение Вадима, что он и не додумался бежать через окно. Изжарился бы тут, как свиной окорок.

– Да быстрее ты, шантрапа зеленая! Ходули к половицам приросли?

Вадим наконец вышел из клинча, как сказала бы Эмили, и головой вперед нырнул в разбитое окно. Макар словил его на лету и поставил на землю.

– Очухался?

– Ага… Где этот?..

– Вон он, вон! – поднял крик Пафнутий. – Держи его!

Приезжий медик, или кто бы он ни был, драпал прочь по Муринскому проспекту. Нагруженная пленками сума колотилась у него за спиной.

– Сморчок марлевый… Не уйдешь! – Макар дернулся вдогонку, поскользнулся в луже талой воды и хлобыстнулся в нее, взломав, подобно ледоколу, тонкую, намерзшую за ночь плеву.

Пока он плевался и изрыгал самые изощренные проклятия, Вадим нацелил мушку «маузера» на удиравшего, нажал на спуск. Выстрела не последовало. А чтоб тебя… патронов-то нет!

Пафнутий вдарил по беглецу из своего «нагана», но было уже далеко.

– Айда за ним, затыки мухоморные! – заревел Макар, взгромождаясь на ноги.

Вадим обернулся на только что покинутый дом. В комнате Самсонова полыхало вовсю, из окна, словно из жерла извергающегося вулкана, вырывалась ослепительная лава. Она уже потекла по наличникам, они занялись.

Кто тушить будет? Жильцы очумели, кто-то выскочил из парадного в одних панталонах, кто-то зарыдал. В угловой комнате верещал младенец, истошно орала кошка.

Вадим устремился в подъезд, из которого валили клубы удушливого дыма. В коридоре он стал без разбора колошматить во все двери.

– Выходите! Берите ведра, кастрюли, тащите воду!..

С пожаром боролись сообща – выстроились цепочкой в коридоре и передавали из рук в руки разнокалиберные емкости с водой, которые Вадим опрокидывал в горящую комнату. Чубатюк раздобыл в дворницкой лопату и кидал через окно мокрый снег. Огонь сдался не сразу, пострадало все левое крыло здания. Однако совместные усилия не пропали втуне – когда, заливаясь клаксонными трелями, подкатила пожарная машина, все уже было решено. Люди в надраенных касках пролили из шлангов курившиеся головешки и составили акт о происшествии.

Вадим дал своим знак: уходим! Делать здесь больше было нечего, лишний раз светить мандаты и объясняться тоже не хотелось.

Приходилось смириться с тем, что ночная разведка завершилась безоговорочным фиаско. Комната Самсонова выгорела дотла со всем, что в ней находилось. Выражаясь языком Макара, швартовы обрезаны по самые ананасы. Но паскуднее всего, что упустили шакала с сумой. В Обуховскую больницу он, конечно, не вернется, заляжет на дно.

Продымленные, перемазанные гарью три друга плелись по предутреннему пустому проспекту. Этот район Питера был когда-то излюбленным местом отдыха дворян-эксплуататоров. Здесь они бездельничали на пленэре, пили заморские вина, читали под сенью лип декадентские стишата и помыкали слугами. Для удобства аристократии сюда еще в конце прошлого века подвели электричество, убрав чадящие керосиновые лампы. С победой революции буржуйские дачи были брошены сбежавшими за границу владельцами и с годами все более ветшали. Вскоре, согласно генеральному плану застройки, их предполагалось снести и поставить новые добротные дома для трудящихся. Но план еще не был осуществлен, и в полуистлевших особнячках ютились бродячие псы и бездомный люд. Затеряться тут было легче легкого.

Мела поземка. Вадим шел, свесив голову и глядя под ноги. На проталине мок сорванный с информационной доски газетный лист. Вадим наступил на него, но сей же миг отдернул подошву. С пожамканной страницы на него смотрело знакомое лицо.

Он поднял газету. Это была первая полоса вчерашних «Известий». Игнорируя шепот Макара и Пафнутия, Вадим подошел к фонарю и в зыбучем валком свете прочел:

«Совет народных комиссаров, Центральный комитет ВКП (б) и весь советский народ скорбят по поводу невосполнимой утраты, которую понесла отечественная литература. 15 марта 1926 года в возрасте 34 лет скоропостижно скончался видный писатель-прозаик, революционер, политический и общественный деятель Дмитрий Андреевич Фурманов. Как гласит медицинское заключение, смерть вызвана заражением крови. Советское правительство выражает глубокие соболезнования вдове покойного и его детям…»

Глава VIII,

лишающая нас главного героя

Смерть Фурманова взбаламутила всю республику. Никто не в состоянии был уразуметь, как тривиальная ангина могла перерасти в неизлечимую болезнь, которая за считаные дни свела в могилу закаленного, энергичного и нестарого человека. Профессора в Москве ломали головы над не поддающимся объяснению фактом, а в Ленинграде Вадим ни минуты не сомневался, что это проделка паука. Того, по чьей милости уже распрощались с жизнью три человека. А то и не три. На ум пришли рассказы таксиста о необъяснимых смертях рядовых граждан. Должен же был паук на ком-то тренироваться…

Мартиролог пополнился новой фамилией. Неясно лишь, было ли убийство Фурманова намечено заранее и стало звеном в последовательном ряду или паук принял спонтанное решение. Чересчур рьяно Фурманов взялся копаться в обстоятельствах гибели Фрунзе и Есенина. Рьяно и открыто, с чапаевской удалью. За что и поплатился. Аналогичная участь ждала и Вадима – Коломойцев прихлопнул бы его, как кутенка, если б не подоспели друзья…

Твоя правда, бабуля: опасен паук, опасен! Тем важнее найти его и нейтрализовать. Прах Фурманова еще не был предан земле на Новодевичьем кладбище, а Вадим уже предпринимал усилия, чтобы покарать убийцу. Запряг своих помощников – нечего им булки плющить, и так уже на ведомственных харчах разжирели. Эмили под его диктовку составила шифрованный доклад Менжинскому, Горбоклюв отволок длиннющую телеграмму на Ленинградский почтамт и отправил в Москву. В послании Вадим тезисно излагал свои соображения, перечислял имевшие место происшествия с Коломойцевым и Самсоновым и просил выяснить всю подноготную анестезиолога Андрея Григорьевича Тюкавина, присланного в феврале из Москвы в Ленинград по программе обмена медицинским опытом.

Фамилию-имя-отчество кряжистого дядьки он узнал в Обуховской больнице. Зашел к главврачу, разложил свои верительные грамоты и без обиняков спросил, что за гидру здесь пригрели. Главврач и так заикался (следствие артобстрела, под который он попал в девятнадцатом, когда Петроград штурмовала армия Юденича), а после такого вопроса едва совсем не лишился дара речи. Вадим затребовал личную карточку присланного москвича, но почерпнул из нее немногое. Кроме ФИО, только год рождения – 1874-й – и место основной работы: Солдатенковская больница.

В Обуховке к Тюкавину претензий не имели. Квалифицированный врач, дока в своем деле. Вел себя скромно и со всеми уважительно, жительствовал в медкоммуне, деля комнату с пятью стажерами. Не пьянствовал, не курил, слабым полом не увлекался. Стажеры сказали, что вечерами он иногда пропадал, возвращался за полночь, но Ленинград – город культурно богатый. Если образованный человек, которому не чуждо прекрасное, сходит вечерком в Мариинку или в драматический театр – что в том плохого?

Поскольку Тюкавин находился в Питере без году неделя, близкими друзьями обзавестись не успел. С той ночи, когда случился пожар в квартире на Выборгской стороне, он в общежитие не возвращался, в больнице его тоже потеряли. Не заходил, не звонил, ни документов, ни вещей не забирал. Куда подался? – да кто ж скажет… Знали о нем мало, Вадиму пришлось довольствоваться крохами и ждать извещений из Москвы. Они пришли ближе к концу марта и содержали подробную биографию Тюкавина начиная с детских лет. Сыщики Менжинского постарались на славу, раздобыли все, что только можно было.

Родился Андрей Григорьевич в Казани, там же учился в университете, известном своими вольнодумцами. На втором курсе был отчислен за бунтарский нрав и участие в студенческих забастовках. Преследуемый охранкой, уехал за границу. Перебиваясь с хлеба на квас, исколесил всю Европу, слушал свободные лекции в Сорбонне и Оксфорде, жадно впитывал знания. Жажда нового погнала его дальше. За четыре года он изъездил оба американских континента, блуждал в джунглях Амазонии, шесть месяцев провел в плену у индейцев мапуче, умирал от зноя в пустыне Атакама, поднимался на вершины Кордильер, тонул в малярийных бразильских болотах. В конце концов обосновался в Нью-Йорке, подрабатывал в амбулатории для нищих русских эмигрантов.

Ему было чуть за тридцать, когда в Штаты, по приглашению американских коллег, приехал тогда уже небезызвестный доктор Розанов. Тюкавин пришел на его выступление, задал из зала несколько вопросов, которые дали недвусмысленное представление о его эрудиции. Розанов заинтересовался земляком, пригласил на собеседование, а затем взял его в ассистенты для проведения демонстрационной операции в Колумбийском колледже. Расторопный и знающий анестезиолог так понравился Розанову, что доктор не захотел с ним расставаться. Предложил вернуться в Россию, пообещал квартиру в Москве и средства для безбедного существования. Тюкавин согласился. Его юношеские революционные шалости к началу двадцатого века были уже забыты, а он, умудренный жизнью, не думал браться за старое.

К досье прилагались показания Розанова. Профессор выражал подлинное недоумение: как это его брат по борьбе с недугами вдруг переступил черту закона? Да, у Тюкавина были странности, он увлекался Фрейдом и Ницше, почитывал госпожу Блаватскую и книги о древних религиях. Но считать ли это отклонением от нормы? Советскую власть он никогда не ругал, построение коммунизма приветствовал, на демонстрациях шел в общей колонне и от субботников не отлынивал. В целом Розанов дал ему положительную характеристику. Тем непонятнее были сношения Тюкавина с недругами СССР. А в том, что они имеют место, Вадим не сомневался.

В московской квартире сбежавшего анестезиолога произвели обыск. Тюкавин жил бобылем, семьей не обзавелся. По отзывам соседей, приветливый, безотказный, давал в долг даже законченным пьянчугам и тунеядцам. При обыске были изъяты книги количеством более трехсот, занимавшие почти половину жилплощади, а также статуэтки страхолюдных идолов, вырезанные из дерева, и посуда из тугоплавкого стекла: реторты, пробирки и так далее. Последнее свидетельствовало о том, что Тюкавин на досуге занимался химическими опытами, но какими конкретно, установить не удалось. Запрещенных веществ в квартире не нашли.

Зато был выявлен примечательный факт: в августе прошлого года анестезиологу дали профсоюзную путевку для трехнедельного отдыха на море. Он попросился в пансионат близ Одессы – именно тот, рядом с которым находилась дача Котовского. Никто ничего не заподозрил, доктор Розанов, ценивший своего помощника, лично выхлопотал направление. Получилось так, что в момент убийства красного командира Тюкавин находился поблизости. И это не могло быть случайностью.

В Ленинграде дела двигались своим чередом, то есть не ахти как споро. Расследование убийства скульптора Самсонова зашло в тупик. Связь погибшего с Тюкавиным не была доказана, но это скорее потому, что Самсонов был не из компанейских, не любил трезвонить направо и налево о своих друзьях-приятелях. Вот и о заказе, который он выполнял для Есенина, никто бы не узнал, если б не Софья Андреевна. Более-менее близко он сошелся только с механиком кинотеатра «Паризиана» Ермаковым. Они много говорили на профессиональные темы. Самсонов, по его словам, искал идеальных натурщиков для своих произведений. Кинозвезды ему подходили – что могло быть лучше грациозных актрис с рельефными формами и атлетически сложенных актеров? Не имея возможности пригласить их к себе в мастерскую, он лепил со стоп-кадров. Выпросил у Ермакова специальный станочек для резки и склеивания пленок, чтобы отсекать лишнее и оставлять нужное. В студии у него Ермаков был лишь однажды, но хорошо помнит кинопроектор ленинградской марки «ГОЗ» – портативный аппарат, созданный в качестве передвижки для сеансов в отдаленных деревнях и умещавшийся вместе с динамо-машиной в чемодане средних размеров.

Вадим отметил про себя, что ни проектора, ни станка после смерти Самсонова не обнаружили. Нельзя исключать, что они сгорели в пожаре, но Вадим склонялся к мнению, что их забрали раньше, сразу после убийства скульптора. И вероятнее всего, это сделал тот же Тюкавин.

Касаемо стоп-кадров и моделей для скульптур все тоже не казалось очевидным. Что за блажь – лепить с экрана? Изображение плоское, дрожит, и долго его не удержишь, иначе прогорит пленка. Неудобно до чертиков. Нет! Станок понадобился для других целей – но каких?

Где скульптор доставал киноленты, Ермаков в точности не знал. С завистью отметил, что видел у него такие зарубежные новинки, какие в российских кинотеатрах появлялись спустя полгода, а еще подцензурные фильмы, которые Госкино не пропустило бы в прокат ни за какие коврижки. Несомненно, у Самсонова водились собственные поставщики, привозившие кинопродукцию контрабандой из-за границы. Например, моряки с иностранных судов, швартовавшихся в ленинградской гавани.

Все это было крайне любопытно, но покамест напоминало популярную детскую игрушку – конструктор «Мекано». Разложенные по ячейкам детали, винтики, шайбочки и гаечки надо было подогнать друг к другу и собрать из них цельную конструкцию. Разница заключалась в том, что ребенок, играющий в конструктор, всегда располагает чертежами и подробным описанием процесса сборки. Вадим же действовал наобум.

Милицейские рейды в Ленинграде продолжались всю весну. Через сито проверок просеяли более двух тысяч пойманных по какому-либо подозрению лиц, сотни из них задержались в арестантских дольше, чем хотели бы. Однако среди них не попалось никого, кто способен был пролить свет на занимавшие Вадима вопросы. Тюкавина как корова языком слизала, он сгинул с концами.

Менжинский не форсировал отъезд группы из Ленинграда, хотя с каждым днем оснований для ее пребывания в городе на Неве становилось все меньше. Отчеты, отправляемые в Москву, сделались редкими и куцыми, укладывались в один, максимум в два абзаца. Писать было попросту не о чем. Вадим злился на свое бездействие и неспособность добиться результата. Но злость – неважный советчик, она никоим образом не пособляла, а только угнетала мыслительную деятельность.

К началу лета дисциплина разболталась вконец. В Эмили бурлили гормоны. Скинув зимние одежды, она принялась напропалую скупать в Пассаже все, что вошло в моду. Ее номер превратился в театральную гримерку – повсюду валялись шляпы с перьями, туфли на высоком каблуке, платья откровенных фасонов и куда более альковные принадлежности дамского гардероба. Она даже про англичанство свое забыла и мешала на себе наряды как попало, лишь бы выглядеть сексуальной, манящей, будоражащей первобытные мужские инстинкты. И буравила, буравила Вадима бесстыжими глазами. Казалось, из ее умной головки разом выветрилось осознание того, что она – сотрудница органов и направлена сюда по важному делу.

Что до Горбоклюва, то и в нем наметились повадки мартовского кота. С наступлением вечеров он куда-то рысил, приходил поздно ночью, спиртным от него не пахло, но на губах играла сладострастная донжуанская улыбочка. Ничего удивительного, подпольных борделей в Питере хватало.

Вадима уже никто не пас, он гулял где и когда ему вздумается, почти в открытую заходил в «Асторию», где, снедаемый тоской и негодованием, плакался в жилетку Макару и Пафнутию.

– Может, и правда пора двигать отсюда? Надоело баклуши бить…

Он говорил так, а сам думал: что ждет в Москве? Задание не выполнил, Тюкавина упустил, с Самсоновым опоздал, смерть Фурманова не упредил… За такие отличия уже не в Лефортово отправят – а впрямую под расстрел.

Он не ждал от друзей совета. Они готовы были оставаться здесь столько, сколько понадобится. Барченко не отзывал их – судьба Вадима в случае провала миссии рисовалась ему со всей ясностью. Шеф, бесспорно, держал за своего фаворита кулаки и готов был прийти на помощь лично, если б знал, что именно сделать для достижения успеха. Но он не знал и потому сидел в Москве, занимаясь основной работой и ожидая развязки событий в Ленинграде.

Жарким июньским вечером Вадим шел из «Астории» к «Англетеру» и приучал себя к мысли, что барахтаться дальше, как лягушка в молоке, нет смысла. Масло все равно не собьется, а оттягивать неизбежное признание неудачи – как надеяться перед смертью вдохнуть всю земную атмосферу.

За день солнце прожарило мощенную камнем площадь. Теперь оно стояло низко, лучи светили по касательной, но зной не спадал – прокаленный город отдавал накопленное тепло, лишая воздух благотворной вечерней прохлады. Это свойство Питера, как и других больших городов, было знакомо Вадиму с детства.

Он вошел в вестибюль «Англетера». Здесь было так же жарко, несмотря на то что под потолком вовсю крутил лопастями американский вентилятор «Диль энд Компани». Он впустую гонял горячие потоки, не принося облегчения. Вадим ускорил шаг, мечтая поскорее добраться до своего номера и ополоснуться под холодным душем.

Но, еще поднимаясь по ступенькам, он расслышал шум воды в ванной. Подумал, что это плещется Горбоклюв. Однако, войдя, увидел своего сокомнатника сидящим на пятках и заглядывающим в умывальную комнату через махонькую щель. Дверь была приоткрыта, из санузла сочился свет.

Вадим хотел было одернуть зарвавшегося извращенца, однако тот и сам прокололся: услыхав за спиной шаги, дернулся, задел своим кочаном дверную ручку, айкнул. Плеск в ванной прекратился, а секунд через пять дверь изнутри толкнули так сильно, что Горбоклюв не успел отодвинуться и куклой повалился на ковер.

На пороге появилась Эмили, но в каком виде! Распущенные и мокрые, как у русалки, волосы, с них ручьями течет мыльная вода. Грудь и бедра обмотаны банным полотенцем из вафельной ткани, известной в мире под названием «турецкого полотна». На ногах – кстати, весьма стройных и элегантных – присутствовали некие бурые нашлепки. Вадим не сразу догадался, что это сахарная кашица, которую дамы применяли для удаления волос чуть ли не со времен Древнего Египта.

– Стьюпид! – загремела наяда на всю гостиницу. – Сан оф зе битч!

От негодования она сыпала исключительно английскими словами.

Вадиму припомнилось, что утром она пришла с известием: у нее в номере прорвало трубу, сантехники перекрыли воду и обещали починить не раньше завтрашнего дня. По-видимому, Эмили зашла к мужчинам помыться, а Петрушка не упустил случая подглядеть за ней.

– Я не виновный… – залебезил он, на четвереньках отползая к выходу. – Там, значица, язычок у дверного запора выпал, я хотел поправить…

– Тотал буллшит! Сейчас я тебе покажу язычок…

Эмили запустила в Горбоклюва мочалкой, метко попала в вихлястую задницу, оставив на белых штанах, которые тот нацепил по случаю летнего сезона, выразительное пятно. Петрушка вскочил и шмыгнул за дверь. Вадим, чтобы не смущать девицу, собирался выйти за ним, но она, отбросив с лица слипшиеся прядки, произнесла просительно:

– Не уходи! Покарауль тут, а то этот козел опять будет подсматривать.

И удалилась в ванную, оставив дверь приоткрытой. Вадим через голову стащил пропотелую рубашку, снял брюки и надел гостиничный халат, перетянув его широким поясом. Уселся у окна и взял с подноса на столике свежую газету из тех, что бесплатно доставляли особо важным постояльцам.

Новостная хроника была скучна: либералы подняли восстание в Никарагуа, вступила в силу Конституция Ливана, попал под трамвай и скончался каталонский архитектор Гауди… Вадим отложил газету и потянулся. Клонило в сон, но надо было дождаться, когда Эмили закончит омовение и уйдет к себе.

В ванной установилась тишина, а чуть погодя донесся мурлыкающий голосок:

– Помоги мне, пли-из!

Что там у нее? Вадим, хмурясь, встал и заглянул в умывальню. Это была опрятная комнатка, обустроенная, под стать названию отеля, в британском стиле. Никаких бетонных унитазов с деревянными сидушками и, упаси боже, рукомойников, расписанных модернистами из ВХУТЕМАСа. Мраморный пол ар-деко малахитового оттенка, похожая на дракона медная газовая колонка, душевая стойка марки «Демон» и небольшая эмалированная ванна. В ней-то, лицом к кафельной стене, стояла Эмили и держала за уголки полотенце, которое прикрывало ее от плеч до колен.

– Вытри мне спинку, пожалуйста, – промурчала она и внезапно отпустила полотенце.

Этим вроде бы нечаянным, но на самом деле хорошо выверенным движением она открыла для обозрения всю себя. Вадим, хоть и не был прожженным Казановой, вынужденно признал, что фигурка у Эмили что надо – чеканная, ладная, с комплекцией древнеримской богини. Волосы она уже промокнула, и они были декоративно разбросаны по алебастровым плечикам. По шейной ложбинке, приоткрытой, конечно же, не без умысла, скользили прозрачные капельки. В выемке позвоночника они собирались в струйку, которая сбегала еще ниже, теряясь меж двух слепяще-белых литых ягодиц. Ноги, уже освобожденные от сахарных нашлепок, поражали шелковистой, без единого волоска, гладкостью.

Вадим, словно околдованный, поднял упавшее полотенце и благоговейно прикоснулся к этому диву во плоти. А чудесница взяла и развернулась на сто восемьдесят градусов, явив еще более сногсшибательный анфас.

Дух заняло от ее прелестей! Вадим не находил в себе сил отвести взгляд и беззастенчиво шарил глазами по окантованному локонами свежему девичьему лицу, упругим, как спелые плоды, грудям, осиной талии и тому, что располагалось ниже… Причем Эмили это охальное лицезрение нисколько не сердило. Она и не пыталась прикрыть наготу или прогнать нескромника. Целомудренно сведенные ноги разомкнулись, а руки с ухоженными, покрытыми бежевым лаком ноготками протянулись к Вадиму, коснулись его разгоряченных щек.

– Что же ты? Иди!

Она притянула его к себе, вжалась пуговками сосков в халат. Такой контакт ей не понравился, она опустила руки и принялась развязывать пояс. Еще мгновение – и Вадим не сумел бы противостоять захлестнувшему, как цунами, желанию. Но он переборол себя, отстранился, набросил на соблазнительницу полотенце.

– Нет! Не могу!

– Почему?..

Она перешагнула через бортик ванны и стояла теперь на каучуковом коврике, доступная, лакомая, зовущая. Раскрылась, как бутон лотоса, жаждет, чтобы ее взяли.

– Нет! – повторил Вадим, убеждая не ее, а больше себя. – Я не могу.

Эмили недоверчиво сощурилась.

– Ю хэв проблемз? – Она вытянула указующий пальчик в направлении его паха.

– Нет, там у меня все в ажуре… Я о другом. Будь добра, прикройся, мне трудно собраться с мыслями…

Она угрюмо обмоталась полотенцем, как тогой, скрыв все свои возбуждающие поверхности.

Вадим приободрился, кровь отлила от низа живота, и голова заработала яснее.

– Эмили, я все вижу… Вижу, что ты ко мне неравнодушна. Ты мне тоже очень нравишься, но у меня есть невеста. Точнее, девушка, с которой у меня было… ну, ты понимаешь…

– И что? – Она смотрела на него, как на малахольного; смысл его возражений до нее не доходил. – Мало ли, с кем ты спал? Айм нот интрестид. Это все в прошлом. Ты свободен – почему бы нам не?..

Но Вадим не причислял себя к свободным. С Аннеке у него была не просто телесная близость. Произошло то, что связало их крепче морского узла. И отныне совокупление с любой другой женщиной он расценивал как измену.

Эмили вдела стопы в шлепанцы и сошла с коврика.

– И кто твоя невеста? Это та – с Севера? Лопарка?

– Кто тебе сказал? – вырвалось у Вадима. – Ты ее видела?

– Видела. Она здесь, в Ленинграде.

– В Ленинграде?!

Он – чурбан чурбаном – выпялился на Эмили. Она отодвинула его пластичным бедром и вышла из ванной. Он потрюхал за ней, точно щенок на поводке.

Судьба Аннеке оставалась для него неизвестной. Он еще зимой расспрашивал о ней Чубатюка и Поликарпова, но ничего не добился. Оба даже не ведали, что Аннеке переехала из ловозерских тундр в столицу. И тем более не могли подсказать, где она сейчас. Вадим просил выяснить через Барченко. Сам он по известным причинам избегал прямого общения с шефом, но ребята иным часом слали Александру Васильевичу кодированные депеши с последними известиями. Барченко молчал.

Поэтому фраза Эмили «Она здесь, в Ленинграде» оглушила Вадима, фраппировала. Он простер руки к нимфе-совратительнице, которая, выйдя из умывальни, снова беспардонно растелешилась и медленно разбирала брошенные на софу одежды.

– Что ты знаешь об Аннеке? Скажи!

– А надо ли? – отозвалась она с притворной ленцой. – Расстроишься…

– Говори!

– О'кей. Только потом не убивайся.

– Что с ней? Она жива?

– И да, и нет.

– Что это значит?

– Она жива, но все равно что умерла. Глубокая кома. Лекаришки уже полгода бьются – всё по нулям.

– Кома… Отчего?

– Ты меня спрашиваешь? Я об этом случайно узнала, когда ходила в Институт мозга. Ее перевезли туда из Москвы по просьбе твоего патрона. Он над ней какие-то эксперименты проводил: шаманство, камлание… тебе виднее, ты же с ним якшаешься. Девочка перенапряглась… ну и вот.

– Ложь! – взорвался Вадим. – Александр Васильевич не мог… Она у Бехтерева? Почему ты мне сразу не сказала?

Эмили надела сатиновые трусики, облачилась в лифчик фабрики Линдауэра, застегнула крючочки. Ее молчание было для Вадима сущей пыткой.

– А с какой радости я должна была тебе говорить? – выцедила она уничижающе. – Ты бы тогда сразу к ней помчался, просиживал бы у нее в палате дни и ночи, угрызениями совести терзался… «Ай лав ю, май бэби, я твой навеки, возвращайся ко мне…» Ведь так?

Вадим сбросил халат и просунул руки в еще не высохшие, противно-липучие рукава рубашки. В голове стучало: «Ан-не-ке! Ан-не-ке!» Стук нарастал, заглушая брыдкий бубнеж Эмили, который делался все тише, неразборчивее.

– Май Год! Зачем тебе это бревно? Да… допускаю, что она когда-то неплохо тебя ублажала, но теперь это просто овощ с грядки. Понимаешь? Тебе нужна живая женщина. Не растение, не мумия в саркофаге… Живая! Чтобы ты постоянно чувствовал ласку, любовь… Тебе нужна я!

Вадим затолкал ноги в парусиновые туфли и выскочил из номера. Он ссыпался с лестницы, пробежал мимо дозорных, которые за стойкой портье разгадывали шарады из «Огонька». На выходе вместо сосланного на Колыму Евдокимова стоял другой швейцар – услужливо раскрыл двери. Вадим пулей вылетел на улицу. Через площадь тащилась сивка, запряженная в открытые дрожки. Возница ленно пошевеливал вожжами.

Вадим вскочил на подножку, пихнул его в бок.

– На улицу Халтурина… галопом!

– Ить… на Миллионную, что ль? – прошамкал возница, не освоивший еще новую городскую топонимику.

– Да! На Миллионную! Быстрее!

Ременной кнут опустился на круп лошадки, и она, пробудившись, поцокала по проспекту Майорова. Жара спадала, но Вадим, разгоряченный предчувствием свидания с Аннеке, рвал на себе ворот рубахи и обливался потом. Ему казалось, что кляча еле передвигает свои костлявые ходилки.

– Быстрее… твою в дышло!

Возница прищелкнул кнутом, и сивка перешла на рысь. Миновали улицу Гоголя, выехали на проспект Рошаля и свернули вправо, к Дворцовой.

Вот и он, Республиканский проезд. Отсюда напрямую к Неве, а дальше налево – и по набережной, до Суворовской площади, на которую выходит окнами восточный корпус Мраморного дворца. Именно в нем, с разрешения городских управленцев, разместил свой Институт по изучению мозга академик Бехтерев. И где-то там, в одной из палат, лежит Аннеке – отрешенная от мира, безгласная, но не бездыханная. Вадим слышал, что подчас человека могут вывести из комы звуки родного голоса, касание любимой руки, слеза, упавшая на чело…

Поравнялись со Спиридоновской церковью. Она была закрыта еще в Гражданскую. Снятые со стен храмовые иконы пять лет лежали в подсобках, пока их не передали в Музей отжившего культа.

Внезапно с набережной вывернул легковой автомобиль. Он несся наперерез таратайке, в которой ехал Вадим. Возница, матюгнувшись, дернул вожжу, но вислоухая кобылка соображала слишком долго. Автомобиль – это был новенький шестицилиндровый «Бьюик Стандард» – с визгом развернулся и затормозил, чтобы не врезаться в дрожки. Его блестящий бок чиркнул по борту колымаги. Лошадь шарахнулась, оборвала постромки. Переднее колесо угодило в дорожную щербину и надломилось.

– Ить… что ж ты натворил-то, ирод газолиновый?! – навзрыд проговорил возница и соскочил с козел.

За ним слез Вадим. Толку было сидеть в повозке, которая для езды больше не годилась.

Вдвоем осмотрели колесо. Обод разошелся, треснула ось. Телеге прошлого требовался основательный ремонт.

Из «Бьюика» высунулся сконфуженный шофер, его лицо было покрыто густейшей растительностью – борода, усы, бакенбарды. Сквозь пучину волосяного покрова проблескивали глаза – как два лесных колодца, спрятанных в разросшейся траве.

– Моя вина! – прогудел он на низких нотах. – На-ка вот… Это на починку… и за моральный ущерб.

Он протянул через окошко два червонца. Небедный!

Вид денег воодушевил возницу. Он для форсу еще немного пообижался, бормотнул два-три безадресных ругательства и занялся лошадью, которая с плаксивым ржанием билась в оглоблях. Вадим не стал ему помогать – справится и так. Он прикинул оставшееся до института расстояние. Получалось много, а небо уже серело, подступала ночь, которая в Ленинграде по какому-то недоразумению именовалась белой. Если не удастся застать Бехтерева на рабочем месте, то могут и не пустить в больничное отделение. Вот невезуха!

Водитель «Бьюика» понял его затруднения. Он еще не до конца искупил свою вину и выразил желание помочь:

– Вам куда?

– На Миллионную. Довезете?

– Пара пустяков. Мой мустанг к вашим услугам.

Вадиму почудилось, что где-то он слышал этот не совсем естественный басок, и глаза вроде где-то видел. Но сейчас не до воспоминаний. Скорее в машину, пока бородатый не передумал!

Незадачливый кучер распрягал лошадь, любовно приговаривая:

– Тпру… тпру, сучка ты нечесаная!

Вадим оббежал «Бьюик» и взялся за переднюю пассажирскую дверцу, но заметил, что на сиденье рядом с шоферским креслом покоится баллон не баллон, канистра не канистра… в общем, герметически закрытый резервуар с краником сбоку. Водитель из салона показал рукой себе за спину. Вадим кивнул и уселся сзади, захлопнув дверцу. Внутри «Бьюика» было уютно, пахло кожей, деревом и совсем немного машинным маслом.

– Что это у вас? – полюбопытствовал Вадим, указав на резервуар.

– Реактивы. Для наглядных демонстраций на лекциях. Я из Коммунистической академии, преподаватель химической секции. Так что нам по пути.

Коммунистическая академия размещалась в Ново-Михайловском дворце, за Мошковым переулком, который в период тотальных постреволюционных переименований чудом сохранил свое первоначальное название. От дворца до Института мозга было рукой подать.

«Бьюик» в считаные секунды достиг набережной Девятого Января. Вадим подумал, что нет худа без добра. Сменил гужевой транспорт на бензиновый – тем лучше. Скоро, совсем скоро можно будет увидеть Аннеке!

Наступило некоторое успокоение. Он прикипел взглядом к корпусам Зимнего дворца и Эрмитажа.

Высокая спинка водительского сиденья скрывала от него человека с бакенбардами. Тот больше не заговаривал, правя железным конем, который мягко покачивался на рессорах.

Вадим привалился к дверце. Потянуло в сон. Почему-то к прежним запахам в салоне примешался еще один – горько-коричный, не поддающийся определению.

А это как понимать? На фоне моторного гула теперь что-то посвистывало. Вадим перевел слипающиеся глаза на запаянный жбан на переднем кресле. Вентиль на кранике изменил свое положение. Дотянуться бы до него, но рука не слушается, отяжелела, сделалась чугунной…

Откуда эта сонливость? Ведь только что был возбужден, охвачен лихоманкой, готовый на своих двоих бежать к бехтеревскому институту. И вот на тебе – квашня квашней.

В салоне защебетали птицы, они пели на все лады, как в райских кущах, о которых Вадим, впрочем, имел весьма смутное представление. Коленкоровая обивка над головой расцветилась биллионами сверкающих кристалликов, они кружились, сталкивались, как броуновские частицы…

Водитель обернулся, посмотрел на изнемогшего пассажира. Но это был уже не тот волосатый, с бакенбардами. Его голова была абсолютно лысой, заместо глаз две стеклянные блямбы, а нос вытянулся и превратился в ребристый хобот, подсоединенный к гофрированному коробу. Вадиму потребовалось не меньше минуты, чтобы понять: это не следствие магического перевоплощения, а всего-навсего противогаз – из тех, что еще в войну выпускались на заводе «Треугольник».

Все встало на свои места. Удивительно, но лишь сейчас, когда шофер скрыл свое лицо резиновой маской, Вадим вспомнил, где видел его глаза и слышал похожий голос. Тюкавин! Он не стал дожидаться, пока его изловят, сам выступил в роли охотника. И очень ловко поймал в невод собственного гонителя.

Вадим слабеющими пальцами поскреб дверцу – на большее уже не было сил. Она, естественно, не открылась. Финиш…

Прошлое провалилось в преисподнюю, настоящее заткалось мельтешащей пестротой, а о будущем лучше было и не думать.

Горбоклюв пришел в гостиницу около пяти часов утра и залег спать, не поглядев, храпит ли в своей койке сосед. Эмили дулась у себя в номере и об исчезновении Вадима узнала только за завтраком.

– Вот сюрпрайз! – сказала она напарнику. – Что делать, Писькоструй?

Порешили переждать денек-другой – вдруг объявится? Не объявился. Горбоклюв сгонял в Институт мозга и узнал, что Вадим туда не наведывался. Нельзя сказать, что творилось в душе у Эмили: радовалась она тому, что ее ненаглядный так и не добрался до своей зазнобы, или огорчалась. На третий день она написала докладную Менжинскому – сдержанную, без эмоциональных бирюлек – и отправила в Москву. Ответ пришел моментально. Вячеслав Рудольфович, мешая русские идиоматические выражения с польскими, потребовал организовать поиски сбежавшего стервеца, при необходимости привлечь всю ленинградскую милицию, особистов, а если понадобится, то и военных (санкцию на их участие дал нарком обороны Ворошилов). Менжинский трактовал случившееся однозначно: затаившийся вражонок Арсеньев усыпил бдительность окружающих, улучил момент и дал деру. Поди попивает уже в каком-нибудь Гельсингфорсе водку с лакрицей и заедает жареной рыбешкой.

Таким образом, происшествие получило пусть относительную, но огласку. В печать эту новость, само собой, не пропустили, однако базарные торгашки обсуждали ее взахлеб. Трындели, будто какой-то смельчак вызвался на спор переночевать в пятом номере «Англетера», где повесился поэт Есенин. Его заперли на два замка, а наутро нашли на обгорелой перине только горстку пепла и нательный крестик с вытравленной на нем Каиновой печатью. Описать эту печать никто не брался, но звучало впечатляюще.

Хранители правопорядка, едва отошедшие от весенних шмонов, вновь принялись прочесывать город с его полуторамиллионным населением. Портрет Вадима был выдан каждому милиционеру, его показывали извозчикам, продавцам на рынках и в магазинах, бесприютной пацанве. Быть может, тот возница, что так и не доставил искомого гражданина на Миллионную и внес бы свою лепту в розыск, но рок распорядился иначе – спустя сутки после поломки своего тарантаса он напился вдрабадан на деньги бородатого, свалился в Обводный канал и утоп.

Не надо быть Баррикадой Аполлинарьевной, чтобы предсказать безуспешность предпринятых мероприятий. Пошукали неделю, вторую, а после по-тихому все свернули. «Утек, дран лайдачна! – сокрушался Менжинский. – Хорошо же… Разворошу я ваше белогвардейское дупло!» Это относилось к группе Барченко, с которым у Вячеслава Рудольфовича отношения не клеились. А тут еще и Ягода подзуживал: пора, дескать, выжечь каленым железом холерную язву. Но хотя позиции Александра Васильевича пошатнулись, свалить его с наскока представлялось проблематичным. Менжинский не был торопыгой, он привык все делать основательно, с подготовкой почвы. Обложился доносами, которых на особую группу поступило со дня ее основания не меньше сотни, и стал накидывать проект служебной записки на имя Феликса Эдмундовича. Ей следовало придать такой вес, чтобы у руководителя ОГПУ ни крупинки сомнения не возникло: в лице Барченко и его приспешников Главное политическое управление заполучило в свои ряды густопсовых контрреволюционеров.

Александр Васильевич сведал об этом довольно скоро. Не то мистические способности проявил, не то воспользовался услугами осведомителей, коих у него было как пчел в улье. До него дошла весть, что Вадима потеряли, и он крепко задумался над тем, какая угроза нависла над штучными уникумами.

Удушливой ночью, когда на Ленинград надвигалась гроза и воздух уплотнился так, что хоть ножом режь, Пафнутий Поликарпов по водосточной трубе добрался до окна номера, в котором жили Вадим с Горбоклювом. Внизу его страховал Макар Чубатюк – прикинувшись пьяным, он привалился к противопожарному ящику с песком и зырил по сторонам.

Вадим уже пять дней не появлялся в «Астории» и не выходил на связь. Макар с Пафнутием околачивались возле «Англетера» в надежде увидеть друга или исподволь получить сведения о нем. Увидеть не увидели, зато до них дополз мутноватый слушок о выходцах из загробья, пепле и Каиновой печати. Пафнутий посмеялся, но это не решило вопроса о том, куда запропастился Вадим. Макар заявил, что не желает быть слепошарым цуциком и питаться баснями. Сложился план: пробраться в «Англетер» и узнать все на месте.

Из-за летней теплыни окна были раскрыты, и Пафнутий беспрепятственно проник в номер. Никого не застал, поковырялся в Вадимовых вещах, что ровным счетом ничего не дало. Разочарованный, наладился спускаться, но тут воротился с ночной гулянки Горбоклюв. Он принял Пафнутия за ворюгу-форточника, чуть хай не поднял, но после тыка «наганом» в подвздошье присмирел.

– Вадька где? – зашипел Пафнутий. – Дели куда его?

Не отличавшийся излишней храбростью Петрушка счел запирательство неразумным и выложил все, что знал. Пафнутий внимал безмолвно, после чего еще раз, для острастки, сунул дулом Горбоклюву в пупок и строжайше воспретил кому-либо рассказывать о состоявшейся беседе. Схватился за оконницу, перемахнул на трубу и съехал по ней вниз, где дожидался Макар. Горбоклюв потянулся к телефонному аппарату, чтобы оповестить дежурных, но передумал. Рассудил, что этих двоих, кто бы они ни были, все равно не найдут, а его самого взгреют как сидорову козу. Погонят из органов в три шеи. Лучше промолчать.

Макар же с Пафнутием, разжившись новостями, снеслись с шефом и получили от него наказ: безотложно ехать домой. Чубатюк заупрямился, посчитал зазорным бросать Вадима в беде, но Пафнутий переубедил его. С Вадимом неизвестно что, а сидеть в Питере до китайской пасхи – пользы мало. Александр Васильевич сейчас в немилости, ему позарез нужны верные люди. Макар еще малость поершился, потом капитулировал, и неразлучная пара покинула Ленинград.

К исходу июня розыски Вадима Арсеньева затухли бесповоротно. По бумагам он был объявлен пропавшим без вести. Растворился, как дымок над деревенской избенкой. Обратился в ничто. Будто и не являлся на свет.

Глава IX,

где появляются долгожданные птеродактили и не только они

Пол в псарне твердокаменный, цементный. Несмотря на то что солнце пропаривает железную крышу, он всегда холодит, и давным-давно зажившие ребра принимаются ныть, а в трахее оживает хрипучий стариковский кашель.

Почему псарня? Вадим так окрестил свое узилище, потому что в нем невыносимо разило псиной. На самом деле это было подобие вольера: разделенный на отсеки бревенчатый сарай без окон. Везде отметины от собачьих клыков. Вадима посадили в один из отсеков, приковали цепью к скобе, вбитой в стену, так что он мало чем отличался от предыдущих обитателей этого невеселого места. Замкнутая с трех сторон конурка, передняя часть затянута прочнейшей стальной сеткой. Она поднимается, когда приносят еду, и снова опускается. Ее фиксируют с помощью специальных винтов. Отсюда не убежать.

Если б даже получилось порвать цепь и прогрызть сетку, то это дало бы возможность выйти только в общее пространство сарая. А там, дальше, дверь, запирающаяся на замки и засовы.

Вадим сидел в загоне уже недели две. Его как будто определили на карантин – ждали, когда он очистится от воспоминаний о нормальной человеческой жизни и созреет для чего-то нового, никак с ней не связанного. Дважды в день приходил Тюкавин, приносил французские булки, тушенку во вскрытых консервных банках, картошку в мундире, иной раз и кастрюльку с похлебкой. Не баловал, но и голодом не морил. Ведро с отходами опорожнялось регулярно, кувшин с водой пополнялся ежеутренне. Вода на вкус походила на колодезную, из чего Вадим заключил, что держат его за городом. Точнее установить не получалось, поскольку всю дорогу от набережной Невы он проспал под воздействием усыпляющего газа, а Тюкавин на провокационные вопросы не отвечал.

– Всему свое время и всему своя мера, – говорил он, уже не имитируя басовитость. – К чему вам лишние познания? В голове и так места мало. Средний объем человеческого мозга – всего-то полторы тысячи кубических сантиметров. Пшик!

Вадим слушал безглагольный речевой поток и сгорал от желания влепить умнику цепью промеж глаз. Но тот осторожничал, сетку приподнимал на полметра, не выше, – для того лишь, чтобы передать пленнику нужное и принять помои.

– Для чего вы меня притащили в этот хлев? – спросил Вадим, едва очнувшись от забытья. – Если я вам мешаю, пристукнули бы по дороге. Ножом в сердце, как Самсонова, – и в канаву.

Тюкавин, посмеиваясь, потер гладко выбритые брылы. Без накладной растительности он смотрелся моложаво. Толстомордый, розовощекий, с инквизиторской ухмылочкой.

– Вы же надмирное явление. Игра природы. Как можно вас в канаву?

«Да, да, я ему зачем-то нужен», – думал Вадим. От этого «зачем» зависело многое. В конечном счете все.

– Терпение, мой друг, терпение! – увещевал философствующий анестезиолог. – Ожидание – своего рода епитимья. Укрепление духа, достижение внутренней гармонии…

«Пуд тротила тебе в борщ! Чтоб у тебя аппендикс в косичку заплелся и мыло вечно из рук выскальзывало! – цитировал Вадим и вслух, и про себя экспрессивное наследие Макара Чубатюка. – Чтоб тебе лекпом в вену с двадцатого раза попадал! Сто комаров под ухо!»

Тюкавина это не трогало. Он систематично исполнял каждодневный ритуал и на оскорбления не реагировал.

Так тянулось около месяца. Вадим вконец измаялся, подумывая, не удавиться ли собственной привязью. Но однажды вечером Тюкавин вошел в сарай раньше обычного, вместо кошелки с ужином держа пистолет. Протолкнул под сеткой кривую железку, распорядился деловито:

– Вот ключ. Два оборота – и вы свободны. Живее!

Свободен? Вадим с недоверием отсоединил от стены цепь. Тюкавин катнул ему гирю, весившую на вид не меньше полусотни фунтов.

– Свободны, но не совсем. Теперь вы каторжник с правом на прогулку. Это вам вместо ядра.

Вадиму не терпелось выйти наружу, поэтому он не стал митинговать, – пристегнул гирю к цепи и бросил ключ Тюкавину.

– Похвально! Теперь на выход.

Грох! Грох! – это отмыкались запоры. Шаг за порог – и опротивевшая клеть осталась позади.

Во дворе по-деревенски приванивало навозцем, но этот дух показался Вадиму слаще медвяных зефиров. В голову ударил хмель, зашатало. Он выронил гирю, схватился за притолоку.

– Минуту… Не упасть бы с отвычки…

Тюкавин проявил такт, не гнал. Стоял себе сзади, на почтительном расстоянии, близко не подходил. Остерегаться ему было нечего – отучившийся от ходьбы узник, да еще с гирей на цепи, еле шкандыбал, куда уж тут бежать…

– Легче? Тогда в дом.

Вадим не ошибался – это была сельская местность. Двор, огороженный высоким забором, зарос одуванчиками. Из мелких построек, помимо сарая-вольера, наличествовали летняя кухонька с дымоходом, загнутым буквой «Г», дровяник и сколоченный из горбылей люфт-клозет. Из-за изгороди доносилось коровье мычание вперемежку с кудахтаньем кур. Вадим определил, что соседские усадьбы находятся не вплотную, а поодаль. Крикнуть? Может, кто и услышит, однако Тюкавину не составит труда отбрехаться – соврет, что угодил себе молотком по пальцу.

Травневая дорожка вела к двухэтажному особнячку, построенному без декларативного шика, но со вкусом. В таких жили чеховские герои. Как там говаривал Лопахин: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники».

Крыльцо, ведущее на террасу. На ней никаких финтифлюшек, аскетично, голо.

Ах, постоять бы под живительным ветерком, продышаться… Но Тюкавин зашел вперед, оттянул на себя дверь на тугой пружине, гостеприимно пригласил войти.

– Пожалуйста. Мой дом – ваш дом.

Изгаляется, выродок. Может себе позволить.

Вадим с гирей в руке и волочащейся цепью вошел в переднюю. Дача содержалась не в идеальном порядке, не чувствовалось женского призора. Натоптано, сор по углам, пыль на трюмо.

– Издержки холостяцкой жизни, – прояснил ситуацию Тюкавин и указал стволом пистолета прямо. – Нам в гостиную.

Они прошли в залу размерами приблизительно двадцать на двадцать аршин. В былые дни здесь, по-видимому, собирались гости, кто-нибудь музицировал, а другие танцевали при свете люстр. Такой вывод можно было сделать, исходя из того, что середина зала пустовала, поблескивая вытертым паркетом, над ним свисали охвостья электрических проводов, а меж высоких окон стояло пианино. Но времена увеселений прошли, пианино обтягивал загаженный мышами чехол, а все освещение обеспечивала газоразрядная лампа, прикрепленная к стене. Стояли еще пять или шесть диковинных свечей в подсвечниках.

Кроме перечисленного, Вадим отметил наличие серванта-горки, за стеклянными дверцами которого вместо утвари высился штабель круглых коробок, а также кресла с узкими ремешками на подлокотниках, граммофона фирмы «Пате» и треноги с киноустановкой – надо думать, той, что недавно стояла в мастерской скульптора Самсонова.

Тюкавин дал невольнику знак сесть в кресло. Вадим злорадно бабахнул гирей об пол, проломив паркетины. Тюкавин ничего на это не сказал – он возился с проектором, разворачивая его объективом к висевшему на стене белому полотнищу.

Вадим поместился в кресле. В вольере мебели не было, он довольствовался охапкой соломы, поэтому посидеть по-человечески было приятно.

– Мы что, кино смотреть будем?

Тюкавин вынул из серванта коробку, достал из нее бобину с пленкой.

– А вы против? Сегодня у вас праздник. Тридцать три удовольствия: комфорт, вечер развлечений… Можно и винца для полного парадиза. Есть бордо, кьянти. Вам какого?

– Спасибо, я не пью кислятину. Тем более в вашем обществе.

– Чем плохо мое общество? – Тюкавин зарядил пленку в киноаппарат. – Не все же вам с развратниками да с человеко-обезьянами и отставной матросней…

Знает! И про Эмили с Горбоклювом, и про Макара, и про Пафнутия.

– Чем же вы меня угостите? Германской клубничкой или ужасами с Пирль Уайт?

– Шайтан с вами! Мы же интеллигентные люди… Как насчет фантастики? – Он показал Вадиму крышку коробки. – Новьё! Прямым пароходом из Америки.

«Затерянный мир», – прочитал Вадим на бумажном ярлычке. – «По роману А. Дойля. Режиссер Гарри О. Хайт. В главных ролях: Бесси Лав и Льюис Стоун».

– Р-роман хорош, а о фильме даже не слышал.

– Немудрено. В советских кинотеатрах еще не скоро… Вам удобно?

– Вполне.

– Тогда секундочку. Антураж – великое дело!

С этими словами Тюкавин опустил на окнах голландские жалюзи, зажег свечи и потушил лампу. В зале стало сумрачно и таинственно, как в кроманьонской пещере.

Вадим слегка расслабился. По крайней мере, пока что не происходило ничего такого, что требовало стойкости и мужества. Тюкавин ни к чему не принуждал, не требовал. Не возникало сомнений, что в этом киносеансе скрыт какой-то подвох, но какой? У Вадима не было предположений на сей счет, он решил оставить их на потом, а сейчас просто отдохнуть.

На полотнище появился белый квадрат, который заполнился титрами, а после пошло действие фильма. Книга Конан Дойля Вадиму нравилась, он прочел ее года три назад в оригинале, а потом и в русском переводе.

Киноустановка имела электропривод, поэтому Тюкавин не утруждал себя верчением ручки. Отойдя от треноги, он достал из горки еще один предмет – пластинку, – поставил ее на диск граммофона, и вскоре по зале потекли знакомые звуки бродвейской песенки про Авалон, на этот раз со словами. Пел мягкий баритон, поддерживаемый джазовым ансамблем.

Происходящее начинало обретать смысл, но еще не до конца ясный.

– Хотите сделать из меня покорную дворнягу, как из Коломойцева и Зайдера? Вряд ли вам это удастся…

Вадим не представлял себе, каким образом с помощью пластинки и кинопленки можно заставить человека подчиняться чужой воле и делать то, чего он не собирался. Тюкавин тираду проигнорировал, только с недовольством насупил брови.

Свечи кадили, источая пряный запах. Было душновато, но по сравнению с сараем сносно. Вадим смолк и смотрел на экран. В фильме, кажется, нет ничего тлетворного и сверхъестественного. Постановка рассчитана на массового зрителя.

Первые минут сорок он откровенно скучал. Эпизоды в научном собрании, подготовка к походу, мелодрамные сцены – все это было стереотипно и на оригинальность не тянуло. Сюжет в целом совпадал с канвой романа, разве что раздражала актриса Бесси Лав, а точнее, ее персонаж. В оригинале у Дойля женщины – и жена профессора Челленджера, и возлюбленная репортера Мелоуна – преспокойно сидели по домам, в дальний путь отправились одни мужчины, что логично. Здесь же они зачем-то взяли с собой истеричную бабенку, которая всю дорогу жеманничала, всплескивала руками и по любому поводу делала большие глаза.

Проектор стрекотал, свечи оплывали, граммофон пел про чудо-остров. Запись на пластинке быстро заканчивалась, Тюкавин переставлял на начало и запускал вновь. Отчего-то ему было важно, чтобы звучала именно эта музыка.

Отважная экспедиция добралась наконец до заветного плато, и тут началось самое интересное. В кадре возникли динозавры – то ли кукольные, то ли нарисованные художником-мультипликатором, но весьма правдоподобные. Для кинематографа это было ново, настоящий прорыв, и Вадим отдал должное создателям фильма. Он даже позабыл, где и в качестве кого находится. Кино захватило его, ушли на задний план и Тюкавин, и оковы с гирей, и навязчивая песенка.

Фильм близился к концу, оскаленные ящеры терзали друг друга. Вдруг с неба на плато спикировало пугало с кожистыми крыльями и зубастой пастью. Вадима передернуло. Кошмар с полотен Гойи, видение, вынырнувшее из бабушкиных зеркал. Птеродактиль, которого никак нельзя было увидеть в Ленинграде в двадцатом столетии. Но вот же он! Пусть неосязаемый, но зримый, взмахивающий крылами, неотвратимый, точно ангел Судного дня…

Сбылось! Бабушка попала в точку. А он, глупец, не верил, смеялся.

– Что с вами? – лег поверх баритона, джаза и стрекотания голос Тюкавина.

– Так… Уж очень натурально. Впечатляет!

И опять замолчали. Экранный птеродактиль трепыхался недолго – его с ловкостью баскетболиста перехватил в полете безразмерный тираннозавр и стал с аппетитом пережевывать. Действие шло в соответствии со сценарием, но Вадим уже не ощущал расслабленности. Кратковременное успокоение покинуло его, он утратил интерес к фильму, думая о себе и о том, что уготовано ему вышними силами и этим анестезиологом с задатками киномеханика.

Как смердят свечи… Хочется назад, в сарай, за сетку, прилечь и осмыслить. Что будет? Что будет?

Вадим ни разу в жизни не испытывал панических атак, а сейчас нашло. Он сотрясался в кресле, будто чайная ложечка в стакане, стоящем на столике набравшего скорость поезда.

Счастье еще, что сеанс закончился. Тюкавин отключил установку, загасил щипчиками свечные огарки. Спросил, как Вадиму фильм. Ответ был дан невразумительный.

– Видок у вас так себе, – оценил анестезиолог, укладывая пленку в коробку. – Уже поздно, пора баиньки.

Вадим трактовал это как сигнал. Он без напоминаний приподнял гирю, ставшую раза в три тяжелее, и повлекся на выход. Тело охватывала разбитость, какая бывает после восьмичасовой смены на таежном лесоповале.

У себя в клетушке он свалился на солому. Какое там осмыслить! Сон сморил в момент – нездоровый, гадостный. Снились не ящеры, не летучие твари, а лубянские застенки, камеры смертников, в одной из которых ему довелось однажды побывать в качестве подрасстрельного, винтовки убойной команды, кровавые оспины на каменных плитах. Затем чья-то десница выдернула его из подвальной сыри и вознесла в напитанный солнечным светом кабинет, где за столом восседал человек с металлом в глазах и бородкой клинышком. Этот клинышек точно из прочнейшего сплава выстругали, и сам человек был несгибаемый, железный. Вадим раньше никогда не общался с ним, но многократно видел в коридорах политуправления. Он шел всегда спешной, но не суетной поступью, отмахивал рукой каждый шаг, говорил с избранными лаконически, строго по существу. Однако теперь, в сновидениях, он предстал больным, изжелта-бледным. То и дело выпускал из руки перо, подолгу держался за сердце, кривил худое лицо с ястребиным носом. Что с ним? Как может болеть железный человек?

Сон не принес отдохновения. Утром Вадим очнулся в ослабелом, разобранном состоянии. А вечером Тюкавин опять позвал на кинопоказ. То есть не позвал, а отвел, как теленка, воткнул в кресло и запустил все тот же «Затерянный мир» под паточно-приторный «Авалон».

– Нет ли чего другого? – спросил Вадим. – Согласен и на любовную жвачку с Мэри Пикфорд.

– Для вас – нет.

Свечи в подсвечниках стояли новые, с необгорелыми фитилями. Тюкавин затеплил их и обрек каторжанина на полуторачасовое мучение.

Вадим взбунтовался.

– Не хочу! Отведите меня в закут. Лучше сгнить…

– Это не ваш выбор. – Тюкавин бочком приблизился к креслу и прикрутил правую руку Вадима к подлокотнику ремешком. – Вот так-то!

Подловил, ублюдок! Вадим перегнулся, чтобы взяться за гирю левой рукой и долбануть анестезиолога по черепку, но тот подсунул ему под нос дурно пахнувшую тряпицу, отчего мышцы совсем размякли. Вадим позволил привязать себя к подлокотникам, причем Тюкавин заодно подсоединил к оголенным участкам его рук медные проводки, тянувшиеся к непонятному кубу, что притаился подле пианино.

Вадим, еще не отойдя от одури, апатично скосил глаза.

– Что это у вас?

Тюкавин не удостоил его ответом. Покончив с проводками, он переставил на начало гадскую пластинку и вернулся к своей киношарманке.

«На-ка выкуси, – подумал Вадим. – Не стану я больше смотреть на чудо-юдо из папье-маше». Он закрыл глаза, понадеявшись все полтора часа проспать сном праведника. Не помешает и музыка – от нее, клейковатой, тянувшейся, как струйка переслащенного сиропа, морило сильнее, чем от снотворного.

Не тут-то было. Едва он смежил веки, как в руки, опутанные медными жилками, вонзились десятки острых-преострых шил. Вадим не сдержал вскрика.

– Что, не по нутру? – засмеялся Тюкавин. – Отменное средство против засыпания. Напряжение пока что небольшое, но для таких строптивцев, как вы, у меня есть реостат.

Он показал на черный ползунок и передвинул его на дюйм вправо.

– Человечина на гриле – это забавно. Но не для вас. – Экзекутор кивнул на экран, где герои фильма карабкались на утес. – Мой вам совет: лучше все-таки кино.

А ведь изжарит! Вадиму представились кадры, но не те, что шли сейчас перед ним, а другие – документальные, виденные в спецзале на Лубянке. Смерть заключенного на электрическом стуле. Изобретение, называемое в американских тюрьмах «старой коптильней» и почему-то «желтой мамой», уже давно было известно всему миру, затмив своей славой и виселицу, и гильотину. Один поворот рубильника – и человека выгибает дугой, после чего дух покидает бренную оболочку.

– Так-то! – одобрил Тюкавин смиренный вид подопытного. – Кротость – высшее благо.

Пришлось смотреть. Вадим сделал попытку отрешиться и от рябившего на белом полотне изображения, и от тягомотных звуков граммофона, но они настырно лезли в голову вместе с дымом курившихся благовоний.

В эту ночь ему спалось еще хуже. Снова снились коридоры ОГПУ, залитый светом кабинет, однако на сей раз все было страшнее. В кабинет врывался он, Вадим, втыкал под клиновидную бородку, прямо в горло, шприц с непомерно длинной иглой, надавливал на поршень, после чего железный чекист бледнел, и лицо его уродливо перекашивалось.

Пробудившись под утро, Вадим ощутил во всем теле дерганье, а голова горела, будто он сунул ее в раскаленный горн.

Он вылил на темя всю воду, предназначенную для питья. Сделалось чуть легче, но изуродованное болью лицо железного человека застряло в воображении.

– Это штучки Тюкавина… Он хочет, чтобы я убил… Я!

Вадим понятия не имел, каким образом можно вложить человеку в мозг установку на убийство, но, черт возьми, Тюкавин близок к тому, чтобы достичь цели. Какой там гипноз! Детские игрушки… Барченко и его уникумы – сосунки в сравнении с тем, кто придумал такое. Еще два-три сеанса – и товарищ Арсеньев превратится в покорную чужой воле деревянную поделку, оживленную с помощью волшебного порошка, как в сказке Баума.

Надо что-то делать, бороться! Но как? У Тюкавина над пленником такая же безграничная власть, как у академика Павлова над его собачками. Из вольера не выбраться, электрических пут не сорвать…

Дышалось трудно, и Вадим расстегнул рубашку. Под палец подвернулся твердый катышек. Что это? Вадим высвободил находку из складок ткани и покатил в ложбинку ладони, чтобы рассмотреть получше.

Это была закаменелая смола из Южной Америки. Он зашил ее в потайной кармашек, пристеганный с изнаночной стороны рубахи, да и позабыл. В ушах прозвучал голос бабушки Баррикады: «Индейцы используют ее для ясности ума. Действует очень сильно… Достаточно откусить кусочек…»

Возможно, все это плод старческой фантазии, но нынче такой момент, что хвататься надо за любую соломинку. Вадим поднес смолу ко рту, примерился, с какой стороны куснуть, но раздумал. Правильнее будет использовать иноземное средство не сейчас, когда затуманившие мозг чары уже мало-помалу рассеиваются, а завтра, после очередного киносеанса с динозаврами и птеродактилями.

В навечерие явился Тюкавин и повлек своего лабораторного кролика в просмотровый зал. Все повторилось точь-в-точь: тряпка с расслабляющим химикатом, холодные, как пиявки, провода, присосавшиеся к рукам, «Затерянный мир» на экране и «Авалон», исторгаемый граммофонной трубой.

Сюжет фильма, просмотренного дважды, потерял для Вадима интерес, и, чтобы ненароком не уснуть и не получить в наказание электрический разряд, он сосредоточил внимание на мелочах: дефектах пленки, проколах декораторов, ошибках в актерской игре. К концу привычно поташнивало, а в висках ощущалось неприятное биение крови.

Водворившись у себя в загоне, он вытащил из тайничка смолу и вгрызся в нее с жадностью оголодавшего зверя. Откусить кусочек оказалось делом мудреным – смола задубела настолько, что зубы, стиснутые с неимоверной силой, едва не вдавились в десны. Обождал, повозил по горчившей, как перец, поверхности языком, размочил смолу слюной и отхватил-таки осколочек-фасолину. Она провалилась в пищевод, слизистую зажгло, и Вадим поскорее глотнул воды.

Первое время казалось, что ничего не происходит. Начал уже разочаровываться, полагая, что либо бабуля что-то напридумывала, либо смола за давностью лет утратила свои целебные свойства. Но вдруг поймал себя на том, что в сон, как случалось вчера и позавчера, не клонит. Накатил прилив бодрости, в голове прояснилось, она работала, как отлаженный прибор.

Вадим просидел до утра, не чувствуя мало-мальской усталости, и заставил себя заснуть лишь на заре, использовав систему самовнушения, которую Барченко называл нерусским словом «аутотренинг». И вот же притча! – сонные видения были легкими, как крылышки тропических бабочек, и светлыми, как ледяные береты на маковках чилийских горных пиков. Ни кабинета на Лубянке, ни человека с бородкой, ничего пугающего.

Не подвела гранд-мама, помогло! Вадим сдержанно ликовал. Он не знал еще, надолго ли растянется пытка кинематографом и хватит ли на весь срок индейской смолы. Он догадывался, что психическое нагнетание, которым занимается Тюкавин, имеет эффект накопления. Другими словами, мучитель сменит тактику только по прошествии одному ему ведомого срока. О том, каковы будут его дальнейшие действия, Вадим если и строил предположения, то достаточно смутные. Но, поразмыслив и так, и эдак, определил для себя следующее: ни в коем случае не выдавать своего истинного состояния. Принять вид жертвы, полностью подконтрольной властелину. Пускай Тюкавин думает, что победил. А дальше посмотрим.

Минуло еще трое суток. Вадим по первому мановению руки своего надзирателя волочился в зал, плюхался в кресло и смотрел, смотрел осточертевшую ленту под еще более осточертевший американский напевчик. От зевоты сводило скулы, но, к счастью, никаких других симптомов он за собой не замечал. Ежевечерне он обгрызал горчайший смоляной слиток и задремывал под утро, глядя умиротворяющие сны.

Но однажды Тюкавин, выведя из вольера, препроводил его не в дом, а в расположенный здесь же, во дворе, дровяной сарайчик. Там высились поленницы высотою в человеческий рост, а между ними что-то, обернутое домотканым холстом. Посреди сарая, на пространстве, где и одному рубщику едва развернуться, стоял березовый чурбак со всаженным в него топором.

– Хотите меня в качестве бесплатной р-рабсилы использовать? – тухло съехидничал Вадим. – Я не против. Давно мечтаю поразмяться.

– Разминка вам обеспечена, – уверил Тюкавин, бочком проскочив в сараюшку. – Но сначала немного прекрасного.

Он сдернул холст, и Вадим увидел такое, отчего руки потянулись к глазам – протереть. Перед ним, зажатый поленницами, возвышался тот самый человек с бородкой и шипастым взглядом. То есть не во плоти, конечно, а в виде статуи, искусно выполненной из воска в натуральную величину. Сходство было поразительным, Вадим не мог не отдать должное скульптору.

– Самсоновская р-работа?

– Его, – лапидарно ответствовал Тюкавин, сощурив узкие глазки.

– Вот для чего он вам понадобился! Делал для вас манекены, а вы на них проверяли, созрели ли ваши р-рабы для смертоубийственных дел.

– Может, и так… Теперь и ваша очередь, милейший.

Вадим старался выглядеть серьезным, но его поневоле разобрал смех.

– Послушайте! Мне известно, что вы задумали. Но ничего у вас не получится. Я не стану его убивать. Это же глупость!

Тюкавин, храня молчание, усмешливо искривил уголки рта, и в его руке появился есенинский портсигар.

– Глупость? Опрометчивое суждение, сударь, весьма опрометчивое…

Отщелкнулась крышка, задребезжал «Авалон». Вадим был к этому готов. Не требовалось иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чего ожидает Тюкавин. Только б не переиграть.

– Со мной эта уловка не пройдет! – начал Вадим браво. – Я вам не Мейер Зайдер. Я…

Он замолчал и по-лошажьи всхрапнул, точно захлебнулся собственными словами. Постарался придать своему взгляду оловянности (подсмотрел у желтоволосого) и медленно потянулся к торчавшему из чурбака топору.

– Та-ак, та-ак! – протянул Тюкавин одобряюще. – Меньше говорильни, больше работы. Смелее!

Коротенький перезвон закончился, но – клац! клац! – опущенная и вновь поднятая крышка перезапустила его. Вадим, как пришпоренный, задвигался быстрее, выдернул засевший в древесных волокнах топор и занес его над головой. В дровяник, позвякивая, втянулась цепь с приклепанной к ней гирей. Тюкавин на всякий случай отодвинулся, но его опасения были напрасны. Вадим, не помня себя, разрубил восковую голову от надетой на нее чекистской фуражки до вылепленного волосок к волоску клинышка. Внутри обнаружился проволочный каркас, он был сокрушен следующим ударом. Не удовлетворившись этим, Вадим, подобно античному гунну, крушащему произведение искусства, принялся сечь наотмашь задрапированные шинелью плечи, грудь, все, что располагалось понизу, вплоть до сапог, натянутых на ноги скульптуры. Топор с чавканьем входил в вязкий материал и натужно из него выпрастывался. Вадим не замечал ничего – рубил и рубил, вкладывая в заплечные махи всю свою силу, не растраченную за недели сидения взаперти.

Когда статуя превратилась в безобразные шматы воска пополам с лоскутьями ткани и яловой кожи, Тюкавин захлопнул портсигар, и бродвейский концерт прекратился. Вадим помнил, что действие звукового опиума проходит не сразу, поэтому еще минут пять усердствовал, доканчивая приготовление окрошки из всего, что подворачивалось под руку. Измельчению подверглись березовые чурки, сучья, валявшиеся на присыпанном стружкой полу, затем топор врубился в цепь в нескольких вершках от гири.

– Ну, довольно, довольно! – прикрикнул Тюкавин. – На сегодня все!

Вадим, хрипло дыша, опустил руку с топором, осоловело посмотрел кругом.

– Что это было? – Он шаркнул ногой и, дрожа, отступил от нарубленной массы. – Кто это сделал?..

– Вы, голубь мой, вы! – Тюкавин светился от радости. – Собственной персоной. И кто из нас после этого прав?

– Как вы меня заставили? Это немыслимо… Музыка, фильм про первобытный мир… Неужели с их помощью можно сделать человека управляемым?

– Еще как! Двадцать пятый кадр, технология будущего. Пока что она известна лишь мне и… Впрочем, для вас это неважно.

Он пресек рвавшиеся наружу разъяснения, посчитав, что пленник и так узнал больше, чем ему следовало. Но, как гласит древняя пословица, умному достаточно. Вадим, технически подкованный, прочитавший сотни книг и научно-популярных журналов, был осведомлен о том, что кадры кинопленки должны проходить перед глазами с определенной частотой, чтобы создалось ощущение непрерывного, без скачков, движения. Припомнились вклейки, виденные им в лентах, которые нашлись в комнате Самсонова. Скульптор не только лепил безукоризненные копии жертвенных тельцов, но и закладывал мины в головы будущих убийц.

– Правильно ли я понимаю… – произнес, едва ворочая языком. – Безобидный фильм можно нафаршировать дополнительными кадрами… написать, например, «Убей Котовского», и это отложится в голове у того, кто будет смотреть на экран? А если крутить кино под одну и ту же музыку, то она послужит спусковым крючком, как свисток для собаки Павлова?

– А вы образованнее некоторых! – не то похвалил, не то подосадовал Тюкавин. – Конечно, не все так примитивно, как в вашем описании. Надписи вторичны, важен образ – яркий, зовущий зрителя к проведению нужной… гм… процедуры. Но в общем, вы недалеки от истины.

Нынче он был не в меру словоохотлив, надо этим воспользоваться, чтобы выведать то, что еще было не совсем ясно.

– О чем-то вы умалчиваете. С одними зрительными врезками и музыкой вы черта с два залезли бы мне сюда. – Вадим постучал себя пальцем по лбу. – Есть что-то еще… Какое-то вещество, добавленное в свечи, да? Не акация, не конопля, но что-то близкое…

Он гадал и, если судить по реакции Тюкавина, попал в точку. Тот сделался непроницаемым и указал на топор.

– На место! И шагом марш отсюда.

Отказывается продолжать ученый диспут. Насторожился. Для острастки еще и пистолет из кармана вытянул. На стволе насадка в виде цилиндрика. Вадим уже сталкивался с такими. Поглотитель звука и пламени при стрельбе. Удобная штука, если не желаешь переполошить всю округу.

Вадим, как бы выполняя приказ, приподнял топор, но вогнал его не в чурбак, а в основание ближайшей поленницы. Она рассыпалась, как Вавилонская башня, пораженная вышними силами. Оглоушенный и заваленный деревяхами Тюкавин скорчился в углу тесного сарайчика, выпалил раза три перед собой, но продырявил лишь стены. Вадим влепил топором по своей привязи. Цепь, которая была уже наполовину перерублена, распалась, гиря подкатилась под вторую поленницу, и она тоже развалилась. Вадим еле успел выскочить из дровяника. В безотчетном порыве он подрубил прогнившие столбы, на которых держалась непрочная халабуда, и она с треском сложилась, как карточный домик.

Когда улеглась взметенная древесная труха, Вадим обошел вокруг образовавшегося нагромождения из досок, поленьев и корья. Таким вот неказистым получился могильный курган анестезиолога Тюкавина. Что ж, лучшего этот ирод и не заслуживает.

Могильный ли? Из-под завала не доносилось ни звука, но Вадим не был убежден, что Тюкавин мертв. Чай, не кирпичами засыпало и не железом. Возможно, просто потерял сознание. Здравомыслие требовало разобрать обломки, проверить. Однако даже мысль об этом вызвала спазм, словно предстояло прикоснуться к мерзостной сколопендре.

Он еще раз обошел вокруг порушенного сарайчика. Увидел что-то черное, придавленное поленцем. Поднял. Это был пистолет, выпавший из руки Тюкавина и отлетевший в сторону. Австрийский «штейр» с удлиненным стволом, тщательно вычищенный и покрытый смазкой. Оружие офицеров армии Тройственного союза в недавнюю мировую войну. Вадим заглянул в обойму, свинтил и снова накрутил глушитель. Кажется, все в исправности. Если сколопендра и уцелела, то она уже не представляет опасности. Пускай себе полежит. А выползет – далеко ей не уйти.

Вадим убрал оружие за брючный ремень и, бренча обрывком цепи, направился к дому. Надобно было поискать ключ от оков и, между прочим, произвести обыск. Под крышей уединенного особнячка наверняка найдется немало такого, что прольет свет на убийства и самоубийства великих мира сего, потрясшие советскую общественность.

В гостиной, превращенной в кинематографический театр, Вадим задержался на непродолжительное время. Ключа здесь не было, а остальное он уже успел изучить. Он взял пластинку с «Авалоном», прикинул, обо что бы ее разбить, но, подумав, положил обратно на диск граммофона. Не следует ничего уничтожать, все это пригодится следователям.

Прежде чем продолжить экскурсию по дому, Вадим порылся в коробках с фильмами. Набор тот же, что и в комнате у Самсонова: боевики, ужастики, порнография, документалистика… Собственно говоря, это добро оттуда и принесено. Любопытно, на какой крючок поймали Есенина? Не того полета птица, чтобы можно было подсунуть, как Зайдеру, кровавую руку с Пирль Уайт и тем более голые сиськи. А Розанов? Тоже не похож на греховодника и любителя дешевой голливудщины. Его, впрочем, несложно было соблазнить чем-нибудь высокоумным – зарубежными аналогами «Механики головного мозга». Будучи его давним другом, Тюкавин мог шепнуть на ушко, что располагает нелегально раздобытыми киноновинками и готов устроить несколько приватных показов, о которых, конечно же, никто не должен знать. А там – пластинка, свечи… и в ничего не подозревающего профессора заложена программа, которая запустится перед операцией и приведет к гибели наркома.

Вадим прошел в смежную с гостиной комнатушку, где ни разу не бывал. В ней стояли высоченные стеллажи, уставленные книгами и монументальных размеров тетрадями. В глаза бросилось воткнутое между переплетами удостоверение сотрудника ОГПУ. Вытащил, раскрыл. Так и есть – его персональное, полученное три года назад, когда поступил в особую группу Барченко, и отнятое Тюкавиным вкупе с прочими вещами.

Книги Вадим просматривать не стал, выдернул одну из тетрадей, развернул на середине. На страницах пестрели убористые значки – что-то среднее между арабской вязью и китайскими иероглифами. Они перемежались чернильными картинками, изображавшими части человеческого тела с дорисованными стрелочками, цифирью и латинскими буквами. Начертано давненько, чернила побледнели, а бумага явно дореволюционного производства. Вот будет занятие для криптографов из Спецотдела!

Вадим взял вторую тетрадку, потоньше. Из нее выпала записка, в которой уже другим почерком, еще более бисерным, значилось: «Я 13. 28/XII/25».

Указана дата смерти Есенина. Но что такое «Я 13»? Этого Вадим с ходу определить не сумел. Зато сама манера письма показалась ему знакомой. Где-то он уже видел такое.

От размышлений его оторвал шум, донесшийся из гостиной. Кто-то шел сюда, причем неверным шагом, подволакивая ногу и цепляясь за стены.

Вадим бросил тетради на истертое канапе и выдернул из-за ремня пистолет.

В комнатенку вошел Тюкавин. Жив, курилка! Глаз заплыл, репа расцарапана, волосы на лбу слиплись в колтун от натекшей на них крови. Досталось ему изрядно, но не жалеть же этакую гадину…

– Очень хорошо, что зашли, – сказал Вадим издевательски-дружелюбно и снял пистолет с предохранителя. – Для начала: где ключ от моей цепочки?

Тюкавин пропустил вопрос и, пройдя в комнату, шмякнулся на лоснящуюся оттоманку. Чтобы не повалиться, он взялся рукой за торчавший из стены рожок с электрической лампочкой.

– Вам что, слух отшибло? – Вадим заговорил громче. – Где, спрашиваю, ключ?

– Дурачина ты, простофиля… – процитировал Тюкавин русского классика, пустив изо рта карминную струйку и сжав рожок до синевы в пальцах. – Это механизм самоуничтожения. Дом заминирован… на случай провала. Рывок – и взрыв…

Лицо Вадима запылало, а потом разом похолодело.

– Вранье!

– Не вранье… – Тюкавин второй рукой показал себе под ноги. – Динамитные шашки под домом. И здесь… и там… и под залом, и под верандой… Шансов у тебя нет.

Этот изувер даже в экстремальной ситуации ухитрялся не изменять своей манере говорения и обходился без глаголов.

Вадим выпрямил руку с пистолетом.

– Я тебя застрелю! Ты не успеешь ничего сделать.

– Бесполезно. Моего веса для взрывателя достаточно. – Тюкавин еще крепче вцепился в рожок, давая понять, что и будучи застреленным, не отпустит его.

– Ты погибнешь вместе со мной!

– Моя жизнь неважна. Важны разработки…

Вадим сделал два-три глубоких вдоха, заставив себя унять волнение, распиравшее грудь и колобродившее, как содовая шипучка.

– Допустим. Но и мне жалеть не о чем. Вы хотели сделать из меня идеального диверсанта. Хотели, чтобы я вернулся на Лубянку и убил того, на ком держится все политическое управление… и не только оно. Нате, выкусите! – Он сложил из пальцев левой руки фигуру, именуемую в просторечии дулей.

Тюкавин вытер с губ кровянку и обнажил мелкие кривые зубы.

– Не ты, так другой… Есть замена. Вопрос с устранением решен… независимо от твоих желаний. И от моих тоже.

Теперь стало воистину страшно. До Вадима дошло, во-первых, что, помимо него, есть еще кто-то, способный подобраться к большому человеку с Лубянки, а во-вторых, Тюкавин играет отнюдь не первую скрипку в этой опере. О втором он догадывался и раньше. Этот анестезиолог – мелкая сошка, исполняющая поручения. Настоящий инициатор происходящего, паук, сидящий в центре паутины, темный гений, разработавший способ оболванивания людей и превращения их в несущие смерть автоматы, не стал бы опускаться до роли, с которой справилась бы любая посредственность. Водить узника на цепи, подавать ему пищу, возиться с проводками, переставлять иглу на пластинке… Тюкавин всю жизнь прослужил ассистентом, это его потолок.

– Кто над тобой стоит? – выкрикнул Вадим. – Отвечай!

Тюкавин захохотал – настолько смешной показалась ему прямолинейная попытка выведать сокровенное.

Вадим и не ждал правдивого ответа. Хотел припугнуть, сбить с панталыку. Но такого зубра разве припугнешь!

Зазвонил телефон. Он, оказывается, стоял на нижней полке стеллажа, скрытый книгами. Вадим сразу и не заметил его, а теперь аж подскочил, услышав режущий уши дребезг.

Мгновение-другое они сохраняли неподвижность – звонок стал неожиданным для обоих. Первым сориентировался Тюкавин – он, не выпуская рожка, потянулся к аппарату, чтобы снять трубку. Возможно, звонил паук, и преданный слуга считал своим долгом предупредить его об опасности.

Вадим стоял у окна. Вот бы сейчас опередить этого прихвостня, вырвать у него трубку и самому услышать голос демиурга! Но нет… тогда шандарахнет взрыв, который оборвет все концы.

Вадим выпустил в Тюкавина подряд две пули и прыгнул в круглую, стилизованную под корабельный иллюминатор оконную раму, как цирковой лев в горящий обруч укротителя. Расколовшееся стекло ожгло его подобно языкам пламени.

В ту же секунду разорвались заложенные под полом бомбы и разворотили особняк до основания.

Глава X,

в которой добро побеждает зло, но делает это с запозданием

Утром двадцатого июля руководитель ОГПУ и по совместительству председатель Высшего совета народного хозяйства Феликс Дзержинский выступал на заседании пленума ЦК с двухчасовым докладом, в котором в пух и прах разнес своих коллег, назвав их политиканами и бюрократами. Он заявил, что приходит в ужас от обилия всевозможных согласований, необходимых для принятия самого ничтожного решения. А в заключение сказал, что так работать нельзя, и попросил отставку, которую ему, естественно, не дали.

Вымотанный до крайности, он собирался ехать домой, но позвонил его заместитель Менжинский и сообщил, что прибыл агент, принимавший участие в ликвидации «ленинградско-московского заговора». Так Менжинский обозначил дело подпольных контрреволюционеров, поставивших своей целью извести советский народ. Расследование велось в обстановке исключительной секретности, Дзержинский сам узнал о нем всего два месяца назад и устроил заму разнос. Менжинский оправдывался тем, что не решался беспокоить его, не имея на руках доподлинных и точных сведений. За ними и были посланы в Ленинград специальные агенты. Более полугода им не удавалось ухватить подпольщиков за хвост, но в середине лета старания увенчались первым успехом.

Феликс Эдмундович немедленно отправился на Лубянку, где Менжинский доложил ему, что осиное гнездо находилось в дачном поселке близ городка Троцк под Ленинградом. В обычном домишке, записанном на подставное лицо, заговорщики устраивали сходки и проводили антинаучные опыты, лишавшие полноценных граждан воли и разума. В сути опытов еще предстоит разобраться, поскольку при попытке ареста один из контриков – продажный анестезиолог Тюкавин – сумел активировать вмурованные в фундамент мины. Рвануло с такой мощью, что от дома и всего, что в нем содержалось, остались, образно говоря, рожки да ножки. Экстренно вызванные из Ленинграда особисты, помимо изуродованного трупа смертника Тюкавина, извлекли из-под руин куски обгорелых кинопленок, разрозненные фрагменты книг и тетрадные страницы с записями, сделанными на языке, не похожем ни на один из известных. Все это добро передано экспертам из отдела товарища Бокия. С них и спрос.

Менжинский в разговоре с начальником не скрывал сомнений по поводу того, что дешифровщикам удастся раскодировать тайнопись. В его представлении была она чересчур мудроватой, да и материалов уцелело с гулькин нос. Вячеслав Рудольфович недолюбливал Бокия и был бы рад, если бы его хваленые толмачи опрохвостились. Будет лишний повод выставить их в невыгодном свете. Сотрудники Спецотдела, по мнению Менжинского, вели себя нагло, требовали все большей независимости, что ставило под угрозу слаженность работы всего ОГПУ.

Но сейчас он попросил измученного пленумом Дзержинского приехать на Лубянку не для того, чтобы настраивать его против Бокия. Спервоначалу требовалось подчеркнуть собственные заслуги. Ведь не кто иной, как он, Менжинский, первым обратил внимание на мор, подозрительно выкашивавший лучших советских деятелей. Обратил, обмозговал и отрядил для борьбы со злодейством толковых людей. Дзержинскому предстояло лично расспросить их и выразить благодарность. А как иначе?

Менжинский встретил подъехавшего патрона у парадного входа. Сделал он это не из чинопочитания, а для сбережения времени: знал, что Феликс Эдмундович ценит каждую минуту. Покуда поднимались по лестнице, успели обменяться десятком фраз. Дзержинский узнал, как удалось выйти на логовище заговорщиков. У себя в кабинете он одернул френч, выпил теплой воды, чтобы смочить надсаженное горло, и произнес с хрипотцой:

– Здесь? Зови. Пускай сразу доложит…

Такой экономичный стиль говорения не являлся его характерной особенностью, но уж слишком много пришлось сегодня вещать. Голосовые связки саднило, они нуждались в отдыхе.

– Сию минуту. – Менжинский вышел за дверь и тут же возвратился с прибывшим из Ленинграда агентом. – Вот он. Вы знакомы?

Дзержинский взглянул на низенького человечишку с длинными обезьяньими руками. Вроде видел его в управлении, но фамилии… нет, не вспомнить.

– Горбоклюв Петр Сидорович, – по-фельдфебельски молодцевато отрекомендовался агент и расцвел в подобострастной улыбке. – Здравия желаю, Феликс Эдмундович!

По случаю аудиенции у высокого руководства Петрушка обрядился в диагоналевую гимнастерку и галифе, но оттого не перестал выглядеть скоморохом. Дзержинский испытал легкое удивление. Этот плюгавый мужичонка проявил геройские качества: выследил Тюкавина, довел его до порога дачи, там вступил в борьбу и лишь по роковому стечению не сумел предотвратить взрыва. Сам чуть не погиб, получил ушибы и вывихи, но добрался до поселкового Совета и по телефону вызвал подкрепление. Не его вина, что другие заговорщики, если они присутствовали поблизости, успели скрыться.

– Здравствуйте. – Дзержинский шагнул навстречу агенту и протянул сухую ладонь. – Наслышан. Действовали образцово.

Горбоклюв, польщенный оказанной ему честью, порывно сжал протянутую руку, и Дзержинский дернулся от внезапной боли. Он встряхнул ужаленной кистью, заметив среди линий жизни и судьбы красноватую ранку.

Петрушка бочком отступал к двери. Улыбка юродивого так и застыла на его губах, но в расширенных зявках Феликс Эдмундович разглядел необычное, отнюдь не свойственное здравомыслящим людям пунцовое зарево. Он схватил агента за пясть, потянул к себе.

– Что у вас там? Покажите!

Перевернув руку Горбоклюва тыльной стороной вниз, он увидел приклеенную к ладонной ямке пуговку с торчащим из нее шипом, который был чем-то смазан.

Менжинский стоял сбоку, ничего не понимая. Феликс Эдмундович повернулся к нему, начал что-то говорить, но произнес только слог «пре», после чего сгреб в горсть складку френча на груди и рухнул на спину.

Выпущенный им Горбоклюв отскочил к двери. Менжинский метнул руку к кобуре. Он еще худо осмысливал творившееся, но сообразил, что Петрушку надо задержать.

– Куд-да?

Агент пнул обтянутую клеенкой дверь и перескочил через порог. Посланная вдогон пуля угодила в притолоку. Размахивая револьвером, Вячеслав Рудольфович выбежал в приемную, где пучил глаза насмерть перепуганный секретарь.

– Дупа панцерна! – обозвал его Менжинский, пробегая мимо. – Поднимай тревогу! Из здания никого не выпускать!

Секретарь потянулся к панели с кнопками, а Вячеслав Рудольфович, утратив всю присущую ему вальяжность, уже отбивал дробь по коридору.

Горбоклюв бежал без оглядки. Кто-то из работников управления, привлеченный криками и топотом, вышел из боковой комнаты, загородил собою проход. Петрушка кинулся в сторону, к раскрытому настежь окну, откуда веяло не прохладой, а испепеляющей летней жарой.

«Уйдет!» – подумал Менжинский, вытянул руку струной и бахнул из револьвера в голову беглеца.

Сразил наповал.

Днем ранее егерь Фома Фомич Подпругов, шестидесяти пяти лет, не вылезавший из валенок и похожего на кольчугу свитера даже в самую знойную погоду, наткнулся в лесу на лежавшего без чувств парня. Фома Фомич при царизме работал смотрителем природного парка с устрашающим, но в принципе логичным названием «Зверинец». Парк основал еще в восемнадцатом столетии екатерининский фаворит граф Орлов, в чьих угодьях охотились на зверье вельможи во главе с императрицей. Век спустя, при Александре Втором, поголовье животных разрослось до трех с половиной сотен, после чего парк был передан в егермейстерское ведение. После революции семнадцатого года «Зверинец» перешел в народную собственность. Подпругова, оттрубившего на своем посту без малого тридцать лет, сгоряча причислили к прислужникам эксплуататоров-кровопийц и погнали с работы, но затем одумались и вернули обратно, ибо никто лучше его не знал стежек-дорожек огромного лесного массива, раскинувшегося на площади в триста сорок десятин.

Фому Фомича такое своевольное обхождение не обидело. Он рад был снова оказаться при любимом деле, тем паче что оно не сопрягалось с чрезмерными усилиями. Гуляй себе по тропочкам, присматривай за олешками, дыши свежим воздушком среди столетних лип. В парк почти никто не заглядывал, что было егерю особенно любо. Он предпочитал уединение и больше всего на свете боялся непредвиденностей, которые нарушали устоявшийся распорядок. Втайне он мечтал, чтобы о парке и вовсе позабыли, как о необитаемом острове, лежащем в стороне от переполненного суетой мира.

Но это было невозможно. Периодически Фоме Фомичу приходилось выпроваживать с берегов реки Гатчинки, протекавшей через парк, дачников и обитателей близлежащих поселков. Эти несознательные элементы устраивали в заповедных местах пикники, разводили костры безо всякого соблюдения противопожарных мер, напивались до свинского состояния и шугали живность, внесенную в государственный природоохранный реестр.

Вот и ныне, набредя на зарывшегося в подвяленную солнцем траву чужака, Подпругов решил, что это кто-то из поселковых прожигателей жизни налакался вусмерть и дрыхнет. Егерь выкатил его из высоких стеблей на поросшую мхом полянку, да так и обмер. Лицо парня было покрыто кровоподтеками, одежда изорвана и кое-где прожжена. Подпругов, перекрестившись, пошарил у найденыша по карманам и нашел мандат на имя Арсеньева Вадима Сергеевича, состоящего в штате особой группы при Специальном отделе Главного политического управления.

Фома Фомич струсил и задрожал как осиновый лист. Бежать в поселок за милицией? Но пока туда-сюда, пройдет не меньше часа. Парень еле дышит. Вдруг помрет? Объясняй потом…

Егерь бросил бы его на поляне. Выживет – хорошо, нет – я и знать ничего не знаю. Но рассудил, что это тоже не выход. При любом раскладе парковому сторожу не избежать шишек. Недоглядел, ослабил внимание, не проявил усердия.

Фома Фомич со вздохом приподнял лежавшего, закинул его руки себе на плечи и потащился к своей избушке, срубленной в полуверсте от проточного озерца. Мыслил так: пущай отлежится на топчанчике, очнется, заговорит, а там расспросим, кто таков, и решим, как поступить. Может, даже и награда выйдет за спасение.

Подпругов ведать не ведал, откуда взялся московский особист в лесу под Ленинградом и по чьей милости пострадал. Меж тем все было просто. Взрывом Вадима оглушило, посекло осколками. Он, мало что соображая, добежал до рощицы, на краю которой стоял двор Тюкавина. Упал, без памяти прополз еще несколько метров, после чего вконец лишился сил, а с ними и сознания. Так и подвернулся совершавшему обход егерю.

Тот отпоил его взваром из чабреца, душицы и еще какой-то растительности. Вадим около суток приходил в себя. Фома Фомич неотлучно сидел возле лежанки, пользуя больного со сноровкой госпитального санитара.

– Где я? – спросил Вадим, когда к нему возвратилась способность думать и говорить.

Фома Фомич обсказал и, в свою очередь, пожелал сведать, какая судьбина забросила товарища… как бишь вас?.. на территорию заповедника. О том, что видел удостоверение, он смолчал.

Вадим чувствовал себя неплохо, но разыграл слабость, выдавил десяток слов, из которых явствовало, что он преследует международных террористов и долг егеря – как можно скорее оповестить об этом органы. Вадим надиктовал ему текст короткого донесения и услал в поселок. В донесении не было ни слова о Тюкавине и взрыве, содержалась лишь просьба поскорее прислать надежных людей.

Подпругов не посмел ослушаться, ушел исполнять поручение, а Вадим встал с топчана и прошелся по избе. В голове позванивало, но в общем ощущения были сносными.

Фома Фомич хоть и жил отшельником, но, дабы не оказаться в полном отрыве от информационного пространства, завел у себя в избенке радиоприемник «Пролетарий», выпускаемый Телефонно-телеграфным заводом имени Кулакова. Это устройство, одно из первых в СССР рассчитанное на массового потребителя, соединялось с внешней антенной, установленной на крыше и ловившей длинные волны. Вадим включил его, передвинул рычажок настройки. Сквозь треск эфира прорвались позывные первой Ленинградской радиостанции, начавшей вещание в июне текущего года. А вслед за ними зазвучал голос диктора:

– Согласно решению Совета народных комиссаров, похороны товарища Дзержинского состоятся завтра на Красной площади у Кремлевской стены и будут сопровождаться воинскими почестями…

Вадим едва не закричал, навалившись грудью на край стола. Перед ним горячечно мерцали лампы радиоприемника. Из-за слабой мощности станции сигнал за городом принимался неустойчиво, речь диктора временами тонула, захлестнутая эфирными штормами, но потом вновь выплывала из беспорядочного клекота, как утлый челнок, вытолкнутый стихией на поверхность вспененных водных гребней.

– Жизнь Феликса Эдмундовича… беззаветного борца за дело мировой революции… оборвалась на сорок девятом году по причине внезапного сердечного приступа… Трагедия для всего советского народа. Соболезнования по поводу кончины пламенного большевика идут со всех концов нашей необъятной страны, а также от представителей рабочего класса и социалистических партий других государств…

Вадим не дослушал, выключил приемник и выбежал в сени. Егерь уже должен был добраться до поселка, но пока позвонит, пока в Ленинграде расчухаются и пришлют кого-нибудь… Да и какой теперь толк, если пришлют? Паука надо искать не здесь, он засел в городе, и в представлении Вадима постепенно вырисовывались контуры сотканной им паутины. Сплетались воедино тетрадные записи, найденные в доме Тюкавина, боги южноамериканских индейцев, удушливые свечи, тифозные больные, умело вогнанный в одеяло нож…

Да, он знал, где и кого искать! Если б не кратковременное затмение ума, вызванное взрывом, додумался бы раньше и дал бы Подпругову совсем другие наставления. Но каяться поздно. И ждать нельзя! Паук, быть может, готовит следующее преступление или, почуяв неладное, ищет подходящую нору, чтобы схорониться.

Вадим потерял «штейр» возле развалившегося тюкавинского дома. Другого оружия у него не было. Он поискал в сенях ружьишко, которое должно быть у егеря, но тот, очевидно, взял его с собой, отправившись в поселок.

Обойдемся без вооружения. Ленинград – не лесные дебри, вокруг тысячи людей, услышат, помогут.

До поселка Вадим добрался пешком и не стал разыскивать Подпругова, который уже ничем не мог быть ему полезен. Вместо этого вошел во двор двухэтажной дачи, где под стеной бани стоял мотоциклет, и предъявил хозяину свои документы. Военный инженер с моряцкими баками оказался сговорчивым и, не вдаваясь в подробности, согласился доставить Вадима в Ленинград, до которого отсюда было верст сорок.

Двухколесная машина с душераздирающим тарахтением рассекала дорожную грязь, образовавшуюся после утреннего ливня. Ошметки мокрого песка и глины летели в стороны. Инженер лихачил, обгонял впритирку крестьянские телеги и грузовики с мешками в кузовах. Вадим и не думал просить о снижении скорости. Наоборот, еще бы прибавил, но мотоциклет и так поглощал расстояние на пределе своей мощности.

Когда въехали в город, инженер, перекричав грохот двигателя, спросил, куда именно везти.

С языка у Вадима само слетело:

– Институт мозга… Знаете?

Назвать следовало совсем другой адрес, тот, где, по его расчетам, должен был находиться паук. Но Аннеке! Томясь под замком у Тюкавина, Вадим каждый день по многу раз вспоминал о ней. Она не снилась ему ночами, зато ее образ являлся днем, вызывал то сладкую негу, то мучительное нытье в сердце. Даже необходимость скорейшей поимки паука отступила перед желанием заехать в бехтеревскую вотчину и повидать любимую хотя бы одним глазком.

– Подождите здесь, – попросил инженера, когда тот заглушил мотор на подъезде к институту. – Я быстро!

Бехтерева он не застал – неуемный ученый опять отбыл на международную конференцию то ли в Дрезден, то ли в Женеву. Его замещала толстуха с прической, делавшей ее похожей на взъерошенную курицу. Вадим, чтобы не разводить дипломатию, съедавшую драгоценное время, обмахнулся, как веером, волшебным удостоверением и потребовал указать палату, где лежит Аннеке.

Толстуха округлила глаза и проквохтала, что пациентку на днях увез человек с точно таким же мандатом ОГПУ. Куда? Кто ж его знает. Люди из органов перед штатскими не отчитываются. Просто приказал двум санитарам снести несчастную на носилках вниз и задвинуть в просторный салон автомобиля, да и был таков.

– Что за человек?! – взревел Вадим. – Фамилию помните? Опишите!

Фамилию толстуха не запомнила, но описала похитителя настолько подробно, что Вадим с легкостью угадал в нем Петрушку Горбоклюва.

Вот это да… Подобного нельзя было ни предугадать, ни даже нафантазировать. Зачем впавшая в кому Аннеке понадобилась политуправлению? Куда ее увезли и что собрались с нею делать? Ответов на эти вопросы хохлатая пышка, конечно, не знала, поэтому Вадим задавать их не стал. Обуреваемый смешанными чувствами, он сорвал с телефонного аппарата, стоявшего на столе, тяжелую трубку, затребовал «Англетер», справился у Назарова, на месте ли Горбоклюв и Эмили. Назаров не признал его по голосу, но решил, что звонит важный чин (Вадим нарочно подпустил командные нотки), и отчитался: оные товарищи выписались из гостиницы еще вчера, и сведениями об их нынешнем местопребывании он не располагает. Вадим позвонил в «Асторию», спросил Чубатюка и Поликарпова и получил ответ, что они отбыли уже давно.

Звонить в Москву? Нет, к черту! Болтология сейчас тем более неуместна, что паук может в любой момент смазать лыжи. Обезвредить его, задержать любой ценой! Если придется выторговывать Аннеке у Менжинского, то это будет мощнейшим козырем, доказательством того, что боец особой группы Арсеньев не подкачал, выполнил задание и, стало быть, имеет право попросить о снисхождении для себя и дорогой его сердцу женщины.

Утвердившись в своем решении, он покинул Институт мозга, прыгнул на заднее сиденье мотоциклета и велел инженеру ехать в Обуховскую больницу. Там он отпустил его восвояси и тайфуном ворвался в главный корпус. Вахтер-буденновец вызарился на него, как на ожившую тень отца Гамлета. Он знал, что Вадима искали по всему городу, заглядывали и в Обуховку. Но поиски прекратились, и вахтер вместе со всеми считал знакомца сгинувшим бесследно. И тут на тебе, объявился.

Вадим, не тратя слов понапрасну, спросил, где сейчас патологоанатом Гловский. Ответ прозвучал предсказуемый: в мертвецкой. Как заперся там с утра со своей безмолвной клиентурой, так и не выходил.

Вадим, не чуя под собой ног, бросился в мертвецкую. В голове колотилось лишь одно: теперь не уйдет!

Он вбежал в полутемное помещение, которое, по контрасту с температурой знойного наружного воздуха, походило на ледник. Гловского увидел сразу. Тот сидел в дальнем углу, на высоком вращающемся стуле, за маленькой конторкой, предназначенной для оперативных записей, которые надлежало делать по ходу вскрытия. На прозекторском столе у него за спиной лежал труп, то ли уже разделанный, то ли приготовленный к разделке. Он был с головой накрыт простыней, виднелись лишь торчавшие из-под нее ноги. По узким ступням с ухоженными ноготками можно было смело заключить, что объектом распарывания была особь женского пола.

В морге находилось еще три или четыре покойника с грубо зашитыми животами. Они были разложены по полкам и снабжены номерками – ожидали вывоза на погост. Вадим не проявил к ним интереса и тихо подошел к сгорбившемуся над конторкой Гловскому.

– Приветствую, Александр Георгиевич, – произнес он громко и в который раз подивился акустике этого скорбного места с низко нависшим потолком. – Думали, я не р-разгадаю?

По дороге Вадим заготовил речь – собирался обличить паука по всей форме. Догадка, что паук – это Гловский, пришла к нему сразу после того, как он вспомнил, кому принадлежал один из почерков, чьи образцы он обнаружил в доме у Тюкавина. Второму значения не придал – видно же, что записи старые. А вот написанное Гловским было свежим, сделанным совсем недавно. Скажите на милость, какое отношение может иметь ленинградский анатом к сбрендившему московскому анестезиологу? И тут все сразу вырисовалось, да так отчетливо, что он не усомнился ни на миг.

Это он, Гловский, всадил нож в скрученное одеяло, будучи уверенным, что убивает Вадима. Пробраться в палату было для него плевым делом – вышел из своего ледяного чертога, поднялся на пару этажей, отослал за чем-нибудь дежурную медсестру, и все. И если бы убийство состоялось, кто бы подумал искать среди персонала больницы? Мог бы воспользоваться ланцетом, но прибег к ножу. Орудие, наводящее на мысль о бандите с улицы.

Это Гловский зарезал скульптора Самсонова. Для умелого потрошителя, ежедневно свежующего человеков, совсем не сложно. И наконец, у него на руке татуировка с пернатым змеем, типичная для Южной Америки. Вот откуда свечи, притупляющие разум и делающие индивида податливым материалом. Гловский, несомненно, бывал за океаном, набрался там опыта у индейских шаманов, помножил его на современные научные познания и получил оружие, способное сокрушить мир.

Он из бывших. Пережил революцию, убедил всех, что лоялен к Советской власти, а сам вынашивал планы по ее свержению. Выбивая лучших из лучших – одного за другим, – он методически лишал страну ее интеллектуального, политического и культурного потенциала. Но теперь вакханалии будет положен конец.

Вот что приготовился сказать Вадим, входя в мертвецкую. И сказал бы, но приметил, что Гловский сидит за конторкой как-то слишком деревянно. На оклик не среагировал никак – не вздрогнул, не шевельнулся. Будто не услышал.

Вадим положил ему руку на плечо. От этого прикосновения анатома перекосило, и он стал боком съезжать со стула. Вадим отпрянул назад, дав телу упасть на пол.

Гловский не подавал признаков жизни. Да и как он мог их подавать, когда лоб его под седым чубчиком был разворочен пулей? Кровь еще сочилась, перемешанная с той субстанцией, которая, по словам Александра Георгиевича, являлась всего лишь слизью. Теперь это и вправду не более чем слизь, лишенная каких бы то ни было мыслительных свойств.

Стреляли минут пять назад, не ранее. То есть Вадим уже находился в здании больницы. Его удивило, как это никто не услышал выстрела, раздавшегося в гулком склепе, но потом на ум пришел виденный у Тюкавина глушитель, и стало ясно. Если подобными приспособлениями снабжены все заговорщики, то они могут запросто половину больничных обитателей перекокать, прежде чем кто-либо поднимет тревогу.

Вадим вывернул карманы убитого, вытряхнул из них всякую всячину: расческу, талоны на обед в больничной столовой, стерженек из неизвестного металла размером с карандаш… Для чего он? Когда Вадим вывалил собственность анатома на конторку, стерженек притянулся к шляпке вбитого в столешницу гвоздика. Магнит!

Вадим бегло оглядел помещение, которое и без того было ему хорошо знакомо. Стерженек смахивал на отмычку, но единственная имевшаяся здесь дверь отпиралась обыкновенным ключом. Вот он, лежит на конторке рядом с расческой. Непроницаемые каменные стены. Каменный пол. В уголке, где лежала совлеченная с мертвых одежда, застелен плетеной циновкой. Вадим не из уверенности, а скорее для самоуспокоения спихнул свалявшиеся тряпичные комья в сторону, отринул циновку и обнаружил под ней вдавленный в плиты лючок, а в его середке – отверстьице, как раз под диаметр стерженька. Всунул намагниченную палочку в дырку, и там, внутри, что-то к чему-то притянулось. Цок! – шероховатая крышка отделилась от пола. Теперь ее ничто больше не держало.

Вадим поддел ее пальцами, без усилия откинул. Ни сыростью, ни плесенью из лаза не тянуло. Надо полагать, подпол оснащался исправной вентиляцией и дренажной системой, справлявшейся с болотистой почвой Ленинграда.

Заглянуть в открывшийся люк Вадим не успел. Позади зашуршало, и он обернулся, пронизанный острой спицей испуга.

Увиденное заставило испугаться еще сильнее. Женский труп на столе приподнялся, спустил босые ноги, скинул покров.

– Хай! – поприветствовала Эмили бывшего напарника. – Айм глэд ту си ю.

Вадим быстро взял себя в руки. Дешевая выходка, годная для цирковых рыжих. Прежде он не замечал за Эмили склонности к такого рода шуткам, но это не повод прудить в штаны с переляку. Так и не заглянув в люк, он разогнулся, придал лицу спокойное выражение. Показал рукой на застреленного Гловского.

– Это ты его?

– Я.

– Что, живым взять не удалось? Или получила приказ о ликвидации?

Эмили не ответила. Если не считать босых ног, она была полностью одета, причем не в эротичный наряд, делавший ее похожей на девушку легкого поведения, а в платье цвета мясной подливы, застегнутое доверху. Носком правой ноги она пошерудила под столом, выдвинула оттуда теннисные туфли, обулась.

– Значит, в ОГПУ уже р-рассекретили паука? – выпытывал Вадим, недовольный ее немногословностью.

– Какого паука? А, ты про Гловского… Он не паук. Так, паучишка. И с чего ты решил, что я здесь по заданию ОГПУ?

– А как же?..

Он ничего не понимал. Эмили почувствовала это и подарила ему ядовитую, но вместе с тем самодовольную улыбку.

Он сменил тон, заговорил, как быдляк с Петроградской стороны:

– Чего лыбишься? Колись, кто тебя прислал!

– О, май литл фрэнд! – рассмеялась Эмили, хотя слово «литл» едва ли было уместным – Вадим превосходил ее ростом раза в полтора. – Нет никакого паука. Нас было трое: Тюкавин, Гловский и я. Теперь этих двоих не стало.

– Хочешь сказать, что все это придумали вы втроем?

Вадим ощущал себя как простак на базаре, которого объегорил ушлый наперсточник.

– Рассказать? Лэт ит би. – Эмили соскочила со стола, расправила оборки платья. – Все началось с моего отца. Его звали Николаем, он был врач от Бога, учился в Италии, написал штук двадцать научных работ. Но ему не везло. Во-первых, он опередил время, ни одну из его книг и статей не приняли в печать, потому что посчитали, что он ку-ку. – Она покрутила пальцем у виска. – Профессора в институтах говорили, что он шарлатан и его надо отправить в Бедлам. А во-вторых, перед войной он примкнул к социалистам, участвовал в митингах, а однажды вышел на баррикаду и стрелял из винтовки в жандармов. Его арестовали и сослали к ненцам на Печору.

– Это его записки я видел в доме у Тюкавина? – рискнул угадать Вадим.

– Хиз, – утвердительно кивнула Эмили. – Он писал их шифром, который, кроме него самого, знаю только я. В ссылке он занялся новыми разработками. Его навещал Тюкавин… они когда-то познакомились в Неаполе и с тех пор дружили… У Тюкавина были какие-то снадобья, которые он раздобыл, когда странствовал по Латинской Америке. А отец тогда параллельно с хирургией занимался психофизикой… или как там правильно?.. У него были наработки по внедрению в сознание чужой воли. Перепробовал разные методы, остановился на кинематографе. Говорил: когда-нибудь с помощью синема будут всему человечеству мозги прополаскивать. А если еще придумают, как его по проводам в каждый дом доставлять… Террибл!

– Получается, комбинацию с лишним кадром, свечами и музыкой придумали Тюкавин и твой отец?

Эмили зафыркала, как рассерженная кошка:

– Пф! У Тюкавина в хэде полторы извилины, куда ему! Папа все сам придумал, испытал на собаке, а она возьми и загрызи какого-то местного охотника… На отца это такое сильное импрэшн произвело, что он прекратил все опыты и пропал.

– Как это?

– Власть к тому времени поменялась, он уже не был поднадзорным. Уехал с Печоры, и с концами. Никто его с той поры не видел.

– И ты не знаешь, где он сейчас?

– Нет. Ни писем, ни звонков – ничего. Скорее всего, погиб где-то в тундре… Но Тюкавину перед тем удалось выкрасть его рукописи. Он привез их мне, умолял расшифровать. Я согласилась. Это было единственное, что у меня осталось на память о фазере.

– А Гловский? Он-то откуда взялся?

– Это приятель Тюкавина. Тот с ним в Колумбии познакомился, Гловский ездил туда в составе санитарной миссии по борьбе с какой-то эпидемией.

Вадим узнал уже немало, хотел бы спрашивать и дальше, но Эмили надоела игра в одни ворота, и она перехватила инициативу.

– Мне без хэлпа никак. Я теперь одна. От Гловского пришлось избавиться, у него в последнее время шарики за ролики заехали. Убил Самсонова, боясь, что через него выйдут на нас. Рвался и тебя прикончить, особенно когда узнал о твоих сверхспособностях. Кричал, что ты нас всех раскроешь. А я была против.

– Почему? Он же в итоге оказался прав… Вот я здесь, и мне почти все про вас известно.

Эмили ошпарила его кипучим взглядом. Карман ее платья оттягивал револьвер, это легко определялось по очертаниям провисшего тонкого ситца. Она, не таясь, достала оружие с навинченной на ствол втулкой глушителя, навела на Вадима.

– Я сказала себе: ты будешь мой. Неважно как. Если не захотел по-хорошему, значит, по-плохому.

Вадим не дрогнул. Отчего-то зрела уверенность, что она не выстрелит. Он ей нужен во многих своих ипостасях.

Он улыбнулся широко и бесстрашно.

– Что, не вышло запрограммировать меня, как Коломойцева? Р-решила действовать другими способами?

– Коломойцев – комариная личинка, – презрительно промолвила Эмили. – Нужен был для мелких поручений и информации, что творится в угро. Попался на обнаженку. Есть такие маньячные пиплы – им голый зад покажи, и у них уже слюни текут… Как у нашего Петрушки.

– Кто убил Дзержинского? Горбоклюв?

– Он. От меня мало что потребовалось: проводила его до Лубянки, а перед входом проиграла музычку и налепила на ладонь кнопку с отравленной иглой.

– А почему на Тюкавина эта музыка не действовала? Он же вместе со мной… и вместе с другими кино смотрел, свечной гарью дышал…

– У него было противоядие. Не удивлюсь, если такое же, как у тебя.

– Ты знала, что я защищен?..

– Предполагала. Но мне и не хотелось превращать тебя в марионетку. Ты не Коломойцев, не Зайдер… Я хочу, чтобы с твоей стороны это было сознательное решение. Выбирай. Уан, ту, фри…

Револьвер покачивался в ее руке. Нет, не выстрелит.

– Совсем спятила? Чтобы я помогал тебе уничтожать гордость страны? Заодно с контрой я никогда не был. И не буду!

Слишком высокопарно заговорил. Прорвало, ничего не сумел с собой поделать.

На лице Эмили отразились совсем не те эмоции, которые он ожидал увидеть.

– Уничтожать? Контра? О, пур бой! Как же ты далек от истины… Идем!

– Куда?

– Туда. – Она указала револьвером на отверстый лаз. – Ты же рвался посмотреть, что там такое?

«Хуже не будет», – подумал Вадим и подошел к люку, ведшему в подпол. Туда спускалась кирпичная лесенка, он сошел по ней и очутился в подвальчике чуть меньших размеров, чем размещавшаяся над ним мертвецкая. Подвальчик был разгорожен матерчатой кулисой, Вадим не видел, что за ней сокрыто. Зато на глаза попался большой шкаф, разделенный на секции, каждая закрыта дверкой.

– Кладовка, – дала пояснение Эмили, сойдя следом и захлопнув крышку люка. – Спроектировали и построили вместе с корпусом больницы полтораста лет назад. Планировали хранить на холоде медикаменты или еще что-нибудь, но не слишком удачное расположение – прямо под моргом. Больница разрослась, появились новые кладовые, а про эту забыли. Гловский наткнулся на нее случайно, оборудовал, поставил магнитный замок, провел электричество. – Эмили повернула выключатель на стене, зажгла лампочку. – Теперь о ней знаем только мы с тобой.

Вадим, не слушая ее, подошел к шкафу. Дверки были пронумерованы – от 1 до 30.

– «Я 13»! – соскочила с языка новая догадка. – Номера ячеек!

– Еще один балл в твой актив. А теперь открой. Любую.

Вадим наугад отворил одну из дверец. За ней стояла закупоренная медицинская банка, наполненная раствором, в котором плавал человеческий мозг.

– Мы убили этих людей в настоящем, – проскрипела Эмили, – чтобы сохранить их для будущего. Тюкавин получил доступ к их медкартам, узнал правду. Есенина не стало бы уже через полгода. У Фрунзе был букет болячек, организм изношен. Год-два – и туда же, в могилу.

– А Котовский? – спросил Вадим, не в состоянии отвести взгляд от банки.

– Злокачественная опухоль. Он никому не рассказывал, но есть рентгеновский снимок… Мы лишь избавили их от мучений.

– Надо же, какие добрые! Само человеколюбие…

– Не иронизируй. Мы ускорили процесс расставания с лайфом, чтобы в их мозгах не развились необратимые последствия. Теперь нэкст дженерэйшн получит их в целости и сохранности. Отец изучал опыты профессора Бахметьева по сохранению живых тканей с помощью глицерина и усовершенствовал его метод. Все это собрание, – она любовно погладила боковину шкафа, – может храниться многие годы.

Вадима фантастический прожект изумил, но в то же время позабавил.

– Долго же придется ждать, пока хирурги научатся вкладывать старые мозги в новые тела!

Эмили была настроена серьезнее некуда.

– Ты слышал об опытах Брюхоненко? Он изобрел автожектор, аппарат, поддерживающий искусственное кровообращение. С его помощью можно проводить операции, которые еще вчера казались нереальными. Ай билив… скоро пересадка мозга станет обычным делом.

– Я бы не был так уверен…

– От тебя и не требуется. Главное, что поверили там. – Эмили возвела ствол револьвера к потолку, над которым находилась покойницкая. Жест выглядел двусмысленно, но Вадим истолковал его правильно.

– Как же я сглупил! Надо было сразу понять, что вас поддерживают наверху. Иначе черта лысого ты устроилась бы в ОГПУ и втерлась в доверие к Менжинскому. И Гловскому не поручали бы вскрытия всех этих людей. – Он взглянул на шкаф-мозготеку почти с ненавистью.

Эмили сохраняла невозмутимость.

– Зэтс райт. Нам удалось заинтересовать нашими идеями кое-кого из верхушки. Нас поддержали. Но сам понимаешь, внедрять такой план на официальном уровне было невозможно. О нем знают считаные персоналии, этого достаточно. То есть было достаточно, пока не появился ты и все не испортил. И теперь из нашего врага ты должен стать союзником.

– Почему?

– Как видишь, замыслы у нас благие. Кстати, знаешь, при чем здесь Авалон? Это остров блаженства из кельтской мифологии, место, где король Артур ожидает своего воскрешения. Символично, правда? Я сама подобрала песенку, со мной согласились…

Упоминая своих высоких покровителей, Эмили всячески избегала конкретных фамилий, но Вадим и так знал, кто над ней стоит. В начале прошлого года был смещен с ключевых постов один виднейший большевик, соратник Ленина, его позиции изрядно пошатнулись, и он пытался сколотить собственную оппозиционную группировку. Политический авантюрист, революционер-романтик, он вполне мог предпринимать самые экстраординарные шаги для достижения цели.

– И это все, что ты хотела мне сказать?

– Да. Больше тебе пока знать не нужно. Но если ты согласишься сотрудничать с нами и докажешь, что тебе можно доверять…

– Ничего я не собираюсь доказывать. Даже если у вас и получится воскресить этих людей, – он с силой захлопнул раскрытую дверку шкафа, ввергнув Эмили в сильное беспокойство, – то они уже не будут такими, как прежде. Вы сделаете из них р-ручных терьеров, и под р-руководством твоего хозяина они натворят немало бед… Нет, я не с вами.

– Ты хорошо подумал? – задала вопрос Эмили, и ее тон Вадиму не понравился. Так говорят игроки, у которых в рукаве припрятан убийственный джокер.

Она подошла к кулисе и отдернула ее.

Вадим похолодел. В той части подвала, которая раньше была скрыта, стояла больничная каталка, а на ней лежала Аннеке. Истощенная, с кожей землистого оттенка, но все равно узнаваемая. Любимая, родная, единственная в мире…

Он дернулся к ней, но Эмили перенацелила револьвер на каталку и глухо промолвила:

– Еще один стэп, и я ее убью.

Вадима из холода кинуло в жар. Он готов был поставить на кон собственную жизнь и, если не повезет, погибнуть. Но погубить Аннеке?..

– Если ты в нее выстрелишь, тебе конец, – пообещал он. – Зэ энд. Я задушу тебя голыми руками, сверну шею, загрызу… Тебе не жить!

В зрачках Эмили сверкнуло любопытство. Она никогда еще не слышала от него ничего подобного. А он воспользовался заминкой и отчаянно поддал ногой снизу по ее локтю. Выбить револьвер удалось – тот отлетел за каталку.

Вадим протянул пятерню, чтобы схватить Эмили за горло, но был обезоружен ее кротким, по-детски невинным взглядом.

– Я тебя люблю, – сказала она то, что в настоящей ситуации прозвучало совершенно дисгармонично. – Но ты любишь эту бедную девочку. Я не стала бы в нее стрелять. Если бы я ее убила, это причинило бы тебе невыносимую боль. А тому, кого любишь, нельзя делать больно. Дай мне слово, что ты никому не расскажешь о том, что увидел и услышал здесь, и мы расстанемся. Забирай свою лопарку и уходи.

Так просто? Вадим не верил своим ушам. А Эмили протянула ему руку в знак примирения.

– Не трогай!

Кто это сказал? Вадим инстинктивно отдернулся от Эмили. Она разом утратила кротость, с хищным оскалом подалась к нему, и он заметил у нее на ладони что-то маленькое, игольчатое. Понял: это рукопожатие стало бы последним в его жизни. А потом она перетащила бы его труп в морг, вложила в руку револьвер и убедила бы всех, что гражданин Арсеньев застрелил анатома Гловского, после чего скончался от апоплексии. Воображения у нее хватит.

Вадим метнулся к упавшему револьверу, но Эмили устремилась к каталке, на которой Аннеке – невероятно! – уже не лежала, а полусидела, опершись на подушку. Эмили занесла над ней ладонь со смертоносной колючкой, однако Вадим ткнул каталку пяткой в колесо, и она отъехала в другой конец подвала, врезавшись в шкаф. Загремели банки, послышался звон разбитого стекла.

– Ноу!

Эмили сорвалась с места, пытаясь спасти сосуды с бесценным содержимым. Вадим не стал мешкать, схватил револьвер и выпустил в нее весь барабан.

Она зашаталась, бессознательно ухватилась за ручку дверцы с номером 13, повисла на ней. Шкаф, и без того раскачанный, окончательно утратил устойчивость и всей своей массой опрокинулся на Эмили, подмяв ее под себя. Банки вывалились из ниш, покатились по полу, выплескивая чудо-раствор и склизкие сгустки.

Вадим успел подхватить Аннеке, сдернуть с ложа и отскочить с ней вбок. Когда раскололась последняя банка и все стихло, он пересохшими губами коснулся бескровных губ любимой и прошептал:

– Все! Авалон исчез в волнах, но мы с тобой спаслись…

Заключение

Едва отгремел погребальный салют по Дзержинскому, его преемник был приглашен в Кремль. Там, в просторном – на полтораста квадратных метров – кабинете с пятью окнами, прохаживался возле стола моложавый осетин, который держал английскую курительную трубку и всыпал в нее табак из переломленной пополам папиросы.

– Присаживайся, Вячэслав Рудольфович, – произнес он с мягким кавказским акцентом. – Докладывай по сущэству.

Менжинский подрастерялся. Он догадывался, по какому вопросу его вызвали, но не имел понятия, о чем докладывать, поскольку все перипетии «ленинградско-московского заговора» были изложены им накануне в сорокастраничном докладе. Этот доклад лежал сейчас между пепельницей и стаканом чая и был, судя по чернильным пометкам на верхнем листе, внимательнейше изучен.

Хозяин кабинета почувствовал замешательство Вячеслава Рудольфовича и подсказал нужное направление разговора:

– Вот ты человэк образованный, унивэрситет окончил… Скажи: развэ возможно из головы в голову мозги пэресадить?

Менжинский откашлялся, заговорил с осторожностью:

– Товарищ генеральный секретарь, я консультировался с ведущими учеными. Они утверждают, что это перспектива весьма отдаленная. Лет сто, двести… не меньше.

– Так и сказали? – Над трубкой воскурился дымок, закачался синеватым облачком. – Ну, это, как говорится, бабка надвоэ… Ладно, нэ будэм гадать на кофейной гуще. Мэня больше другое интэрэсует: сможете ли вы у себя в управлении доказать причастность к заговору молодчиков из левой оппозиции?

Этого вопроса Менжинский ждал, ответ заготовил заранее, но на всякий случай заговорил еще осторожнее, взвешивая каждое слово:

– По моему мнению, найти веские доказательства будет крайне затруднительно. Непосредственных заговорщиков в живых не осталось. Все выводы строятся на косвенных уликах и на показаниях этого… Арсеньева. А у него за плечами клиника для помешанных, бздура песья! Извините, сорвалось…

– Ничего, продолжай.

– Если всплывет, что мы возводим обвинения на таком сомнительном фундаменте, то оппозиция может использовать это против нас.

Генсек погладил прокуренные усы, кивнул, соглашаясь.

– Так я и прэдполагал. Они нэ лыком шиты, только и ждут, что мы опростоволосимся. Поднимут на смэх, дискредитируют… Так что дэло это лучше замять, а документы по нему убрать в секрэтный архив. Или нет… – Дым из трубки обволок покрытое оспинами лицо. – Уничтожить.

– А Арсеньев? – напомнил Вячеслав Рудольфович. – Может, его тоже?..

Сухопарый кавказец сделал длинную затяжку, рассудил:

– Нэхорошо… Из твоего доклада выходит, что он преданный служака, обэзвредил государственных прэступников. Нужен другой выход.

– Какой? Боюсь, не произошла бы через него утечка информации…

Нависшие над трубочным мундштуком усы встопорщились, зашевелились на манер ползущей мохнатой гусеницы.

– А ты вот что… Отправь его с заданием куда-нибудь подальше. В такое мэсто, откуда бы он вэрнулся очэнь нэ скоро. А если нэ вэрнется – значит, судьба… Есть у тебя что-нибудь на примете?

Ум Вячеслава Рудольфовича заработал с удвоенной силой и быстро выдал решение:

– Есть парочка сигналов из Якутии. Там, в одном из улусов, бесовщина творится. Давно бы разобрался, но больно далекий край, почти необжитой.

Генсек вынул трубку изо рта и подошел к карте Советского Союза, занимавшей половину стены позади стола.

– Якутия? Это хорошо… У мэня с Сибирью много воспоминаний связано, но так далеко забираться нэ доводилось… – Не оборачиваясь, разрешил: – Действуй. Арсеньев из твоего вэдомства, тэбе виднее, куда его направить.

– Будет исполнено, товарищ генеральный секретарь. – Менжинский встал, по-армейски прищелкнул каблуками и покинул кабинет.

А горец с трубкой все стоял и смотрел на правую часть карты, покрытую белыми пятнами оторванных от цивилизации и малоизученных земель.

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романах Александра Ружа «Зов Полярной звезды» и «Охота на черного короля».

2

Подробнее читайте об этом в романах Александра Ружа «Волчий камень», «Изумрудная скрижаль», «Дерни смерть за саван».

Content

Александр Руж
Авалон
Роман

Вступление

Глава І, в которой повествуется об обитателе палаты № 18 и его ночном госте

Глава II, где с главным героем происходят как мелкие, так и крупные неприятности

Глава III, в которой отгадка представляется столь очевидной, что в нее стыдно поверить

Глава IV, знакомящая читателей с еще одним действующим лицом

Глава V, расширяющая познания читателя в области нейропсихологии

Глава VI, эпистолярная, палеонтологическая и отчасти оккультистская

Глава VII, которая начинается с убийства и заканчивается пожаром

Глава VIII, лишающая нас главного героя

Глава IX, где появляются долгожданные птеродактили и не только они

Глава X, в которой добро побеждает зло, но делает это с запозданием

Заключение

Примечания