Гендерфлюид: Ваалан

Глава 1. Ночной улов

Стояла безлунная, тихая ночь. Сегодня Айман отплыл так далеко, как никогда. Где-то шумело, но где? Звуки над водой разносятся хорошо, расстояние определить практически невозможно. Это может быть и два километра и все двадцать, зависит от направления ветра. Айман раздумывал, выбирать улов, или рано. Он только отвлекся от собственных мыслей и от воспоминаний о не столь давнем цунами, когда почувствовал, что сеть, которую он тянул за лодкой, потяжелела…

Айман происходил из клана дарода, по преданию основанного переселенцами из Османской империи еще в пятнадцатом веке. Дарода отличались от сомалийцев цветом кожи: они были светлее. Они жили в маленьком городке Рас-Хафун, расположенный на мысе Хафун, далеко вдававшемся в море.

Отец Аймана Нури ловил рыбу до тех пор, пока подросший и окрепший сын не сменил его. Его дед, как и прадед, также занимались этим промыслом. Разумеется, Айман продолжил семейное дело, хоть становилось оно все тяжелее. Он, еще мальчиком, часто слышал рассказы деда, что во времена его юности рыба ловилась у самого берега. Потом грянула вторая мировая война, и рыбакам пришлось уплывать далеко в море.

Дед Аймана дожил до старости и умер, похороненный своим любящим сыном. Отец Аймана сейчас был уже стариком, как и его мать. Они еще не были немощными, но он был их единственным ребенком, что в сомалийской семье считалось чуть ли не проклятием. Его отец долго не мог собрать средства, чтобы жениться на любимой девушке, дочке местного муллы. Непосильным трудом, пропадая в море сутками, ему удалось скопить денег на свадьбу лишь к сорока годам. Его мать была всего на три года моложе отца. Поздний брак и последовавшие за ним долгие, трудные роды, когда ее, полуживую, отправили в больницу города Гумбах на операцию, привели к тому, что она уже не могла иметь детей.

Айман начал выбирать сеть. Та шла довольно тяжело, но характерных всплесков он не слышал. «Наверное, опять бочки из-под нефти или другой мусор», — морщась, подумал рыбак, травя понемногу. Порванная сеть — долгий ремонт и отсутствие добычи.

Что-то необычно мягкое ткнулось о борт лодки. Айман осветил свою добычу фонарем и отшатнулся: опутанное водорослями, на него смотрело человеческое, мертвенно бледное лицо. Показалось широкое плечо, обтянутое военной формой.

Аллах Всемогущий! Трясущимися руками он начал распутывать сеть, стараясь побыстрее избавиться от непрошенного гостя. Когда он почти уже заканчивал, труп выдохнул. Звук Айман слышал отчетливо, но даже если бы его обманул слух, то пузырьки воздуха на губах придумать сложно. Он вздрогнул и чуть не упал в холодное сомалийское течение, которое так играло рыбакам на руку: они спускались к северу, а с добычей часть пути проделывали по течению, экономя и топливо, и силы.

Осторожно, словно боясь, что руку обожжет, он пощупал пульс на ледяной шее незнакомца. Прошло около полуминуты, прежде чем он уловил слабое прерывистое биение. Айман, напрягшись, затащил полутруп в лодку. Парень оказался довольно высоким, одетым в камуфлированную военную форму, явно ему тесную. На ногах были кроссовки, показавшимися рыбаку очень маленькими при таком росте.

Первым делом парня надо было согреть. Рыбак торопливо начал расстегивать куртку и остолбенел.

— Субхан Аллах! — возглас сорвался при виде женского лифчика, висевшего на бретельках. — Неужели из этих?!

Айман оторопел. Ему ещё не приходилось видеть вживую тех, кого презрительно называли «баггерами». Он даже на минуту остановился, задумавшись, не совершает ли грех, спасая извращенца. Но человеколюбие взяло верх. Минуту спустя он уже был готов к тому, что увидел кружевные женские трусики, сняв которые, он осознал, что мужским достоинством парень был не обделен. Рыбак стянул кроссовки и увидел посиневшие, согнутые пальцы в обуви на несколько размеров меньше. Он начал растирать холодное тело начиная от ступней, гоня кровь выше, к сердцу, к голове.

Закутав парня в одеяло, служившее ночью постелью, Айман наконец остановился, тяжело переводя дыхание.

К югу от него снова раздались непонятные звуки. Прислушавшись, он уловил треск. Похоже на выстрелы! И парень был в военной форме, что указывало: происходят там нехорошие вещи. Рыбак не стал дожидаться неприятностей. Собрав сети в лодку, торопливо завел мотор и стал удаляться в южном направлении, пытаясь отплыть подальше, прежде чем вооруженные люди явятся по его душу и станут задавать нехорошие вопросы по поводу его странного улова. Если, конечно, перед этим не перестреляют обоих.

Заместитель директора ФСБ Чурилов вызвал секретаршу:

— Как состояние Виталия Ивановича? Есть новости?

— У него инфаркт, но врачи говорят, опасности для жизни нет, ему сделали… — девушка посмотрела в блокнот, — тромболизис. Кризис позади, Дмитрий Анатольевич.

— Хорошо. Свяжите меня с полковником Баргузиным.

— Одну минуту, — девушка вышла.

Через секунд двадцать загорелся зуммер. Генерал взял трубку:

— Сергей Сергеевич, приветствую.

— Добрый день, Дмитрий Анатольевич, — голос Баргузина чуть не срывался от волнения, на его памяти это был первый звонок с такого Олимпа.

— Наш человек по-прежнему в коме?

— Так точно, Дмитрий Анатольевич! — по-военному отчеканил собеседник на том конце провода.

— Шансы есть?

Генерал знал ответ на этот вопрос, аналитическая справка Проскурнова содержала все нюансы этого дела, но хотел убедиться еще раз.

— Нет ни единого шанса. Она уже труп, криозаморозка и ИВЛ лишь поддерживают основные функции. Даже если произойдет чудо и девушка очнется, прежней она не уже станет. Полное отсутствие когнитивных способностей…

Что это значит, генерал понимал, приходилось по роду службы приходилось сталкиваться со многим.

— Вы знаете, что делать, Сергей Сергеевич, — не дожидаясь генерал ответа, генерал положил трубку.

Сколько его ребят умирали с честью, выполняя задание. На днях погибло двое лучших агентов по Ближнему Востоку, а Саудовская полиция выставляла немыслимые условия по выдаче трупов, требуя свободы одному известному террористу, отбывавшему пожизненное. Но, чего бы это ему ни стоило, генерал вернет их и похоронит на Родине как героев.

Он посмотрел на часы. Два часа ночи… Снова жена будет пилить, что не щадит себя и сам себе копает могилу.

Около часа плыл Айман по течению, не глуша мотор. В его рыбацкой лодке не было современных средств навигации и связи, только простенький компас и двигатель «Ямаха», которым он пользовался лишь в критической ситуации. Километров через сорок он выключил мотор. Теперь лодка плыла по течению, которое доходило до самой оконечности африканского рога и смешивалось там с теплыми водами Красного моря.

Баргузин, несмотря на позднее время, был на работе. Звонок из Управления его напугал: сегодня у них провалился один эксперимент, и он ожидал взбучки. Нет, генерал звонил не поэтому. Но и веселого тоже было мало.

Он прошел в секцию, где стояла криокамера, и через плексиглас посмотрел на подопечную. Мертвенно бледное лицо живого трупа. Красивая девушка… была.

Приказать бы кому, все легче… Но в этот час никого из сотрудников не было, а у Сергея Сергеевича не поднялась рука. Рассудив, что девушка точно подождет, а исполнение приказа наутро никому не повредит, он вернулся в свой рабочий кабинет, где прямо в одежде упал на кожаный диван лицом в подушку. Ехать в Москву в третьем часу ночи, чтобы в восемь вернуться на работу, не было никакого желания.

С востока появлялись первые лучи солнца, и Айман посмотрел на небо. Спасенный им мужчина дышал тяжело, что-то свистело внутри грудной клетки. Через час рассвело. Рыбак прикинул, что находятся они в двадцати километрах от мыса Хафун, далеко вдававшегося в воды Индийского океана. Холодное сомалийское течение шло прямо на мыс и огибало его, чтобы продолжить путь.

Рыбак ничего не знал о погоне. Он не видел, что вертолет обшаривает океан. На таком расстоянии не долетало ни звука. Лишь однажды ему встретился катер пиратов, не обративших не его жалкую лодку никакого внимания. Рыбаков они не трогали, могли только забрать рыбу, и то в крайнем случае.

Спустя два часа, помогая себе мотором, Айман причалил к деревянному пирсу в самой глубине бухты, где обычно застаивалась вода. Там начинались рыбацкие лачуги. С помощью двоих мальчишек он дотащил находку до своей хижины и пристроил мужчину на матрас, лежащий на небольшом деревянном щите прямо на полу.

Проснулся Баргузин не выспавшийся и недовольный. Ему всю ночь ему снилась Жанна, просящая не убивать ее. Но приказ был недвусмысленный, и правильность его он признавал: нельзя вечно тратить ресурсы на уже мертвого человека. Занимая себя ничего незначащими делами, Сергей Сергеевич кое-как дотянул до обеда. Дальше нельзя было ждать, к вечеру у заместителя директора должен лежать отчет о остановке сердца подопечной и полном закрытии операции «Гендерфлюид».

Вызвал к себе своего помощника Андрея, дал указание. Парень не изменился в лице, пожал плечами и ушел выполнять. Не удержавшись, Баргузин последовал за ним.

Щелкнула клавиша, выключающая подачу азота, за ней погас тумблер работы ИВЛ. Секунд тридцать лицо Жанны серело, потом, к ужасу наблюдавших за ней, женское тело выгнулось дугой. А затем выпрямилось застыло. Веки распахнулись, зрачки расширись…

— Жанна! — бросился к ней Баргузин, ожидая непонятно чего.

Девушка закатила глаза и рухнула на пол кабины. Датчики запищали тревожно, сигнализируя о полной смерти подопытного объекта.

Айман вновь старательно растирал тело спасенного им мужчины, как вдруг тот выгнулся дугой, одеяло сползло. Рыбак увидел окаменевшие от напряжения мышцы. Глаза парня расширись, зрачки сузились, став меньше булавочной головки.

— Эй, что с тобой? — осторожно спросил Айман. — Ты живой?

Но мужчина молчал. Простояв так минуты, рухнул на матрас. Веки его закрылись.

Испуганный рыбак чуть не сорвался с места. Помедлив, он прикоснулся к шее.

Пульса не было.

Айман тоскливо подумал о своей неудачливой судьбе: поплыл на рыбалку, а привез утопленника! Хорошо хоть, в их трущобах нет властей, некому проверять и задавать странные вопросы. После хаоса, длившегося несколько лет, страна развалилась на несколько независимых анклавов.

И зачем привез его домой? Сбросил бы в воду, и всего делов. А теперь хоронить придется…

Ближайшее христианское кладбище находилось в ста километрах, в деревеньке Леголи. Придется машину просить у дяди Бахрама. Он, конечно, даст, но потом будет доставать просьбами. И сколько раз придется оказать ему ответную услугу?

Уже поднимаясь, рыбак заметил порозовевшее лицо мертвеца. Может, это утреннее солнце? Так рассвет давно миновал. Преодолевая себя, снова дотронулся до шеи: пульс! Пульс был слабый, но ощущался под пальцами хорошо. Не веря своим ощущениям, Айман поспешил в комнату родителей, которые отдыхали после полуденной молитвы.

— Отец, — попросил он, — мне нужна твоя помощь.

Старик, закончив перебирать четки, последовал за сыном. Увидев незнакомца, не сдержал удивления.

— Откуда этот человек?

— Ночью он попался в мои сети, без сознания, но живой. Я привез его, не мог оставить в море…

— Ты правильно сделал, сынок! Всевышний говорит: кто спасет жизнь одного человека, спасает все человечество, кто убьет одного человека — убивает все человечество.

— Но не это самое странное. Минуту назад у него не было пульса, сейчас он прощупывается. Или я ошибаюсь? Посмотри сам, отец.

Старик заскорузлыми руками осторожно нащупал пульс и довольно кивнул:

— Пульс есть, только слабый и редкий. Но, думаю, он выживет. Может, он станет тебе братом, а нам — сыном. Мы так хотели, чтобы ты не был одинок! Может, на старости лет нам послал его сам Творец?

Он вышел из комнаты сына и поспешил к жене, обрадовать ее известием, что у Аймана может появился брат.

Глава 2. Я вернулся

Слышу монотонную речь на незнакомом языке, словно кто-то читает молитву. «Молитва», — слово всплывает в голове, знакомое до боли по восприятию, но абсолютно непонятное по смысловой нагрузке.

Открываю глаза: в комнате полумрак. Небольшое окно напротив меня занавешено, но пропускает достаточно света, чтобы увидеть молодого парня. Он сидит, сложив ноги по-турецки. «По-турецки» — мне тоже ни о чем не говорит, но именно это определение первым приходит в голову. На небольшой подставке перед ним — книга, которую он внимательно читает.

Парень одет в белую длинную рубаху, на голове — маленькая шапочка. Я прикрываю глаза, начинаю различать отдельные слова в его монотонной речи, а через секунду ловлю и весь смысл, когда понимание обрушивается на меня.

— О Аллах, Господь людей, удаляющий болезнь, исцели, Ты — Исцеляющий, и нет целителя, кроме Тебя, исцели же так, чтобы после этого не осталось болезни…

Я открываю глаза. Парень перестает читать и вскакивает на ноги.

— Waad soo kacday! (Ты очнулся!) — так звучит из его уст непонятные мне слова. Видимо, в моих глазах вопрос, потому что с сожалением в голосе он произносит:

— Ma i fahmeysaan? (Ты не понимаешь меня?)

Смотрю на парня. Кто он такой, чего от меня хочет? Я ни слова не понимаю из его речи, лишь догадываюсь, что мне задают вопросы. Странно, ведь молитву-то я понял.

— Где я? — спрашиваю на арабском в свою очередь и теперь вижу непонимание в глазах своего собеседника.

Он, наклонив голову, вслушивается в мой говор и отрицательно качает головой, показывая, что вопрос непонятен. Я повторяю вопрос на английском. На этот раз мне показалось, что вопрос понят.

— Аmerican?

— No it is, — облизываю сухие, потрескавшиеся губы.

Парень подскакивает к кувшину и наливает воду. Осторожно поит меня, приподняв за голову. Стало значительно лучше. Он уходит, показывая знаками, что скоро вернется.

Рассматриваю потолок, крашеный известкой, одинокую лампочку, свисающую на двухжильном проводе. С трудом поворачиваю голову и вижу маленький облезлый шкафчик темно-бордового цвета, без намека дверь. Стоят книги, стопка бумаги. Окно напротив меня небольшое, с деревянной рамой, одна створка открыта, воздух колеблет простенькую занавеску. Дверной проем — справа. У моих ног стоит маленький столик на четырех ножках, на котором кувшин и пиала.

Больше в комнате ничего нет, то, что позади меня, не вижу, запрокинуть голову нет сил и желания. Слышу, как жужжит в комнате муха, и детские крики на улице.

Где я? Кто этот парень? Его лицо мне незнакомо. Вопросов больше, чем ответов. Болит все тело, странно болит. Тянет. Я чувствую его местами, словно комбинезон, одетый в первый раз…

Машинально провожу руку по телу и понимаю, что женской груди НЕТ! Рука стремительно ныряет в промежность, чтобы наконец ощупать то, чем я гордился столько лет.

Я вернулся!!!

Я в своем теле, не в женском, а в своем родимом, по которому так соскучился. Хотелось вскочить и станцевать, физических сил не было, но радости было столько, что я задыхался от переполнявших меня эмоций.

Здесь мой родной, на месте, я так соскучился!

Не в силах сдержать радости, сжимаю свое мужское достоинство, и в это время мое уединение прерывают. Тот самый незнакомый парень в сопровождении старика и совсем молодого парнишки с удивлением смотрят на мои странные рукоблудские действия.

Опомнившись, убираю руку: но в трех парах глаз застыл немой вопрос. Да, конечно, это выглядит странно, но кто не терял, тот не поймет.

— Ты понимаешь язык, на котором я говорю? — старик смотрит на меня в ожидании ответа.

— Да, — киваю я.

— Значит, ты понимаешь арабский, — старик удовлетворенно проводит рукой по куцей бороденке. — Я Шафи Хусейн, преподаватель Таджвида в медресе.

«Медресе — религиозная школа», — всплывает в голове, а слово «таджвид» мне неведомо.

— Кто ты, как тебя зовут? — задает он вопрос.

— Меня зовут Александр, я турист из России. Россия, Москва, Путин! — стараюсь дать максимум информации, чтобы меня поняли.

При слове «Москва» лицо старика прояснилось, и он кивнул:

— Москоу.

Старик переводит мой ответ парню. Все вновь таращатся еще хлеще, видимо решая, верить мне или нет. Парень что-то шепчет на ухо старику, бросая взгляды в мою сторону. После одобрительного кивка ко мне обращаются на английском:

— Как ты оказался в море так далеко от берега?

Пожимаю плечами. Как мне объяснить все случившееся? Лучше немного повалять дурака, пока ситуация не прояснится. Я понятия не имею, кто эти люди и насколько безопасно сейчас раскрывать все карты.

— Тебя выловил в море Айман, — парнишка показывает на того, кто читал молитву и поил меня водой. — Ты почти умер! Он согрел тебя, укутал и привез в свой дом.

— А где я нахожусь? Где этот дом? — перебиваю парня.

— Рас-Хафун, на мысе Хафун, — понимая, что мне это ничего не говорит, парень добавляет: — Сомали, Африка.

Сомали! В голове тревожная мысль, что-то не так с этим Сомали, то ли война, то ли междоусобица, то ли пираты, воспоминания близко, но не могу поймать конец нити, чтобы распутать клубок. Пиратство — не главная проблема этой страны, у них — затянувшийся военный конфликт.

— Есть сигареты? — задаю вопрос парню.

— Нет, но чуть позже принесу, — парнишка переводит мои слова и снова обращается ко мне:

— Когда тебя выловили, ты был одет в военную форму. Ты военный?

— Нет, я экономист. Просто эта одежда была удобной, и я одел ее в пути.

Мой ответ не удовлетворил дотошного парня, это видно по глазам. Тем не менее бригада из старика и парнишки, говорившего по-английски, решила на сегодня прекратить расспросы.

Попрощавшись и пожелав мне скорейшего выздоровления и ясной памяти, парочка ушла. Айман на ломаном английском дает понять, что мне надо поесть, и, ободряюще кивнув, исчезает в дверном проеме.

Он возвращается минут через пятнадцать с глиняной чашкой темно-коричневого цвета и ломтем хлеба. Присев за моей спиной, он приподнимает меня и подтягивает к себе так, что я принимаю полу сидячее положение. Одеяло сползает с меня почти до колен. При виде мужского достоинства, открывшегося моему взору, я чувствую непередаваемую радость, словно увидел близкого мне человека, с которым был разлучен. Никакого сожаления, что женского тела больше нет, с ним одни проблемы.

Возврат в мое родное тело произошел тогда, когда я уже перестал надеяться, когда считал, что придется прожить девушкой оставшуюся жизнь. Интересно, а получила ли хозяйка назад свое тело? И что это за мистика такая: в прошлый раз лег спать парнем, проснулся девушкой. В этот раз потерял сознание в море девушкой, а пришел в себя парнем! И какой очередной сюрприз выкинет судьба? Превратит в животное, умеющее складывать сальдо и подбивать баланс?

Вряд ли дело в колонне в Петре, здесь что-то более серьезное, ведь я не в мире фэнтези нахожусь, чтобы скакать из одного тела в другое.

Настроение портится, когда вспоминаю: Бадр погиб. Это был достойный человек, оставшийся верным Зеноби до конца. Вот бы Бадр испытал шок, увидев меня сейчас! Ни тебе объятий, ни поцелуев, ни чего иного. Но, с другой стороны, мы могли быть классными друзьями… Его смерть меня очень печалила, но осознать ее до конца мешала радость от возвращения в свое тело.

Айман натягивает на меня одеяло, портя этим мое благостное настроение. Он зачерпывает ложкой из чашки и подносит к моим губам, стараясь не пролить.

Первый глоток — и пища, похожая на жидкий суп, проходит по пищеводу, вызывая ужасное чувство голода. Я вытягиваю губы навстречу ложке. Стараясь быстрее принять пищу.

Чашка опустела слишком быстро, а голод только усилился.

— Еще хочу! Очень! — прошу я парня.

Он смотрит на меня с сомнением и, осторожно положив на матрас, уходит, унося посуду. Чувствую, как сжимается желудок, недовольный таким издевательством. Он рычит, как разбуженный дикий зверь, испуская характерные звуки.

Айман появляется снова. На этот раз вижу рыбу, политую соусом.

«Хорошо бы еще красного вина, самое то к рыбе», — внезапно появившаяся мысль пугает яркостью визуальной картинки. Бокалы на длинных тонких ножках, мужчина и женщина пригубливают красное вино, она смеется, запрокинув голову назад, а на тарелках недоеденная форель.

Видение исчезает также быстро, как и пришло. Что это было, кто это был? И кто из них был я? Парень или девушка? Почему оба образа мне показались родными?

Надо срочно домой, теперь я смело могу обратиться в посольство и потом — к хорошему мозгоправу. Может, эта девушка Зеноби — просто плод моего больного воображения? Но тогда как я очутился в Сомали? И почему я помню все, что связано с Зеноби, начиная пробуждением в номере и заканчивая падением в океан?

Парень тем временем пихает кусочек вареной рыбы мне в рот. Безумно вкусно. Еще, еще! Сейчас я готов сожрать всю рыбу, что плавает в океане! Глотаю, давясь от поспешности.

Он что-то укоризненно мне выговаривает, просит не торопиться.

Рыба исчезла мгновенно. Чувствую, как накатывает сонливость, удовлетворенно рыгаю. Заметив укоряющий взгляд, думаю: «Да пошел к черту! Мы не на светском рауте, и я тебе не девица на выданье».

Засыпаю под взглядом парня, который, как я узнал позже, остался без обеда от слова совсем.

Когда я проснулся, за окном было темно, сильно хотелось в туалет. Попробовал встать и еле оторвал голову от подушки. Руки практически не слушаются, свисают вдоль тела, как перебитые крылья чаек.

Не иначе как слышав возню, в комнату заглянула пожилая женщина, вся закутанная в черное, словно ниндзя. Сказала что-то на неизвестном языке и исчезла.

Через несколько минут появился Айман, оглядел меня. То тому, как я ерзал, все понял и вскоре вернулся с небольшим тазиком. Затем снова вышел, принеся кувшин в одной руке, полотенце, переброшенное через плечо, и мыло в другой.

Минут пять он пристраивал тазик подо мной. Было неудобно, потому что край врезался в копчик, но и дальше терпеть я уже не мог… Можно, я опущу момент, как парень потом мыл и вытирал меня, словно новорожденного ребенка? Помню лишь, что мне было невероятно стыдно, щеки горели и в горле пересохло.

Закончив с моим туалетом, Айман спросил, сопровождая слова жестами:

— Ты голодный? Кушать хочешь?

Есть я хотел и усиленно закивал. Желудок выворачивался наизнанку, требуя подкормки.

Теперь парень отсутствовал дольше, у меня даже возникла мысль, что он меня не понял. Лепешки, принесенные им, были очень вкусны. Он отрывал кусочек, макал их в пиалку с белым соусом, похожим на сметаны с чесноком. Откуда-то из глубин мозга всплыла информация, что лучше утоляется голод при медленном темпе приема пищи, и я старался есть, тщательно разжевывая каждый кусочек.

Прикончив третью лепешку, я остановился, поглядывая на последнюю:

— Чай, кофе?

Парень понял и, просияв, что четвертая лепешка осталась ему, спешно проглотил ее и свалил в соседнюю комнату, откуда, побренчав посудой, вернулся уже с чашкой чая.

Обжигающе горячий напиток, попав в пищевод, давал ощущение силы, что растекалась по жилам. Я не без труда, но поднял руки, поочередно подтянул и снова расправил ноги.

После отдыха надо попробовать встать, надоело валяться, как полудохлый тюлень, но с полным желудком я растекся по кровати, уходя от реальности.

Утром я почувствовал себя значительно лучше, смог присесть, а потом и встать без посторонней помощи. Штормило, в глазах плясали круги, но пару шагов сделал, держась за стенку. За этим занятием меня застал Айман, одобрительно сказал что-то и помог прилечь. Он принес мне завтрак, который я мигом уничтожил, жалея, что так мало. Понимая, что его английский совсем плох, сам удивляясь желанию учить новый язык, стал спрашивать названия предметов на сомалийском.

Показывая на предмет, парень называл слово, я старательно повторял. К обеду снова сделал несколько шагов по комнате уже немного увереннее и стал обладателем тридцати сомалийских слов.

К вечеру я уже мог связать пару фраз. Айман радовался как ребенок. Он несколько раз подходил к нижнему ящику своего облезлого шкафчика, выдвигал ящик и снова задвигал его, так и не решившись на действия. Мне было любопытно, что он там прячет, но торопить события не стал.

На обед был сильно проперченный рыбный суп, от которого нёбо пылало и просило воду.

После ухода Аймана я на четвереньках подполз к шкафчику и выдвинул ящик. Сверху лежала мужская рубаха, подняв которую, я увидел кружевное женское белье, мятое, с зеленоватыми разводами. Конечно, я узнал белье Зеноби, сам ведь его надевал. Вот что, значит, мучило парня! У него просто когнитивный диссонанс, выловить в море мужчину в женском белье. Улыбнулся, представив себе ошарашенное лицо рыбака.

Айман зашел, когда я уже лежал на своем матрасе, ковыряясь в мозгах, пытаясь найти зацепку, как максимально быстро попасть домой. Как минимум мне следовало попасть в столицу Сомали при наличии двух условий: что там нет военных действий и там есть российское посольство. Оба вопроса озвучил вошедшему, подвергнув его небольшому шоку. Из его невразумительных ответов понял, что меня в этом доме рассматривали как подарок неба. Они что, реально рассчитывали, что останусь здесь жить и ловить рыбу до второго пришествия Христа? Жалко было его разочаровывать, но лучше сразу все поставить по своим местам.

— Айман, у меня есть мать, есть страна, друзья, обязанности и я должен вернуться к ним поскорее. И для этого мне надо попасть в российское посольство в Могадишо, если оно не эвакуировано. Сможешь узнать?

Айман кивнул, но сказал, что это займет время.

Парню не терпелось научить меня языку, и он горел желанием продолжить обучение. Мы еще пару часов учили слова, связывая их в простые фразы: мои успехи ошеломили моего учителя. Я еще в теле девушки заметил пару особенностей, тогда сильно меня удививших: ускоренная реакция и отличная память позволили мне в сжатые сроки существенно улучшить знание английского и даже арабского. Если усвоение материала пойдет такими же темпами, то общаться на простые темы я смогу через несколько дней.

Прерываясь только на ужин, я повторял за ним приветствие, общепринятые фразы, названия предметов и местоимения. Выпив чая, после ужина я снова захотел в туалет, но только по-маленькому. Мои попытки выйти во двор мой опекун пресек и притащил деревянное ведро с веревкой вместо ручки. Мне удалось убедить его выйти.

Еще утром Айман дал мне цветастую рубаху-халат, которая одевалась через голову и доходила почти до лодыжек. Хорошо, что парень был ненамного ниже меня. Его отец, дважды заходивший ко мне, радостный, что я смог пару минут поддержать с ним разговор, был значительно ниже.

Следующим утром я себя почувствовал вполне здоровым, поднялся на ноги без усилий, прошелся по комнатушке. Однозначно я поправлялся, дождавшись Аймана и продемонстрировав ему хорошую физическую форму, вышел вместе с ним во двор. Одноэтажные домики мало отличались друг от друга, а мощеная булыжником улица была узкой, две машины не разъедутся. На меня с любопытством смотрели десятки соседей, детишки гоняли мяч прямо по булыжникам. Даже оглянулась пара проходивших мимо девушек, покрытых платками, в длинных платьях.

Несколько тощих кошек копошились в куче мусора в конце улицы, выходившей к пирсу, видному с места, где мы стояли. Сопровождаемый Айманом, я прошел три дома и вышел на площадку перед самодельным деревянным пирсом длиной около ста метров. Без всякой упорядоченности у пирса стояли рыбацкие лодки и катера, начиная с небольшой шлюпки и заканчивая среднего размера одномачтовой шхуной. Здесь стоял запах гниющей рыбы, чайки, пронзительно крича, летали над морем.

Бухта — а это была, несомненно, бухта — не менее километра в поперечнике. Ближе к выходу в открытое море виднелись каменные двух— и трехэтажные дома, и там, у причалов, качались среднего размера суденышки и даже довольно приличная яхта, крашеная в белый цвет.

Таких улочек, как наша, на которой стояли деревянные и собранные из гипсокартона дома, было порядка двадцати. На рыбацких лодках возились местные жители: одни сгружали улов, другие, видимо, готовились к выходу в море.

Мужчина в выцветшей красной рубахе спросил у моего спутника, кто я.

— Это мой брат Алекс, — гордо произнес мой названый брат, довольный вниманием к нашему появлению на пирсе.

Тем же путем мы вернулись обратно. Меня со всех сторон окружали запахи пищи, невероятно дразнившие пустой желудок. Если в первые дни я списывал неутолимый голод на свое состояние, то теперь стоило призадуматься, как прокормиться с таким звериным аппетитом. До конца я не восстановился, уже подходя к нашему дому, почувствовал усталость и боль в мышцах ног.

У домика стоял отец Аймана, которого звали Бекмет Нури, с ним разговаривало двое мужчин, в кожаных жилетках на белые рубахи, довольно неприятного вида. Но не их вид привлек мое внимание. За поясом у одного мужчины торчал нож, скорее, мачете в простеньких ножнах, второй же был вооружен револьвером в поясной кобуре, из которого виднелась лакированная рукоятка и часть барабанного механизма.

Я улавливал лишь отдельные слова, но интонация и выражение лиц говоривших ясно давали знать, что пожаловали они не с добрыми намерениями.

Глава 3. Алекс

Мужчинам можно было дать лет по тридцать, но сейчас речь шла о возрасте. Они говорили, все повышая голос, Бикмет, отец Аймана, оправдывался. Старик, увидев, что мы рядом, торопливо закивал, соглашаясь с собеседниками. Такой поворот дела их удовлетворил, и они, также снизив громкость, стали с ним прощаться, не подавая руки.

Мы подошли в тот самый момент, когда они двинулись прочь от дома. До сих пор я видел только очень смуглых людей, но эти двое были черными как смоль неграми. Один из них, скользнув взглядам по мне и Айману, сплюнул, смачно выругавшись. Смысл ругательства я не понял, но понял мой спутник и побледнел от гнева.

Негры прошли мимо и свернули на соседнюю улочку, я же, используя свой бедный словарный запас, попытался выведать, в чем дело и почему они угрожали. Понял немного: Бикмет должен денег за рыбалку или за рыбу. Только после пятой попытки Аймана все мне объяснить до меня дошло, что это обычные вымогатели, требующие денег за возможность промышлять рыбалкой. Также с трудом, после долгих объяснений, до меня довели информацию, что это очень крупная банда пиратов, часть которой не так давно пленил военный корабль.

Мы вернулись в комнату, где продолжили изучение языка.

Несколько последующих дней миновали без особых изменений в диете и распорядке. Вечером Айман ушел на рыбалку, так как в доме не было еды. Его возвращение ожидалось ночью или завтра утром. Меня он не взял, сославшись на мое неполное выздоровление. Сегодня я бродил по поселку, просто здороваясь и пытаясь улучшить разговорные навыки речи.

Не все встречные изъявляли желание проводить время за праздной болтовней — этих людей кормило море, а оно не любит лентяев. За мной увязались ребятишки, которые выкрикивали разные фразы, передразнивая меня. Так, сопровождаемый этой шустрой оравой, я вернулся к дому Аймана, сделав солидный круг по поселку.

Старые знакомые — негры в потертых кожаных жилетках — снова были здесь, но теперь они не угрожали, а действовали. Негр с бритой головой, сделав захват, удерживал старика за шею, второй, с коротким жестким ершиком волос, нанес удар кулаком в живот и размахнулся для второго, когда я перехватил его руку, преодолев двадцать метров за доли секунды.

Я лишь успел подумать, что у меня реактивная скорость, когда, схватив руку негра, заставил того обернуться. Довольная улыбка скользнула по его губам, и он, без размаха, с разворота выбросил вторую руку, целясь мне в подбородок. Мне показалось, что его кулак летит вечность. Еле заметным движением я отклонился, и негр, промахнувшись, провалился, встреченный коленом в живот. С выдохом он сложился и, как тряпичная кукла, рухнул на булыжную мостовую.

Лысый, отшвырнув от себя старика, одним движением выхватил револьвер и моментально спустил курок. Так это выглядело в его глазах. В моих глазах он зацепился барабаном о край кобуры, сделал несколько суетливых лишних движений, слишком высоко вскинул руку и повел ее вниз, ловя меня в мушку прицела. Я видел, как напрягся его палец, как пошло движение спускового крючка…

Времени было столько, что я успел полностью уйти с линии выстрела и, сделав два шага, приблизиться вплотную. Когда дымок вырвался из дула револьвера, мои два растопыренных пальца вошли в контакт с его глазами. С диким криком, выронив пистолет, он схватился за глаза.

Оглянувшись, я поднял небольшую деревянную чурку и опустил ему на голову, не особо напрягаясь. Лысый упал, темя его окрасилось кровью.

Короткошёрстный тем временем совладал со своей болью и ринулся на меня с криком и грацией раненого носорога: при его неповоротливости я мог бы выкурить сигарету. «Блин, парень ведь пообещал сигареты и пропал». Пропустив носорога мимо, подставил ему подножку, давая разогнавшемуся телу попробовать на прочность деревянную опору электропроводов, отозвавшуюся недовольным глухим звуком.

Народ высыпал на улицу. Несколько мужиков боязливо пощупали шею лысого: я перестарался, пульса не было. Второй был жив, и его уволокли прочь. Собравшаяся толпа возбужденно гудела: люди разделились примерно поровну на тех, кто был рад., и тех, кто не рад такому исходу. Бикмет затолкнул меня в дом и со своим младшим братом начал возиться с трупом.

Я пребывал в некоторой прострации. Почему моя реакция настолько превосходила реакцию бандитов? Почему не было ни страха, ни волнения? Не было у меня никаких выдающихся физических данных раньше, да сейчас я не мог похвастаться бугрящимися мышцами.

Но реакция? Она стала еще быстрее, чем тогда, когда я был в женском теле. Движения бандитов я видел словно в замедленной съемке, успевая не только прореагировать, но и даже поразмыслить по этому поводу.

На улице слышались возбужденные голоса. Я мерил комнату ногами, пытаясь понять, что сделал своим поступком: привлек беду или принес избавление. Голоса все громче, и вот уже нестройный хор начинает скандировать:

— Алекс, Алекс, Алекс!

Кажется, они хотят видеть меня? Толкаю дверь, выхожу: ловлю взгляды людей, которые приветствуют меня хлопаньем в ладоши и радостными криками. Бикмет становится рядом и кладет мне руку на плечо.

— Это мой сын Алекс! — кричит он в толпу, которая подхватывает и начинает снова скандировать:

— Алекс! Алекс! Алекс!

Замечаю в толпе прохвоста, обещавшего мне сигареты, подзываю его к себе рукой.

— Почему у них такая реакция? Чему они так радуются? — спрашиваю его, помня, что парень неплохо говорит на английском.

— Семь лет деревня платит пиратам дань, и за это время никому в голову не пришло, что их можно прогнать или убить, — отвечает мальчишка, радостный, как и все вокруг.

Я вспоминаю, что он обещал принести сигареты:

— А слово держать вам тоже в голову не приходило?

Парень смотрит недоуменно.

— Сигареты кто мне обещал принести? — напоминая я ему.

Он сияет, словно ему сообщили о выигрыше, и извлекает из штанин мятую пачку «Лаки Страйк». Выщелкиваю сигарету и прикуриваю от зажигалки, протянутой мне из толпы: дым заполняет легкие, вызывая кашель. В толпе раздается смех, добрый, ободряющий. Сегодня я — их кумир. А что будет завтра, когда нагрянут бандиты, мстить за поруганное пиратское братство?

Бикмет легонько толкает меня в плечо, давая понять, что лучше зайти в дом. Делаю жест пацану-«англичанину», есть что у него спросить. Целый час пытаю его, выуживая сведения о пиратах. Оказалось, это довольно крупная банда, обосновавшаяся в городке Баргаль, что находится южнее, в семидесяти километрах. Половина банды, вышедшая в море три или четыре дня назад, не вернулась обратно. Кто-то из рыбаков видел военный корабль в море, с этим связывают исчезновение части морских разбойников. Но даже оставшиеся тридцать — грозная сила, против которой рыбаки не выстоят.

А то, что бандиты вернутся за местью, сомневаться не приходилось. Человек так устроен, что, лишь унижая других, он способен возвыситься. Кто захватывает власть при переворотах? Самый кровавый и жестокий, самый гнусный и хитрый. И что он делает, взяв власть? Правильно, избавляется от своих соратников, устраняет потенциальных конкурентов, зачищает поле вокруг себя.

Когда все немного утихло, я вышел прогуляться по поселку. Люди улыбались мне, приветственно махали руками, словно знаменитости. Дважды меня пригласили в дом на трапезу. В первом случае отказался, было неудобно идти к незнакомым. Вторым пригласившим был паренек «англичанин», звали его Рияд, и он был очень настойчив. Родители Рияда были также обрадованы, старик пожал мне руку и долго тряс ее, не выпуская. Мать Рияда быстро накрыла на низенький колченогий стол и пригласила нас к трапезе. Рияд служил переводчиком между мной и отцом, моих познаний в сомалийском было явно маловато.

После еды Рияд принес кальян, поколдовал с ним и протянул мне трубку. Не знаю, как это вышло, но мне кальян понравился до потери памяти. Тепло попрощавшись с этой приятной семьей, вышел на улицу, когда мать Рияда протиснулась к нам и коснулась моего плеча, привлекая внимание. Пробормотав молитву на местном наречии, женщина легко коснулась указательным пальцем моего лба. Мне было смешно, но, видя серьезные лица окружающих, я принял самый невозмутимый вид.

— Она благословила тебя, — сказал мне Рияд, также молча наблюдавший за странной церемонией.

Все вокруг заулыбались, показывая мне большие пальцы. «В чужой монастырь со своим уставом не лезут, просто сделай людям приятное и улыбнись!» Что я и сделал, и мы с парнем пошли вглубь поселка.

Немного погуляв со мной, Рияд убежал по своим делам, я же вернулся в дом и, отказавшись от еды, завалился спать. Когда проснулся, была ночь: слышался разговор Аймана, что-то радостно рассказывающего отцу.

Я решил подождать, пока он сам не зайдет, было неудобно вмешиваться в беседу отца и сына. Чуть позже я понял причину его радости, когда Айман повел меня во двор: его пожилая мать сортировала рыбу, которой оказалось много.

— Это мне награда, что я спас и не оставил тебя в море, — рыбак был на седьмом небе.

— Ну да, хороший улов, — вынужден был я согласиться.

— Ты не понял! Такого количества рыбы за один улов не видел никто много лет! — Айман крепко обнял меня. — И это все из-за тебя.

— Ты не забыл о моей просьбе насчет российского посольства?

Настроение у парня изменилось, тень огорчения и сожаления промелькнула на лице.

— Не забыл, Алекс. Сегодня позвоню двоюродному дяде по линии мамы, он живет в пригороде Могадишо. Попрошу его съездить в город. Он все узнает, лишь бы там отменили военное положение.

— А у вас разве война не закончилась?

Задавая этот вопрос, я втайне боялся, что военные действия в самом разгаре.

— Закончилась. И с Эфиопией мир, но каждый месяц идут перевороты, одних смещают, другие приходят к власти. Мира у нас нет больше двадцати лет… Даже не знаю, когда мы забудем этот хаос, — Айман был искренне расстроен.

— Все когда-нибудь заканчивается, — философски заметил я сомалийцу, проблемы его страны меня волновали мало, у меня появился шанс вернуть свою жизнь. И всего-то надо добраться до посольства и заявить о пропаже паспорта. Его сотрудники свяжутся с паспортной службой в России, удостоверятся в моей личности, и я смогу попасть домой. Конечно, меня будут проверять и расспрашивать, но после изнасилования в теле девушки, такие «трудности» мне казались пустяками.

В семье Аймана был настоящий пир. Часть улова ушла на продажу, обеспечив семью необходимые продуктами и вещами, остальная жарилась, варилась и сушилась. Я так пропах рыбой, что половина местных кошек, отчаянно мяукая, следовала за мной по пятам, сопровождая меня, куда бы я ни пошел.

Прошло три дня с того момента, как я просил узнать насчет российского посольства в Могадишо. На все мои вопросы Айман отвечал уклончиво, пока мое терпение не лопнуло. Дождавшись момента, когда мы с ним остались вдвоем, я в буквальном смысле припер его к стенке, не давая выйти из комнаты. Убедившись, что ему не уйти от меня и что я могу выйти из себя — последствия вспышки моего гнева в поселке помнили хорошо — Айман сдался:

— Нет в Могадишо русского посольства. Уже много лет как нет. У некоторых стран остались представительства, но ваше закрыто. Оно не работает с начала гражданской войны.

— Идиот! Как давно ты это знаешь и почему сразу не сказал? — я с трудом сдержался, чтобы не врезать по челюсти.

— Я надеялся, что ты захочешь остаться с нами, что ты привыкнешь к нам. Родители любят тебя, мы все любим тебя…

— Айман, слушай меня и запомни раз и навсегда. У меня есть Родина! Есть мать, есть друзья! Мы разные, совсем разные! Ты радуешься рыбе, а живу другими ценностями! После того, через что мне пришлось пройти, мое единственное желание — это убраться отсюда и не видеть никого, кроме своих друзей, кроме своей семьи, кроме своего города! Эти ваши пустыни у меня в печенках сидят! Я теперь даже песочницу видеть не смогу, после вашего-то гостеприимства.

Сомневаюсь, что парень понял половину моего монолога, но не понять выражения лица и интонации не мог. Отпустил ворот его рубахи, я успокоился внешне, хотя ярость все еще клокотала внутри. Я выловил главное.

Нет посольства! Это известие окатило меня окатило ушатом холодной воды. Как быть? Что предпринять? Надо успокоиться и подумать. Не бывает безвыходных ситуаций! По крайней мере, не надо бояться, что каждый мужчина захочет уложить меня в постель.

— Айман, у тебя есть мобильный телефон?

— У отца есть. Он в доме всего один, но в поселке не ловит, надо выехать и подняться на горку Карадюш.

— Это далеко?

Парень отрицательно помотал головой:

— Совсем близко, час ходьбы если пешком, — и потом извиняющимся голосом добавил, — у дяди есть машина, однако он не даст. Но мы можем вместе сходить, только попрошу у отца мобильный.

— Хорошо. Как он вернется, возьми, я сделаю пару звонков, это будет быстро, — говорю и вижу, как парень мрачнеет.

Ну что за эгоист? Неужели этот дебил не понимает, что жрать каждый день рыбу среди гниющих отходов не предел моих мечтаний?

Бикмет вернулся ближе к обеду, выслушал сына и, не говоря ни слова, вытащил телефон из сумки, висевшей на крючке. «Самсунг» старого образца, зарядки — на одно деление. Я объяснил ему, что мы с Айманом скоро вернемся.

Мы вышли из поселка и направились в сторону горы Карадюш. Шли быстро, почти не разговаривая, только Айман периодически давал пояснения по местности, которая выглядела безжизненным каменным нагорьем. Сама гора была пологой и довольно высокой. Чтобы взобраться до места, где был сигнал, мы потратили минут двадцать.

— Айман, открой мне гугл и покажи меню. Где выбор языка?

Парень мгновенно протянул телефон, а я, прокрутив, нашел русский язык. В Гугле задал вопрос про координаты российского посольства в Эфиопии, затем набрал искомую комбинацию цифр и приложил трубку к уху. Длинные гудки шли долго, женский голос на английском прозвучал неожиданно:

— Embassy of the Russian Federation in the Republic of Ethiopia.

— Алло! С вами говорит гражданин Российской Федерации Светлых Александр, я нахожусь в городке Рас-Хафун в Сомали. У меня нет паспорта, точнее, он утерян, очень хочу вернуться домой, помогите мне, пожалуйста.

— Минутку, переключаю вас на помощника посла.

Я не успел сказать, что батарейка на исходе, когда в трубке послышалась мелодия ожидания. Телефон пискнул, напоминая о необходимости зарядки. Мелодия проиграла второй раз, когда трубка ожила мужским хриплым голосом:

— Помощник посла Руденко, я вас слушаю.

— Меня зовут Светлых Александр, я нахожусь в городке Рас-Хафун в Сомали. Мой паспорт утерян, а я очень хочу вернуться домой, помогите мне, пожалуйста. У меня нет денег и моей жизни угрожает опасность, — добавил я, стараясь разжалобить собеседника.

— Вы звоните в посольство Эфиопии, у нас нет юрисдикции на территории Сомали. Как вы туда попали и где ваш паспорт? Мне нужно доложить информацию наверх, будьте максимально честны, наш разговор записывается.

— Я приехал на лечение на Мертвое море, там меня похитили по приказу саудовского принца и перевезли в Эр-Рияд. На эритрейском сухогрузе мне удалось бежать из страны, но на корабль напали пираты, и меня выбросило в море. Пришел в себя в Сомали в городке Рас-Хафун.

— То есть ваш паспорт утонул?

Мне показалось, что в голосе говорившего прозвучала насмешка.

— Нет, паспорт у меня украли еще в Иордании.

— Вы без паспорта сбежали из Эр-Рияда и сели на эритрейский сухогруз, на который, в свою очередь, напали пираты и вы, выбросившись за борт, смогли доплыть до Сомали? Я все правильно понял? — теперь собеседник уже откровенно смеялся.

Я вспылил:

— Я говорю вам правду, пусть она и звучит дико! Но все так и есть, и если вы немедленно…

Пик-пик-пик, экран телефона погас. Сколько бы я ни давил на кнопки, телефон не проявлял признаков жизни. Черт меня дернул так спешить, надо было зарядить его! В сердцах я чуть было не разбил телефон об камни.

В комнате помощника посла Российской Федерации в Эфиопии за маленьким столиком, накрытом для двоих, сидела красивая брюнетка в белом приталенном платье.

— Кто это был Сергей? — фамильярно спросила она, играя бокалом, в котором переливалось рубиновое вино.

— Да так, сказочник или просто пьяный, чушь нес про принца, похищение, пиратов и утерянный паспорт. Номера посольств развешаны в интернете, вот и пранкуют, скрывая свои номера всякие сказочники. К черту его. Так на чем мы остановились, Татьяна? — парень подсел ближе к брюнетке, положив руку ей на бедро.

— На том, что моя лояльность будет тобой вознаграждена, — девушка поставила бокал и, потянувшись как кошка, обняла Руденко: — А у тебя здесь найдется диванчик для любви?

Глава 4. Waalan

— Козел, чмо, обдолбыш, тварь чиновничья! — ругался я всю дорогу обратно.

Айман, не понимавший русских слов, торопливо семенил рядом, не решаясь заговорить. Я-то думал, что, услышав про соотечественника в беде, от сотрудников консульства моментально последует реакция: поднимутся вертолеты со спасательным отрядом или высадится десант с корабля в Рас-Хафун, испугав местное население до полусмерти.

Вспомнив насмешливый голос этого мудака, почувствовал, как вновь закипаю.

— Подожди, Руденко, дай мне добраться до дома! Устрою тебе флешмоб, гнида ты кабинетная, — говорил я, обращаясь к каменным нагорьям по бокам от дороги.

Ну ничего. Вернусь, заряжу телефон и повторно позвоню. Потребую, чтобы связали непосредственно с послом. Если не выгорит с ним, в гугле есть телефоны и других посольств, можно сразу в МИД позвонить.

Мысль, что надо было звонить сразу в МИД, не давала покоя, но это можно будет наверстать. Хотелось сорваться на бег, чтобы скорей дойти до электричества.

Уже подходя к поселку, я заподозрил неладное: густой дым поднимался с восточной стороны, там, где находился дом Аймана. Тот внезапно сорвался и побежал, я старался не отстать поначалу, но потом понял, что могу прибавить.

На улицу, где находился дом Аймана, я ворвался раньше него. Стоящие цепочкой соседи тушили лачугу, передавая друг другу ведра с водой, которую брали прямо из моря.

Бросившись к крайнему мужчине, я перехватил из его рук ведро и рывком выплеснул воду на горящий дом. Потом еще и еще.

Но несмотря на все наши усилия, пламя разгоралось все сильнее, заставляя нас отступать все дальше. Искры от пожара попали на кровлю второго дома, и солома на крыше вспыхнула. Спасти дом Аймана не представлялось возможным. Я забрался на крышку второго, хотя жар от первого не давал дышать. Мне передавали ведра с водой, и хотя бы второе строение нам удалось быстро погасить, не дав возможности огню спалить всю деревню.

Кровля дома, давшего мне приют, обрушилась, уменьшив языки пламени, и сразу стало легче дышать. Я выливал воду прямо в проем упавшей крыши, остальные плескали в окно и на стены. Выливая очередное ведро, я разглядел очертания человеческой фигуры сквозь прогоревшие балки упавшей кровли.

Видно, в этот момент и узнал Айман, что внутри дома находились его родители. Он так рванулся, что его еле удержали несколько человек. Парень старался освободиться, таща их за собой в сторону двери. Я спрыгнул с крыши, и лишь совместными усилиями мы смогли остановить и немного успокоить его.

Но каким образом они оказались внутри? Почему не заметили пожар и не выбежали из дома?

Ответ не заставил себя долго ждать. С центральной улицы, разделявшей рыбацкий поселок на две части, чихая глушителем из-за некачественного топлива, в нашу стороны завернул пикап «Тойота». Не считая водителя и пассажира в кабине, в кузове находилось еще четверо бандитов, вооруженных автоматами Калашникова. Хлопнули двери, и с кузова спрыгнули трое. Один встал, облокотившись автоматом о кабину, держа на мушке всю толпу, занимавшуюся тушением пожара.

Пассажир среднего роста, черный как смоль, с блестящей лысиной, сделал два выстрела из пистолета в небо. Он заорал на местном языке, но я ни одного слова не понял. Толпа шарахнулась назад, отступая перед бандитами.

Из нее вышел седой сгорбленный старик, который начал жалобно просить главаря о чем-то. Тот, послушав несколько секунд, коротким ударом рукоятки пистолета отправил старика на землю. Послышались возмущенные крики. Бандит, находившийся в кузове, дал короткую очередь над головами, заставив всех присесть.

Главарь заметил меня и, подойдя, остановился в нескольких метрах. Пролаял что-то непонятное. Рияд, оказавшийся рядом со мной перевел:

— Он спрашивает: почему ты убил его человека и покалечил второго?

— Они избивали старика, который меня приютил. Так поступил бы любой. Я не хотел убивать его, это получилось случайно.

Рияд перевел мои слова. Бандит внимательно осмотрел меня с ног до головы и бросил несколько слов своим подельникам. Все трое подбежали ко мне и, схватив за ноги, сильным ударом под колени заставили плюхнуться на земли. Взвыли коленные чашечки, придя в соприкосновение с камнями на мостовой. Как ни странно, я был спокоен. У меня была абсолютная уверенность, что с моей скоростью смогу победить этих бандитов. Но я не был кровожадным, меня воспитывали в уважении к человеческой жизни. И у меня все еще теплилась надежда, что можно обойтись без кровопролития.

Решив, что окружившая нас толпа скроет все представление, четвертый бандит спрыгнул и присоединился к своим. Теперь меня за голову держал один, двое других давили на плечи, не давая нормально выпрямиться.

Главарь бандитов заговорил: его речь была довольно длинной, люди слушали молча, лишь периодически трещал догоравший дом.

Рияд начал переводить, когда бандит замолк:

— Он говорит, что за убийство его человека он утраивает дань на весь поселок. Он говорит, чтобы мы отдали ему пять молодых незамужних девушек и говорит, что повесит тебя в назидание другим.

Мои мечты, что все еще может обойтись без кровопролития, рассыпались о непреклонную решимость главаря бандитов. Кое-что меня не устраивало в его плане, а если говорить точнее — то все!

Я увидел глаза Аймана, обращенные на меня и горевшие мрачной решимостью, перехватил еще несколько подобных взглядов. Люди словно ждали моего сигнала.

— Рияд, — позвал я мальчишку, — передай главарю, что осужденному полагается последнее желание. Я хочу выкурить сигарету как нормальный человек, а не стоя на коленях.

Выслушав перевод парня, главарь кивнул своим людям. Те нехотя отступили на шаг, давая мне подняться. Я вытащил мятую пачку «Лаки Страйк», в которой оставалось всего три сигареты. «Надо бросать, — мелькнула мысль, — иначе кончу раком».

Мысленный каламбур вызвал смешок, и главарь напрягся, внимательно всматриваясь в меня. Я поймал брошенную мне зажигалку, прикурил. Затянулся и, выдыхая дым, бросило зажигалку обратно бандиту. Попытавшись поймать ее, главарь отвел от меня взгляд буквально на секунду, чтобы не уронить летящую к нему вещицу.

Давно замечено — стоит бросить любую безделушку и все взгляды устремляются за ней, словно без этого предмет не достигнет места назначения.

Ткнув горящей сигаретой в глаз бандита справа, я крутанулся, уходя от захвата стоявшего сзади, и в полуприседе рванул на себя ноги бандита слева. Правый заорал истошным криком в тот момент, когда голова левого бандита коснулась булыжников мостовой. Провалившийся вперед в неудачной попытке поймать меня был пойман ударом ноги живот, который я нанес, мгновенно выпрямившись.

Айман рванулся вперед. Главарь, отреагировавший на движение справа от себя, успел выстрелить трижды, прежде чем парень снес его в прыжке. Водитель, не успевая вытащить пистолет из кобуры, помчался в сторону машины, но был погребен под несколькими телами рыбаков. И только последний бандит проявил завидное хладнокровие: передернув затвор, он успел сделать несколько выстрелов в упор, сразив троих. Я в этот момент наносил удары по обожжённому и второму бандиту. Ударившийся головой лежал без движения.

Толпа подозрительно притихла. Оглянувшись, я увидел, как бандит большим пальцем правой рукой передвигает рычажок предохранителя на автоматический огонь. Стоп! Сейчас откроется автоматический огонь — и жертв будет десятки.

Время остановилось.

Замер с поднятым кулаком Айман, бивший поверженного главаря бандитов. Застыли на земле сраженные пулями трое рыбаков. А палец самого стрелка словно прилип к рычажку.

Я почувствовал, насколько вязким стал воздух вокруг. Я, словно через жижу, делаю титанические усилия. Нужно успеть! Я перехватываю ствол ровно в тот момент, когда боек бьет по капсюлю патрона в стволе.

Автомат успевает выплюнуть пару пуль, ушедших выше голов толпы, но, по иронии судьбы, нашедших свою жертву. В дальнем доме, в самом конце улицы, в окно высовывается привлеченная шумом четырехлетняя девочка. Но вот появляется красная точка, и ребенок падает в открытое окно, сраженный шальной пулей.

Не-е-ет! И темнота вновь принимает меня в свои объятия.

— Стой, успокойся, они все мертвы! — слышу голос, будто с загробного мира.

Зрение возвращается ко мне. Я вижу лица рыбаков, на которых написан страх. Не меньше пяти человек удерживают меня на земле. Айман обнимает меня за лицо ладонями, стараясь докричаться о чем-то.

У него на лице тоже страх, скорее, ужас.

Я потерял сознание? Почему не помню, как очутился на земле и почему на мне сидят рыбаки?

Звуки постепенно возвращаются, я слышу причитание, плач, голоса. Много голосов, даже слишком много, чтобы я мог что-то понять.

— Что случилось, меня ранили? Почему я на земле и почему меня держат? — спрашиваю Аймана, делая попытку освободиться.

— Ты Waalan, тебе надо успокоиться. Алекс, все кончено, они все мертвы.

Убедившись, что я его понимаю, он продолжает:

— Сейчас мы тебе отпустим, ты поднимешься. Все закончилось, Алекс. Только прошу, не смотри на бандитов.

— Отпустите меня, Айман, не вынуждайте меня применить силу, — не блефую, чувствую, что могу войти в состояние транса и вырваться.

Мне помогают подняться, ищу взглядом тела бандитов, которые спешно накрывают кусками брезента. Несмотря на все попытки остановить меня, дохожу до ближайшего и ногой откидываю брезент: этого будет трудно опознать, вместо лица сплошное месиво, видны переломанные челюсти, острые края осколков торчат в разные стороны, провалы на месте глаз. Лицо размозжено, словно его долго и упорно били кувалдой.

— Это сделал я? — задаю вопрос, хотя ответ у меня в голове, он пульсирует, он лезет из головы, пытаясь укрыться от правды. — Чем я это сделал?!

Смотрю на руки, никаких следов практически нет. Айман указывает пальцем, вижу разбитый в щепки приклад автомата, в крови, с ошметками мяса и мерзких белых кусочков. Мозги, кости?

— А остальные? — спрашиваю у рыбака.

— Точно такие же. Мы не смогли тебя успокоить, ты был waalan!

Айман виновато потупился.

— Что значит Waalan?

Я смотрю на людей, все отводят взгляды, никто не смеет смотреть мне в глаза.

— Это значит «бешеный». Человек, в которого вселился дьявол Ваалангу.

Я поворачиваю голову.

Это старый сгорбленный старик, он смотрит мне прямо в глаза и говорит для всех:

— Теперь Waalan ушел, это — нормальный человек.

Хоть я суевериями не страдаю, но после слов старика стало легче.

Вездесущий Рияд успевал переводить мои слова для всех и ответы для меня.

Громкий плач, причитания женщин, снующие фигуры — все это нервирует меня.

Рядом со мной присаживает Айман.

— Айман, расскажи, что было.

С помощью Рияда я наконец смог узнать, что произошло. Когда пуля попала в девочку, и ее тельце выпало с окна на мостовую, собравшиеся увидели то, что повергло их в шок. С звериным ревом я вырвал автомат из рук бандита и раскроил ему голову одним ударом приклада, затем со скоростью молнии — именно так подчеркнул Айман и кивками подтвердил Рияд — метнулся к тем троим, что выключил в самом начале.

Словно обезумевший, я с яростными криками разнес им лица все тем же автоматом. Потом настала очередь главаря, которого и так полусмерти избил Айман и пара рыбаков. Оттолкнув их сторону, я расколошматил черепушку бандиту, даже несколько раз промахнулся, попадая по камням. Последним был водитель, все еще живой в момент моей атаки. Его я бил больше всего и его труп увидел под куском брезента.

После этого по команде Аймана на меня навались сразу семеро, повалили на землю и держали, пока я не стал приходить в себя.

Закончив рассказ, Айман и Рияд смотрели, как я перевариваю информацию.

— Ты ничего не помнишь? — спросил меня рыбак, потерявший отца и мать в одночасье.

Как оказалось, приехавшие бандиты без лишних церемоний выстрелили обоим в животы и подожгли дом. Затем отъехали и вернулись в момент, когда подоспели мы и тушили огонь.

На Аймана было жалко смотреть, да и я не мог взглянуть ему в глаза. Это по моей вине он потерял родителей.

Парень все понял и тихо сказал, положив мне руку на плечо:

— Наша судьба предопределена при рождении, никакие наши поступки не влияют на это. Так было суждено, и нет в этом ничьей вины. Ты поможешь мне организовать похороны, Алекс? — он посмотрел на меня с надеждой.

Чем я мог ответить сироте, кроме как согласием?

— У нас свои обряды, а у вас свои. Но ты скажи, что делать, я все сделаю. И еще. Прости меня, пожалуйста, все-таки это была моя вина. Не убей я того бандита, этого не случилось бы.

— Нет, Алекс, это случилось бы. Может, не именно так, но случилось бы. Мы все рождаемся, чтобы умереть. Пойдем, мне надо похоронить их до захода солнца.

Как оказалось, единственным, чем я мог помочь, это рытьем могилы, что я и делал, проклиная песок и каменные слои-пласты, встречавшиеся лопате. Рядом со мной трудились еще трое парней, которых я не видел ранее. Мы почти закончили могилу, когда со стороны поселка показалась похоронная процессия, несущая два тела, завернутых в белое.

Похороны у мусульман отличались тем, что не было гроба, а могила у самого основания расширялась вбок. Нижний слой на полметра. Туда, на правый бок, укладывали усопшего лицом в сторону Каабы. Затем этот кармашек закрывался глиняными кирпичами, отгораживая умершего от основной ямы.

Все это тихо объяснял мне Рияд, пришедший с траурной процессией.

После этого мулла, высокий высохший старик, долго читал молитвы, затем, по его знаку, могилу стали засыпать. У надгробия установили прямоугольную каменную стелу, где арабской вязью были написаны данные усопшего. Затем вся процедура повторилась: снова уложенный на правый бок человек в белом саване, кирпичи, молитва и, наконец, надгробие и могильный холмик. Не было лишних разговоров, не было плача и истерик.

Когда шли к поселку, я удержался спросил Рияда, почему на кладбище не было траурных речей. Тот недоуменно посмотрел на меня:

— Нельзя разговорами и плачем тревожить души усопших. С умершими простились в посёлке, на самом кладбище должна быть тишина, нужно уважать тех, кто там уже похоронен.

Спорная философия на мой взгляд, но что-то рациональное в этом было.

В поселке все соседи предложили нам пожить у них, пока мы не восстановим сгоревший дом. Восстанавливать там было нечего, надо все отстраивать с нуля.

Любезно поблагодарив всех, Айман принял решение пожить у дяди. Мне, в принципе, было без разницы, я собирался с утра снова звонить в посольство и убираться отсюда, здесь моя жизнь не стоила и гроша.

И пусть бандиты остались без вожака, но они его быстро выберут и, несмотря на урок, преподанный нами, придут за реваншем. Правда, сейчас в поселке появилось огнестрельное оружие, но патронов практически не было.

Я забрал себе револьвер главаря, смог понять, что калибр девять миллиметров, но название пистолета и серийный номер были стерты. В пистолете оставалось четырнадцать патронов. Его пришлось хорошо смазать, похоже, прежний владелец бережным отношением к оружию не отличался.

Утром, взяв полностью заряженный телефон, мы с Айманом снова отправились на Карадюш. Пришлось немного походить, пока я не поймал сигнал телефона. Я долго думал, куда позвонить: снова в посольство Эфиопии, как в самое ближайшее, или же прямо в МИД.

Мои сомнения разрешил входящий звонок, незнакомая комбинация цифр. Протянул телефон Айману, решив, что, наверное, кто-то звонит его отцу. Тот приложил трубку к телефону и через пару секунд протянул мне:

— Похоже, это тебя.

«Наверное говнюк Руденко доложил послу и получил взбучку», — стало тепло на душе. Не все так плохо в наших дипломатических представительствах.

— Алло, я слушаю.

— Это Светлых Александр? — голос не был похож на вчерашний.

— Да. А с кем я говорю? — задаю вопрос. На том конце провода игнорируют мой вопрос и задают встречный:

— Мне нужны доказательства, что вы именно Светлых Александр, потому что по нашей информации вы мертвы. Если вы действительно тот, за кого вы себя выдаете, вы должны помнить разговор с сотрудником посольства в Аммане примерно пять месяцев назад. Вы приходили туда один или с кем-то. Кто с вами разговаривал? Поймите, это очень важно, — голос говорившего был серьезен, в нем даже слышались просительные нотки.

Вздохнув, я решился:

— Да, я там был с девушкой по имени Мария. К нам выходил сотрудник посольства, имени не помню, предложил помощь. Теперь вы скажете мне, кто вы и как вы позвонили на этот номер?

— Александр, я искренне рад, что вы живой! вы даже не представляете, насколько сильно. Я Никитин Владимир, третий атташе посольства Российской Федерации в Иордании, тот самый, что разговаривал с вами у посольства. Так, получено подтверждение вашей личности, начинается операция по возвращению вас домой. Я перезвоню вам через полчаса, будьте на связи.

Короткие гудки возвестили, что связь прервана, оставив меня в недоумении от слов: «операция по возвращению домой».

Глава 5. Проблеск надежды

Андрей Мазур был специалистом своего дела: официально в российском посольстве в Эфиопии он числился как начальник службы безопасности, неофициально был куратором от ФСБ, проверявшим возможную утечку информации среди сотрудников посольства. Вот и сейчас он слушал запись, как помощник посла Руденко Сергей слишком много болтает с Макаровой Татьяной, высокой стройной брюнеткой, являющейся переводчиком при посольстве. Их смешки и разговорчики прервал звонок, Андрею было слышно хорошо, что говорил помощник посла, и слова «Эритрейский сухогруз» и «Эр-Рияд» его насторожили. Прошедший хорошую школу в Академии, он привык обращать внимание на любые мелочи, анализировать и выстраивать логические цепочки.

Мазур прошел в комнату спецаппаратуры, где записывались все входящие и выходящие звонки. В отличии от туповатого Руденко, Андрей сразу понял, что звонивший говорит правду или почти правду. Слишком глупым был такой вариант розыгрыша, и сам номер звонившего определился как сомалийский. Значит, человек по крайней мере говорил часть правды, а там, где есть часть, возможно и целое.

По защищенному каналу связи он связался с коллегой в посольстве Иордании:

— Привет, Володя. На твоей территории не было случаев похищения российских туристов за последние полгода?

Собеседник, подумав минуту, ответил:

— Нет, Андрей, такого не припомню. А что за вопрос такой? Что вам, эфиопы очередную сказку рассказали про проклятых арабов? Так у них разборки с сомалийцами, еще не то придумают.

— Да нет, все нормально, Володя, просто чувак один звонил в посольстве, говорил про похищение, пиратов, корабль. Просто решил проверить, наверное, это Светлых забухал где-то и решил подурачиться. Ну все, Володя, спасибо, ребятам привет от меня, — Мазур уже собирался положить трубку, когда на том конце провода напряженным голосом спросили:

— Андрюха, подожди. Повтори фамилию звонившего.

— Светлых Александр. Говорит, что его выкрали в Эр-Рияд из Иордании, откуда он сбежал, потом в рассказе были пираты, бегство с корабля и, наконец, он типа в Сомали. Ладно, извини за глупый звонок.

— Стой, Андрюха!

Теперь Мазур отчетливо слышал, как волнуется его коллега в Аммане.

— Когда был звонок? Номер звонившего есть, есть запись разговора? — Никитин говорил быстро, словно боялся, что собеседник сбежит.

Заинтригованный, Мазур выдержал паузу:

— Володя все есть, но ты сам знаешь, что передача таких данных по нашим каналам — только с санкции посла и четвёртого управления.

— Андрей, если эта информация правдива, высший приоритет по ней, одобрено на самом верху. С меня ящик коньяка, лучшего французского. Если хочешь, свяжусь с центром, и у тебя будут развязаны руки, но мне запись и номер нужны прямо сейчас. На кону стоит очень многое, можешь начинать праздновать повышение.

Мазур решил рискнуть и обойти протокол. Уж слишком хорошо он знал Никитина, тот не стал бы так волноваться по пустякам.

— Я понял, Володя, смотри не подведи! Если это утка, ты ничего от меня не получал. И позаботься о следах. Здесь я все подчищу, сейчас вышлю тебе по второму каналу, алгоритм «Лола».

— Принято, насчет коньяка я серьезно. Какой любишь?

— Я предпочитаю виски, «Чивас», — Мазур на самом деле любил виски.

— Окей. Ящик восемнадцатилетней выдержки за мной. Я перезвоню. Жду от тебя подарка, — Никитин отключился.

Мазур задумчиво потер лоб. Может, это его счастливый билет? Он посмотрел на часы, со звонка неизвестного прошло четыре часа.

Скопировав аудиозапись и зашифровав ее по алгоритму «Лола», он отправил через внутренний сервер «Координатор», устанавливавший третичное шифрование по принципу отдельных сегментов цифрового потока. Только тот, у кого был аналогичный сервер, мог получить все части и восстановить послание целиком. Для всех остальных — это был набор цифр и символов, на варианты дешифровки которого ушли бы десятки лет, вследствие количества операций. Протоколы менялись каждые две недели, поэтому даже расшифрованный протокол был неприменим в дальнейшем.

Никитин, прослушав запись, чуть не получил инфаркт от радости, но был слишком опытным специалистом, чтобы сразу ставить начальство в известность, не получив подтверждения. Его компьютерщики быстро вычислили imei телефона, указав на мерцающую точку на карте рядом с населенным пунктом Рас-Хафун. Ближайшая станция сотовой связи, с которой осуществился звонок.

Точка мерцала красным светом, что говорило о том, что в данный момент нет сигнатуры телефона в сети. Никитин так и просидел до утра, не сводя глаз с интерактивной карты. Утром отлучился на полчаса, чтобы принять душ и позавтракать, но оставил сотрудника наблюдать. Лишь ближе к десяти утра цвет мерцающей точки изменился на зеленый: появилась сигнатура телефона.

Надев наушники и включив запись, Владимир набрал номер телефона. Мужской голос собеседника ввел его в ступор. Жанна умерла, обратная трансформация невозможна, уверял полковник Баргузин.

— Алло, я слушаю, — послышался мужской голос.

— Это Светлых Александр?

Никитин старался, чтобы голос не выдал его волнения. Или это ошибка или это бинго.

Отключив телефон после разговора, он вытер вспотевший лоб.

Но как такое возможно? Даже если Александр не был убит и не утонул в море, он не должен был выжить после отключения Жанны от системы жизнеобеспечения. Более того, судя по всему, он обратно имеет мужское тело. Голос был мужским, разговор шел от лица мужчины…

Мужчина все точно сказал про визит в российское посольство. Этой информацией обладали лишь несколько человек. Возможно ли, что операция «Гендерфлюид» оказалось даже более перспективной, чем ожидалось?

Жаль, нельзя сообщить Проскурнову, он проходит реабилитацию после инфаркта.

Никитин выкурил три сигареты, пытаясь успокоиться: если налажает сейчас, вернут домой и пошлют на Кавказ рядовым оперативником.

Но доложить надо было и, прежде всего, непосредственному шефу. Он закрыл компьютер и прошел в специализированную переговорную комнату. Там набрал номер со стационарного телефона. Дождавшись ответа на том конце провода, коротко доложил:

— Личный номер 190119731045, соедините с Виктор Палычем… Виктор Палыч, простите за столь поздний звонок. Есть основания полагать, что интересующий нас объект по операции «Гендерфлюид» жив. Более того, вернулся в прежний облик и в данное время находится на территории Сомали.

Никитин выслушал собеседника, прервавшего его доклад удивленными вопросами, и продолжил:

— Да, Виктор Палыч, труп не нашли. Да, донор не выжил. Сам не понимаю. Я говорил с объектом по телефону, он знает факты, в которые не был посвящен никто, кроме меня! Что? Вероятность? Думаю, вероятность того, что это наш объект, в районе девяноста девяти процентов.

Никитин снова выслушал, делая пометки в блокноте.

— Нет, Виктор Палыч, думаю, не подозревает. Он горит желанием вернуться домой. Думаю, после эвакуации его можно будет ввести в курс дела, предварительно подготовив.

На этот раз собеседник говорил долго, не давая Никитину вставить слово. Когда у него появилась возможность, он переспросил, потому что решил, что ослышался.

— Сокотра? Вы уверены, Виктор Палыч? Это же территория Йемена. Да-да, понимаю, приступаю к выполнению. Доброго вам дня!

Никитин вернулся в свой кабинет: задание шефа было его несколько озадачило. Он должен был встретить Светлых в акватории острова Сокотра, принадлежавшего Йемену. Малый ракетный крейсер «Сторожевой», в настоящее время находившийся в йеменском порту Аден, будет крейсировать в нейтральных водах и совершит рандеву с Никитиным и объектом их операции. Цель Никитина — донести до Светлых необходимость плыть к острову Сокотра. Как последний это сделает, не обсуждалось. Но Владимир знал по своему опыту, что он должен натолкнуть Александра на необходимость такого шага.

После последнего рейда «Сторожевого» в прибрежные воды и захват пиратов поднялся дипломатический скандал. Американцы, считавшие Сомали своей зоной интересов, прислали две Ноты, посол РФ в США дважды вызывался в Белый Дом. Всю эту ситуацию Палыч изложил Никитину в двух словах, добавив в конце, что, если нет других вариантов, Никитин хоть на надувной лодке, но должен доставить Светлых к Сокотре, где их подберет «Сторожевой».

Точка по-прежнему мерцала зеленым цветом. Никитин набрал номер и после нескольких звонков снова услышал отрывистое:

— Алло!

— Александр, это снова Владимир. У меня есть две новости, хорошая и плохая, начну с хорошей. Операция по вашей доставке на Родину одобрена, ей присвоен высший приоритет.

— А в чем плохая новость? — собеседник нервничал и не старался этого скрыть.

— Плохая в том, что у нас нет дипломатических отношений с Сомали и несколько дней назад наш военный корабль наломал там немного дров. Мы сейчас на ножах с американцами. Мне трудно это вам говорить, Александр, но вы должны добраться до прибрежных вод острова Сокотра. От вашего городка это примерно триста километров на юго-восток.

Никитин замолчал. Слышно было как собеседник дышит в трубку, потом звук исчез. «Прикрыл микрофон рукой», — догадался оперативник. Через минуту Светлых заговорил:

— Вы всем попавшим в беду соотечественникам предлагаете преодолеть триста километров по океану, чтобы они могли попасть домой? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Я думаю, что у меня получится, но есть одно условие!

— Говорите. Я слушаю вас, — Никитин еле сдержал ликование, не придется ему на утлом суденышке плыть триста километров, рискуя нарваться на пиратов.

— Со мной будет парень, местный, который помогает мне. Мы заберем его в Россию — у него здесь погибла семья, и вина за это на мне. Я уже потерял одного друга, который умер, защищая меня, больше не допущу смертей по своей вине.

— Вы говорите про Бадра? Мы знаем, что этот человек спас вам жизнь, мы считали, что и вы погибли. Я понял ваше условие, у меня нет полномочий ответить вам сразу, но уверен, что этот вопрос будет решен положительно. По-вашему, когда вы сможете прибыть?

В трубке установилось молчание, через минуту послышался голос Александра:

— Думаю, что к завтрашнему обеду будем в районе Сокотра. Небольшая рыбацкая моторная лодка с одним парусом, без названия, борта крашены серой краской.

— Вас понял, Александр. Вас будет ждать корабль военно-морского флота России. Я встречу вас и еще, помните, никакого риска. При малейшей опасности возвращайтесь назад, будем думать о других вариантах.

— Последние пять месяцев моей жизни — риск каждый день. Не думаю, что это плавание опаснее любого моего дня за прошедший период. Только не подведите меня, я не хочу проплыть триста километров, чтобы потом оказалось, что вас там нет, и этого требовала ситуация.

— Александр, не беспокойтесь. Я буду там, даже если для этого придётся развязать третью мировую войну.

Никитин услышал, как хмыкнул его собеседник.

— Хорошо, ждите. Если случится непредвиденное, я позвоню вам. До встречи!

Светлых отключился, а Никитин так и остался сидеть с открытым ртом. У него было полное досье на Александра, начиная с учебы в школе: это был высокий, сильный парень, но со спокойным характером, бухгалтер, выбравший тихую сидячую работу, немного стеснительный. Сейчас с ним разговаривал другой человек, закаленный и зрелый. Его поведение больше подходило на сотрудника силовых ведомств или разведчика, даже слова были краткие, емкие, никакой воды в речи.

«Что же с тобой сделала жизнь, Саша, что ты так быстро заматерел?» — подумал оперативник, глядя на экран: мерцавшая зеленым точка сменила цвет на красный.

* * *

Отключившись от собеседника, я посмотрел на Аймана, слушавшего наш разговор с открытым ртом, и переводил ему детали, пока парень наконец не понял все. Его согласие покинуть страну я получил еще во время разговора: мы оба понимали, что лишний рот не нужен никому, а возможности построить новый дом у него не будет еще долго.

Бандиты, получившие отпор и потерявшие главаря, скоро перестроятся и придут за ним. И даже наличие нескольких стволов в поселке никак не повлияет на общий расклад, рыбаки будут разбиты и покорятся. Единственным верным решением для Аймана было покинуть страну, его документы сгорели в доме, и сейчас только я мог ему помочь. После смерти Бадра, которую я переживал внутри себя, я решил, что больше по моей вине не пострадает ни один небезразличный мне человек.

Мысли вернулись к Никитину, во время разговора с ним еле сдержался, чтобы не обложить его матом: мне предлагалось самостоятельно добраться до острова в трехстах километрах. Рыбацкая лодка Аймана мало подходила для таких дальних плаваний, но выбора не было. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», — в очередной раз убедился в правильности этой фразы.

Этот мудак из посольства будет себе находиться на военном корабле, а мне с парнем предстоит пересечь море, кишащее акулами и пиратами. И неизвестно, кто из них представляет большую опасность.

Дважды во время разговора с Никитиным брал минутный тайм-аут: в первый раз получил согласие Аймана покинуть Сомали вместе со мной, во второй раз спросил насчет возможности добраться до Сокотра. Если в первом случае Айман согласился сразу и без условий, удивив меня своей решимостью, второй вопрос вызвал затруднение. С его слов, так далеко он не плавал, но имел представление, где находится остров и надеялся с Божьей помощью его достичь, что, впрочем, меня мало утешило. Я больше привык полагаться на трезвый расчет и технические данные, чем на помощь свыше.

Мы двинулись в обратный путь. Следовало подготовиться к дальнему плаванию, сохраняя в секрете приготовления. По моей просьбе в поселке Айман пустил слух, что мы планируем опуститься на север вплоть до кенийского побережья и попробовать поймать голубого марлиня. Тогда наши серьезные приготовления не должны были вызывать вопросов. Айман умудрился даже достать два спасательных жилета у местного продавца, пообещав ему первому продать пойманного марлиня. Он тщательно проверил свою лодку, заправил бак топливом и умудрился достать две канистры по двадцать литров. Еду в дорогу нам обещала жена дяди Аймана, прогноз погоды, озвученный с радиоприёмника в магазинчике, обещал волнение на море не больше трех баллов.

Ночь мы провели в доме дяди парня, имя которого я не знал, потому что все называли его «шкипер». В молодости он работал на большом промысловом корабле в должности старшего помощника, пока гражданская война не лишила его корабля и работы. Когда я уже думал, что все спят, Айман легонько толкнул меня в бок:

— Алекс, можно спросить, ты не обидишься?

Ну вот, что не спится человеку? Завтра предстоит тяжелый день, встать надо в пять утра, чтобы до вечера успеть попасть на место рандеву.

— Спрашивай, — бурчу в ответ, чтобы быстрее отвязался.

— Алекс, когда я выловил тебя в море, на тебе были женские вещи под формой. Ты bugger?Только не обижайся, Алекс, что так говорю, — рыбак засопел носом, выдавая волнение.

— Айман, я не знаю, что значит bugger, но, если ты спрашиваешь, отвечу: эта одежда оказалась на мне не по своей воле и, если ты еще раз поднимешь эту тему, я из тебя сделаю этот самый bugger, что бы это слово не означало.

— Хорошо, Алекс, я все понял, я так рад, что ты не bugger, — сомалиец отвернулся и через несколько минут захрапел.

Я же еще больше часа не мог заснуть, вспоминая смерть Бадра, этого удивительного и очень достойного парня, чья жизнь оборвалась лишь потому, что наши пути пересеклись. Может я действительно проклят, может реально «ant mlaon»?

Глава 6. Шторм

Не успел я сомкнуть глаз, как меня стал тормошить Айман:

— Алекс. Вставай, нам пора выходить в море.

— Сколько времени? — спрашиваю, позевывая. Вставать не хочется категорически, я ведь только прикрыл глаза.

— Время утреннего намаза, — отвечает сомалиец, уже успевший принять омовение и готовящийся к молитве.

Значит, сейчас пять утра.

Нехотя сажусь на матрасе, разложенном прямо на полу — нас разместили в проходной комнате, которая через пустой дверной проем объединена с кухней. На кухне слышна возня с посудой, видимо, нам готовят завтрак. Здесь все встают ни свет ни заря и ложатся очень рано. Не могу привыкнуть к такому режиму.

Умывшись, прохожу на кухню. На столе свежеиспеченные лепешки и молочный суп из козьего молока. Гадость, но здесь ее лопают с удовольствием. Айман присоединяется ко мне, мы в темпе завтракаем, вместо кофе нам наливают молочный чай с солью и с травами. Пью только чтобы не обидеть хозяйку. Несколько лепешек и кусок холодной отварной рыбы заворачиваются в тряпицу, через секунду туда добавляется бесформенный кусок козьего сыра, щедро посыпанный солью.

Из дальней комнаты появляется «шкипер», который благословляет нас на рыбалку: поймать голубого марлиня в этих водах считается неслыханной удачей.

Тепло попрощавшись с гостеприимными хозяевами, выходим на улицу. Со стороны моря несет свежим ветерком. Поеживаюсь от свежести, проникающей под мою латаную рубашку.

Айман отталкивает лодку от пирса и прыгает на борт, берет весло и начинает отгребать в море, не включая мотор и не ставя паруса. На мой вопрос отвечает, что в бухте ветер с моря и парус не поможет, а мотор не включает, чтобы не будить спящих. Когда мы оказались на расстоянии больше трехсот метров от ближайших домов, он заводит мотор. Лодка бодро идет в сторону выхода открытого моря. Мыс Рафун довольно сильно вдается в море, полчаса тратим, чтобы его обогнуть.

Когда мы уже направляемся в море, самсунг в кармане пищит: пришло эсэмэс и есть антенна. Видимо, здесь есть или станция, или ретранслятор. Та часть города, где живут люди побогаче. Эсэмэс было от Никитина:

— Все по плану?

Отвечаю односложно «да», затем, подумав, отсылаю второе эсэмэс: «Будем на месте до вечера, не подведи».

Пользуясь наличием сигнала, лезу в Гугл, узнать, что за зверь этот Сокотра:

«Соко́тра — архипелаг из четырёх островов и двух скал в Индийском океане у побережья Сомали, примерно в 350 км к югу от Аравийского полуострова. В состав архипелага входят три обитаемых острова (Сокотра, Абд-эль-Кури и Самха), необитаемый остров Дарса, а также скалы Сабуния и Каль-Фираун. Общая площадь архипелага — 3796 км².

Архипелаг является частью мухафазы Сокотра[1][2] Республики Йемен. Территориально поделён на две «мудирии» (района): Хадибо (с административным центром в одноимённом городе) и Калансия и Абд-эль-Кури (с административным центром в городе Калансии). Название «Сокотра» происходит из санскрита и означает «Остров Счастья». Архипелаг является жемчужиной Аравии, поскольку здесь сохранились уникальные флора, фауна. Первозданная природа Сокотры привлекает ученых, любителей экотуризма и спокойного отдыха…»

Больше прочитать не успеваю, исчезает сигнал. Выйдя в открытое море, Айман глушит мотор и поднимает парус, объясняя мне:

— Сейчас нас понесет на юг сомалийское холодное течение. Парусом буду выбираться на край течения, чтобы сокращать расстояние между нами и Сокотрой. Почти достигнув первой оконечности сомалийского рога, отвернем на восток. Тогда мы сэкономим топливо и к вечеру будем недалеко от острова. Если я возьму курс по диагонали, нам просто не хватит топлива, и мы будем зависеть от ветра, а с одним парусом против ветра далеко не пойдешь.

Закончив мне объяснять, рыбак опускается на банку, и часа два мы плывем по течению молча. Когда уже прошло немало времени, Айман опускает руку в воду и, попробовав воду на вкус, говорит:

— Вода становится теплее, это теплое аравийское течение Агульяс, скоро нам поворачивать в восточном направлении.

Его «скоро» растягивается на три часа, и рыбак меняет курс, когда на мобильном высвечивается цифра одиннадцать часов дня. Еще час мы плывем под парусами, потом скорость падает, потому что встречный ветер довольно свежий. Айман спускает парус, крепит его к мачте веревками и запускает мотор.

— Сколько нам плыть до острова? — спрашиваю я, перекрикивая шум работающего дизеля.

— Думаю, четыре-пять часов! — кричит он в ответ.

Скорость у нас существенно возросла, нос лодки зарывается в волны, нас окатывает солеными брызгами. Через полчаса волнение на море становится сильнее, теперь уже волны захлестывают лодку. На дне скопилась вода по щиколотку. По примеру Аймана, беру срезанное дно пластиковой бутылки и начинаю вычерпывать воду.

Рыбак снижает скорость, вода окатывает нас меньше, но и ползем мы с черепашьей скоростью. Волны идут на нас прямо по курсу, пока еще невысокие: поднимаясь, мы снова опускаемся. Эти сомалийские горки начинают меня нервировать. Не замечал за собой морской болезни, но сейчас тошнит. Айман, заметив мое состояние по бледному лицу, достает из кармана пакетик. Там смесь, похожая на мелко порезанную травку.

— Положи под губу, — кричит он. — Это поможет тебе.

Послушно кладу смесь между десной и губой и едва сдерживаю крик. Обожгло не на шутку, но эффект достигнут, тошнота прошла.

С востока начинает темнеть: темно-лиловая полоса понемногу захватывает край неба, расширяясь в нашем направлении. Показываю пальцем рыбаку, его лицо встревожено. Он долго смотрит в том направлении, дважды сует палец в рот и выставляет его наверх с интервалом в несколько минут, затем перебирается ко мне на нос:

— Алекс, с востока идет ураган, надо поворачивать обратно. Наша лодка не выдержит, если волны станут выше.

— Через сколько ураган будет здесь?! — приходится говорить громко, мешает шум мотора и волны, которые постоянно бьются о лодку, создавая шумовой фон.

— Самое позднее через три-четыре часа, — отвечает мне Айман, — ветер свежеет каждую минуту, может и быстрее нас настичь.

— А сколько нам до острова примерно еще плыть?

Айман задумывается:

— Часа два, если немножко увеличить скорость. Но мы рискуем перевернуться, если волна ударит в борт. Что будем делать, возвращаемся?

Я пытаюсь принять решение: если плыть дальше и ураган нас настигнет раньше, чем мы доплывем до острова, мы рискуем утонуть. В то же время, даже развернувшись, мы все равно рисуем попасть под ураган. Если мы успеем добраться, то на борту военного корабля ураган нам не страшен и, более того, это мой билет домой, после стольких приключений. А если вернемся назад и я не смогу связаться с Никитиным, неизвестно, как все обернется в дальнейшем.

— Айман, ты говорил, что наша жизнь и смерть определена с рождения? И чтобы ни делали, все будет только так, как нам уготовано Всевышним?

— Да, Алекс, именно так и будет!

— Тогда вперед! Я не думаю, что всевышним мне уготована смерть в океане, после всего что я пережил. Айман, если нам предопределено умереть сегодня, мы умрем, даже повернув назад, если нам суждено остаться в живых — ураган нам не повредит. Плывем дальше! Мы доберемся, мы прорвемся, согласен?

— ИншаАллах! (На все воля Аллаха)

Не говоря больше ни слова, Айман вернулся на корму и снова взял управление в руки.

Спустя час я в глубине души пожалел о принятом решении.

Смотрю на невозмутимое лицо рыбака, который бесстрастно всматривается вдаль, морщась, когда брызги попадает на лицо. Темно-лиловое небо уже почти над нашими головами, мелкий колючий дождь хлещет, бросая капли почти горизонтально при порывах ветра.

Волны стали заметно выше. Айман знаками показывает мне, что самая пора надеть спасательный жилет. Одеваю, натягиваю ремешки креплений, чтобы жилет плотно сидел на груди. Видел в одном фильме, как неплотно подогнанный жилет стал причиной гибели человека, когда, сместившись к животу, за счет смещения центра тяжести утопил спасаемого.

— Сколько нам еще плыть, Айман?! — кричу сквозь шум мотора и шум ветра.

— Один час, — показывает мне рубак рукой.

Он тоже одевает жилет, теперь мы похожи на неуклюжих мишек в ярко-оранжевых одеждах.

Небо над нами теперь уже заволокло тучами окончательно, некоторые волны достигают трех метров, у меня замирает сердце, когда лодка, взобравшись на гребень такой волны, ныряет вниз. Но Айман — молодец, сидит неподвижно, успевая повернуть лодку носом к набегающей крупной волне.

Он еще немного скинул скорость, и теперь мы продвигаемся очень медленно, больше стараясь не подставиться под волну. Меня швыряет от борта к борту, я судорожно цепляюсь за планшир лодки, пальцы рук белеют от напряжения.

Темное небо прочеркивают молнии, спустя некоторое время раздаются оглушительные раскаты грома. Дождь усиливается, ветер становится порывистым и дует с разных сторон.

— Мы в центре урагана! — кричит мне Айман.

Слышу его урывками, скорее догадываюсь по движениям губ.

Мне кажется, что уже прошло больше часа с момента, как я спрашивал, сколько нам еще плыть.

Видимость упала, дождь льет как из ведра, я промок насквозь. Вычерпывать воду просто не успеваем. Я смотрю, как медленно поднимается уровень воды в лодке. Это конец. Я понимаю, что максимум десять минут, и все, волны начнут захлестывать водку.

Понял это и сомалиец. Он знаками подзывает меня и, крича в ухо, объясняет, чтобы все время держал нос лодки перпендикулярно волне. Оставив меня, он ныряет в угол лодки, где есть небольшой встроенный шкаф, и достает из него два спасательных круга, которые связывает между собой веревкой.

Айман машет мне рукой, показывая бросить румпель и идти к нему. Внезапно устанавливается небольшое затишье, поверхность моря рябит, но крупных волн нет.

— Шторм закончился?! — кричу сомалийцу прямо в ухо.

Вместо ответа, он привязывает куском веревки мою левую руку к спасательному кругу.

— Зачем это? Что ты делаешь?

Айман не отвечает мне, торопливо привязывая свою левую руку ко второму спасательному кругу. Я помогаю ему затянуть узел.

— У нас есть жилеты, зачем это, — на этот раз Айман меня услышал, повернувшись ко мне он вытягивает руку, указывая на горизонт:

— Кiller wave (волна убийца).

Смотрю по направлению его пальца, и даже при плохой видимости вижу, как огромная стена водяной массы движется на нас, закрывая серый горизонт. У меня холодеет в груди. Не отдавая себе отчет, зачем я это делаю, начинаю громко считать вслух:

— Один, два, три…

При счете «семнадцать» лодка уходит из-под ног, меня поднимает, как на гигантской карусели, больно впивается в руку веревка, и с размаху швыряет о водяную стену, ослепшего, оглушенного, вырывая из готовой разорваться груди последние жалкие остатки воздуха.

* * *

Капитан первого ранга Алексей Зотов находился в своей каюте на «Сторожевом», болтавшемся на рейде порта Аден в Йемене. В морском международном праве существовали ограничения, связанные с пребыванием военных кораблей в портах иностранных государств. Завтра заканчивается срок десятидневного нахождения на рейде порта Аден, поэтому он ожидал шифрованной радиограммы с указанием следующего порта, куда следовало держать курс.

Когда в дверь каюты постучали, он не удивился, велев войти радисту. Пробежав глазами текст дешифровки, Зотов поднял глаза на вошедшего:

— Есть полное соответствие по кодам методом двойной проверки?

— Так точно, Алексей Иванович.

— Свободен, — отдав честь радист закрыл за собой дверь, капитан снова взял в руки дешифровку.

В ней говорилось, что в течении дня на военное судно прибудет атташе посольства РФ в Иордании. Требовалось следовать его приказам вплоть до открытия недружественного огня.

За последний месяц это было второе поручение подобного рода. Обматюкав штабных крыс, не понимающих реалий в морском деле, Зотов передал приказ старпому: «походная готовность номер один».

Когда поздней ночью на корабль прибыл Никитин, судно было в готовности покинуть порт. Связавшись с управлением порта, Зотов передал благодарность за предоставленный рейд в порту, и «Сторожевой», поднимая буруны, двинулся в сторону Африканского рога, держа курс на прибрежные воды острова Сокотра.

Никитин — которому Зотов выделил свою каюту, сам расположившись в каюте старпома — ввел в курс дела капитана фрегата:

— Завтра в районе между тремя часами пополудни и семью часами вечера мы должны подобрать двоих людей с рыбацкой шхуны в этом квадрате, — палец Никитина завис в воздухе, затем уверенно указал на прибрежные воды острова Сокотра.

— Мы берем их в территориальных водах острова или в международных? — вопрос Зотова был логичен, вход в территориальные воды без согласования с местными властями чреват конфликтом.

Вместо ответа Никитин открыл ноутбук массивного вида, включил его. Подождав, пока загрузится программа, он казал на красную, мигающую точку в район мыса Хафун.

— Вот наш объект. Мы отследим его и перехватим на границе территориальных вод. После вашего последнего рейда в прибрежные воды Сомали был большой скандал. Воды Сокотра — единственное место возможного рандеву, потому что здесь и здесь по данным разведки, — атташе показал две локации на карте в прибрежных водах Сомали, — сейчас находится группировка кораблей НАТО. Наша цель — взять наших людей, не потревожив осиного гнезда.

— Когда объект выйдет нам навстречу? — Зотов хотел найти оптимальную точку перехвата.

— Думаю, или сегодня под утро, или в данный момент собирается, с учетом расстояния, — Никитин свернул программу, поколдовал в своем ноутбуке и объяснил: — В данный момент телефон выключен, но сигнатура его прослеживается, нам не составит труда следить за его передвижением.

Зотов задачу понял. Оставив Никитина, он поднялся в рубку, где принял командование у старпома.

Выйдя в открытое море, капитан включил радар на десять секунд, демаскировав корабль и убедившись в отсутствии потенциально опасных целей в точке рандеву, скомандовал в машинное отделение:

— Слушать мою команду! Обе машины — полный впер-р-ред!

Крейсер рванулся вперед. Расчётное время прибытие было три часа пополудни. Капитан откинулся в кресле, гадая, чем вызван такой интерес службы разведки к объекту в рыбацкой лодке.

Отослав эсэмэс Александру, Никитин решил вздремнуть. Проснувшись через два часа, увидел ответное, в котором его просили быть на месте встречи. Точка на экране снова мерцала красным цветом, медленно двигаясь к югу. «Сторожевой» вынужден был сделать небольшой крюк в сторону Омана, потому что гидроакустик обнаружил наличие субмарины в двадцати милях от крейсера. На дезориентацию противника ушло около часа, теперь корабль шел на малом ходу, соблюдая меры предосторожности. Никитин кусал губы от нетерпения, но вмешиваться в работу капитана не стал. Лишь когда сонар доложил, что субмарина вне зоны действия и их курс не может быть определен, крейсер вернулся на прежний курс, увеличивая скорость.

Еще за два часа до рандеву информация о надвигающемся грозовом фронте была на столе у Зотова ожидалось пятибалльное волнение — легкая рябь для такого гиганта как «Сторожевой». Зайдя в каюту, он увидел, что Никитин спит прямо в одежде. Передумав его будить, капитан вернулся в рубку.

В половине четвертого крейсер лег в дрейф в двенадцати милях от северного побережья острова Сокотра. В ста милях севернее бушевала гроза, волнение моря усиливалось. Шторм шел мимо крейсера, задевая его по касательной, шел на побережье Сомали. Включив радар, Зотов не обнаружил в радиусе ста милей целей, похожих на маленькое суденышко.

— Почему мы остановились, Алексей? — потягиваясь, шел навстречу Никитин.

— Мы на точке встречи, — коротко по-военному ответил Зотов, недовольный фамильярностью штабной крысы.

— Как на месте? По монитору лодка от нас в ста километрах!

В голосе Никитина промелькнула растерянность. Круто повернувшись, он бросился в капитанскую каюту, сопровождаемый Зотовым. Погода меж тем ухудшалась, волнение мор было не менее трех баллов и ветер крепчал с каждой минутой. Половину неба с северо-востока заволокло тучами.

В каюте Никитин открыл ноутбук и включил программу отслеживания: мерцающая красная точка была северо-восточнее на целый градус. Никитин посмотрел на капитана, склонившегося над его плечом:

— Алексей Иванович, сколько времени нам потребуется до контакта с объектом на полном ходу? — теперь голос был просительный.

— Не менее двух часов. Но, боюсь, мы не успеем, — Зотов постарался, скрыть неприязненность в голосе.

— Почему?

Никитин даже съежился от слов капитана крейсера.

— Это, — Зотов ткнул пальцем прямо в мерцающую точку, — самый центр штормовой бури. И если над вашим человеком не приглядывают с небесной канцелярии, рыбацкой шхуне не продержаться два часа в эпицентре шторма.

Тем не менее, не глядя на потерянного Никитина, он подошел к переговорному устройству и скомандовал:

— Внимание, рубка, говорит капитан! Курс норд-ост семьдесят градусов, обе машины полный вперед! — Вернувшись к столу, на котором стоял ноутбук, Зотов прошептал: — Держитесь, мы идем.

Никитин только благодарно посмотрел на капитана:

— Если мы успеем, капитан, я ваш вечный должник. Но почему мы не встретились с лодкой, ведь у них было достаточно времени?

— Буря относит их на северо-восток, — Зотов снова подошел к переговорному устройству: — Внимание, машинное отделение, говорит капитан! Выжать максимум из двигателей, снять ограничители мощности!

Двое мужчин в каюте капитана полчаса неотрывно смотрели, как сокращается расстояние до мерцающей точки на карте.

— Еще час, и мы встретимся, — Зотов вытер вспотевший лоб, напряжение Никитина передалось и ему.

Они переглянулись и снова уставились в монитор. Словно издеваясь над ними, мерцающая точка вспыхнула в очередной раз и погасла.

Глава 7.Из огня да в полымя

Что-то с невероятной силой ударило меня по ребрам: открытый в диком крике рот захлестнуло водой. Вращаясь в темной толще воды, я потерял ориентацию, где небо и где море. На какой-то момент спасательный жилет и круг вытянули меня из глубины: я увидел серое в разрывах небо и снова ушел под воду. Когда меня вытолкнуло второй раз, почувствовал, как рука Аймана хватает меня за шиворот. Стало немного дышать, гигантская волна ушла, теперь удавалось держать голову выше волн, подскакивая на них, как поплавок.

Дождь продолжался с прежней силой, холодный он, больно сек по лицу и плечам. Аймана тоже хорошо потрепало, багровый след тянулся от левого глаза к скуле, где ссадина кровоточила.

Наши спасательные жилеты и круги, к которым были привязаны руки, хорошо держали на воде. Мне показалось, что высота волн стала немного меньше. Недалеко от нас виднелась наша лодка килем вверх, с каждой секундой удаляясь от нас.

У меня была острая боль в правом подреберье, из-за которой каждый вдох отдавался неприятными ощущениями. Свист ветра был все еще силен, мне пришлось напрягаться, чтобы меня услышал сомалиец.

— Доплывем до лодки, попробуем перевернуть ее.

Айман отрицательно помотал головой, показывая на свою левую руку, вывернутую под неестественным углом. Лодка продолжала отдаляться, уменьшая наши шансы на спасение. Повозившись, мне удалось распутать свою левую руку, превозмогая боль в подреберье.

Отплыв на несколько метров, я понял, что лодку мне не догнать, каждый гребок правой рукой отдавался такой болью, что я еле сдержался, чтобы не закричать. Гребя левой, вернулся к Айману и вцепился в круг. Так мы держались, помогая друг другу около двух часов, когда шторм реально не стал ослабевать.

В последний раз поднявшись на гребень волны, я увидел, как наша перевернутая лодка скрылась из глаз. Волнение моря еще продолжалось, но уже было не таким сильным, дождь тоже ослабевал. Айман держался неплохо, хотя вывихнутая рука ему приняла сильную боль, несколько раз я слышал его стоны, когда мы неудачно соскальзывали с гребня волны.

Наступила ночь, волны уже были не выше метра, но дождь продолжался, хотя и с меньшей интенсивностью. Небо по-прежнему было в тучах, луны и звезд не было видно. Мне даже удалось задремать, положив подбородок на спасательный круг.

Когда я проснулся, ветра практически не было и дождь прекратился, небольшие волны плавно покачивали нашу сцепку из тел и спасательных кругов.

Далеко в стороне мелькнул огонек, увеличиваясь и постепенно уменьшаясь в размере. Вначале мне показалось, что это свет маяка, но в следующий момент осенило, что это поисковый прожектор.

— Помогите! Мы зде-е-есь! — закричал я из-за всех сил, и острая боль пронзила ребра справа.

Боль была такая, что на минуту я даже не мог дышать. Айман, проснувшийся от моего крика, увидел огонек и тоже стал кричать на английском. С отчаянием я смотрел, как свет удаляется, становясь меньше в диаметре: сколько до него было, пару километров или пару десятков, не разобрать. Но не было шума работы двигателя корабля, по крайней мере мы его не слышали, как ни вслушивались.

Волны становились меньше, ветер стих совсем, уже ничто не напоминало о разыгравшейся недавно буре. Ужасно хотелось пить, щипало глаза от соленой воды, рот и носоглотка горели.

— Айман, — позвал я рыбака, но он не откликнулся. «Неужели он умер?» — мысль ужаснула мысль, но рыбак был жив, он вяло пошевелился во сне. Несмотря на то, что мы находились в теплых водах, было холодно. «Если нас не спасут в ближайшие сутки, мы умрем от переохлаждения или акулы съедят», — мысль об акулах заставила инстинктивно поджать ноги.

Я попытался грести левой рукой, но боязнь упустить спасательный круг победила. Кое-как я закрепил обрывок веревки от круга на левой руке, терпя боль в подреберье.

Когда я очнулся в очередной раз, на западе зачинался рассвет. Четверть солнечного диска поднялась над водой, обещая согреть с утра и изжарить нас к вечеру. От голода сосало под ложечкой, от жажды хотелось выпить соленую воду, но это лишь ухудшило бы ситуацию.

Айман снова спал, а может, был без сознания. Я и сам был истощен. Смотря, как выше поднимается солнечный диск, подумал, как это глупо, умереть в океане, вернувшись в свое тело. Стоило пройти столько испытаний и приключений, чтобы вот так закончить свою жизнь?

Громкий гудок корабля, прозвучавший недалеко и так неожиданно, чуть не заставил испачкать штаны. С трудом повернув голову назад, я увидел черную громадину, надвигающуюся прямо на нас.

— Айман, проснись, — парень вздрогнул от моего крика. Щурясь от солнечного света, недоуменно посмотрел на меня.

— Айман, корабль, — проследив за моим взглядом, он, скривившись от боли в вывихнутом плече, замахал здоровой рукой:

— Help, Help!

Снова протяжный гудок — и я вижу, как мимо, нас метрах в ста, проходит нос корабля, появляются борта, усеянные рядом иллюминаторов, и минуту спустя, в поле зрения появляется корма.

— Блядь, вы слепые суки! Куда вы мимо плывете, мать вашу?! — заорал я, прерывая крик неудержимой рвотой, отдающей приступами боли по всему телу.

Снова перехватило дыхание. Корма корабля была уже в метрах двухстах от нас, когда снова послышался короткий гудок и звон корабельной сирены. Волны, расходившиеся за кораблем, дошли до нас, покачивая, как младенцев в люльке.

Судно медленно остановилось. До моего слуха долетали отрывистые слова, смысл которых не удавалось разобрать. Спустя небольшое время, показавшееся мне вечностью, я услышал новый звук. Приподняв нос, на нас летела резиновая лодка, в которой мне удалось разглядеть троих людей.

«Спасены», — мелькнула мысль прежде, чем я отключился.

* * *

После того, как мерцающая точка на интерактивной карте исчезла, Зотов невольно положил руку на плечо Никитину:

— Это еще ничего не значит. Что давало сигнал?

— Сотовый, — упавшим голосом ответил подавленный Владимир.

— Его могли выронить в воду, — предположил капитан, хотя в душе считал, что если телефон и выпал, то вместе с владельцем.

Никитин не ответил, просто тупо смотрел на монитор, обхватив голову руками.

Через сорок минут «Сторожевой» был в тех координатах, где в последний раз телефон объекта подавал признаки жизни. Высокие волны и шквалистый ветер мешали поискам. И речи о том, чтобы спустить катер при таком волнении, не могло идти. Через восемь часов поисков удалось найти перевернутую вверх дном лодку, но людей рядом с ней не было. При первых лучах солнца не спавший всю ночь Никитин сдался:

— Прекращаем поиски Алексей Иванович, невозможно выжить в такой шторм людям без спасательных средств.

Осмотр лодки дал однозначный ответ: на лодке не было ни шкафчика для спасательных жилетов, ни места для крепления спасательного круга.

Зотов отдал команду, крейсер лег на курс, собираясь вернуться в Средиземное море на российскую базу в Тартусе. На локаторе в рубке виднелась объемная тень корабля, находившегося в двадцати милях от крейсера:

— Идентифицировано судно? — задал вопрос капитан, принимая командование судно.

— Так точно, грузовое, — ответил старпом.

— Запросите информацию о людях в море. Не спасали ли они вчера и сегодня пострадавших?

Старпом связался с грузовым кораблем по коротковолновой рации. Получив отрицательный ответ, Зотов махнул рукой:

— Старпом, проложите курс, идем на базу. Хватит нам приключений в индийском океане.

Получив указание от военного корабля опознать себя и ответив отрицательно на вопрос о спасенных в море, капитан ролкера Думиса Клейтон задумался (Сролкер — судно с горизонтальным способом погрузки-выгрузки, (от англ. ro-ro (roll on-roll off) закатывать и выкатывать). Они перевозят колесную технику и железнодорожные вагоны. Эти суда хороши тем, что для них не нужно специально оборудованных грузоподъемным оборудованием причалов. Достаточно стандартного или прямоугольного причала, куда суда кладут так называемую рампу (аппарель), по которой колесная техника заезжает на судно)

Конечно, проще было ответить правду и передать спасенных полунегра и белого, но рисковать возможным досмотром судна он не хотел, учитывая контрабандный товар. Кроме того, Думиса, этот чистокровный зулус, еще помнивший ужасы апартеида в ЮАР, ненавидел белых.

Его корабль «Трансвааль», на котором он уже ходил капитаном седьмой год, помимо техники для горнорудной компании «Tau Tona», добывавшей золото в провинции Гаутенг, перевозил оружие для последующей продажи сепаратистам в Лесото, который, как считал зулус Думиса, должен стать частью ЮАР.

Ночью они попали в шторм, который не был страшен таким гигантам, как его «Трансвааль», а утром наткнулись на двоих: смуглого парня, в чьих жилах несомненно текла африканская кровь и белого парня, которых в данный момент осматривал доктор Нбеле в маленьком лазарете.

Трансвааль шел из Китая. В последнее время желтолицые теснили белых на черном континенте по всем фронтам: открывались дипмиссии, школы, больницы, китайские заводы и фабрики строились в каждом городе. Думиса не строил иллюзий насчет китайцев, просто на данный момент их цели совпадали, это было взаимовыгодное сотрудничество. Он привозил с Китая оборудование для горнорудных работ и, контрабандой, стрелковое оружие, а в Китай возил масла, руды и концентраты железные, включая обожженный пирит.

Сейчас «Трансвааль» шел к северу вдоль сомалийского побережья, держась расстояния около восьмидесяти миль: места были неспокойные. Капитан прошел в лазарет, где доктор Нбеле, закончив осматривать спасенных и оказав им помощь, мыл руки. Оба больных спали после седативных препаратов.

— Что скажешь, Абибонга?

Думиса давно знал доктора, они вместе выросли в пригороде Кейптауна, в резервации, где черным запрещалось все, кроме спокойной смерти. Но если Думиса Клейтон пошел в море и с шестнадцати лет батрачил на белых за гроши, пока к власти не пришел Нельсон Мандела, то Абибонго Нбеле умудрился попасть в Алжир, где стал врачом и вернулся на Родину. Думиса увел его из госпиталя, удвоив заработную плату, и уже шестой год доктор работал на корабле.

— У черного вывих плечевого сустава и обезвоживание. Вывих я вправил, через пару дней будет как новенький. Что касается белой мрази, то у него перелом нескольких ребер справа, без рентгена больше ничего не могу сказать. Возможно, есть повреждения внутренних органов, его состояние похуже, — Нбеле включил электрический чайник: — Выпьем чаю, босс?

— С удовольствием, — Думиса присел за маленький столик, на котором еще лежал бинт и пара шприцов. — И что мне с ними делать? Кормить, пока не придем в Дурбан? Они даже отработать свой проезд не в состоянии. Может, выкинуть их за борт, зачем с ними возиться?

— Стареешь ты, Клейтон, стареешь, хватка уже не та! Помнишь, о чем мы мечтали в резервации Кейптауна? Как станем хозяевами жизни, как белые будут на нас работать, как заставим их испытать на себе то, что двести лет испытывали наши предки и мы. Продай ты их на рудник. Чем они лучше черных, работающих там за кусок хлеба? — Абибонго разлил чай по чашкам, которые достал с маленького шкафчика.

— Твоя правда, друг! Это будет их плата за проезд. Кстати, кто они, с какой страны? — Думиса сделал осторожный глоток, стараясь не обжечься.

— Никто, у них нет документов, значит, они никто и звать их просто рабы. Зачем рабам имена? Назовем одного Уайт, второго Браун.

Мужчины синхронно засмеялись шутке, дальше обсуждая вопрос прихода и разгрузки в порте Дурбан.

* * *

Очнувшись, я не понял, где нахожусь. Надо мной находился скошенный потолок похожий на те, что устраивают в мансардном этаже, на котором горел длинный плафон, больно резавший глаза. Повернув голову, увидел Аймана на такой же металлической кровати, лежавшего под белой простыней.

Увидев, что я проснулся, сомалиец обрадовался, но к моему удивлению, начал шептать на английском, вставляя слова из своей речи, постоянно озираясь в сторону двери:

— Алекс, мы на корабле, это странный корабль. Врач не говорит ни названия, ни куда мы плывем. И еще он такой здоровый, словно мясник, а не врач.

Айман заткнулся, потому что дверь в комнату открылась, пропуская мужчину в белом, довольно мятом халате.

Айман был прав, если вошедший был врачом, то ему стоило лечить слонов и жирафов. Было в нем больше двух метров и почти метр в плечах. Тяжелой поступью он подошел ко мне и улыбнулся, показывая ослепительно белые зубы:

— Очнулся? Как себя чувствуешь? — английский был хорош, но с выраженным акцентом, словно говорит с конфетой во рту.

— Мне лучше. Что это за корабль и куда мы плывем? — задал я вопросы и, немного помедлив, добавил: — Спасибо, что спасли нас, мы вам очень благодарны!

Проигнорировав мои вопросы, черный гигант снова сверкнул зубами:

— У вас сломано несколько ребер, возможно, есть повреждения внутренних органов, вам нельзя вставать, нельзя напрягаться. Позже к вам зайдет капитан, узнаете все, что вас интересует, у него.

С этими словами он положил мне руку на лоб, проверяя нет ли температуры. Черная увесистая пятерня ощутимо придавила голову к подушке. Получив такой удар, можно и скопытиться.

Видимо, встроенный термометр руки показал, что все в норме, потому что со словами «температуры нет, отдыхайте», — человек-гора покинул комнату.

Я не стал повторять вопросы, решив дождаться визита капитана, однако дурное предчувствие закралось в душу.

На пиратов не похоже, никогда не слышал, что у пиратов есть штатные доктора, оказывающие помощь пострадавшим. Но все равно попахивало нехорошим: такой горилле место в боях без правил, а не в медицине. И улыбка была не добродушная, а скорее устрашающая, несмотря на дружелюбные слова.

Капитан пришел быстро: вначале я решил, что вернулся доктор, снявший халат, потому что пол каюты снова заскрипел под шагами. Доктор и капитан были похожи, как двуяйцевые близнецы: тот же рост, так же бугрились мышцы в рубашке с коротким рукавом, та же необъятная шея и насаженная на нее небольшая голова. «Недостающее звено эволюции между обезьяной и человеком».

Выражение лица капитана мне не понравилось: плотно сжатые губы и злые черные глаза, свирепо сканирующие двоих спасенных им людей.

— Добрый день, капитан. Позвольте выразить вам благодарность за наше спасение. Не поставите нас в известность, что это за судно и куда вы направляетесь? — я замолчал, ожидая ответа.

— Судно «Трансвааль», направляется в порт Дурбан, ЮАР.

ЮАР? Это же конец света!

— Капитан, мне нужно как можно быстрее попасть на Сокотру, меня там ждут представители моей страны. Я с России, понимаете? Наше правительство будет вам очень благодарно за наше спасение.

— Мы в четырёхстах милях севернее Сокотры, и я не могу развернуть корабль, чтобы исполнить ваш каприз. Свяжитесь с вашим правительством в Дурбане, если вы такой важный человек, — чудовище усмехнулось и продолжило, — у меня торговый корабль, я сбился с графика, потратив время на ваше спасение, и несу большие издержки. Вам лучше подумать, как компенсировать мои потери, а заплатить вам придется. У вас есть время найти средства, — он замолчал, что-то считая в голове, затем озвучил, — один миллион южноафриканских рэндов.

Капитан двинулся к двери, но я остановил его вопросом:

— Капитан, а как же международные правила помощи потерпевшим крушение, разве там идет речь о деньгах? Мы же цивилизованные люди, а не средневековые разбойники с большой дороги.

Негра перекосило от моих слов:

— Цивилизованные люди? Цивилизованные, говоришь? Пятьсот лет вы продавали нас в рабство, мы умирали в трюмах ваших кораблей, вы относились к нам хуже, чем к животным! Где были цивилизованные люди тогда? Ты, наверное, ничего не понял, мальчик! Ты раб, ты мой раб, белый раб, и пока не заплатишь мои издержки, будешь работать на меня со своим коричневым дружком!

Пока я, ошеломленный его словами, подбирал слова, чтобы возразить, капитан открыл дверь и что-то крикнул на своем языке. В комнату торопливо вбежало четверо здоровых негров с голыми мускулистыми торсами и в длинных шортах. Небрежно сдернули меня с кровати — дикой болью отозвалось правое подреберье — и ухватив за руки, поволокли из комнаты.

Глава 8. Дурбан

Когда меня тащили из лазарета по коридору, а потом по трапу вниз, из головы не выходили слова, сказанные капитаном: белый раб, будешь работать на меня, пока не возместишь потери.

Я дал себя вести, еле успевая переставлять ноги. Любое движение отдавало болью в сломанных ребрах. Слышал, как сзади ругается сомалиец, которого тащили вслед за мной. Айман плохо знал психологию отморозков: попав в их руки, надо притихнуть до подходящего момента, криками можно заработать лишь зуботычины.

Моя теория оказалась правильной. Несколько увесистых шлепков — и рыбак, вскрикнув от боли, заткнулся. Мы спустились на два уровня, потом снова прошли по полутёмному коридору и остановились перед железной дверью с круглым иллюминатором. Один из негров повернул ручку и со скрипом отворил дверь. Как я ни старался, мне не удалось удержаться на ногах, и я упал, сопровождаемый смехом. В глазах потемнело от боли, на минуту я лишился возможности дышать и соображать.

Айман, влетевший вслед за мной в темное помещение, умудрился наступить мне на бедро, прежде чем растянулся на полу. Дверь со скрипом закрылась, погружая нас в полутьму. Света, пропускаемого через круглое окошко, было недостаточно, чтобы разглядеть камеру как следует.

Через некоторое время глаза привыкли, и теперь я видел, что мы находимся в квадратном помещении четыре на четыре метра, обитом железом, без намека на кровать, туалет и умывальник. Было холодно. Подождав, пока утихнет боль, я принял сидячее положение, прислонившись к стенке. Сквозь тонкую материю рубахи, одолженной мне Айманом еще в Рас-Хафуне, проникал холод с металлической поверхности. Что за помещение сплошь из железа? Скорее, не железо, а какой-то сплав.

— Они нас убьют? — голос сомалийца вырвал из раздумья.

— Не думаю, Айман. Капитан заставить нас работать, чтобы возместить якобы понесенные им потери. Думаю, нас оставят в живых. В противном случае, зачем запирать в этом холодильнике? — не успел я сказать это, как осознал, что именно в холодильнике мы и находимся. Судя по всему, на данный момент выключенном, потому что усиления чувства холода не было, было довольно прохладно, но терпимо.

Слово «Дурбан» у меня рифмовалось со словом чурбан, которым я себя ощущал в данный момент, не зная, где находится этот порт. Почти стопроцентно это в Африке, но где? Кения, Мадагаскар или еще где? Впервые пожалел, что географию считал ненужным предметом.

— Алекс, что будем делать? Нам нужно сбежать, — в темноте глаза Аймана блестели.

— Куда сбежать? Ты знаешь, где мы находимся?! Мы же в океане и неизвестно, как далеко от нас берег и какая там страна. Кроме того, я еле ходить могу, плавать не смогу, пробовал.

Я отмахнулся от идеи сомалийца, но он не унимался:

— Ты же Waalan! Если ты захочешь, за минуту перебьешь их всех, — сомалиец схватил мою руку, — против Ваалана им не устоять, они слабаки.

— Айман, ты видел эти горы мышц? — я посмотрел на рыбака. — Я даже нормально встать не могу, где мне драться? Кроме того, я не знаю, что тогда со мной случилось и как я стал этим твоим Вааланом. Я даже не уверен, что этих горилл можно свалить ударами обычного человека. Конечно, я буду быстрее их, но пуля все равно быстрее меня.

Во рту пересохло, говорить не хотелось.

Рыбак скис на глазах, отпустив мою руку, привалился к стенке. Сделав усилие над собой, я решил немного его утешить, хотя сам не особо верил в свои силы:

— Дай мне несколько дней. Как только я восстановлюсь, мы освободимся, даже если их будет тысяча. Просто потерпи немного, друг.

Сомалиец воспрял, дверь скрипнула, отворяясь. Двое мужчин стояли в дверном проеме, освещенные светом из коридора. Один из них, сделав два шага, поставил на пол небольшой поднос, на котором лежало два куска рыбы и половина буханки хлеба. Второй кинул литровую бутылку с водой и поставил на пол небольшое ведро, указав на него пальцем:

— Туалет!

Не проронив более ни слова, они вышли, закрывая за собой дверь, снова погружая нас в полутьму.

Айман разделил хлеб и протянул мне поднос, который мне пришлось взять левой рукой и пристроить на коленях.

— Айман, весь хлеб не ешь, неизвестно, когда нас еще покормят, — я и сам так сделал, разделив свой кусок надвое.

Кусочек рыбы и кусок хлеба не утолили чувства голода, но, запив скудную еду водой, я почувствовал себя немного лучше.

Судя по тому, как тускнело окошко в нашей двери, наступали сумерки. Как мы не ожидали, но больше нас не покормили. Справив нужду в ведро и пожелав спокойной ночи рыбаку, я постарался уснуть в полусидячем положении. В нашей камере стало немного теплее, двое человеческих тел выделяли достаточно тепла, чтобы воздух стал терпимее. Но отсутствующая вентиляция стойко держала запах мочи в ведре, не давая вдохнуть полной грудью. Правда, такому вдоху куда больше мешали сломанные ребра.

Спал я плохо, урывками, часто просыпаясь. Когда наконец световые лучи стали заглядывать в окошко, аккуратно поднялся и начал ходить по камере, стараясь не тревожить ребра.

Вместе с открытой дверью хлынул поток свежего воздуха и посетители. На этот раз их было трое. Капитан, имени которого я не знал, брезгливо поморщился от запахов в камере. Подождав несколько минут, он вошел и спросил:

— Нам плыть еще четыре дня. Сможешь продержаться в этой камере и не сдохнуть?

Я не стал отвечать, чтобы не провоцировать это животное на вспышку ярости. Расценив мое молчание как желание быть покорным, капитан продолжил:

— Я могу вас обоих перевести в нормальную каюту со всеми удобствами и нормальным питанием в обмен на ваше письменное согласие признать себя виновными в моей финансовой потере и обязательстве возместить мои убытки.

— Как именно возместить, капитан? — я решил нарушить молчание, понимая, что вопрос этот будет краеугольным.

— Вы отработаете свой долг и заработаете себе средства для возвращения домой. Работой на алмазном руднике, при удачном стечении обстоятельств, долг можно погасить за две недели. У вас есть время подумать, через пару часов я вернусь за ответом, — он отступил назад, собираясь уйти.

— Капитан, — позвал я его, — в какой стране находится этот Дурбан? И сколько в американских долларах получается наш долг?

Я намеренно сказал слово «долг», чтобы горилла посчитала мои слова предварительным согласием.

— Дурбан, это порт в ЮАР, а миллион рэндов — это сто тысяч долларов, — он замешкался на секунду и добавил, — с каждого!

После его ухода нам кинули черствый хлебец и снова дали литровую бутылку воды. Видимо, «африканский завтрак» в этом отеле сильно отличался от общепринятых по всему миру.

Мы несколько минут грызли черствый хлеб, запивая его водой. Я думал, и чем больше думал, тем меньше положительного приходило в голову. На хлебе и воде, без кровати и медицинского ухода, мое состояние будет ухудшаться и, даже имея возможность побега, я не смогу ею воспользоваться.

С другой стороны, я могу подписать контракт любым именем, у меня нет документов, и поправившись за четыре дня на нормальной еде и уходе, смогу попытаться скрыться в порту. Потом мне нужно будет лишь найти телефон и дозвониться до посольства в стране. Заинтересованность в своем спасении со стороны наших я почувствовал, не просто так дрожал голос у этого Никитина при разговоре со мной.

Айман согласился, что, упорствуя, мы в лучшем случае окажемся кормом для акул. Он по-прежнему видел во мне дьявола Ваалана. Рыбак сказал, что тоже придумает себе липовое имя.

Через пару часов мы уже были переведены в нормальную каюту, предварительно подписав «контракт» на рабство. Но я недооценил капитана Думису Клейтона: когда я английскими буквами подписал контракт именем Ваалан Налаав, он, тщательно прижав большой палец моей руки к подушке для печати, поставил оттиск на бумаге. Та же процедура повторилась с Айманом, который выбрал себе имя Рахмет Лолейни.

Думиса усмехнулся, прочитав наши имена, и сказал, скаля в улыбке большие белые зубы:

— С этого момента вас зовут Уайт и Браун, пока не рассчитаетесь со мной. Не думайте, что я вам так легко поверю, за вами будут следить трое вооруженных людей и зарубят вас при малейшем подозрении. Но вас будут хорошо кормить, и доктор Нбеле будет вас лечить, пока не прибудем в Дурбан.

С этими словами капитан нас покинул. Выглянув за ним, Айман убедился, что трое здоровенных негров с мачете караулят нас.

Если не считать, что мы были в плену, положение наше было сносным. Кормили четыре раза в день по наставлению доктора, который сказал, что для скорейшего восстановления мне нужна энергия. Нам разрешали прогуливаться на палубе второго уровня, наверх подниматься было запрещено. На этой технической палубе стояло много незнакомых мне станков, каких-то огромных установок, похожих на буровые. Все они были прикреплены тросами к металлическим кольцам на полу и на бортах и стояли, натянутые на тросах. Эти тросы создавали целую преграду. При движении их приходилось огибать. На следующее утро, после добровольно-принудительного попадания в рабство, нас посетил доктор Нбеле, имя которого я не мог запомнить. Медицинский стетоскоп казался в его руках игрушечным. Выслушав меня, он удовлетворенно хмыкнул:

— Повреждений легких нет, ребра срастутся, если не делать резких движений. Я распоряжусь, чтобы вам давали больше пищи с минералами. А пока попьешь это, по две таблетки утром и вечером, — с этими словами он вручил мне пузырек с таблетками, на котором была наклеена бумажка «calcium carbonate».

На третий день путешествия мне было значительно лучше. Если не делать резких движений боли не было совсем. Спать уже получалось, не просыпаясь от болевых ощущений. Айман даже начал отъедать морду на такой обильной диете, рыбак практически никогда не ел вволю в прежние времена. Я тоже чувствовал, как восстанавливаюсь, если бы путешествие продолжилось еще дней десять, думаю, пришел бы в отличное физическое состояние.

Рано утром пятого дня нас разбудил протяжный гудок корабля. Прильнув к иллюминатору, я ничего не увидел, наше окошко выходило в сторону моря. Но корабль сбросил ход, вибрация пола каюты пропала.

Умывшись, мы вышли в коридор, где нас всегда ждал почетный караул почесух в яйцах. Нет, серьезно, когда бы я их ни видел, одна рука у них всегда почесывала в паху сквозь ткань шорт.

Я мысленно поблагодарил местных лобковых вшей, не трогавших мои гениталии, пожелал им плодотворно размножаться и замучить до смерти всех негров на Африканском континенте. Я, конечно, не расист, но с момента контакта с черными — начиная с пиратов сомалийцев и заканчивая южноафриканскими вшивыми обезьянами — ничего хорошего от них не видел.

— Зайдите в каюту. Вас позовут, когда придет время схода на берег, — от троицы отделился один и, поигрывая мачете, указал нам на каюту.

«Чтоб тебя геморрой посетил», — пришлось ограничиться проклятиями про себя и вернуться в каюту.

До самого обеда ничего не происходило. Судя по тишине, мы стояли на якоре на рейде. В обед нам принесли еду, во время поглощения которой нас посетил сам Думиса.

— Через пару часов на корабле будут таможенники, — Думиса стоял в дверях, прислонившись к косяку. — Чтобы вы не выкинули номер с таможенниками, доктор добавил в вашу еду яд, медицинский препарат, который начнет действовать через несколько часов. Если вы обратитесь за помощью к таможенникам, то прежде, чем вас доставят в больницу, если вообще доставят, вы умрете.

Думиса сделал паузу, вглядываясь в наши лица. Убедившись, что его слова достигли наших ушей и мы слушаем со страхом, продолжил:

— Если вы поведете себя правильно, и мы спокойно сойдем на берег, Абибонго введет вам противоядие, что сразу нейтрализует действие яда. Я не хочу вашей смерти, вы мне должны денег. Все понятно?

Мои мозги скрипели от попытки разобраться в его словах: это блеф или мы реально отравлены? Сколько времени пройдет, пока таможенники поверят, что мы жертвы кораблекрушения, свяжутся с властями, доставят нас на берег? Сколько времени пройдет, пока мы попадем в госпиталь, где возьмут анализы, определят яд и найдут противоядие? И каково состояние местной медицины? Это же не Европа, а чертова жопа африканского континента. Взвесив все варианты, я решил не рисковать, отвечая за нас обоих.

— Все понятно, капитан. Вы, подонок, может, вы и блефуете, но мы не поднимем шума. Где гарантия, что мы получим противоядие на берегу? Одно вам могу обещать, господин Думиса. Я не умру, пока не убью вас.

Горилла только расхохоталась на мои слова, сравнив в голове наши габариты: он был выше, сильнее меня и тяжелее примерно на пятьдесят килограммов.

— Ваша гарантия противоядие — мой интерес получить деньги. С вашей смертью мне их никто не даст. А насчет подраться, — он сделал паузу, окидывая меня взглядом, — как только мой долг будет выплачен, мы это устроим. Посмотрим, чего ты стоишь без армии, полиции и огнестрельного оружия.

Капитан покинул нас, больше не притронувшихся к еде. Незачем увеличивать порцию яда, если она отравлена.

Визит таможенников произошел через два часа. Это были четверо офицеров с двумя рядовыми: окинув беглым взглядом нашу каюту, офицер осведомился у капитана, сопровождавшего таможенников, о нашем статусе. Услышав, что мы его работники, сопровождающие хозяина в поездке, офицер удалился, даже не потребовав удостоверений личности. Остальные офицеры тем временем смотрели документы и проверяли корабль на других палубах.

В присутствии таможенников наше передвижение по судну не ограничивали, хотя троица негров все время была рядом, но, правда, без мачете. Если бы нас не отравили, я бы не упустил такую возможность обратиться за помощью, теперь же оставалось только ждать обещанного противоядия.

После окончания таможенного досмотра и ухода проверяющих, нас сопроводили на верхнюю палубу, откуда открывался вид на порт города Дурбан. Мы находились в гавани, очертания берегов которой напоминали многоугольник с двумя пирсами, вдававшимися в море. Множество разгрузочных кранов говорили о мощности порта, хотя он явно уступал размерами порту Джидды. В гавани стояло несколько кораблей, ожидавших выгрузки, потому что в данный момент шла разгрузка танкера и трех гигантских контейнеровозов.

К кораблю причалил небольшой моторный катер, за рулем которого сидел иссиня-черный молодой парень с лысой головой и черными белками глаз. Думиса и он радостно приветствовали друг друга, парень показал на нас, спустившихся в катер вслед за Думисой и доктором Нбеле. Язык, на котором они говорили, был похож на карканье ворона, ни одного знакомого слова я не услышал. С нами сели те трое негров, что все время пасли нас на судне.

Дав задний ход, катер отплыл от судна и затем, описав широкую дугу, устремился вглубь гавани, минуя пирсы и небольшую отмель посередине, на которой стоял маяк. Минуты через три мы сбросили ход и подплыли к причалу, который был не для грузовых кораблей.

— Противоядие, — напомнил я Думисе.

Он усмехнулся и, ничего не ответив, продолжил разговор с встречавшим нас на катере пареньком. Мы вышли на берег, вокруг сновали полуголые черные. Босоногие, они с удивительным проворством шастали по набережной с грузами тюков на голове, толкая тележки, или просто порожние.

Доктор Нбеле дотронулся до моего плеча:

— Сейчас сделаем укол, время еще есть.

Мы пошли за Думисой. Уйдя с набережной, прошли около двухсот метров среди добротных каменных домов в колониальном стиле. За очередным поворотом, прижатый к обочине, стоял «Лендровер Дефендер», рядом курили двое парней в униформе оливкового цвета, в рубашках с короткими рукавами и шортами до колен.

Пригласив нас в машину, Нбеле поставил на сиденье медицинский саквояж, из которого вытащил шприц с жидкостью. Не продезинфицировав место укола, он снял колпачок и бодро воткнул мне его в плечо, а затем повторил процедуру с Айманом. Захлопали двери. Сам доктор, закрыв свой саквояж, вышел.

Я поискал глазами Думису, чтобы выяснить детали предстоящей работы, но веки тяжелели, и в тот момент, когда машина тронулась с места, я просто отключился.

Глава 9. Блумфонтейн

Открываю глаза, морщась от яркого света лампы на потолке. Немного привыкнув, оглядываюсь. Помещение ангарного типа, дощатый пол, рядом сопит Айман. Тихонько звякает что-то. Смотрю на руки, охваченные браслетом. Тонкая металлическая цепочка идет вниз и крепится к кандалам на ногах. Такое видел только в американских фильмах, когда показывали этапирование особо опасных преступников.

Приложив усилие, сажусь. Браслеты, связывающие руки, не совсем браслеты, точнее, запястья охватывают типичные браслеты, но цепочка, соединяющая их, больше полуметра. Точно такие же браслеты и на ногах, между собой они соединены цепочкой, тонкой, но прочной на вид. Хитроумная система, полностью контролирующая человека.

Как я сюда попал? Последнее, что помню — мерзкое лицо доктора Нбеле после укола противоядием. Ищу Аймана, который лежит сзади меня, еще не пришедший в сознание. Толкаю его, пытаясь разбудить. Он мычит, но просыпаться не спешит.

Кроме нас двоих, в ангаре никого нет, но слышатся голоса снаружи на незнакомом языке. Наконец сомалиец просыпается и садится, недоуменно хлопая глазами.

— Алекс, мы где? Я ничего не помню!

— Не знаю, Айман. Снаружи люди, как зайдут спрошу.

Минут через двадцать широкая дверь в ангар открывается, заходят люди, идущие друг за другом: всего их шестеро. Первым идет здоровенный негр с татуированным лицом и шрамом, пересекающим всю левую щеку от глаза до подбородка. Одет в черную кожаную безрукавку и шорты до колен, на ногах кроссовки. В руке держит широкий мачете, которым рубит воображаемых врагов. Следом за ним — четыре человека, закованных, как и мы, трое из которых — белые и лишь четвертый — негр. Замыкает процессию снова крупный негр, в футболке с надписью «New Time», так же в шортах и кроссовках. У этого в руках винтовка, которую он держит наперевес, направляя дуло в сторону пленников.

Вся эта процессия молча останавливается рядом с нами, уставшие пленники опускаются на землю, кроме черного, тот стоит и вызовом смотрит на вооружённых негров. Татуированный подходит ко мне и кончиком мачете плашмя приподнимает мой подбородок, пристально смотрит мне в глаза своими черными глазами. Затем, внезапно осклабившись, тычет себя в грудь кулаком и представляется:

— Думбеле! Теперь я ваш хозяин! — говорит на английском, но с ужасным акцентом, глотая окончания слов.

Проигнорировав его имя, спрашиваю:

— Где мы находимся и почему в цепях?

Негр скалится в ответ, его дурацкий смех подхватывается вторым, который, закинув винтовку за спину, садится на мешки со строительным материалом, находящимся рядом с нами. Мне непонятен этот тупой смех, который, несмотря на всю трагичность ситуации, меня раздражает больше цепей на руках.

— Ты тупой или глухой? Я задал тебе вопросы. У тебя хватает мозгов их понять и ответить?

Обезьяны перестают смеяться, со стороны троицы белых слышу предостерегающий шепот, советующий мне заткнуться и не провоцировать его. Я и сам понял, что перегнул, особенно когда рукоять мачете с силой врезается в ребра слева. Слава богу, что не справа, хотя правая сторона также отозвалась болью.

— Ты будешь говорить, когда я разрешу, кушать, когда я разрешу, спать, когда я разрешу. Ты и все остальные, — татуированный обводит рукой с мачете нашу группу, которая съеживается под взглядом этих бесноватых глаз.

Только пленный негр стоит как я, стоит в гордой позе, не отводя взгляда. Разбитые губы и заплывший правый глаз говорят, что парень с характером.

Негр с ружьем выходит из ангара и возвращается через пять минут с пластмассовой корзиной, в которой вижу бананы и бутылки с водой. Он молча ставит корзину перед нами, показывая, что мы можем поесть. Сам же, вместе с татуированным, снова присаживается на мешки и извлекает из кармана портсигар, прикуривает. Приторный дым марихуаны вместе с сизым дымком распространяется по ангару. Все тянутся к корзине, берут воду и бананы, только я и негр с разбитым лицом все еще стоим.

— Алекс, возьми, надо покушать, — Айман сует мне два банана и бутылку водки.

Один банан протягиваю избитому, он отрицательно качает головой. Опускаюсь на корточки, медленно жую, стараясь растянуть процесс. Айман хватает еще пару бананов под неодобрительные взгляды троих белых пленников. Отбираю половину связки у сомалийца и передаю ближайшему ко мне седому пленнику. Выглядит он лет на сорок пять, но волосы седые и лицо, огрубевшее на постоянном солнце. Правда, мужик крепкий, это видно по тому, как он держится, и его волевому взгляду.

— Благодарю вас, сэр, меня зовут Натаниэль Ловейн, а это мои племянники, сыновья моей сестры Пит и Кевин.

Обоим парням примерно по двадцать лет, у них светлые прямые волосы с желтоватым оттенком. Парни среднего роста, крепкие, насколько я их успел рассмотреть, с грубоватыми чертами лица, голубоглазые.

— Меня зовут Алекс Светлых, — отвечаю старику и, пользуясь тем, что обкуренные негры не обращают на нас внимания, продолжаю: — Что это за место и почему вы, как и мы, в кандалах?

— Это Питермарицбург, но находимся мы в складах покойного Петера дер Бастена, который занимался строительными работами, пока его не убили, а фирму не забрали, — говорит Натаниэль, понизив голос. — И ничего хорошего нас не ожидает. Я немного понимаю зулусский язык, эти нелюди говорили про работу на рудниках.

— Почему вы в кандалах, вас похитили?

Мой вопрос закономерен. Если мы с Айманом — люди из ниоткуда и без документов, вынужденные отрабатывать мифический долг, то что с этими, явно местными жителями?

— Я так понимаю, Алекс, вы родом не из этих мест?

— Я из России, здесь оказался после кораблекрушения. Меня с товарищем подобрал корабль, направлявшийся в Дурбан, капитан обманом заставил нас подписать контракт, потом нам сделали укол и в себя я пришел за десять минут до вашего появления в ангаре.

— Слышал о России, там жуткие морозы. Говорят, плевок застывает на лету, — мужчина улыбнулся и продолжил: — А у нас здесь снег можно увидеть только в Драконовых горах и то, очень высоко.

Он замолчал, собираясь с силами, его племянники поели и теперь сидели, смежив глаза, привалившись друг к другу спинами. Натаниэль, вздохнул:

— Вам очень не повезло, Алекс, оказаться в этой стране. Надеюсь, вы слышали слово «апартеид»?

Конечно, я слышал это слово, означавшее бесправное положение африканцев в некоторых странах, а именно в ЮАР.

— Так вот, Алекс, апартеид черных закончился с приходом к власти Нельсона Манделы, и начался апартеид белых. Теперь мы — бесправные негры в этой стране, теперь мы здесь на положении рабов.

Он покосился на наших охранников. Те весело болтали, заливаясь смехом под действием травки.

— А почему вы в кандалах, вы что-то натворили? — мой вопрос заставил вздрогнуть мужчину.

— Натворили. Не дали изнасиловать мою племянницу. Ребята бились, но их быстро скрутили, наш дом сожгли, бедную Сьюзи изнасиловали и убили, а мы, как видишь, здесь.

Только сейчас я обратил внимание, что лица парней в синяках и ссадинах. На минуту я оторопел, после времени, проведенного в Иордании и Саудовской Аравии в женском теле, не думал, что встречу еще более бесправные страны. Теперь, после рассказа Ната, длинное имя произносилось трудно, я понял, что ошибался, когда думал, что арабские страны — это вполне демократические общества.

Айман вслушивался в наш разговор. Часть он не понял и просил перевести. В двух словах ввел его в курс дела, сомалиец заметно скис.

Послышался шум подъезжающей машины, и наши охранники встрепенулись. Татуированный остался, второй вышел: через приоткрытую дверь ангара был виден свет машины. Минут через пять негр вернулся и крикнул пару слов татуированному. Направился к нам, снимая с плеч винтовку.

— Вставайте и выходите к машине, — скомандовал он на плохом английском.

Человеку с ружьем трудно перечить, мы все встали, а негр с синяком под глазом и не садился. Потянулись к выходу, я шел замыкающим. На улице стояла грузовая машина с открытым верхом. Водитель, тоже негр — они, блядь, вообще кончатся, эти негры?! — подсаживал нас, помогая забраться. В кузове скамеек не было, пришлось садиться на пол, измазанный красным.

Натаниель оказался рядом со мной, его племянники тоже недалеко, у одного их я заметил глубокий порез на руке, перехваченный носовым платком. С высоты кузова хорошо были видны огни города, располагавшегося чуть ниже. Татуированный сел в кабину, а мудак с винтовкой — в кузов, оттеснив нас в угол и наставив на нас оружие. Машина тронулась, набирая ход. Когда мы выехали из города и понеслись по асфальтной дороге, Нат оживился:

— В аэропорт везут, — сказал он мне и потом что-то прошептал и племянникам.

Минут через двадцать мы подъехали к одноэтажному зданию, где одиноко дежурил очередной местный житель темного цвета в униформе, с пистолетом на поясе. Татуированный выскочил из кабины. При свете лампы, освещавшей проезд, было видно, как что-то перекочевало из кармана в руки охранника, он зашел в будку и поднял шлагбаум. Мы беспрепятственно проехали дальше, обогнули угол двухэтажного здания и выехали на бетонную полосу аэропорта.

Вдалеке виднелся силуэт небольшого самолета с мигающей лампочкой желтого цвета на брюхе. Наш грузовик уверенно покатил до самого самолета и остановился впритык с открытой дверью, которая находилась на уровне нашего кузова. В дверном проеме показался человек, скорее всего, пилот. Обменявшись парой фраз с татуированным, он включил красный свет в салоне самолета. Негр с винтовкой просто перешагнул и оказался внутри самолета, показывая нам знаками следовать за ним.

Теперь я был первым в колонне. Стараясь не упасть, мелкими шагами дошел до края кузова и шагнул внутрь. Сильной рукой меня встретил пилот, на нем было даже подобие комбинезона, и отшвырнул в глубь салона. Умудрившись не упасть, я вцепился в сетку, натянутую в салоне самолета по бортам. Следом за мной в самолете появились мои товарищи по несчастью, избитый негр запрыгнул сам, проигнорировав руку.

Это был небольшой самолет наподобие нашего «кукурузника». Сидений в салоне не было, но под ногами лежали плотные подушки типа сидушек, натянутая сетка позволяла держаться руками. Красный свет фонаря на потолке салона окрашивал происходящее в мрачные тона. Пилот прошел в кабину, минуту спустя заработали моторы. Табуированный закрыл дверь, провернул ручку до упора вниз. Вместе со вторым негром они уселись чуть поодаль, держа нас всех в поле зрения.

Несколько минут наш самолетик прогревал двигатели, то повышая, то снижая обороты, шум стоял очень сильный. Затем обороты стали повышаться, и без предупреждения и инструктажа со стороны отсутствующих здесь стюардесс, самолет рывком начал разбег и спустя секунд десять оторвался от земли, закладывая небольшой поворот вправо. Я досчитал до тридцати, когда подъем завершился и самолет выровняло. Уши закладывало от шума моторов. Дотянувшись до иллюминатора, посмотрел вниз. Внизу проплывали освещенные поселки. Часть крыла мешала рассмотреть подробнее.

Опустившись, начал думать. Мое состояние еще не позволяло мне драться с превосходящими силами, и я пока не чувствовал в себе силы. С момента спасения из воды не было состояния ускоренного видения, когда чужие движения мне казались замедленными. А что, если я потерял свою реакцию? Или, может, просто организм пока бережет меня из-за моих повреждений?

Что я знал о этой стране? Да практически ничего! Информация, полученная от Ната была слишком мрачной, ее требовалось проверить, чтобы не рисковать зря. Почти полгода я провел в женском теле, спасаясь от домогательств и выпутываясь из безнадежных положений. И не собирался умереть геройски, вернув свое тело: если надо, потерплю и приму решение только наверняка.

Примерно через часа полтора мы начали снижаться, самолет снова заложил вираж, на этот раз в левую сторону. Я снова прильнул к иллюминатору: мы снижались над довольно большим городом, внизу играли разноцветные огни на большой площади. Самолет коснулся колесами полосы, нас ощутимо тряхнуло, через секунд двадцать с новой силой взревели двигатели и затем наступила тишина, оглушительная после почти двухчасового шума. Татуированный извлек телефон из шорт и быстро переговорил: ждали мы почти полчаса прежде, чем услышали звук автомобильного мотора, и негр с татуировками открыл дверь.

На этот раз нас поместили в черный микроавтобус. Было приятно откинуться в кресле. Все молчали. Айман несколько раз порывался заговорить, но после моих угроз настучать по кумполу, если будет мешать мне думать, замолчал. Ехали недолго, подъехали к закрытым воротам, за которыми темнело здание. Водитель сам открыл ворота и въехал во двор. Проехав здание, очутились на небольшом стадионе, на котором виднелось около двух десятков людей, в основном белых. Само поле стадиона было ярко освещено, трибуны были в полутени.

Цепочкой по одному нас провели на поле, где в глаза бросились несколько необычных моментов: все люди были с кандалами на ногах, связанных цепочками, но со свободными руками. Второй особенностью было то, что на всех были одеты одинаковые шорты без карманов, напоминавшие плавки, и все были обнажены по пояс.

— Нас повезут на алмазный рудник, — шепнул мне Нат, следовавший за мной, — раньше так одевали негров, работавших на руднике, чтобы у них не было возможности спрятать алмазы.

На нас смотрели без интереса, люди сидели или слонялись без дела, к краю поля было запрещено подходить. Шестеро человек с винтовками в руках по периметру поля подтверждали серьезность запрета, равно как и труп черного парня, лежавшего на самом краю.

Из-под трибунного помещения вышли двое мужчин, один шел налегке, второй нес охапку шорт. Подойдя к нам, они остановились, лысый и упитанный негр средних лет поднял руку, привлекая внимание:

— Вы все будете работать на Руднике Коффифонтейн, вы преступники и должны отработать не менее шести месяцев, пока получите освобождение. За работу вам будут платить по три рэнда белым и пять рэндов черным в день. Сейчас вновь прибывшим раздадут шорты, это ваша единственная одежда, потом вас накормят, а утром отвезут на рудник. Любая попытка бегства бессмысленна, на расстоянии ста километров от рудника нет поселений и вам не скрыться. За первую попытку бегства — ваш срок работы удваивается, вторая попытка равносильна самоубийству. А теперь, — негр задержал дыхание и торжественно произнес: — Добро пожаловать в Блумфонтейн!

После его речи второй негр, молодой парень, начал раздавать нам шорты. Один из тех, кто привез нас, отмыкал цепочку на ногах, ждал, пока под его взглядом мы разденемся и натянем шорты. Потом снова заковывал кандалы на ногах. Руки от наручников освободили и сняли цепочку, связывавшую кандалы на руках и ногах.

«Я клянусь тебе, Думиса, что приложу усилия, чтобы найти и убить тебя», — дал я себе клятву, понимая, что нас обвели вокруг пальца. Я поискал глазами Натаниэля. Он встретил знакомого среди тех, кто уже был на стадионе, и увлеченно беседовал с ним.

— Нат. Вы не возражаете, чтобы я вас называл?

— Нет, меня все друзья так называют. Вы хотели что-то спросить, Алекс?

— Я хотел узнать, что это за рудник Кофефен, не помню.

— Коффифонтейн, — подсказал Нат.

— Да, именно, — обрадовался я подсказке.

— Это, господин Алекс, заброшенный рудник. Лет десять назад его закрыли. Он один из старейших в ЮАР, и это ад на земле, если верить рассказам людей, что работали там раньше. Это билет в один конец, на десятки километров вокруг нет живой души. И еще это место, где капских кобр, мамб и гадюк больше всего на свете.

Нат вернулся к разговору со своим знакомым. Одно упоминание змей на меня навеяло ужас. Я не знал, что такое капская кобра и африканская гадюка, но слово «мамба» хорошо помнил по фильму «Убить Билла». Плен, рабство, сломанные ребра мне теперь казались пустяком в сравнении со своей фобией — ядовитыми змеями.

Глава 10. Рудник Коффифонтейн

Спать нам пришлось на газоне стадиона, что, впрочем, было неплохо, если бы не два «но»: свет бил в глаза и приходилось искать удобное положение. И после упоминания Натом ядовитых змей каждое шуршание, малейший шум рисовал в воображении скользящую по траве змею, которая выбрала именно меня своей мишенью. За ночь я вскочил не меньше десяти раз, услышав шорох, пока наконец не уснул.

Утром нас разбудили звуки сирены из стадионного громкоговорителя.

Для справления потребностей организма была открыта дверь в подтрибунном помещении, где находился сортир. Водили туда группами по шесть человек двое вооруженных негров. Больше часа понадобилось, чтобы вся группа из тридцати человек успела привести себя в порядок. Нас накормили бананами и напоили кофе в пластиковых стаканчиках, пообещав нормальную еду по прибытию на рудник.

Всего на стадионе собралось тридцать человек, шестеро из которых были черными, считая привезенного с нами негра. Несмотря на общую проблему, связанную с рабством, это не сблизило черных и белых: расовая ненависть здесь была на пике. Негры держались обособленно и более нагло, несмотря на меньшинство. Белые в основном были людьми среднего возраста, с изрядными брюшками, было несколько ровесников Ната. Люди, жившие в довольствии и не знавшие тягот, в одночасье превратились в рабов. Некоторых это сломало, и они безучастно смотрели вокруг себя, не проявляя никакой заинтересованности в жизни.

Только ближе к обеду все было готово к отъезду, потому что два часа ждали транспорт. Два микроавтобуса и два грузовика с каркасом, но без тента, подъехали к самому полю. Нас рассадили по пятнадцать человек в кузова грузовых машин, Нат с племянниками оказался в другой машине, но Айман был со мной. Мы мало говорили с момента, как очнулись в ангаре, и парень явно был обижен, что я не посвящаю его в свои планы. Но у меня был пока один план: затаиться, присмотреться и потом действовать.

Поняв, что я не смирился с положением и готов действовать при удобном случае, сомалиец повеселел.

— Ты Ваалан, когда ты захочешь, ничто и никто тебя не остановит, — преданно смотрел на меня, всецело полагаясь.

Мне бы его уверенность, потому что никакой реакции за собой я не заметил: дважды промахнулся, собираясь прихлопнуть большую противную муху, досаждавшую своим жужжанием.

В микроавтобусы сели негры с винтовками, за каждым грузовиком на расстоянии двадцати метров ехал фургон с вооруженными людьми, держа в поле зрения людей кузове.

Мы выехали по поехали по асфальтированной дороге, вероятно, давно не эксплуатировавшийся: местами асфальт имел трещины, через которые виднелись пучки трав, частично дорога была занесена красной землей и на нами поднималось облако пыли оранжево-красного цвета. По бокам от дороги тянулись обширные засушливые плато, на которых не было видно растительности, ядовитая на вид, оранжево-красная земля которых резко бросалась в глаза. Эти участки сменялись другими, где росла пожухлая трава и низкорослые кустарники.

Спустя время нам попался приличный участок земли, где была сочная зеленая трава и вдалеке даже виделись травоядные животные, но большое расстояние не позволило разглядеть внимательно. Но основной фон был унылым, безжизненным в котором было много оранжевого цвета и мало зелени.

Примерно два часа стали заметны признаки изменившегося ландшафта, местность стала холмистой, чаше встречались камни и небольшие каменные гряды. Через какое-то время асфальт закончился, и теперь мы ехали по проселочной дороге, поднимая облако оранжево-красной пыли.

Рудник показался внезапно, после проезда между двумя холмами. Первое, что бросалось в глаза — две огромные горы породы, извлеченной из недр рудника. Рядом застыли покрывшиеся коррозией огромные машины с буром в метр диаметром. На сколько хватало глаз, стояла брошенная техника, вагонетки, лента транспортера, вытаскивавшая породу наверх, отдельные жилые помещения по типу вагончиков, что используются строителями.

Мы миновали эту часть, проехали дальше и остановились у довольно большого здания метров тридцать в длину. Из микроавтобусов высыпали негры, опустив борта, начали помогать спускаться, потому что со связанными ногами это трудно сделать.

Я осмотрелся по сторонам. Эта часть рудника была немного изолирована, если всех загнать в большое здание, люди будут на виду и сбежать нереально. Видимо, такими же мыслями руководствовались люди, что привезли нас именно сюда.

Когда все спустились с машин, как я и предполагал, нас повели в здание, у которого была два входа на торцах. Внутри это было огромное помещение, некогда бывшее столовой, о чем говорила часть здания, где сохранились предметы кухонной утвари и несколько столов, оставшихся в зале. Везде лежал толстый слой пыли, здесь она была не красного цвета, а с синеватым оттенком.

Наше внимание привлек толстый негр, разговаривавший с нами на стадионе:

— Здесь вы будете спать и питаться. Надо привести комнаты в порядок. За нами едет машина с продуктами и везет генератор для холодильника. Кормить вас будут нормально, про заработную плату я вам говорил. Мы находимся в самой старой части рудника, который не разрабатывался с одна тысяча девятьсот седьмого года, потому что здесь не находили крупных алмазов, а в соседних разработках их было полно. Я получил разрешение, и наша работа законна, поэтому в ваших интересах работать как можно лучше.

Любому, кто найдет алмаз больше двадцати каратов, я обещаю немедленное освобождение от работы и полную свободу действий. Он может уйти или остаться и работать уже за сто рэндов в день.

Толстяк перевел дыхание и продолжил:

— Попытка скрыть алмаз, проглотив или засунув его в задний проход, бесполезна, после смены вас будут осматривать, в туалет вы будете ходить в специальные чаши под присмотром вооруженных охранников. Насчет бегства я вам говорил, отсюда некуда бежать, вы лишь удвоите свой срок и понесете тяжелое физическое наказание. Сейчас принимайтесь за работу, еду и матрасы, чтобы вам было удобно, довезут чуть позже. Работать начнете с завтрашнего утра.

Люди вяло разошлись по этой огромной комнате, поднимая стулья и передвигая мебель. У меня не было желания работать, нашел Ната:

— Нат, как далеко мы от поселений?

— Он сказал правду, вокруг на сто километров нет ни души, — старый африканер был немногословен.

— Сколько до ближайшей границы?

Мой вопрос заставил его взглянуть мне в глаза:

— Слишком много, Алекс, чтобы неподготовленные люди перешли цепь драконовых гор без запасов еды и снаряжения в одних шортах.

— Сколько?

Нат понял, что я не успокоюсь, пока не получу ответа.

— Примерно пять сотен до границы с Намибией и столько же до границы с Ботсваной.

— Натаниэль, вы с племянниками собираетесь здесь работать, надеясь на алмаз свободы? Вы верите этим негодяям? Лично я не верю, они пристрелят нас, когда убедятся, что здесь нет алмазов. Будь этот рудник годным, его бы не закрыли!

— Вы совершенно правы, Алекс. Но как далеко вы уйдете в трусах, без еды и воды, без огня, без оружия? Пятьсот километров через места, населенные и хищниками, и змеями. Это не считая погони, которая будет и которая с удовольствием будет стрелять на поражение.

— Нат, я не предлагаю бежать сегодня или завтра. Может, через неделю, может, через две. Когда представится случай, мы добудем и оружие и еду, этот вопрос я беру на себя. Мне нужен проводник, который доведет меня до границы, сам я, боюсь, не пойму, куда двигаться, вы же африканеры. Выросли на этой земле, вы ее знаете. Знаете, как выжить в этих пустошах.

— Алекс, если ты сможешь добыть оружие и еду, у нас есть шанс, но учти, на машине мы не сможем уйти, потому что путь и в Намибию, и в Ботсвану лежит через горы, а они начинаются в нескольких десятках километров от нашего рудника. А как ты собираешься добыть все необходимое? Здесь вооруженных охранников больше десяти.

— Ну и пусть, мне нужна примерно неделя, чтобы восстановиться, и питание получше, чтобы процесс ускорить. А насчет охранников не беспокойся, этот вопрос я решу. И еще, Нат, пока никому, кроме племянников, ни слова, мы не можем быть уверены, что нас не сдадут.

— За Пита и Кевина я ручаюсь, по остальным пока ничего не могу сказать, — мужчина похлопал меня по плечу и ушел к своим родственникам, издали наблюдавшим за нашей беседой.

Они пошептались несколько минут, и по их взглядам я понял, что минимум двое крепких парней у меня в помощниках есть, не считая Аймана и самого Ната. Единственное, что меня беспокоило, это моя отсутствующая быстрая реакция, без этой способности нечего было думать справиться с таким количеством охранников.

Они подгоняли нас криками. Воду пришлось таскать из колодца в сорока метрах. Она была прозрачная, но на вкус отдавала железом или чем-то иным. Когда я выпил одну кружку, пожилой белый мужчина с немного обвислым дряблым животом остановил меня:

— Не пейте без острой необходимости, здесь недалеко залежи урановых руд, вода может быть опасна.

Поблагодарив за совет, я понял, что это еще один весомый аргумент для скорейшего побега. Но, к моему большому сожалению, признаков моей сверхбыстрой реакции пока не наблюдалось. Через час приехало трое грузовиков. Первый тянул за собой настоящую военно-полевую кухню на колесах, в самом кузове были мешки с различными крупами и упаковками литровой бутилированной воды. Были и большие двадцатилитровые бутыли.

Во втором грузовике были матрасы, две большие палатки, которые охранники установили по торцам от здания, куча разных лопат и металлических коробов с мелкими отверстиями с угольное ушко. Были еще ведра, веревки, шанцевый инструмент. Что было в третьем, не знаю, в разгрузке не участвовал, сославшись на боль в подреберье. Охранник несильно ткнул меня в бок, и увидев, как я скривился от боли, оставил в покое.

Рядом со зданием росло одинокое дерево с отполированным стволом, дававшее небольшую тень сквозь редкие ветви. Я стоял, прислонившись к нему, когда заметил, что в мою сторону идет тот самый негр с разбитым лицом, держа в руках короткую лопату. Охранники, рассредоточившись по территории, зорко следили за нашими действиями. Негр был в метре от меня, когда внезапно кинулся вперед, замахнувшись лопатой.

Лезвие лопаты вонзилось в ствол дерева у моей головы. Скорость у парня была потрясающей. Несмотря на боль в подреберье, вызванное уклонением, выбросил кулак, целясь в подбородок, но лишь по касательной зацепил негра, который, не пытаясь ответить мне физически, показал за мою спину и произнес лишь одно слово:

— Мамба.

Отрубленная голова змеи валялась у подножья дерево. Острие лопаты вонзилось в ствол, защемив змею. Ее свисающее тело подрагивало в конвульсиях, почти касаясь земли. Несколько секунд я смотрел на это, вытаращив в глаза. Когда до меня дошло, что парень спас мою жизнь, тело покрылось потом.

Негр подошел к стволу, выдернул лопату и пошел обратно. Догнав, я остановил его:

— Ты спас мне жизнь! Как тебя зовут? Жаль, мне нечем тебя отблагодарить.

Мне хотелось сказать куда больше, но я не знал, понимает он меня или нет.

Парень посмотрел на меня и сказал на довольно хорошем английском:

— Меня зовут Аруба, мне ничего не надо, белые тоже люди.

Убедившись, что драки между нами не будет, народ вернулся к работе, подгоняемый криками охранников, солнце садилось за горизонт, затарахтел генератор, освещая две палатки и вход в здание.

Я протянул руку негру. Немного поколебавшись, он пожал ее и, не отпуская, быстро прошептал, оглянувшись вокруг:

— Я знаю, что ты хочешь бежать, я это вижу по твоим глазам. Хочешь отплатить мне? Тогда скажи, когда соберешься, я здесь все равно не останусь, а без меня ты не выберешься из этих мест. Твои белые друзья, с которыми ты шептался, ничего не знают о жизни в дикой природе, они будут только мешать, с ними ты далеко не уйдешь.

Отпустив руку и дав мне времени ответить, Аруба удалился, оставив меня в замешательстве. От этого парня исходила сила и уверенность. То, как он расправился со змей говорило о том, что его помощь будет бесценна. Но как найти компромисс между Натом и Арубой, между белыми и черным, если ненависть здесь безгранична просто по цвету кожи?

Со стороны военно-полевой кухни потянуло приятными запахами, ударами железяки повар возвестил о времени ужина. Услышав звук гонга, все потянулись к еде, позвякивая цепочками на ногах: кандалы с ног нам так и не сняли. Нам выдали пластиковые миски и пластиковые вилки с ложками, предупредив, чтобы не теряли. Надежда получить алюминий и сделать заточку испарилась.

Каша была вкусной. Поев, я снова подошел к повару, роль которого выполнял охранник с курчавыми волосами и щетиной. Он был наиболее веселым из всех, кого я успел заметить. В его действиях и не было желания унизить пленников, возможно, поэтому его и заставили кашеварить.

Со словами «Снежинке понравилось» он снова наложил хорошую порцию: по крайней мере насчет еды нас не обманули. После каши налили крепкий черный чай.

В уже сгустившейся темноте слышались звуки, то ли смех, то ли рычание.

— Гиены, — просветил меня Нат, держа в руках вычищенную миску. — Почувствовали людей, надеются поживиться, вот и шастают недалеко от нас, здесь много лет не было людей. Осмелели, твари.

Новость не обрадовала, я еще не отошел от знакомства с мамбой, а про гиен передачу в телевизоре видел, как огни львиц отгоняли от добычи. Уродливые мерзкие твари.

После ужина всех загнали в помещение, обе двери закрыли снаружи. Российского пожарного надзора на них нет, на идиотов, в случае пожара никто не выберется из этой душегубки. В помещении куда нас загнали спать, горела маленькая лампочка, освещая только центр комнаты, периферия оказалась в темноте.

Здесь случился первый конфликт между черными и белыми. Несколько белых уже расстелили матрасы под светом лампочки, когда пятеро черных, возглавляемых здоровым детиной, предъявили требование уступить им место. Двое белых мужчин поднялись, забирая свои матрасы, но Пит, это оказался именно он, отказался, послав негров на мужской детородный орган.

Черный верзила взревел и рывком поднял Пита с матраса. Я находился в этот момент в пяти метрах и, увидев, как негр размахивается, рванул вперед. Именно рванул, за долю секунды преодолев расстояние и перехватив руку негра, рванул его в сторону. Не ожидавший такого развития событий, негр полетел на пол, не удержавшись на ногах. Его подельники мигом окружили меня и Пита, боковым зрением увидел, как летит на выручку Айман, и в этот момент прозвучало:

— Хватит, — резкое, как выстрел пистолета, слово мгновенно отрезвило негров. Аруба приблизился ко мне и в круге света протянул мне руку: — Здесь нет черных и белых, есть только рабы! Наши враги там, — он показал наружу, где в палатках разместились охранники. — Если мы будем убивать друг друга, они будут только рады. Мы должны думать, как выжить, а не как убить друг друга из-за цвета кожи.

Я был согласен с ним. Подняв его руку в своей, громко сказал обращаясь ко всем:

— Мы с Арубой братья, и мы все братья, попавшие в беду. А сейчас давайте спать и больше не спорить.

Люди разошлись, и через полчаса в комнате стоял дикий храп. И только я не мог уснуть. Я еле доплелся до своего угла. Вернувшаяся способность ускорения чуть не убила меня: в голове стучал молоток, радужные пятна плыли перед глазами, а сердце билось, как у спортсмена на стометровке. Слишком рано, чтобы так метаться, могу умереть прямо во время ускорения, но была радость, что моя реакция вернулась. Теперь просто оставалось немного окрепнуть, и тогда мой след простынет из этих гиблых мест.

Глава 11 Апартеид наоборот

Утром ноющее тело подтвердило, что еще рано мне заниматься ускорениями: встал через силу, чувствуя слабость во всем теле. Вчерашний мой рывок не остался без внимания, на меня оглядывались настороженно.

С улицы послышался звук гонга, зовущего на завтрак. Давали кашу, но уже с мясом. Получив свою порцию, уселся поудобнее, стараясь не тревожить ноющие ребра. Но поесть в одиночестве не получилось, ко мне присоединился Нат вместе с мужиком, советовавшим мне не пить воду из колодца.

— Алекс, это Квестор Роот, который с восемьдесят второго года занимался защитой прав черного населения, а с девяносто четверного занимается защитой прав белого меньшинства в ЮАР. Ты вчера заявил о братстве с черными, послушай, в каком положении мы находимся, и ты поймешь, как нам больно слышать такие слова от белого.

— Натаниэль, — возразил я, досадуя, что не дали поесть в тишине, — вы меня неверно поняли. Речь идет о том, что в положении рабов мы все равны, независимо от цвета кожи. А то, что белые в этой стране имеют меньше прав, успел убедиться на личном опыте.

— Вы позволите, молодой человек? — Квестор Роот оставил свою миску в сторону, — мне хотелось бы ввести вас в курс дела, потому что многие в мире и по сей день слово ЮАР связывают с угнетением черного населения.

В этот момент наше внимание привлек толстый негр, владелец шахты, как он выразился. Потребовав внимания, он, дождавшись тишины, начал речь.

— Мы ждем груз из Блумфонтейна, у вас есть пара часов отдохнуть и привести себя в порядок, после этого придется работать с удвоенной скоростью, чтобы наверстать упущенное.

Высказавшись, он удалился в свою палатку. Теперь ничего не мешало Квестору грузить меня своими разговорами. Из уважения к Нату я решил его выслушать, одновременно поедая кашу. Роот, обрадовавшись временной передышке, поерзал удобнее, устаиваясь на небольшом валуне.

— Первое поселение на территории ЮАР организовал голландский мореплаватель Ян ван Рибек еще в одна тысяча пятьсот двором году.

— Вам не кажется, уважаемый Квестор, что вы слишком углубились в историю? — возразил я, доедая кашу. — Так нельзя решить вопрос сегодняшнего положения в стране.

— Наоборот, господин Алекс, сейчас вы поймете, о чем я говорю и как складывалась ситуация, приведшая к сегодняшнему положению вещей.

— Хорошо, я слушаю, но, по возможности, без длинных экскурсов в историю, — я поставил миску на землю.

— Так вот, — продолжил Роот, — на тот момент на этих землях жили немногочисленные черные племена. Это были люди невысокого роста, занимавшиеся собирательством и охотой. Позднее они получили наименование «бушмены», что значит «люди степей». На тот момент на всей этой территории не проживали племена зулусов, тсонга, свази и других, которые на сегодняшний день составляют около семидесяти процентов населения страны.

Первые племена этих воинственных негров начали появляться в этих местах только в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века. Появлялись, истребляя более слабые племена бушменов, просились под защиту буров, потомками которых являемся мы, приходили наниматься на фермы для работы. Потом были англо-бурские войны и, в конечном счете, ЮАР стал доминионом Великобритании.

— Ну как без саксов обойтись? — хмыкнул я. — Им везде надо сунуть свой английский нос.

Роот не прокомментировал мои слова и продолжил свой рассказ:

— Отток белого населения вследствие участия в первой и второй мировых войнах привел к тому, что после окончания второй мировой войны приток черного населения из приграничных стран, где были ужасающие условия, значительно возрос. Через пару лет доля черных, не имеющих гражданства, достигла сорока процентов от всего населения страны. Тогда же был принят ряд законов, ограничивающих в правах черное население, не имевшее гражданства. То, что мировые СМИ впоследствии назвали режимом апартеида.

Роот остановился — чернокожий охранник с винтовкой проходил недалеко от нас. Дождавшись, когда тот отдалится, он продолжил. Я же сидел и слушал не перебивая. После его рассказа новые страницы истории открылись лично для меня, лишь краем уха слышавшего слово апартеид.

— Конечно, эти законы в значительной мере ограничивали в правах черное население, был сегрегационный признак по цвету кожи, в некоторые районы Кейптауна и Претории черным нельзя было появляться. Начиная с пятидесятого года группа диссидентов из числа белого населения систематически боролась против режима апартеида, я и сам присоединился к ним в восемьдесят втором году. Тогда мы не понимали, что открываем ящик Пандоры…

— Продолжайте, мистер Роот, вы рассказываете вещи, о которых я не знал, — вынужден был признать я, увлеченный его рассказом.

— Черное население неадекватно восприняли эти изменения, — Роот вздохнул, — вместо того, чтобы бороться правовыми методами, они начали с агрессии и убийств. Так в сорок девятом зулусы напали на индийские кварталы в Дурбане. Было убито больше ста пятидесяти индийцев, ранено больше пятисот, целые кварталы сожжены. Были многочисленные факты изнасилований. Также были нападения и на цветных, и на белых.

При слове изнасилования меня передернуло, вспомнилось насилие надо мной, когда я был в женском теле.

— Но и белые убивали черных во время апартеида. Тысячами! — возразил я Квестору.

— Господин Алекс, я не спорю, что в отношении черного населения порой действовали неоправданно жестоко. А вы знаете, сколько убитых и раненых было за годы апартеида среди черного населения?

— Нет, не знаю, — вынужден был признаться я.

— За сорок шесть лет апартеида в стычках с полицией, обратите внимание, что речь идет о намеренном противостоянии с полицией, было убито и ранено семь тысяч человек.

— Дорогой Квестор, разве семь тысяч — это мало? Это же население крупной деревни или малого городка, — мне был непонятен оптимизм африканера.

— Немало, — согласился Роот. — Но, господин Алекс, за двадцать лет после прихода к власти Нельсона Манделы, убито более семидесяти тысяч белых. Это не считая цветных и черных, вставших на защиту белого населения. Семьдесят тысяч, в десять раз больше за вдвое меньший срок. И это не преступники, это преимущественно фермеры и члены их семей. Это данные доктора Дана Роота, который на сегодня является нашим неофициальным лидером, данные человека, заслуживающие доверия.

Я сидел с открытым ртом, цифры просто поражали воображение: потери были в четыре раза больше, чем вся наша армия потеряла в боях в Афганистане за такой же период.

Квестор Роот не спешил, давая мне осознать цифры.

— Почему вы об этом не трубите на каждом шагу? Ведь мировое сообщество, наверное, не знает о таком положении дел? — задал я вопрос, все еще до конца не веря.

— Мы говорим, дорогой господин Алекс. Но после прихода к власти Нельсона Манделы более миллиона белых вынуждены были покинуть страну, лишившись домов и работы. Сейчас в ЮАР работают законы белого апартеида, где во всех сферах белые — люди второго сорта. Работодатель не может принять на работу белого, не приняв до него троих черных. Черные работники не могут попасть под сокращение, если в штате есть белые: уйти с работы должен белый.

На минуту установилось молчание. Все были погружены в тишину, которую нарушил Натаниэль:

— Это наша страна, Алекс. Это были бесплодные земли, пока здесь не стали селиться голландцы, французские гугеноты, бежавшие от расправы, немецкие крестьяне, разорившиеся в войнах. Потом пришли англичане, и все вместе мы создали свою народность — африканеры. Пришлые племена черных — зулусы и им подобные — выжили местных бушменов. Они появились на этой земле два столетия позже нас, расплодились и теперь превращают нас в рабов. Все белые, кто сегодня здесь находится — это незаконно захваченные люди, у многих просто отобрали жилища.

— Почему вы не сопротивляетесь? — мой вопрос был закономерен.

— В столице и в крупных городах, где белые живут компактно, ситуация еще терпимая. Проблема в фермерских хозяйствах, которые раскиданы по всей стране.

Роот сделал паузу и продолжил:

— Помните стадион в Блумфонтейне? Это довольно крупный город, житница ЮАР, больше половины пшеницы выращивается здесь. Во времена апартеида девяносто процентов населения были белые, остальные — цветные. Тогда ЮАР продавал пшеницу экспорт, сейчас пшеница закупается за границей. В самом Блумфонтейне осталось меньше десяти процентов белых. Отнятые у белых поля заросли травами, ничего черные не выращивают, кроме марихуаны. Как вы думаете, мы попали сюда?

Он вскинул голову, ожидая ответа. Я молчал.

— Ко мне пришли черные, предложили просто отдать мой строительный бизнес. Я отказался, они убили мою жену Эстер и увезли моего сына, требуя подписи. Когда я подписал, на меня надели кандалы, и теперь я сижу здесь и рассказываю вам историю геноцида белого населения страны.

Натаниэль, видя мое подавленное настроение, похлопал меня по плечу:

— Не надо расстраиваться, наши предки были сильными, и теперь у нас на многое открылись глаза. Мы долго думали, что черные просто дорвались до свободы, пройдет пара лет и все придет в норму. Но этого не произойдет, теперь это ясно. Сейчас в местах компактного проживания белых создаются школы выживания, где мальчики и девочки учатся стоять за себя. Мы не собираемся покидать свою землю и, если придется, мы будем сражаться за нее, как сражались буры против англичан, имевших десятикратное превосходство.

— Сколько сейчас вас в стране? И сколько черных? — закидал я вопросами собеседников.

— Около четырех миллионов белых и в десять раз больше черных, — это отвечает квестор Роот, взявший бразды разговора в свои руки.

— Самое интересное, — проложил Квестор, — белые не становятся жертвами ограблений по мотивам обогащения черных. Каждый второй случай, когда проникают в жилища африканеров и убивают хозяев, обходится без ограбления и воровства. Просто вламываются и убивают, женщин насилуют во всех случаях. Есть случаи изнасилования от шестимесячных девочек до бабушек за восемьдесят. Это месть, месть без конца и края, но все вернется бумерангом, — зло сверкнул он глазами.

— Вы считали Манделу демократом, борцом за мир? — Натаниэль смотрит на меня.

— Признаюсь, я думал, что это достойный человек, долго сидевший в тюрьме, — отвечаю так, потому что видел про него передачу.

— А вы знаете, господин Алекс, что именно Мандела дал популярность песенке «Убей бура», где прямо призывалось убивать белых и насиловать их женщин?

Конечно, я не знал о таких подробностях, я вообще мало что знал о этой далекой стране на самом конце Африки. Собеседники рассказывали ужасные случаи из своей жизни, где они становились свидетелями бесчеловечного отношения к белым, к членам их семей и детям. Особенно потряс меня рассказ Роота про одну семью, которую ночью пытали зулусу, прижигая паяльником. Их шестилетняя дочь проснулась от криков родителей, и решив, что грабители требуют денег, вышла к ним, неся свою игрушку-копилку.

Подонки устроили живой тир, стреляя по девочке из пистолетов, которой на удивление удалось выскочить живой и невредимой из дома и побежать по улице. Они догнали ее на машине и сбили, затем, наехав колесами на тельце девчушки, курили марихуану. Из домов выходили соседи, также черные и узнав, в чем дело, возвращались обратно. Лишь два часа спустя одна сердобольная негритянка вызвала неотложную помощь: девочка была жива, но умерла в больнице, потому что ее тело с носилками простояло шесть часов в приемном покое, пока врачи лечили флюсы и вырезали панариции черным пациентам.

Все это укладывалось в рамки политики BEE (Black Empowerment Economy), которая была принята с приходом к власти африканского национального конгресса, возглавляемого Нельсоном Манделой, лауреатом Нобелевской премии мира.

Я сидел и слушал, постепенно напитываясь гневом к черному отродью, рассказы африканеров походили на хронику фильма ужасов.

««Я убил их потому, что они были белые». Эти знаменитые слова были произнесены в прошлом году William Kekana, который участвовал в одном из наиболее жутких преступлений, в котором была уничтожена вся семья Клиффорда Раунсторна, включая его невесту, ребёнка и его мать. Но убийство всей семьи не оказалось в СМИ, даже факт того, что годовалый Кайл был убит в первый день своего рождения. Они же белые!

Женщины были изнасилованы перед тем, как оказались убитыми…

Аника Смит была дома, а не в школе, по причине болезни, когда чёрные ворвались в её дом, массово изнасиловали её и отрезали у неё, всё ещё живой, предплечья. Им нужны были её руки для их вудуистских обрядов. Она истекла кровью, и отец обнаружил её, придя с работы… В две тысячи первом году шестеро мужчин изнасиловали девятимесячную девочку. Сообщалось, что в феврале две тысячи второго года четверо мужчин изнасиловали восьмимесячного ребёнка. Одному из мужчин было предъявлено обвинение…»

— Хватит, — я остановил поток ужасающей информации, часть из которой мне представлялась невероятной.

— Господин Алекс, вся проблема в том, что не имея образования, они часто следуют древним традициям и сами не до конца осознают, что творят. В стране до девяноста процентов черного населения ВИЧ-инфицировано, а негры верят, что половой акт с белой девственницей способен исцелить их от СПИДа. Этим, кроме всего прочего, объясняются столь частые изнасилования девочек.

— Нат, все! Закрыли эту тему, еще немного и я накинусь на них голыми руками, а нам, между прочим, нужно выработать стратегию и план, а не пасть жертвой мести, — не терпящим возражений голосом выговорил я.

— Господин Алекс прав, — Роот поднялся, — они только и ждут провокаций с нашей стороны, чтобы прикончить. Надо быть умнее и терпеливее, и тогда все получится.

Со стороны холмов послышался звук мотора. Через пару минут появился грузовик, прибытие которого означало, что нам пора приступить к работе. Из грузовика вытащили насос для подачи воды и пожарный шланг, состоящий из двадцати отрезков длиной по двадцать метров. Все отрезки шланга соединялись между собой переходниками.

— Это для подачи воды, чтобы можно было промывать породу, — объяснил подошедший белый мужчина тридцати лет. — Мне пришлось в свое время немного поработать на золотом руднике, принцип работы такой же.

В грузовике прибыл индиец. Ну, выглядел он именно индийцем, которым и оказался. Собрав нас в кружок, Сингх Нерал, так звали индийца-горнорудника, вкратце объяснил, что от нас требовалось. Надо было наполнять короба с дырками внизу и протирать через нее породу. Все камешки независимо от цвета и структуры помещались во вращающийся барабан, куда под давлением подавалась вода.

Затем отмытые камешки помещались в специальный прозрачный сосуд и, по совпадению с плотностью воды отбирались те, которые могли иметь включения алмазов. В принципе, все было ясно, кроме непосредственного разделения труда. Здесь я сам наглядно увидел действие апартеида наоборот: все черные были назначены на промывочные работы. В их функции входило промывать камешки в барабане и затем опускать в сосуд под присмотром двоих охранников.

Копать, носить породу, протирать ее через сито и относить камни в барабан с водой полагалось белым. Мы с Натом переглянулись, его глаза пылали словами: «что я говорил?» На его немой вопрос я, надеюсь, ответил не менее четко: «Это мы еще посмотрим, кто кого».

С нас сняли кандалы и погнали вниз, в открытый рудник, представлявший из себя изрытую воронку диаметром с несколько сотен метров и глубиной около ста. Спускалось тяжело, порода местами осыпалась под ногами, возможности быстро выбраться и напасть на охрану не было вообще. Атаку придется планировать наверху, не обращая внимания на кандалы.

Четверо охранников спустилось вместе с нами, двое заняли позиции на возвышенности, еще двое получили по веревке барабан, подключенный к току генератора. Следом спустили шланг для подачи воды.

— Начинайте работу, — прозвучала команда индийца Сингха Нерала.

Глава 12. Алмазокопатели

Нам пришлось разбиться на звенья. Кроме меня и Аймана, в нашей тройке оказался высокий замкнутый блондин с рыбьими глазами по имени Руд. Это был худощавый парень практически не разговаривал и молча кивал на все вопросы. Как мне удалось узнать, он был родом с небольшой фермы с окрестностей Блумфонтейна. Его рассказ мало отличался от рассказа, как сюда попал Нат с племянниками. Отличие было только в том, что, вернувшись с поля, он застал свою жену, над которой методично трудились негры. Руд успел ударить одного, когда те, навалившись толпой, просто спеленали его и заставили смотреть на дальнейшее изнасилование его жены. Жену после изнасилования убили, потому что зулусы суеверны и боятся иметь детей от женщин, которых изнасиловали, а самого Руда продали в рабство. После смерти жены он даже не пытался бежать или сопротивляться.

Инженер Сингх Нерал спустился к нам в рудник и поставил задачу: вначале надо было копкой грунта в различных местах карьера найти красные полупрозрачные камни «пироп». Наличие таких камней указывает на кимберлит, который является в свою очередь рудным телом для алмазов. Кимберлит — это такая твердая руда голубоватого или слегка зеленоватого цвета, именно в ней вкраплениями попадаются алмазы. Эта руда уходит вглубь земли слоями, похожими на трубку, поэтому их называют кимберлитовыми трубками. Основные кимберлитовые трубки этого карьера давно были разработаны, но копатели зачастую пропускают маленькие трубки, засыпая их отработанной породой. Именно на них рассчитывал инженер индиец, когда согласился поработать с нами на этом руднике.

Проведя вторичный инструктаж, индиец отошел к охранникам, наблюдая за нашими действиями. Мы с Айманом и Рудом взяли острую лопату, ящик с дырочками в днище и, найдя один из заброшенных ходов старых раскопок, начали работу. Порода была песчано-каменистая, лопата легко входила в нее, но останавливалась, попав на камень. Айман, помня о моих ребрах, практически взял на себя всю работу.

Наполнив наше сито до половины, мы отнесли его метров на двадцать и начали просеивать. Песок быстро высыпался, оставив камни и непонятные рудные конгломераты, которые следовало протереть рукой, а потом залить в дробительный барабан. Барабан был установлен на плоской части карьера, но нас уже кто-то опередил, в нем с грохотом перемалывались куски руды.

Подождав, пока содержимое первого барабана не отправится в емкость с водой, мы выгрузили свою ношу. Емкость с водой оказалась не просто с водой, а с добавлением жира, как я узнал позднее. Алмаз имеет свойство прилипать к жиру, на это и рассчитывали, погружая измельченные камни в емкость с водой. Сама емкость имела скошенное основание под углом сорок пять градусов: камешки скатывались, а алмазы должны были прилипать к стенкам.

Сколько мы ни копали, нам не попались эти красные полупрозрачные камни пиропы и точно не попалась руда голубоватого цвета.

До обеда мы успели сделать еще пять рейсов. Я практически не работал, лишь помогая протирать крупные конгломераты через сито. Руд с пониманием отнесся к словам Аймана о моей травме, хотя его блеклые глаза не выразили сожаления или радости. Было видно, что ребята устали, до обеда они успели выпить почти всю свою воду.

Звук гонга, зовущего на обед, был еле слышен в карьере. Мы потянулись наверх, пытаясь не скатиться вниз под осыпающимися кусками породы и земли. На обед было приготовлено блюдо, напоминающее рагу. В миске, среди жижи красного цвета, плавали довольно увесистые куски мяса. Съев свою порцию, я повторно подошел, и мне без слов дали вторую порцию. Чая и кофе нам не дали, предложив попить воду с кусками лимона. Она прекрасно утоляла жажду.

После обеда был положен часовой отдых, которого нас лишили по причине утренней задержки. Проклиная все на свете, колонна рабов потянулась в рудник.

Первая половина дня прошла без приключений. Если все пойдет также и дальше, то потерпеть неделю стоило, чтобы побег вышел основательно подготовленным.

После обеда работать стало труднее, вначале восточная стена карьера давала тень, сейчас стоящее в зените солнце палило беспощадно.

Охранники тоже стали нервничать. Все чаще слышались крики, подгоняющие нас работать. Если судить по мрачным лицам охранников, следивших за емкостью, куда выливались раздробленные камни и куски породы, кусочков, приставших к стенкам, не было, а значит, и возможность быстрого обогащения улетучивалась. Какими бы крепкими не были Айман и Руд, к моменту захода солнца они устали и шли, еле передвигая ноги.

Солнце за один день превратило нас в обожжённых, красных вареных раков. Кожа пока не болела, но все еще было впереди. Звук гонга на ужин прозвучал, когда солнце стало садиться за горизонт и немного повеяло прохладой. Красные, в одних шортах, люди, стали подниматься по отвесной круче, где наверху ждал неприятный сюрприз, унижающий человеческое достоинство. Наверху стоял «владелец» рудника, толстенький негр с четырьмя охранниками. Еще двое были на подстраховке.

Каждого поднявшегося заковывали в кандалы на ногах, заставляли открыть рот и высовывать язык, один негр осматривал полость рта при помощи маленького фонарика. Затем раб должен был стянуть с себя шорты, сесть на корточки и несколько раз прокашляться. Лишь после этого его отправляли в сторону к двум охранникам и он мог пойти получить ужин. Второй раб поднимался на площадку, и вся процедура повторялась. Твердо решив не унижаться перед этими обезьянами, я шагнул на площадку. Когда мне надевали кандалы на ноги, заметил в руках у одного охранника странный предмет, напоминавший медицинский инструмент.

«Анальный расширитель», — промелькнула мысль в голове, хотя готов поклясться, что в жизни раньше не видел подобного инструмента, но сразу возник образ в голове, как применяется данный предмет. Желание геройствовать испарилось мгновенно, покорно открыл рот, затем присел и пару раз кашлянул. Получив отмашку идти, направился за ужином, вспотев от мысли, на что мог нарваться при отказе.

Один за другим выбрались все рабы из карьера, никаких находок в ротовой или иной полости найдено не было. Я даже не представлял, себя как выглядит природный алмаз, а мысль его спрятать просто не приходила в голову. Когда мы ужинали, наш владелец, которого, как оказалось, звали Джон Лакумба, объявил, что в туалет надо сходить до ужина и в специально для этого выделенное сито, которое потом промывалось после каждого. Догадаться было нетрудно, что таким образом ищут алмазы, если вдруг кто-то из нас догадался их проглотить.

У меня не возникло подобного желания, я просто сидел на камне, немного в стороне от всех, пока толпа страждущих справляла нужду прямо на глазах у охранников, пристроив задницы над ситом.

— Долго ты собираешься терпеть такие унижения? — прозвучал голос маконде. Удивительно, как он смог подкрасться так незаметно без шума и даже малейшего шороха.

— Недолго. А тебе какое дело? Разве вы, черные, не все не одинаковые? — после утренних рассказов африканеров я совсем по-другому смотрел на Аруба.

— А вы, белые, все одинаковые? — вернул мне мяч негр. Не получив ответа, продолжил, — я Маконде, они, — он показал в сторону охранников, — зулусы. Задолго до прихода белых наши предки враждовали между собой, но зулусов всегда было больше нас. Маконде не воюют с белыми, мы уживаемся с ними, но и любить вас не за что. Если надумаешь, скажи, если боишься — ты мне не нужен.

Аруба исчез в наступающей темноте так же бесшумно, как и появился.

Когда все желающие облегчиться закончились, звучными криками нас погнали в помещение, загнали внутрь, не снимая кандалов.

Нат выглядел изможденным, племянники держались лучше. Лампочка тускло горела, освещая центр помещения. Африканер отвел меня в дальний угол.

— Все белые готовы драться и бежать по твоему сигналу, мы все видели вчера твою скорость и силу, их сомнения ушли, теперь они готовы.

— Нат, мне нужно еще несколько дней, чтобы восстановиться, вчерашняя нагрузка меня чуть не убила, — мне немного совестно, что не могу прямо сейчас освободить этих несчастных людей.

— Мы понимаем, Алекс, нам нужно немного запастись хотя бы водой, когда пойдем в бегство. Но мнения разделились, некоторые хотят податься в крупные города, где компактно проживают белые и есть относительная безопасность. Есть и те, кто готов уйти за границу, в Намибию или Ботсвану. Мы решили экономить воду: две бутылки на тройку работающих, а одна откладывается для бегства. Если мы пойдем в Намибию или Ботсвану, нам придется идти примерно две недели, если никто не заболеет или не получит травмы.

— Нат, ты же говорил, примерно пятьсот километров?

— По прямой, но нам придется идти через горы, где-то обходить хребты и охотничьи угодья львов. Две недели — это минимальный срок, можем идти и дольше. В дороге может всякое случиться, нужен запас воды на каждого человека примерно пять литров, это минимум. Питаться можно корнями, мы научены от бушменов, некоторые имеют эти навыки, но без воды — мы трупы.

Нат замолчал. Я тоже молчал, собираясь с мыслями: я себе представлял путешествие максимум длиной в неделю. Двухнедельное путешествие таит в себе в два раза больше опасностей, а я даже не определился, кого брать в бегство.

— Алекс, необходимый запас воды будет примерно через десять дней. Тебе хватит этого времени?

— Хватит.

Хоть я больше ничего не сказал африканеру, для себя решил, что десять дней — это чересчур много. Если я, будучи девушкой, не разводил ноги перед мужчинами, то и будучи в своем теле, раздвигать ягодицы и кашлять точно не собираюсь. Пара дней, а потом все, и будь что будет. Если перебить всю охрану, воды и еды сможем взять предостаточно. Надо было решить, привлекать негра Аруба или нет. Парень был крепкий и мог пригодиться, но, после рассказов Квестора и Ната, в черных я видел только врагов.

Уже лежа, проанализировал свои возможные действия после побега. Оставаться в стране, где белые — это жертвы, где любой может продать тебя в рабство или убить, не было ни малейшего желания. Оставался вариант попасть в Намибию или Ботсвану, но не было ни малейшего понятия, что это за страны и есть ли там российское посольство. Эту проблему я решил отложить на потом, все равно в первое время надо будет двигаться в сторону гор и лишь потом окончательно определяться с маршрутом.

Утром второго дня нас разбудили намного раньше. Выпускали по одному, проверяя, нет ли повреждения на кандалах. Сразу после завтрака, на этот раз состоявшего из фруктов и куска хлеба, захотелось в туалет. Пришлось облегчаться над ситом под бдительным присмотром охранника. Единственным утешением было, что ковыряться в дерьме приходилось не нам.

Наш владелец с утра был мрачен, по его виду, ни одного алмаза вчера найти не удалось. Охранники, видя его состояние, подгоняли нас в карьер ударами хлыста. Достался и мне хлесткий удар, захвативший спину и плечо. Боль была жгучая, словно приложили каленым железом.

— Я твою маму!.. — грязно выругался, ускоряя шаг, получить второй удар не было желания.

На плече моментально вздулся багровый рубец. Скользя вниз по склону, подстраховывая друг друга, достигли дна карьера и снова разошлись по своим вчерашним разработкам.

Айман и Руд по очереди копали породу, нагружая ящик, я протирал песок и камни, пока не оставались чистые камни. Сегодня до обеда удалось сделать семь ходок, работа шла быстрее. Но сколько я ни вглядывался, характерных признаков кимберлитовой породы не видел. Периодически индиец Синг подходил к нам и к другим тройкам, подсказывая, в каком направлении лучше вести разработки наших мини шахт.

На обед сегодня было просто рисовая каша без мяса, ужасно недосоленная. Сегодня солнце пекло слабее и воду все пили меньше. После получасового отдыха снова заставили лезть в карьер.

Первый инцидент случился ближе к вечеру, когда двое белых носильщиков, проходя мимо охранника, споткнулись и уронили тяжелый короб с камнями ему на ногу. Взвыв от боли, тот выхватил плеть и начал хлестать парней по лицу, по головам, по спине, не обращая внимания на дикие крики мужчин.

Этого я не мог вытерпеть. Еще до конца не осознав, ринулся на охранника и опрокинул его навзничь, вырывая плетку из рук. Прогремевший выстрел заставил застыть, медленно обернулся: стоявший на некотором возвышении негр повел стволом винтовки вниз. Послушавшись, бросил плетку, демонстративно поднял руки. Вскочивший с земли охранник нанес мне сильный удар в лицо, разбив губу, и уже собирался продолжить избиение, когда его остановил индиец:

— Кто будет работать, если ты всех покалечишь?

Широкие ноздри негра раздувались от гнева, но сумел взять себя в руки и отошел, забрав свою плетку. Однако пообещал вечером навестить меня и разобраться с моей белой задницей, которая уже и особо белой-то не была, покрывшись слоем пыли, приобретая загар даже через шорты. Но угрозу я воспринял серьезно, решив, что ночью придется защищать свою девственность.

Остаток рабочего дня прошел относительно спокойно, один раз негры на барабане закричали и стали танцевать. Половина работников хлынула к ним, всем хотелось посмотреть на найденный алмаз, но малину испортил индиец, рассмотревший кусочек прозрачной породы и небрежно его выкинувший, объяснив, что это слюда. Больше интересных находок не было, по крайней мере никто не танцевал и оглашал окрестности радостными криками. Все помнили слова толстого негра насчет алмаза больше двадцати карат, который должен был дать немедленную свободу.

Солнце уже практически скрылось за горизонтом, когда послышался звук гонга на ужин, возвещавший, что работа окончена. Мимо прошел тот самый негр, который послал мне воздушный поцелуй, намекая на ночной визит. «Хорошо, приходи, урод», — подумал я про себя, уж одного я точно даже в таком состоянии сверну в гавайскую набедренную повязку. Но настроение испортилось. Швырнул в сердцах лопату в каменный карниз, нависавший над нашей минишахтой. От удара лопатой от карниза отвалился солидный кусок породы, который скатился вниз и остановился, сверкнув на солнце красным огоньком.

Не веря своим глазам, я оглянулся. Айман и Руд уже начали движение в сторону выхода из карьера, проголодавшиеся работники лезли наверх, толкая друг друга, чтобы наверху быть осмотренными во все анатомические отверстия, чтобы потом добраться до ужина.

Я пошел к куску порода. В последних лучах заходящего солнца в центре породы красным цветом искрилась слеза. Почти прозрачная стекляшка с небольшим красноватым оттенком, размером со средний грецкий орех. Порода откололась так, что большая часть стекляшки, я все еще не верил, что это алмаз, была открыта. Несколькими быстрыми ударами лопаты выколол стекляшку, но вокруг него все равно была порода. Вместе с куском породы все это еле вмешалось в ладони.

Я догнал своих напарников у начала подъема, пока вслед за ними добрался до верхней площадки уже практически стемнело. На площадку я ступил последним: владелец шахты стоял мрачнее тучи, алмазы не находились, и личный досмотр тоже ничего не дал. Держа левую руку с куском стекляшки за спиной, я обратился к нему, пока мне надевали на ноги кандалы:

— Ваше обещание насчет алмаза больше двадцати карат в силе?

Негра устало кивнул головой, в его глазах застыл немой вопрос и раздражение. Молча вытащил руку из-за спины и раскрыл руку ладонью вверх. Луч фонарика осветил кусок стекляшки, который мгновенно заиграл разноцветными бликами.

— IsoleSilo! — вскричал толстяк, хватая мою руку.

Глава 13. IsoleSilo

Выхватив из моих рук кусок породы с алмазом, негр стремительно рванул в сторону палатки, подзывая индийца Сингха. Очумевшие от увиденного, за ним рванули охранники, позабыв провести мне личный досмотр. Со всего лагеря к палатке владельца стекались охранники, по лагерю пошел нестройный шум голосов, даже часть работников, пренебрегая опасностью, потянулась в сторону палатки. Это был удобный момент для бегства или нападения на охранников, но один из негров работал на совесть. Громкими криками он восстановил порядок среди охранников, которые снова заняли позиции, не упуская нас из виду.

Я подошел к повару, чтобы получить свою порцию.

— Это ты нашел алмаз? — спросил меня весельчак повар и, получив утвердительный ответ, выложил в мою миску два больших куска мяса.

— Как доешь, подойди снова, у меня для тебя есть десерт.

Я кивнул и, отойдя в сторону, пристроился на небольшом валуне, думая, сдержит слово негр или нет, позволят мне уйти или обманут. Внутренний голос говорил, что негр сдержит слово хотя бы чтобы мотивировать других желающих получить свободу. Я не знал, сколько это, двадцать карат, но по реакции негра предполагал, что в камешке, найденном мной, заметно больше.

Нат подошел с уже практически пустой миской.

— Ты уйдешь Алекс, я рад за тебя, что ты нашел алмаз, — африканер присел на корточки.

— Нат, никуда не уйду без вас, — решение пришло сразу, как только нашел камень. Уйти, оставив умирать белых сородичей, было не по-мужски.

— Но ты можешь уйти. Зачем тебе оставаться и рисковать жизнью ради нас? — Нат выглядел немного обескураженным.

— А потому, Нат, что русские своих не бросают, а среди этих черных мы все свои.

Я оставил Ната вникать смысл моих слов и пошел за добавкой. Повар, снова улыбнувшись, положил в миску хороший кусок мяса и долил супа.

— Ты молодец, если бы все так работали, мы все бы разбогатели. У меня для тебя есть кофе, настоящий. Подойди позже, он будет горячий.

Повар снова улыбнулся и возмущенным жестом отогнал черного работника, осмелившегося просить добавку. Перед лицом возможного обогащения он быстро забыл про цвета кожи и белый стал для него роднее. «Человеческая натура», — мысленно себе ответив, сел не спеша доедать вторую порцию.

У палатки владельца была суета: несколько охранников, оставив свои посты, суетились рядом, пытаясь заглянуть, отгоняемые старшим охраны. Наконец полог распахнулся, и толстый негр в сопровождении индийца вышел из палатки и попросил охранников собрать нас у более освещенного места. Когда все — и работники, и охранники — собрались, негр прокашлялся:

— Сегодня мы нашли первый алмаз, пока он еще не очищен от примесей породы, но Сингх Нерал уверен, что он потянет больше ста каратов. Это очень редкая разновидность алмазов с рубиновой окраской. Я назвал его «IsoleSilo», что значит «Глаз Дракона». Завтра утром я съезжу в Блумфонтейн, где алмаз будет очищен от примесей породы и взвешен. Будет определена его примерна стоимость до огранки. Как я и обещал, человек нашедший алмаз, — он отыскал меня взглядом и подозвал к себе. Когда я подошел, толстяк, показывая на меня пальцем продолжил, — будет освобожден от уплаты своего долга и любого вида работ и волен покинуть лагерь, когда он сам захочет. Если он, — снова жест в мою сторону, — согласен работать с нами, то оплата будет на тех же условиях, как и всем охранникам — один процент от суммы всех найденных алмазов.

О, меня, кажется, повышают! Сколько там было, сто рэндов в день и один процент от стоимости алмазов? Значит, я завтра стану господином и буду погонять своих вчерашних товарищей по несчастью? Нет, этому не бывать. Расценив мое молчание как возможное согласие, толстяк продолжил:

— Всем охранникам удваивается ежедневное жалованье, а все работники завтра получат два часа отдыха с утра и двойную порцию еды.

Закончив свою речь, он удалился в палатку в сопровождении Сингха Нерала и старшего из охранников. Работники подходили ко мне, поздравляя с неожиданной свободой, я кивал в ответ и благодарил, не раскрывая своих карт. Последним подошел Аруба.

— Ты купил себе свободу, настоящий мужчина свободу добывает в бою.

Презрительно сплюнув мне под ноги, маконде удалился в сопровождении пятерых негров — работников. «Скатертью дорога», — мысленно ответил гордецу, теперь передо мной не стояла необходимость примирять черных и белых, негры сами сделали свой выбор.

Уже давно пора было нас загонять в помещение, но из-за находки весь распорядок дня накрылся медным тазом: взбудораженные охранники кучковались, пренебрегая своими обязанностями. Была даже мысль воспользоваться этой суматохой и напасть, но внутренний голос удерживал. «Еще не время, подожди, скоро их станет меньше, вот тогда и добьешь оставшихся». Действительно, в разговорах охранников чувствовалось напряжение, и без того болтливые, они были совсем несдержанны, шум голосов напоминал небольшой арабский базарчик.

Из палатки владельца шахты вынырнул старший охраны, который криками призвал своих подчиненных к порядку и напомнил о работниках, практически оставшихся без присмотра. Нехотя охранники начали сгонять нас внутрь помещения, производя подсчет. Одного недоставало, сразу подумал на Аруба и не ошибся. Пользуясь суматохой и отсутствием должного внимания со стороны охраны, маконде сбежал. Это был глупый поступок, с кандалами на ногах, без оружия и без припасов еды далеко ему не уйти.

Индиец подошел ко мне, потребовал, чтобы с меня сняли кандалы, в то время как с остальных кандалы не сняли. Он передал мне слова толстого негра, что я могу остаться на ночь в его палатке, но жопой чувствуя, что в помещении эта ночь будет безопаснее, я отказался. Мы с ним еще разговаривали, когда в открытый лендровер сели пятеро негров. Включив прожектор, машина рванула на поиски беглеца. На мой взгляд, ночные поиски бессмысленны, беглец загодя увидит свет и просто спрячется.

Я зашел в помещение, где были все остальные. За мной закрыли дверь. Тусклый свет лампы освещал лица работников, все белые. Черные, оставшиеся без Аруба, ушли в самый дальний угол и не вмешивались в беседу.

— Какие планы на завтра? — спросил меня Квестор Роот, который, судя по всему, был за неформального лидера.

Десятки глаз смотрели на меня, в них читалось, что вся надежда на меня. Я был везунчик: я отбросил негра в первую ночь — и драки не последовало, я сегодня опрокинул негра-охранника — и снова мне все сошло с рук и, наконец, именно я нашел крупный алмаз, дарующий мне свободу.

Всего перечисленного было достаточно, чтобы в их глазах я выглядел чуть ли не Мессией.

— Планы на завтра будут, если мы доживем до рассвета, — я старался говорить негромко, чтобы черная братия меня не слышала. — Сегодня будем спать по очереди, я не доверяю нашим черным товарищам, неспроста бежал их вожак. По четыре человека будут дежурить по два часа, таким образом обезопасим себя от неожиданностей.

Парни дружно закивали, соглашаясь с моими словами. Мне выпало дежурить в последнюю смену, самую трудную. Убедившись, что негры в своем уголке уже приняли горизонтальное положение, тоже лег, готовясь отойти ко сну. Звук мотора машины насторожил, судя по восклицаниям снаружи, беглеца найти не удалось.

Проснулся я оттого, что в мои уши ворвались звуки выстрелов. Стреляли близко и часто. На улице слышались крики, прерываемые винтовочными выстрелами, несколько раз слышались пистолетные хлопки. На несколько минут наступила тишина, затем послышались одиночные пистолетные хлопки с короткими перерывами. Всего прозвучало девять выстрелов из пистолета.

«Контрольные, добивают», — мелькнула мысль. Судя по громким разговорам снаружи, часть охранников постреляла другую и теперь обсуждала дальнейшие действия. Послышался звук заводимой машины, судя по всему, дизельный лендровер. Затем еще звук, похожий, и еще один, но в грохоте мотора слышалась сила. Это уже грузовик. Насколько я помню, днем на нашей территории оставалось только три машины, все, которые в данный момент были заведены. Через пару минут послышался вой мотора, это тронулся тяжелый грузовик, за ним, видимо, ушли джип и микроавтобус, потому что шум моторов стал отдаляться и стих.

Наступила полная тишина, слышно было дыхание людей, да позвякивание цепочки, когда кто-то нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

До самого утра больше подозрительных шумов не было, час спустя после отъезда машин мы пробовали высадить дверь, но она была окована и закрывалась снаружи на засов по перпендикуляру. Генератор выключился, некому было долить топливо, и мы погрузились в темноту, оставив попытки освободиться до утра.

Когда первые лучи солнца заглянули через вентиляционные отверстия у самого потолка, все были на ногах. Даже пятеро негров были рядом, на некоторое время расовая неприязнь была забыта перед забрезжившей надеждой на освобождение. Я попросил ребят обследовать помещение на предмет слабых сторон. Окна были высоко и забраны решетками снаружи, которые сидели очень крепко. Дверь не поддавалась, оставался один вариант — крыша. Но и здесь нас ждало разочарование, крышу перекрывали бетонные плиты.

Надо было высадить дверь во что бы то ни стало. Раз за разом бились самые крепкие белые и черные о дверь, пытаясь выбить ее вместе с косяком. Косяк начал еле заметно поддаваться, обрадованные, мы решили отдохнуть, прежде чем продолжить. В этот момент снаружи послышался шум, слышно было, как проворачивается ключ в замке, звякнул металлический засов, откинутый с дужки замка и дверь открылась. В проеме стоял Аруба с винтовкой наперевес.

Он посмотрел на нас и дал команду на своем языке. Черные фигуры проскользнули в дверь, двинувшиеся белые были остановлены выстрелом вверх.

Я вышел из массы людей сзади и оказался перед маконде в трех метрах, ствол смотрел мне в живот.

— Ты нашел алмаз IsoleSilo, теперь на улице лежат трупы девяти людей и их смерть — твоих рук дело. Ты предпочел купить свободу, а не завоевать, и все равно решил остаться среди рабов. Я спас тебе жизнь, думая, что ты боец, но я ошибся. Ты обыкновенный торгаш, как и все белые. Я закрою за вами дверь, через час вы сможете выбить ее и убраться отсюда или ждать, пока вас снова сделают рабами. Я все сказал, прощай.

С этими словами он отступил, не сводя с меня глаз и не опуская винтовки, один из его собратьев взялся за дверь, начиная ее прикрывать.

— Аруба, — позвал я Маконде, — ты спас мне жизнь, но сейчас ты ее отнял, если мы встретимся — я убью тебя!

Негр усмехнулся, давая знак закрыть нас.

Дверь закрылась, проскрежетал ключ в замке, голоса Аруба и его товарищей стихли. Мы с удвоенной энергией стали вышибать дверь и примерно после полчаса адских усилий дверь рухнула вместе с косяком, выдирая и выворачивая кирпичи из кладки стены. Мы выбежали наружу, не дожидаясь пока рассеется пыль. На улице была следы настоящей бойни.

Палатка владельца шахты была прострелена в нескольких местах, бурые пятна и небольшие лужицы высохшей крови были повсеместно. Сам толстяк лежал половиной тела снаружи, ноги оставались в палатке, еще семь трупов мы насчитали, но выстрелов ночью точно было девять.

«Наверное, в одного стреляли дважды», — решил я, прочитывая варианты действий. Исчез грузовик, на котором были основные запасы съестного и воды, машин не было ни одной. Я попросил обыскать палатки и всю территорию в поисках воды и еды. С учетом того, что мы сами сэкономили за два дня, у нас набралось тридцать литровых бутылок воды, несколько гроздей бананов, две буханки несвежего хлеба и остатков вчерашнего ужина на дне котла военно-полевой кухни. Кроме этого, нашлась соль. Запасы были ничтожны, но Нат объяснил, что за Драконовыми горами раньше жили, возможно, и сейчас живут белые и цветные фермеры, которые будут рады нам помочь, главное, дойти до них.

Племянник Ната Пит обыскал раненых и начал снимать кандалы, найдя ключ в кармане охранника. Обыск трупов нам дал пачку сигарет, перочинный ножик, кулек марихуаны, которую я сразу развеял по ветру. Остатки вчерашнего ужина мы поглощали в темпе, не подогревая. Часть охранников, перебивших своих товарищей и владельца рудника уехала, но, возможно, вспомнят и вернутся за нами. Времени у нас немного, после быстрого холодного завтрака стали держать совет. Из двадцати четырех освободившихся, шестнадцать решили остаться в ЮАР и пойти в Кейптаун, где позиции белых были наиболее сильны. Восемь человек вместе со мной и Айманом, среди которых был Нат с племянниками и Руд, решили попытать счастья за пределами этой страны. Квестор Роот, несмотря на все уговоры Ната, решил остаться в ЮАР и продолжить борьбу за права белых. Двое оставшихся белых я не знал, скорее всего, это были отец с сыном, как и оказалось в дальнейшем.

Со слов одного из белых им предстояло пройти на север около восьмидесяти километров, где они попадали в зону преимущественного проживания цветных, среди которых большинство сочувствовали белым и старались помочь. В то время как нам предстояло пройти, по разным оценкам, от пятисот до семисот километров, преодолевая горные хребты и безводные территории, практически полностью заселенные племенами зулусов, ведущих традиционный образ жизни.

Освободившись от цепей Айман воспрял духом, теперь это был человек, готовый немедленно пуститься в путь. Он в третий раз пробежался по трупам, заглядывал во все углы, но ничего стоящего не нашел. Аруба с товарищами забрали то, что еще оставалось после охранников, даже оружие.

Одежду восьми трупов было решено отдать тем, кто уходит за границу: это были полноценные шорты до колен с двумя карманами по бокам, как у брюк, и двумя накладными карманами сзади. Наши же прежние шорты, скорее, были плавками без карманов. Кроме этого, охранники были одеты в светлые хлопковые рубашки с короткими рукавами и с двумя карманами для мелочёвки на груди. Рубашки были в крови, но их можно будет отстирать в водоеме по пути, что касается дыр, то в Африке так одевается половина населения.

Группа из шестнадцати человек потянулась на север, мы проводили их взглядами и двинулись в сторону юго-запада к Драконовым горам. Пройдя метров семьдесят, мы наткнулись на труп девятого убитого, который лежал на животе, накрыв своим телом винтовку. Кевин бросился к нему, вытаскивая оружие, проверяя магазин.

— Всего четыре патрона, — парень был разочарован, судя по ловким движениям, оружие ему было знакомо.

У этого охранника еще обнаружилась пачка местных сигарет и зажигалка, наполненная газом наполовину. Вспомнив, что у повара мы видели большой тесак, посла Пита и Руда поискать. Труп найденной девятой жертвы тоже раздели, запасная одежда пригодится. Пит и Руд вернулись через пять минут, в руках у Пита был большой тесак с лезвием под тридцать сантиметров, а Руд тащил банку кофе и железную кружку вместимостью около литра. Кофе я обрадовался не меньше найденной винтовки.

Двое белых, оказавшихся отцом и сыном, настаивали на Намибии, упирая на то, что Намибия была колонией ЮАР и две станы связывают вполне дружеские отношения. Нат с племянниками упирал на необходимость двигаться в Ботсвану, у которой были напряженные отношения с ЮАР, но которая благосклонно относилась к миграции белого населения из ЮАР. Я и Айман не принимали участия в споре, не имея представления о этих странах, Руду было наплевать на все, этот парень потерял интерес к жизни после изнасилования и убийства жены.

Наша восьмерка разделилась. Отец и сын решили идти в Намибию и, несмотря на все уговоры Ната, взяли три литровые бутылки воды, одну зажигалку и четверть хлеба, попрощались с нами и зашагали в сторону юго-запада. У нас на шестерых осталось десять литров воды, почти полная буханка хлеба, гроздь бананов, зажигалка, кружка и банка кофе, не считая винтовки с четырьмя патронами, висевшей на плече у Пита.

— Вперед, — глубоко вздохнув, скомандовал я.

Нам предстояло преодолеть примерно семьсот километров по диким местам. Посмотрев на наши босые ноги, вспомнил про четыре вида смертельно ядовитых змей Африки, и мне стало не по себе. Это не считая всякой нечисти в виде опасных хищников и насекомых.

— LsoleSilo, — попробовал я на слух имя алмаза, ставшего неожиданной причиной нашей свободы.

Глава 14. Бушменская ходьба

Наша колонна, уменьшившаяся до шести человек, взяла курс на северные отроги Драконовых гор. Основные хребты этих гор располагаются севернее и восточнее, но даже того, что нам предстояло преодолеть, хватало с лихвой. По словам Ната, Драконовые горы так были названы бурами из-за труднопроходимости: протянувшись в длину больше тысячи километров, они не образуют горную цепь. Это конгломерат гряд раскинутых хаотично, в наиболее широких местах достигающих в глубину до семисот километров.

На наше счастье, нам предстояло преодолеть западные отроги, самые невысокие и самые узкие в ширину. Не успели мы тронуться и пройти несколько сотен метров, как я понял, что путешествие может закончиться не начавшись. В босые ноги больно впивались неровности почвы. Когда дошли до края травы, стало еще хуже. Сухие острые травинки, выгоревшие под солнцем, доставляли неприятности, а я умудрился получить колючку в подошву.

Нат огляделся и заметил небольшой карьерчик, в стороне от основного. Попросив нас подождать, он пошел в разведку, и вскоре мы услышали его голос, зовущий нас. На самом дне карьерчика была вода в углублении, этот карьер начали разрабатывать, но, наткнувшись на глиняный пласт, забросили. Алмазы не бывают там, где глина, это аксиома. Африканер набрал в руки глины и стал размачивать ее в воде, затем мять, словно гончар, готовящийся к производству изделий. Получив мягкую пластичную однородную массу, Нат стал втирать в подошвы ног.

— Это, конечно, не обувь, но на первое время будет защищать пока защитный слой не сотрется, — пояснил африканер свои действия.

Мы все дружно последовали его примеру. Получив вязкую однородную массу, я втирал ее в подошвы ног в несколько этапов, стараясь добиться толстого слоя. Но Нат предупредил, что только тонкий слой будет держаться, чем толще слой, тем он быстрее раскалывается на куски после высыхания. Через полчаса у нас получилось что-то вроде импровизированных носков из глины.

Теперь трава не беспокоила ноги, но, если попадался камешек, было все равно больно. Стараясь ступать след в след, мы шли в боевом порядке. Впереди с винтовкой шел Пит, следом Айман, потом я. Руд и Нат в середине, а замыкал шествие Кевин с тесаком в руках. Через час ходьбы я понял, почему Нат говорил о двух неделях. Прямо на дороге попадались чащи колючих кустарников, похожих на наши акации, иногда дорогу преграждали небольшие лужи с глинистыми берегами, служившие зверям водопоем. Мы обходили их слева или справа, стараясь не сбиться с курса.

Через три часа заболели ноги, а теперь приходилось идти в небольшой, почти незаметный подъем. Мы сделали привал, когда солнце достигло зенита. Идти в такую жару было невозможно, пот лил ручьем и нам грозило обезвоживание, запасы воды надо было беречь. Пока нам не встретился ни один источник воды, пригодный для питья. Те лужи, что мы обходили, были грязно-серого цвета, и несло от них, как от мусорной свалки. Практически у каждой лежали скелеты животных, попавших на закуску хищникам. Самих животных мы пока не видели.

На мой вопрос Нат ответил, что это не лучшие места. Половина растущей травы непригодна для поедания, и звери сюда, скорее, просто на водопой приходят. Расположившись в тени большого дерева, напоминавшего акацию с ее рассеянной тенью, мы пережидали жару. Нат строго запретил пить воду сразу после привала, сказав, что жажду так не утолить. Вначале надо было немного охладить тела в тени, тогда воды потребуется меньше.

В вопросах выживания в дикой среде он имел наибольший опыт, никто не стал возражать, даже когда он объявил, что ужинать будем только ночью, обед на сегодня был отменен. Понимая, что наших скудных запасов не хватит, все согласились. Это были люди, привыкшие терпеть и обходиться малым. Все, кроме меня. Голод меня донимал уже пару часов, но я терпел, понимая, что если поддамся, то скоро ничего не останется вообще.

С нашего места отдыха хорошо проглядывался покинутый нами рудник, расстояние было еще слишком малым, чтобы чувствовать себя в безопасности. Будь у нас машина, мы могли бы проехать до начала скал тридцать пять-сорок километров. Словно издеваясь над нами, показалось облачко пыли со стороны дороги на Блумфонтейн. Минут через пять машина заехала на место кровавой бойни. Модель разглядеть было невозможно.

— Сколько мы прошли? — спросил я африканера, который, сложив ладошки наподобие бинокля, пытался разглядеть машину.

— Максимум километров восемнадцать, — Нат продолжал смотреть не отрываясь.

Блин, я думал, что мы за пять часов прошли примерно двадцать пять, а мы за полдня прошли совсем мало. Словно прочитав мои мысли, Нат продолжил:

— Сегодня сможем пройти примерно тридцать пять, завтра и послезавтра еще меньше. Потом, если будет воды и еда, скорость увеличится, потому что пойдем на спуск и организм начнет привыкать к нагрузкам.

Машина размером коробок спичек стояла неподвижно. Мне казалось, что разумнее начать движение, увеличивая между нами дистанцию в случае возможной погони.

— Они сейчас осматривают окрестности в бинокль, если мы шевельнёмся, нас заметят. Неподвижных в рубашках под цвет окружающей выгоревшей на солнце травы, нас нелегко увидеть. Пока сидим, отдыхаем, можно немного поспать. Кевин, смотри за машиной, увидишь, что тронулись, скажи мне, — с этими словами Нат растянулся на траве, прикрыв руками глаза от солнечных лучей.

Спать мне не хотелось, но я все равно решил последовать его примеру, вытянув ноги, которые гудели от непривычной ходьбы. Так мы пролежали около двух часов, пока Кевин не окликнул дядю:

— Машина тронулась, они, кажется, уезжают обратно.

— Никому не вставать и не шевелиться! Это может быть уловка, чтобы мы обнаружили себя, — команда африканера остановила мое начатое движение.

Тем временем машина, по словам Кевина, продолжавшего наблюдения, скрылась за холмами, но пылевого облачка в сторону Блумфонтейна не было видно. Нат оказался прав, я восхитился умом и прагматизмом африканера, который в ответ на мое удивление неторопливо пояснил:

— Они не нашли следов обуви, но знают, что мы ушли. Босиком мы не могли уйти далеко, зулусы быстро поняли, что мы их видим и просто затаились. Сейчас они подождут немного, потом вернутся и останутся на ночь. Утром пойдут по следам, и передвигаясь на машине, лишь изредка останавливаясь, чтобы найти след, довольно быстро нагонят нас в предгорьях. Зачем им идти в погоню вечером, когда мы просто сможем спрятаться? Завтра все будет зависеть от того, успеем мы добраться до предгорий или нет.

Наши преследователи, видимо, поняли, что мы не собираемся выдавать свое местоположение и машина, как и предсказывал опытный Нат, вскоре вернулась во двор. Спустя полчаса африканер скомандовал подъем:

— Сейчас они, скорее всего, сядут есть и забьют свои мозги марихуаной, считая, что до темноты мы не посмеем тронуться с места. Мы находимся на небольшой возвышенности и, если пойдем дальше, все равно себя обнаружим до темноты, упростив зулусам задачу. Вместо этого мы возьмем на запад, доберемся до вот того малого распадка в трехстах метрах ниже и пойдем по нему на запад. Через пару километров, когда между нами окажется чаща кустарников, — африканер показал на темную полосу далеко от нас, — мы свернем восточнее и продолжим путь. Ужинать будем на ходу, остановимся, лишь когда выбьемся из сил. Если мы сможем идти всю ночь, как бы это трудно ни было, к утру окажемся в предгорьях, лишая наших преследователей преимущества.

— Нат, сколько мы пройдем, если идти до утра? — мой вопрос заставил улыбнуться африканера.

— Примерно тридцать пять-сорок километров, если все выдержат темп, ночью идти и легче, и тяжелее. Легче, потому что нет жары, тяжелее из-за плохой видимости. К тому распадку спускаться будем по одному, интервал сотня метров, одиночное передвижение менее заметно. Первым идет Пит, остальные в порядке нашего сегодняшнего передвижения.

Получив команду, Пит скользнул вперед. Он бежал легкой трусцой, держа спину горизонтально земле и опустив к ней руки. Когда он достиг распадка, я почти мог поклясться, что его можно принять за лань, если сильно не всматриваться.

— Бежим в таком же положении, как Пит. Поверхностный взгляд на таком расстоянии даже в бинокль не распознает человека, — Нат дал мне отмашку, — вперед Алекс.

Я бежал, чувствуя себя идиотом и пытаясь сохранить равновесие, что оказалось нелегко в таком согбенном положении. Когда пробежал эти триста метров трусцой, было ощущение, что пробежал несколько километров. Когда до распадка добрался замыкающий Кевин, Нат скомандовал:

— Пользуясь тем, что нас теперь не видно, будем бежать трусцой, переходя на шаг, называемый бушменской ходьбой. При ходьбе наклоняете тело немного вперед, упор на ночки, пятки практически не участвуют. Ваше тело толкает вас вперед, чтобы не упасть, переставляете носки, это экономит силы и добавляет скорости.

Первые полчаса никак не мог понять ритма такой ходьбы, постоянно сбиваясь с шага, потом дело пошло. С удивлением обнаружил, что не приходится выкидывать вперед уставшие ноги, прилагая усилия, тело само влекло, и надо было только успевать переставлять ноги.

Пройдя по распадке пару километров, мы приблизились к чаще кустарников, после которой снова свернули восточнее.

Сам Нат и его племянники шли вообще без видимых усилий, Руд и Айман пыхтели, но тоже вроде справлялись. Тяжелее всех было мне, я все равно сбивался с ритма и снова начинал его с небольшой пробежки. Пот лил по всему телу, дважды Нат разрешил остановиться и попить по паре глотков воды. Мы шли и бежали трусцой, дыхание у меня, наверное, было седьмое, но я терпел. Помимо всего, было стыдно оказаться слабее всех.

Когда солнце скрылось и наступили сумерки, африканер перешел на обычный шаг. Теперь приходилось осторожнее идти, все время смотря под ноги. Подъем уже начал ощущаться, скорость еще упала. Часа три спустя после захода солнца африканер смилостивился над нами, объявив получасовой привал и ужин. Хлеб решено было не трогать, все получили по одному банану, который даже не коснулся стенок моего желудка. С трудом удалось погасить его бунт, норовящий перейти в прямое неподчинение, грозящий уничтожением съестных припасов.

Когда Нат объявил подъем, мне с трудом удалось сдержаться, чтобы не послать очень далеко в одно экзотическое место в организме женщины. Через скованность и боль поднялся последним.

— Алекс, ты сможешь идти? — в голосе африканера было сомнение.

— Я смогу, даже когда вы все сдадитесь, — зло ответил, потому что все остальные выглядели бодрее меня при свете почти полной луны. Она давала немного света, но уже через несколько метров вокруг себя было видно неплохо.

Мы продолжили путь. Сейчас уже шли заметно медленнее, особенно в сравнении с бушменской ходьбой. Через несколько минут мышцы, тоскливо послав импульс боли, согласились работать в нормальном режиме, я даже мог бы прибавить скорости, если бы видимость позволяла.

Я не знаю, по каким ориентирам нас вел Нат, но он ни разу не остановился, периодически виляя между кустарниками и обходя встречающиеся нагромождения камней. Подошвы ног горели, трава почти пропала, периодически встречались участки земли, покрытые слоем мягкой земли и пыли. Но и мелкие камешки, впивающиеся в ноги, встали встречаться чаще. Несколько раз я даже подскочил на одной ноге, попав по острому камешку.

Когда тонкий край нашего светила стал показываться над горизонтом восточнее нас, африканер остановил нашу группу. Свет понемногу рассеивал тьму, и теперь и я видел достаточно неплохо, буквально в сотне метров от нас начинался довольно крутой склон, усеянный кустарниками и одинокими деревьями.

— Сейчас у нас есть примерно три часа, пока за нами не отправится погоня, можно перекусить и отдохнуть. Если мы после небольшого отдыха сможем сделать рывок и продержаться пару часов, вряд ли они пойдут за нами в горы глубоко, зулусы не любят горы и не умеют по ним ходить.

Нат сел на землю, подавая всем пример. Ужасно хотелось пить, но, помня его советы, пришлось сдержаться. Через полчаса Нат распределил оставшиеся бананы между нами, теперь из еды у нас оставалась лишь неполная буханка хлеба. Воды тоже было мало, у меня оставалось меньше пол-литра, примерно также было у остальных. Три бутылки нес Руд, но это был запас на самый крайний случай.

— Нам понадобится примерно три дня, чтобы пройти через гряду и выйти к поселениям, где живут люди. В основном это цветные, но встречаются и фермы белых. Кроме того, за грядой начинается равнина, где мы встретим и традиционные деревья полудиких негров. Они, в принципе, не враги и состоят из разных племен, опасаемся только зулусов. Если вы отдохнули, самое время идти, каждая минута сейчас — это повышение наших шансов, — закончил Нат, потягиваясь и вставая.

Теперь я увидел, что подошва правой ноги рассечена осколком камня, кровь успела свернуться, но боль была неприятной. Осторожно, стараясь не цеплять колючки, мы начали восхождение. Когда мы были на полпути к вершине этого склона, переходящего в другой, усеянный крупными деревьями, Кевин позвал дядю.

— Дядя, они едут, — парень показывал пальцем, но я, сколько ни старался, не смог увидеть машину.

— Они еще далеко, там нет дороги. Им ехать час до нашего холма, мы успеем перебраться на второй склон. Нечего стоять, пошли, ребята, укрытие уже близко.

Через полчаса мы еще не достигли вершины холма, путь преграждали колючие кусты, приходилось лавировать между ними. Лежащие на земле шипы мешали идти. То один то другой с проклятиями на разных языках хватались за ногу, вытаскивая кривые маленькие шипы.

Когда мы наконец добрались до вершины холма, я, выглянув из-за кустарников, наконец увидел преследователей. Джип, скорее всего, лендровер с открытым верхом. Машина медленно выбирала дорогу среди кустарников и валунов. Сейчас они находились примерно в пятистах метрах от нашего последнего привала.

Нат поторопил нас, и мы, наконец пройдя проклятую чашу с колючками, перешли на более высокий склон, поросший нормальными деревьями. К хвосту нашей колонны прошел Пит, снял винтовку с плеч. Встретившись глазами с Натом, понял, что это по его указанию. Мы продолжили путь. Хотя склон был круче и приходилось помогать себе руками, идти стало легче. Слой опавших листьев покрывал землю, даря отдых измученным ногам. Примерно минут сорок спустя я услышал одиночный винтовочный выстрел, за которым последовала беспорядочная стрельба, продолжавшаяся минут пять. Затем все стихло.

— Привал, — объявил Нат.

Мы устало опустились на землю, прислоняясь к стволам деревьев. Ждать пришлось недолго, снизу слышался шорох, через несколько минут появился раскрасневшийся от быстрой ходьбы в гору Пит. Видно было, что парень торопился и очень устал, но лицо его сияло радостью.

— Главаря я снял, остальные открыли огонь и откатились назад к машине, — объявил парень, буквально падая на землю возле меня. — Теперь у нас всего три патрона, на эти патроны есть надежда добыть пропитание по пути, — он дышал часто. — Сейчас они решают, преследовать нас или отступить, — Нат присел рядом с нами, — если у них есть мозги, они отступят, они не знают, сколько у нас оружия, и мы находимся в стратегически выгодном положении. Остается надеяться, что у этих зулусов есть мозги, — африканер задумчиво вслушался в тишину, надеясь услышать звук мотора машины.

Но он не угадал в этот раз, у этих зулусов мозгов не было!

Глава 15. Жизнь и смерть Пунга Кандаба

Пунга Кандаба родился в год прихода к власти в ЮАР африканского национального конгресса. Родители дали своему ребенку двойное имя в честь этого события, состоящее из имени одного и другого зулусских правителей древности. Родился Пунга в трущобах Найенга, в самом черном квартале Кейптауна, само проживание в которых говорило о крайней бедности. В школу он не ходил, потому с шести лет входил в группу мелких попрошаек из их района, которые навещали более приличные части города, прося милостыню.

В возрасте десяти лет состоялось первое задержание Пунга Кандаба, укравшего сумку у белой туристки, по своей дурости забредшей в Кейп-Флэтс, где также проживали черные, но это был относительно благополучный район. К этому времени уже десять лет в ЮАР правил АНК, и преступления против белых практически не расследовались. Этот случай стал памятным для Пунга, который понял, что в стране есть овцы, с которых можно безнаказанно стричь шерсть.

В двенадцать лет Кандаба понял, что умение читать и писать дает много преимуществ. Промучившись три года в приходской школе, возглавляемой епархией англиканской церкви в Кейптауне, малолетний бандит уяснил две вещи: миром должны править черные, а белые слабые и беззащитные, их вера призывает их терпеть. Свой путь на восхождение бандитского Олимпа он начал с убийства учителя англичанина, научившего его читать и писать. К двадцати пяти годам Кандаба превратился в озлобленного бандита, не достигшего высот в криминальном мире, в котором таких Пунга проживало двадцать миллионов.

Когда от его знакомого Андиу поступило предложение подзаработать на охране в заброшенном руднике, он согласился без колебаний и даже умудрился приехать в Блумфонтейн на день раньше, где собирались рабочие или, вернее, рабы из числа белых нелюдей, как их именовал Пунга. Когда всех пленников собрали на местном стадионе, двое из их числа не понравились Кандаба сразу: воин из племени Маконде и белый парень с голубыми глазами, в которых не было страха.

Дав себе слово присматривать за обоими, Пунга на пару дней забыл про них и выпустил их из поля зрения. На второй день работы в руднике белые, проносившие мимо него коробку с камнями, уронили ее, придавив ему ногу. Пунга мог бы и не обратить внимания на такой пустяк, тем более что терпеть боль он умел с детства, но дал волю рукам, избивая белых хлыстом.

Как это случилось, он не понял, но сила, с которой его опрокинули на землю, была чудовищной, он почувствовал себя пушинкой. Но в ярость его привело не это, а голубые и смело смотрящие глаза того белого, за кем он собирался лично присматривать. Вскочив на ноги, Пунга собирался превратить этого белого урода в фарш, но ему помешал инженер, ослушаться его он не посмел. Отложив месть на ночь, когда можно будет безнаказанно вывести пленника и делать с ним все что угодно. Пунга, кипя гневом, притаился.

Но судьбе было угодно макать его лицом в коровий навоз. Этот проклятый белый недоумок нашел огромный алмаз размером с голубиное яйцо, сорвав все его планы, потому что главный объявил ему свободу. Убивать свободного, к тому же героя в глазах всех, было рискованно. Но другая идея пришла Пунга в голову. Зачем довольствоваться маленьким кусочком, когда можно забрать все?

Той ночью он вместе со своим другом Андиу, подбили еще восьмерых охранников на коварство. Перестреляв остальных вместе с главным и инженером, Пунга получил алмаз. Не дожидаясь утра, забыв про пленников и свою месть, они покатили в Блумфонтейн, чтобы местный ювелир филиппинец ценил находку. Ювелир очень долго рассматривал алмаз под специальным аппаратом, клал его в воду, добавляя красители и наконец объявил Кандаба и его людям, которые признали в нем безоговорочного лидера, примерную стоимость — семь миллионов рэндов.

Пунга никогда не видел столько денег и уже планировал убийство своих подельников, когда вопрос ювелира остановил намечавшуюся бойню:

— Алмазы такого типа не встречаются в одиночестве, обычно они идут россыпью. Вы хорошо проверили породу рядом?

Кандаба вспомнил про запертых пленников, про голубоглазого белого, которого он разрежет на кусочки, но заставит показать место находки. Спрятав алмаз в потайном карманчике шорт, он, подгоняя подельников, бросился к машине. Обратно они ехали на большой скорости, но уже проехав между двумя холмами, он понял, что они опоздали. Белые исчезли, сорванная вместе с косяком дверь валялась на земле.

Они тщательно отыскали все следы вокруг и пришли к выводу, что белые разделились и пошли двумя группами в разные стороны. Следы большой вели в сторону побережья в направлении Кейптауна. Это было логично, учитывая, что в городе еще очень много белых и живут они там обособленно, в укрепленном районе.

Вторая группа следов обозначала примерно семь-восемь человек. Она вела в сторону гор, в там не было крупных городов, поселения начинались лишь после горной гряды. Пунга нужен был голубоглазый. Внутренним чутьем он еще на стадионе опознал в нем чужака, логичнее было ожидать, чтобы он пошел в сторону границы.

Еще вчера ночью его сообщники собрали оружие, две винтовки не смогли найти, значит, в каждой группе могло быть по одной винтовке. Обувь с убитых охранников сняли еще вчера ночью, кроссовки были дефицитом, незачем было их оставлять на трупах.

Пунга, Андиу и остальные бандиты решили разделиться по пять человек, чтобы преследовать обе группы. Когда Кандаба понял, что его хитрость с отъездом машины не удалась, а он предполагал, что беглецы не могли уйти далеко и затаились, он решил действовать. Первая группа сразу пошла по следу беглецов, направлявшихся в сторону Кейптауна. Они могли быстро достичь населённых пунктов, и тогда их поймать становилось нереально.

Головорез чувствовал, что вторая группа недалеко, но решил дать им выбиться из сил, босиком белые не могли уйти далеко и обязательно стерли бы ноги в кровь.

Его предположения подтвердились, когда утром они начали преследование и быстро напали на след. Когда машина уже доезжала до первого склона горной гряды, Пунга с удивлением отметил, что выносливость беглецов превзошла все его ожидания. Такое расстояние босиком преодолеть за такое время трудно было даже самим зулусам, бушменам-то это было плевое дело.

У некоторых бандитов чрезвычайно сильно развито чувство самосохранения, они буквально волосками на заднице чувствуют опасность. Вот и сейчас, когда машина осторожно подъехала к месту, где беглецы отдыхали чуть ранее, Кандаба ощутил неприятные покалывания в области копчика. Видимо, некоторые функции неразвитого мозга брала на себя костная система скелета.

Несколько минут они совещались. В густых кустарниках на склоне горы можно было устроить западню. Против них была одна винтовка, правда, могло быть и две, но Пунга не верил, что вторая большая группа ушла без оружия. Кроме того, он не забывал и про воинов племени маконде во главе с ненавистным Аруба. Маконде всегда были сильными воинами, могли при равных силах и надавать лещей зулусам.

Когда они начали подъем, осторожно продираясь через кусты, копчиковый резонатор Кандаба начал подавать покалывания сильнее. В одном из поворотов между кустами примерно на нижней трети холма, Пунга понял, что в них смотрят через мушку прицела. Он пропустил вперед Андиу, притворно запутавшись в кусте, и понял, что его чувствительная задница его не подвела, услышав выстрел. Крупнокалиберная пуля снесла полчерепа Андиу, и он завалился назад, забрызгивая кровью ноги Кандаба.

Мгновенно распластавшись на земле, Пунга посылал выстрел за выстрелом сквозь чащу кустарников, его трое подельников стреляли так же быстро и вслепую. Через пару минут он прекратил огонь, и бандиты по примеру своего главаря также остановились.

Кандаба понимал, что сверху их видят, но, вероятно, экономят патроны. Он скомандовал отступление, создавая у противника иллюзию бегства. Около машины, прикрываясь ее как защитным сооружением, они перевели дух. У него мелькнула мысль прекратить преследование, алмаз у него, убрать троих подельников и свалить в Дурбан, где на эти деньги можно купить дом, небольшой катер и жить в свое удовольствие. Но голубые глаза белого червяка жгли его, подогревая блюдо по имени месть.

Просидев у машины полчаса, Кандаба решился снова штурмовать склон. На этот раз они шли широкой цепью, держа ружья навскидку, готовые стрелять при первом шорохе. Спустя мучительных два часа они оказались наверху, так и не получив смертоносного свинца в грудь. Место, где лежал стрелок в засаде, обнаружилось сразу, отчетливо видное по ямках оставленным локтями и примятой туловищем траве.

Через небольшой спуск начинался второй склон, поросший деревьями, среди которых выделялись громадные эвкалипты. Пунга почувствовал, что противник недалеко, кричали рассерженные птицы и слышался визг обезьян, которые обычно реагируют таким образом на вторжение людей.

«Сколько у них может быть патронов?» — размышлял Кандаба.

Магазины винтовок были коробчатые, на пять патронов, маловероятно, чтобы у беглецов был запасной магазин, никто из охранников запасные магазины с собой не носил. Руки, державшие винтовку весь подъем, устали, дрожали от напряжения, необходимо было передохнуть, никуда беглецы не денутся. Дважды он заметил буроватые потеки на листве, говорившие о том, что ноги беглецов разбиты в кровь.

— Отдыхаем десять минут, — достигнув большого дерева на опушке второго склона, Пунга опустился на корточки. Высокие деревья, обвитые лианами, среди которых росли раскидистые кусты, создавали идеальное место для засады. Он ужасно хотел закурить марихуану, но специфический запах разносится далеко, а Пунга не хотел спугнуть беглецов. Он был уверен, что они от него в нескольких сотнях метров, они не железные, если он устал, то белые должны умирать от усталости.

Один из его людей подошел к кустам с намерением отлить. Уже отворачивая голову, Пунга боковым зрением заметил тень. Охранник обеими руками держался за горло, сквозь пальцы хлестала тоненькой струйкой кровь, попадая на широкие листы папоротника, окрашивая его в ярко-красный цвет.

Кандаба вскочил, вскидывая ружье. Но вокруг была тишина, ни один куст не шелохнулся, ни одна сухая ветка не треснула под ногами. Его двое парней сидели, привалившись спинами к деревьям, не подозревая, что в пяти метрах за их спиной умирает их товарищ, медленно опускаясь на ноги и падая лицом на ковер из листьев.

Пунга щелкнул языком. Оба бандита немедленно вскочили на ноги, потянувшись к винтовкам. С невероятной скоростью из ближних кустов выскочил человек, успевший нанести два колющих удара в грудь его товарищам, даже не успевшим взять винтовки наизготовку.

Кандаба выстрелил, водя стволом за мелькавшей тенью, после пятого выстрела он потянулся за пистолетом, когда его руку обхватили стальные пальцы: голубоглазый ублюдок без труда отвел его руку наверх, и в следующий момент Пунга показалось, что его с разбегу ударил в грудь носорог. Падая на землю, он успел подумать, что зря не убил этого белого в карьере, когда глаза его закатились и темнота накрыла его своим одеялом.

* * *

Напрасно я ждал шума мотора, бандиты не думали отступать. Посланный в разведку Кевин сообщил, что они очень медленно двинулись наверх, держа винтовки наизготовку. По его данным, бандитов было четверо, если только никто не остался у машины. Уйти мы не могли, практически у всех ноги были разбиты в кровь, усталость была неимоверная.

Кто-то из великих полководцев сказал примерно так. Если битва неизбежна, половина уже выиграна, если место битвы определяешь ты, а не противник. Самое удобное место для засады было в том месте, где мы находились. Здесь начинался густой лес, кусты и лианы создавали зелёный ковер, ухудшавший видимость. Отослав своих спутников метров на двести, несмотря на все их желание участвовать в бою, я с тесаком в руках засел за шикарными кустами на краю тропы.

Сегодня нам определенно везло, преследователи остановились на отдых в пятнадцати метрах от места моей засады. Я узнал подонка, возглавлявшего погоню: этот был тот самый негр, грозивший экзекуцией моей пятой точке. Он сидел, прислонившись к тому самому дереву, где пару часов отдыхал я. Трое других расположились в нескольких метрах от него, двое прямо рухнули на ковер из листвы, а трети пошел прямо к кустам, за которыми я стоял. Подойдя вплотную к кустам, негр начал расстёгивать ширинку шорт, когда резким и быстрым движением я перерезал ему горло под кадыком. Ни проронив ни слова, не вскрикнув, он схватился за горло, откуда начала фонтанировать кровь, небольшая струйка попала мне на лицо.

Главарь вскочил на ноги. Не знаю, что его насторожило, но, вскинув ружье, он целился в мою сторону. Секунду спустя двое бандитов тоже вскочили, хватаясь за ружья. Дальше медлить было нельзя. Придав себе максимальное ускорение, за доли секунды преодолел эти десять метров, сильными ударами вгоняя обоим тесак в области мечевидного отростка грудины.

Первый выстрел обдал мне лицо ветерком, показалось, что дыхнуло парилкой. Не выпуская тесак из рук, сделал несколько рывков по ломанной траектории, оказываюсь сбоку от бандита.

Словно в замедленной съемке вижу, как летит на землю брошенное ружье, а рука подонка тянется к пистолету на поясной кобуре.

«Извини, ниггер, так мы не договаривались», — левой рукой перехватаю его запястье, уводя руку вверх и от души вкладываюсь в удар. По непонятной мне причине вместо челюсти попадаю в грудь, чуть ниже подбородка, урод отлетает на метра полтора и валится на землю с закатившимися глазами.

Рывки выбили из меня все силы, я почти трупом рухнул рядом с поверженным врагом. Спустя минуту услышал шум шагов, если это враги, я даже голову поднять не смогу.

Чьи-то руки поднимают и прислоняют меня к дереву. Нат с тревогой всматривается в лицо, пытаясь понять мое состояние, оттеснив его в сторону, прорывается Айман, за его спиной вижу, как маячат Кевин и Пит.

— А где Руд? — спрашиваю африканера, который мрачнеет после моего вопроса.

— Руд мертв, одна из пуль этого ублюдка попала ему прямо в сердце, когда, услышав выстрелы, он вскочил, чтобы бежать тебе на помощь.

Руд, парень с блеклыми глазами, потерявший смысл жизни после смерти жены, изнасилованной и убитой бандитами. Такой молчаливый и такой несчастный! Покойся с миром.

Бандит, вырубленный мной, начал подавать признаки жизни, ударом приклада в челюсть Кевин его вырубает повторно, затем связывает ему руки лианой с колючками:

— Только попытается освободиться, колючки глубоко войдут в плоть, даже дышать будет бояться, — поясняет он мне, заметив мой взгляд.

— Мы называем это «рукопожатие кафра», — говорит Нат, который вместе с ребятами собрал ружья.

— Пит, Кевин, снимите с трупов кроссовки, потом вдвоем с оружием сходите за убитым ранее, проверьте и возьмите его обувь.

— Надо проверить машину, — подсказываю африканеру, — там наверняка будет вода и еда.

— Спуститесь, соблюдая осторожность, проверьте машину, заберите все, что нам может пригодиться, — напутствует он племянников.

— Айман, сходи сними, вдвоем им будет трудно, — говорю сомалийцу, в глазах которого борется желание помочь им и боязнь за меня, — со мной будет Нат.

Парни исчезают в кустах. Нат откручивает крышку со своей бутылки и дает мне глотнуть: если парни не найдут воду в машине, нам придется туго.

Силы понемногу возвращаются ко мне, раз лежу и думаю, как, вылетев из России в Иорданию, успел побывать девушкой, потерять Хадижу, устроить резню во дворце Зияда, потерять Бадра, утонуть в море, попасть в рабство и снова убить людей. Да что это за карма такая, все время попадать в приключения, убивать и терять близких?

Руд хоть и не был близким, я чувствую себя опустошенным, потерявшим частицу себя, глаза закрываются, проваливаюсь в забытье. Последнее, что я увидел, было встревоженное лицо африканера.

Пунга, связанный лианой, умер от кровотечения, возникшего от колючек, впившихся в запястье и пронзивших вены. Кевин, расстроенный смертью Руда, слишком сильно затянул лиану, пока парни ходили к машине, а Нат хлопотал рядом со мной, каплей за каплей жизнь покидала Кандаба, пока он тихо не испустил дух. Так невзрачно закончилась жизнь Пунга Кандаба, мечтавшего стать грозой белых и королем черных.

Глава 16. Капская кобра

Надо мной плыли зеленые ветви деревьев, между которыми пробивалось солнце. Пробиваясь через зеленую массу, луч попадал в глаза, заставляя жмуриться и слепнуть на секунду. Меня определенно несли, несли, слегка потряхивая и покачивая. Я попытался приподнять голову, но мне это удалось с трудом. Виден был затылок и спина Аймана.

— Айман, — позвал я сомалийца, который, услышав меня, остановился.

— Что случилось, почему остановились? — голос Ната недовольный.

— Нат, — обращаюсь теперь к нему, не давая ему обрушиться на парней, — опустите меня на землю.

— Опустите, — распорядился все еще невидимый мне Нат и носилки, на которых я лежал, плавно поставили на землю. Нат появился слева и помог мне присесть.

— Как себя чувствуешь, Алекс?

Африканер взял мою руку, считая пульс.

— Немного слабость есть и разбитость, и пить хочу, — теперь все мои товарищи стояли рядом.

Айман снял крышку с бутылки и придерживая меня за затылок, приложил бутылку к губам. Теплая вода не утолила жажду, но говорить стало легче.

— Давно вы меня несете?

Ухватившись за руку Ната, я встал, немного дрожали колени, но в целом было терпимо.

— Ты вчера отрубился, у тебя был жар, говорил в бреду, — начал объяснять мне африканер, но я перебил его:

— Вчера?! Ты хочешь сказать, что я сутки был в отключке?

— Даже больше, Алекс, больше суток, время уже после полудня, а отключился ты еще до обеда вчера.

Я молча думал над услышанным, теперь понятно было дикое чувство голода.

— Нат, у нас есть еда? И как далеко мы ушли от места стычки?

— Есть немного сушеного мяса и воды. В машине вчера было только это, но у нас теперь есть винтовки, есть пистолет и есть обувь для всех. Вот твоя пара, — африканер снял с плеча кроссовки со связанным шнурками, чтобы нести их, как котомку, на плече, не используя рук.

Я медленно присел, нога свободно плавала внутри обуви, но это было лучше, чем на размер меньше.

— Мы прошли примерно километров двадцать, местность холмистая, лес густой и с носилками идти трудно, — это вступил в беседу Пит. Его голос был извиняющимся, словно я мог рассердиться, что прошли не очень много.

— Пит, идти по горам с носилками? Да вы, ребята, просто герои, — я ничуть не кривил душой.

Сомневаюсь, что своим ходом нам удалось бы пройти больше.

— Нат, — позвал я нашего командира, — какова вероятность, что за нами будет еще погоня и какие шансы найти нас?

— Мы в глубине горных холмов, догнать нас нереально, мы старательно путали следы. Если только не будут искать с вертолёта, используя тепловизоры. Но здесь много живности, вычислить нас будет трудно. Я предлагаю сделать привал до завтрашнего утра, чтобы Пит и ребята могли поохотиться и добыть нам пропитание. А утром, отдохнувшие, мы продолжим путь.

— Хорошо, как ты считаешь нужным. Думаю, что чашка кофе меня вылечит окончательно, — я ощутил волшебный запах напитка при его упоминании.

Нат отдал команду, и Пит с Кевином с винтовками углубились в чащу, сам африканер вместе с Айманом набрали сухих веток и разожгли костер. Нат ходил по месту нашей остановки с пустой бутылкой в руках, трогая длинные лианы, отрицательно качая головой. Возле одной из них он остановился и ударом тесака перерубил лиану, поставляя горло бутылки под струйку прозрачной жидкости, вытекавшей из верхнего конца лианы. Еще дважды он повторил процедуры с другими лианами и вернулся ко мне.

— Сырую пить не рекомендуется, но кипячёную можно, для кофе будет в самый раз.

Он наполнил кружку этой жидкостью и аккуратно пристроил над огнем. Дождавшись, когда закипит, высыпал в кипяток кофе.

Запах напитка поплыл по поляне. Обжигаясь, я пил его и пил и сам не заметил, как пол-литровая кружка опустела. Нат снова наполнил водой и поставил на огонь. После кофе я чувствовал себя живым, если бы еще поесть нормально…

Звук выстрела донесся издалека. Нат вскинул голову и не услышав второго выстрела, удовлетворенно заметил:

— Парни меткие, патроны зря не тратят.

Кипяток тем временем снова закипел, и вторую кружку кофе между собой разделили Айман и африканер. Прошло не меньше часа, когда мы услышали шаги и появились Кевин с Питом, тащившие кабанчика среднего размера. Парни скинули добычу у костра, уже частично освежеванную. Вырезав из филейной части сочные куски мяса, нанизали на веточки и держа над углями готовили импровизированный шашлык. Дразнящий запах жаренного на углях мяса поплыл по лесу.

Айман отказался есть шашлык из свинины, удовлетворившись куском сушеного мяса и запив его водой. Вкус шашлыка был шикарный, хотя мясо было сыровато внутри и явно не хватало специй. Лишь съев большую порцию, я почувствовал, что больше не лезет и тянет ко сну. Устроившись поудобнее среди опавшей листвы, моментально уснул.

Проснулся поздней ночью. Все спали, кроме Аймана, дежурившего у маленького костра. Отослал его спать и уселся рядом с костром, подкидывая куски хвороста. Огонь плясал небольшими язычками, с треском принимая пищу. В отблеске пламени передо мной проносились лица тех, кто был рядом и сейчас уже среди мертвых: Хадижа, Абдель-Азиз, Бадр, негодяй негр, умерший вчера.

Горный лес жил своей жизнь, тишину прорезали визги, крики и рычанье. Для меня это было китайской грамотой, но местные по звукам определяют, где что происходит и кто на кого охотится.

Когда небо начало светлеть, заворочался и проснулся Нат. Воды, чтобы умыться, у нас не было. Пойдя к кустам, отгибая длинные листья, он смочил руки во вместилищах у черенков и мокрыми руками вытер лицо.

За ночь мясо кабанчика не успело испортиться. Мы снова начали нанизывать куски на самодельные шампуры. Когда молодежь проснулась, шашлык был готов.

Наскоро пообедав, затоптав костер и закидав его землей с листьями, мы двинулись в путь. Нат хотел взять самодельные носилки из толстых ветвей, на которых меня несли, но я категорически был против. Чувствовал себя бодрым и полным сил.

После двух часов по склонам вверх-вниз мы вышли на относительно ровное плато, на котором росли веерообразные пальмы.

— Алекс, вода перед нами, — африканер показал в сторону пальм, но никаких лиан я там не заметил.

Мы с ним подошли к пальмам, которые напоминали веер: от толстого прямого ствола в стороне веерообразно отходили широкие листья до двух метров в длину. Сама пальма напоминала распущенный хвост павлина. Африканер отогнул мощный лист книзу, в месте прикрепления листа к стволу образовывался карман, полный воды.

— Это чистая вода, можно пить без опаски, — подавая мне пример он припал губами к кармашку и вцедил в себя воду.

Последовав его примеру, я убедился, что вода не только вкусная, но и довольно прохладная. Напившись, кончиком тесака Нат проделал отверстие сбоку, подставляя бутылку. Всего одной пальмой мы напились и наполнили все оставшиеся пустые бутылки. Дня два можно было обойтись без дополнительных источников воды, при умеренном потреблении. Решили отдохнуть прямо здесь, чтобы еще раз напиться перед выходом.

— Это пальма Равенала, но чаще ее называют деревом путешественников, — Нат лежал на боку рядом со мной, облокотившись. — Если знать где искать, воду можно найти где угодно, даже в пустыне, только люди сейчас все стали забывать, не хотят работать с землей, все хотят быть начальниками и не пачкать рук.

Я был с ним согласен, у нас огромная страна, где тысячи гектаров пахотной земли зарастали бурьяном и сорняком, но каждый второй срывает голос, упрекая власти. Десятки тысяч деревень вымирает, люди тянутся в город, поэтому продовольствие закупаем за границей. Стыд и позор.

— Когда наши предки буры пришли на эту землю, это были степи и пустынные земли. Мы построили города, создали ирригационные системы, распахали земли, мы создали эту страну, в которой сегодня вынуждены прятаться от тех, кого приютили в свое время. Этот Фредерик де Клерк, который решил сдать эту страну черным, где он теперь? Он мертв, а страна погружается в хаос. Недаром говорят, что Нельсон Мандела принял страну с ядерной бомбой, а оставляет с сохой.

Нат замолчал, а у меня в голове родилась невероятная идея.

— Нат, вот дойдем мы до Ботсваны, что потом? Какие ваши действия, куда вы направитесь?

Африканер почесал за ухом:

— Бедняжка Сьюзи мертва, из близких родственников у меня есть лишь кузен в Кейптауне. Мы с парнями говорили на эту тему, мы, наверное, вернемся в Нидерланды, на историческую родину. Даже относительно благополучные Кейптаун, Претория, Дурбан лет через десять будут крайне опасны. Черные не успокоятся, пока всех не вырежут или не поработят.

— Нат, есть другой вариант! В России огромные территории, не заселенные людьми, вернее, откуда люди переехали в города, оставив свои фермы и подворья. Вы буры, трудолюбивый народ, вы могли бы эмигрировать в Россию и жить там среди белых людей. У нас правительство приняло целый ряд программ, чтобы возродить сельское хозяйство, есть гранты и ссуды. Подумай, в Нидерландах земли мало, а вы привыкли работать фермерами. Единственное, у нас довольно холодные зимы, но есть регионы, где зимы практически нет.

Мое предложение заинтересовало африканера, он задумчиво переваривал все в мозгу.

— Поговорю с парнями, может, это действительно хороший вариант. Если все получилось бы, я бы и кузена и его семью тоже перевез бы. Но это надо говорить с официальными лицами, мы с тобой, Алекс, пешки, наше слово ничего не значат.

— Вот доберемся до российского посольства в Ботсване, там и поговорим, — обнадёжил я его.

Нат ничего не ответил, но в его глазах затеплилась надежда. Ситуацию с правами белых, наверное, знали в Нидерландах, но если страна ничего не предпринимала, то вряд ли встретят репатриантов с распростертыми объятиями. Идея мне самому понравилась, крепкие ребята, хозяйственные семьи, может, именно этого не хватает российской глубинке, чтобы возродиться. Немцы, в свое время расселившиеся по Волге, создали хорошие города и деревни, кормили Россию отборными продуктами, пока их не сослали в Сибирь.

Посчитав, что мы достаточно отдохнули, Нат скомандовал подъем. Я забрал вторую винтовку у Кевина. Тащить две винтовки, воду и еще озираться по сторонам парню было трудно. Мы снова выстроились походным порядком, только теперь впереди шел Нат, а замыкал Пит. Пройдя пальмовую долину, снова начали очередной штурм склона, покрытого деревьями и буйной растительностью. Периодически дорогу преграждали валуны и небольшие обрывистые склоны, и тогда наш вожатый искал обход.

Мы шли не останавливаясь до самого вечера, преодолели три довольно высоких холма, перешли через каньон. Ландшафт местности стал меняться, все больше попадалось папоротников и кустов, порой создававших непреодолимую преграду. Один раз наткнулись на маленький родник, пробивавшийся из расщелины скалы, с холодной водой. Попробовав на вкус, Нат признал ее качественной, и мы живо сменили воду в бутылках на родниковую и вдоволь напились. Это был единственный источник воды, который нам встретился за время побега.

Мы решили постирать в них окровавленные рубашки охранников. Въевшаяся высохшая кровь удалялась плохо, на рубашках остались красноватые разводы, побледневшие после высыхания. Я постирал и свои нательные мини шорты, и шорты охранника, в момент побега было не до гигиенических претензий, но сейчас меня это сильно напрягало.

Через полчаса, натянув на себя еще влажную одежду, мы двинулись в путь, решив остановиться только в сумерках. У Пита был небольшой сверток с кусками жареного мяса, Айман довольствовался вяленным, найденным у негров. Хотя сегодня был только третий день побега, я чувствовал себя выжатым как лимон. Лучше всех держался Пит и Кевин. Нат, в силу возраста, и Айман, больше привыкший к морю, тоже устали.

— В следующие дни станет немного легче, организм начнет адаптироваться к нагрузке, — Нат немного притормозил.

Мы как раз поднялись на верхушку очередного склона, откуда открывался изумительный вид на окрестности. Словно рассыпанные небрежным движением громадной руки, простирались холмистые верхушки, поросшие деревьями и кустарниками. Посреди этого зеленого моря торчали голые верхушки скал, пронзающие этот ковер растительности, с которых хриплыми криками взлетали крупные птицы. Ни в одну сторону не было видно конца этим холмам, а садившееся солнце играло разными цветами на поросших деревьями склонах. Теневые стороны выглядели темными и мрачными, освещенные — изумрудными и живыми.

— Спустимся в долину и там заночуем, — африканер показал рукой вниз: там, среди холмов с одной стороны и довольно приличной отвесной скалой с другой стороны, находилась поляна размерами с футбольное поле.

К этой поляне мы подошли уже в сумерках, когда видимость резко упала. Мой слух уловил журчание ручейка, но вода у нас была, и мы отложили поиски до светлого времени суток. Наскоро поужинав, разожгли костер, чтобы немного побаловать себя кофе. В этот раз я не жадничал и, отпив половину кружки, передал ее африканеру. Ребята также выпили свою порцию кофе. Сидя у костра, каждый занимался своим делом. Кевин с Питом смазывали винтовки, в прикладе одной из них нашелся пузырек с маслом, правда, шомпола не было. Вырезав его из ветки и оторвав кусочек ткани от подола рубахи, молодые потомки буров с удовольствием занялись делом.

Айман, услышав журчание воды неподалеку, умудрившийся сделать омовение своим литром воды, делал свои намазы, которые в предыдущие дни не смог исполнить по вполне объективным причинам. Я растирал ноги, скинув кроссовки, африканер собирал хворост, чтобы костер можно было жечь до утра.

Увлеченный массажем, я не сразу услышал шорох, а когда оторвал взгляд, в полуметре от моей левой руки увидел раздутый капюшон змеи. Все прежние наставления про неподвижность были забыты, понимая, что рука слишком близко, все равно предпринял попытку вскочить. Уже почти поднявшись на ноги, почувствовал боль в левой голени. «Идиот, — обругал себя, — руку-то успел убрать, а про ногу забыл». Змея торопливо уползала. С ненавистью обрушил тесак, разрубая ее пополам.

Привлеченные шумом, сбежались все, кроме Аймана, увлеченно молившегося. Достав из костра горящую ветку, Нат осветил убитую мною змею, которая была тёмно-коричневой с коричневой поперечной полосой на нижней стороне шеи.

— Капская кобра, — его голосом впору было читать заупокойную молитву.

— Насколько она ядовита? — как ни старался говорить спокойно, мой голос дрогнул, а сам я почувствовал, как начинаю покрываться холодным потом. На боковой поверхности средней трети левой голени краснели две точки, место укуса.

— Из троих укушенных двое умирают.

Нат отвернулся, ладонью руки вытирая глаза.

«Да он плачет, — мелькнула мысль, — значит, мои дела реально хреновы». Следом пришла другая, которая заставила сжаться от желания жить. «И я вот умру так нелепо, после стольких опасных приключений, умру в далекой чужой стране от укуса змеи».

— Нат, прижечь рану или что-нибудь другое можно сделать? — полным надежды голосом спрашиваю африканера.

— Яд нейротоксичен, через час ты не сможешь дышать, — голос, полный сожаления, но не оставляющий места для надежды.

— Что случилось? — это подбежал Айман, закончивший молиться.

Его взгляд падает на змею, он бледнеет, это видно даже при слабом свете костра.

— Тебе надо лежать без движения и пить воду. Это все, что можно сделать, — Нат помогает мне прилечь, Пит и Кевин накидали зеленых веток, образуя мне ложе. У всех лица, словно я уже умер. Айман садится рядом, держа меня за руку, он беззвучно молится и затем резко окинув нас всех взглядом уверенно заявляет:

— Он не умрет, Аллах не допустит его смерти, он Waalan!

Глава 17. Между жизнью и смертью

Меня поили водой так, что уже тошнить начало, но африканер настаивал и я через силу вновь делал несколько глотков.

Прошло уже больше часа. Если не считать, что немного пропала резкость в глазах и лица моих товарищей смазывались при движении, других симптомов укуса я не ощущал. Все это время Айман не выпускал моей руки, считая молитвы на арабском языке, смысл которых до меня доходил не сразу, разговорный арабский отличается от коранического.

Нат собрал много хвороста. Огонь горел достаточно сильно, освещая территорию вокруг. Спустя какое-то время почувствовал, как мне начинает не хватать воздуха, вздохнуть глубокой грудью не получалось. Дышал я теперь чаще, вспомнилась передача из нейшнл географик про нейротоксическое действия ядов, деталей не помнил, в памяти осталось лишь то, что грудные мышцы просто перестают работать под действием яда и жертва умирает от нехватки воздуха.

Айман и Нат заметили, что мое дыхание участилось, и если для сомалийца это был сигнал к очередной порции молитв, то африканер прямолинейно обратился ко мне:

— Алекс, сейчас наступает период, когда от способностей твоего организма зависит, справится организм с ядом или нет. Ты должен дышать, как бы трудно ни было, даже через силу. Если прекратишь бороться, просто умрешь и никто не сможет помочь. Я осмотрел ядовитые клыки змеи и подоил ее: у нее еще оставалось много яда, видимо, кобра не охотилась как минимум сутки или двое.

— Это плохо, значит концентрация яда была высокая, — просипел я в ответ.

Дышать становилось труднее, но пока мне еще удавалось не впадать в панику.

— Наоборот, — возразил мне Нат, — самое сильное токсическое действие у свежего яда. Если он застаивается, его сила немного слабеет и организму будет легче. Это хорошо, что не мамба, там всё наоборот. Шанс есть, Алекс!

Может, это было самовнушение, но на минуту мне стало легче дышать и даже немного сфокусировалось зрение. Нат пропал с поля зрения, мои мысли метались, словно табун испуганных лощадей. До сих пор мне везло, мне удалось убить своих насильников и уйти из плена, потом я смог уйти из блокированного города. Даже на корабле при перестрелке я не пострадал и не утонул в океане, потеряв сознание. Мне повезло, что именно порядочный рыбак Айман вытащил меня и вернул к жизни. Мне удалось уцелеть во время шторма в открытом океане. Даже попав на рудник, я опять оказался везунчиком: алмаз, найденный мной, стал ключом к свободе не только для меня, но и для всех пленников.

Но вечно везти не может. Похоже, фортуна решила показать мне свой изящный зад в лице этой коричневой капской кобры. Мои лимит везения исчерпан, черти на том свете заждались, разогревая костер для меня.

«Интересно, а там меня жарить на костре будут в каком обличье, в мужском или женском?» — идиотская мысль сейчас полностью завладела моим сознанием, прилипла, словно жевательная резинка к волосам. После долгого мучительного спора в голове я пришел к выводу, что гореть лучше в мужской ипостаси, чтобы у чертей не возникло соблазна.

Временами я вырывался из своего мысленного диспута. Ночь была звездной, мириады искр были щедро рассыпаны по небосводу. Но сейчас я их словно через очки Виталика, своего одноклассника. Виталик был очкарик, худой и слабый, одноклассники вечно забирали у него очки. Помню, как один раз надел его очки и все увидел расплывчато: свет лампы в классном кабине расплывался размером с солнце.

Аруба. Почему он так поступил? Только потому, что я нашел алмаз и получил свободу? Но я не собирался их там бросать, не собирался. А ведь ты мне казался достойным человеком, но ты оказался типичным черным, именно таким, как вас описывали Нат и Квестор Роот. Интересно, дошла ли группа Роота до поселения белых людей или их скелеты уже белеют в пустошах? «Скелеты появятся лишь месяцы спустя, — возразил мне внутренний голос. — Сейчас там разлагающиеся трупы, усыхающие под палящим солнцем, если их еще не растащили падальщики».

Падальщики! При мысли о падальщиках я подумал, что меня, наверное, похоронят. Ведь похоронили же мы Руда, копая могилу тесаком и помогая руками. Правда, я был в отключке, но Нат потом рассказал.

Нат! Надо ему дать мой домашний адрес, чтобы он мог рассказать маме, как и где умер его сын. Лучше бы тогда в океане утонул, чем умирать от укуса змеи.

Но почему я сейчас в океане? Я тону, мои легкие захлестывает вода, я не могу дышать.

Я Зеноби, нет, я Мишааль.

Иду на дно, выброшенный рукой друга за борт в океан, выброшенный рукой умирающего друга.

Бадр! Интересно, свидимся ли мы после моей смерти? Или нас разведут по разным раям и адам, согласно вероисповедованию? А может, между ними есть калитка? Будем ходить друг другу в гости. Ты мне, Бадр, будешь гурий подгонять, а тебе — выпивку! Все решено.

Жди Бадр, я иду, я тону, не могу дышать… Легкие уже разрываются, их наполнила морская вода.

«Хватит сопротивляться, просто умри», — шепчет чей-то голос. Это мой внутренний? «Нет, я не твой внутренний, я голос твоего демона, что решает твою судьбу, взвешивая хорошие и плохие поступки».

Озираюсь, пытаюсь увидеть его, но вижу только вывернутые назад ноги и копыта. Копыта в крови, но откуда кровь?

«Это кровь твоих жертв. Всмотрись, неужто не узнаешь тех, кого лишил жизни?» — голос вкрадчивый, даже ласковый, хочется закрыть глаза и уснуть. Словно в кинопроекторе проплывают лица: начальник охраны, полураздетый с торчащим железным штырем в животе, несколько трупов в комнате охраны, пираты, лежащие на мостовой Рас-Хафуна с разбитыми в клочья лицами, я в яме, засыпаемый землей.

«Подождите! Я живой!», — кричу из-за всех сил, но меня не слышат, комья земли падают мне на лицо, забивают нос и рот. Не могу дышать, дайте вздохнуть, полцарства за кислород!

«Царство небесное», — так назывался один интересный фильм про молодого тамплиера. Говорят, сокровища тамплиеров так и не нашли.

«При чем здесь сокровища тамплиеров? Ты умираешь, потому что забываешь дышать», — это тоже голос демона. Озираюсь, но не вижу его, ни вывернутых ног, ни копыт в крови.

«Я голос твоего инстинкта самосохранения, ты должен дышать, а ты не дышишь уже минуту. Сделай усилие или потом будет поздно», — голос холодный, бесстрастный словно читает прогноз погоды. «Я не могу, — жалуюсь ему, — мои грудные мышцы меня не слушают, ударь меня по ребрам, пусть они начнут работать».

«Я виртуален, я твое порождение, то, что веками люди передавали на уровне подкорки, толкать ленивые мышцы не входит в мои обязанности. Но, видно, я плохо тебе передался от твоих предков, раз ты не хочешь спасти себя», — голос слабеет, уходя от меня. «Стой, не уходи, — хочу кричать и не могу, потому что нет воздуха. А может, меня уже похоронили и воздух не проникает сквозь толщу земли?»

Мысли лихорадочно мечутся, хочу взглянуть на звезды, но их нет. Их украли или просто я нахожусь под землей? Или глубоко под водой, куда не проникает солнечный свет? Слышу завывание ветра. А нет, это не ветер, это человеческий голос, но я не понимаю, о чем он говорит, на каком языке он говорит?

Я понял, почему не могу дышать: это игра. Мы всегда так играли в детстве на речке. Окунались и сидели под водой, держась из-за всех сил, сдерживая дыхание, чтобы вынырнуть последним и победить. Так вот в чем дело, надо просто посидеть под водой максимально, а потом вынырнуть, с шумом вдыхания живительный воздух. Интересно, я уже выиграл или еще надо посидеть, чтобы быть уверенным в победе?

«Ты уже проиграл! — опять этот вкрадчивый ласковый голос, от которого клонит в сон. — Ты проиграл, просто впусти меня, я поведу тебя туда, где человеческая жизнь бесконечна, где сады моего мироздания покажутся тебе краше райских садов во стократ, туда, где Бессмертие не заслуга, а Дар. Только откройся мне, впусти меня, все остальное я сделаю сам».

Озираюсь вокруг. Надо убедиться, что это снова он, в копытах в крови. Но вижу сногсшибательно красивую девушку, лицо которой мне знакомо. Так это же я, это Зеноби, это Мишааль. Какая она прекрасная или это я прекрасный? Это я или не я?

Если это я, почему я вижу ее своими глазами, а не вижу мир ее глазами? Я запутался, боль в груди выбивает слезы из глаз, огромный носорог снова разбегается и бьет меня рогом в грудь, через открытые рану в груди в легкие попадает свежий воздух, но рана затягивается моментально, лишая меня воздуха. Кто я? Халк? Снова разбегается носорог, но я не боюсь его, я сам бегу ему навстречу, пусть пробьет мне грудь, только бы воздух попал внутрь. Снова удар, и снова я дышу.

«Зачем сопротивляться, ты обречен, надо просто расслабиться», — это не Зеноби и не Мишааль, это подлец Абдель-Азиз, по рукоятке, торчащего из живота кинжала стекает кровь, попадая на травинки под ногами. Он медленно ступает ко мне. Трава, на которую попадает его кровь, вспыхивает и осыпается мелким пеплом, отмечая пепельной дорожкой поступь негодяя.

Он вытаскивает из брюха кинжал и раздвоенным змеиным языком слизывает кровь. Змея! Была змея, почему у меня плохое предчувствие от этого слова, я их боялся всю жизнь, а сейчас слово «змея» вызывает тошноту.

Вспомнил! Змея, так я называл свою девушку, она и впрямь была похожа на змею с длинным и гибким телом. Она всегда ползла ко мне на кровати, шипя и не мигая, гипнотизируя меня. Но змея оказалась бесхвостой ящерицей. Скинув мне хвост в виде счетов из магазинов, она в один день исчезла. Может, просто впала в спячку? Ведь змеи зимой прячутся от холодов и цепенеют, и только солнечное тепло или большие деньги могут пробудить в них интерес к жизни.

Нет, не хочу змею, они холодные и скользкие. Мне нужно тепло, мне нужен уют и ласка. Хадижа! Вот кто мне может дать тепло и уют, но Хадижа мертва. Но я не хочу умирать, ты не обидишься, Хадижа если я пока не приду? Почему она молчит, обиделась? Маме бы она понравилась! «Мама, милая, как ты? Ну задержался сегодня на работе, зачем названивать десять раз, приеду скоро, ты главное не волнуйся. Я знаю, что тебе было трудно, как ты дрожала надо мной, переживала. Конечно, не буду пить за рулем! Остановит еще мент поганый, попросит дыхнуть в трубочку, а дыхнуть не смогу, потому что не могу дышать!»

Почему я не могу дышать? У меня же пробита грудная клетка, я даже вижу легкие и вижу, как бьется мое сердце. Может, просунуть руку и пощекотать легкие? Чтобы задышали? Но в легких нет нервов, значит, на щекотку не среагируют. Что мне остается? Сдаться или бороться!

«Сдайся», — шепчет ласковый голос.

«Дыши!» — орет голос, я знаю этот голос, это голос моего брата Аймана. Но с каких пор он стал орать на меня, он же на меня как на божество смотрит, Waalaan называет. Айман, ты сдурел? Ты бьешь меня по груди. Так это не носорог мне грудную клетку пробил, а ты? Айман, ты попробовал дури, что мы нашли у негров. У тебя безумные глаза брат, ты явно с катушек съехал! Это надо превращать, ты ударами своего рога мне грудную клетку в сито превратишь!

Резко выныриваю из стометровой глубины, выскакиваю из могилы, разбрасывая землю, вдыхаю полной грудью, освободившись от земли и воды:

— АЙМАН!

Словно камера, настраивающая фокус, глаза приобретают резкость, на фоне светлеющего неба вижу плачущее лицо брата.

— АЙМАН, не плачь!

Со свистом врывается воздух в легкие, переполняя легкие, мысленно посылаю дьявола на самый большой детородный орган в мире: Я МОГУ ДЫШАТЬ! Улыбаясь, засыпаю.

Тайм-аут!

* * *

Алекс метался в бреду, Айман с Натом поочередно смачивали ему губы водой, приподняли голову, чтобы было легче дышать, но дыхание становилось учащенным.

Нат посмотрев в зрачки Алекса, поднесся огонь, ужаснулся: зрачков практически не было, видны были лишь две точки. Еще со школы Нат помнил, что отравления и укусы змеи вызывают уменьшение зрачков. Смуглый сомалиец сидел рядом с укушенным и уже третий час читал молитвы на неизвестном языке. Африканер дивился этой странной дружбе, но спросить, что их связывает, не решался.

Дыхание Алекса стало прерывистым, он замирал на вдохе и выдыхал спустя пару секунд, при этот Нат заметил, что паузы задержки дыхания на вдохе становились больше. В своей жизни ему дважды в жизни удалось видеть укушенных капской коброй, оба умерли. И этот парень умирал, африканер привязался к нему всей душой, ему импонировала манера этого парня говорить по существу, прямолинейно.

Айман продолжать читать молитвы, но Нат уже видел такое, его даже удивило, что спустя почти четыре часа Алекс мог дышать. Те двое, что он видел раньше, умерли меньше чем за три часа. Яд капской кобры, помимо паралитического действия на мускулатуру, имеет еще токсическое действие на мозг. Африканер не мог знать, что происходит, но видел, как выгибался несколько раз дугой Алекс, как стонал и что-то говорил сквозь стиснутые зубы.

Теперь паузы между вдохом и выдохом достигали десяти секунд. Присев рядом с умирающим, каждый вдох и выдох Нат ожидал услышать как последний. Он пощупал пульс: ритм был бешеный.

«Не меньше двухсот ударов в минуту», — решил про себя африканер, понимая, что такой пульс сердце долго не выдержит.

— Айман, мы уже ничем не можем ему помочь, отпусти его, он проживет максимум полчаса, — Нат положил руку на плечо сомалийца. Закончив очередную молитву, сомалиец ответил, глядя на умирающего:

— Этого мы не можем знать, его судьбу решит Всевышний, я молюсь и прошу за него.

Айман снова зашевелил губами. Ната тронула такая вера, и он отошел на пару метров, чтобы не мешать. Не имея сил смотреть на агонию умирающего, голову которого обхватил и держал на коленях сомалиец, африканер взял горящую ветку и решил немного прогуляться. Гулял он долго, даже не заметил, как прогорела и погасла ветка в его руках. До него доносились хриплые стоны, перемежающиеся с полной тишиной, нарушаемой только звуками ночного леса.

«Какой у него крепкий организм», — подумал африканер. Он соврал Алексу, чтобы его не лишать надежды: клыки кобры были пустые. Это значило одно из двух: или в организм попало колоссальное количество яда, или яд был свежий, а значит, максимально токсичный. Наступила тишина.

«Вот и конец», — тоскливо подумал Нат, смахнув набежавшую слезу. Он прошагал двадцать метров в сторону, где лежал Алекс и остановился, увидев, как зажав нос парню, сомалиец делает искусственное дыхание. Сделав пару вдохов, Айман сильно ударил несколько раз Алекса по грудной клетке. Потом снова начал делать дыхание изо рта в рот.

«Это бессмысленно», — раздражаясь, подумал Нат. Подойдя, он пощупал пульс, не смог его почувствовать.

— Айман, он умер, прекрати, это бесполезно, — он мягко тронул сомалийца за плечо.

Тот, оторвавшись от Алекса, взглянул на африканера безумными глазами:

— Он не умрет! Не умрет! Не умрет!

С этими словами он снова несколько раз нанес раскрытой ладонью удары по грудной клетке парня и снова принялся делать искусственное дыхание.

«Один умер, второй сошел с ума», — Нату хотелось выть волком от бессилия. Столько пройти, отбиться от преследователей и умереть от укуса змеи! Судьба жестока и насмехается над теми, кто пытается выжить.

«Надо прочитать над ним молитву, парень был христианином», — подумал Нат, когда внезапно странный звук его заставил бросить взгляд в сторону Алекса.

«Померещилось», — Нат сделал пару шагов в сторону сомалийца — это издевательство над трупом надо прекратить — когда звук повторился. Африканер остановился пораженный: это был звук вдоха, когда воздух словно прорывался через преграду.

— Дыши, дыши, дыши!

Сомалиец тряс за плечи Алекса. Нат схватил горящую ветку из костра и сделал пару шагов. Медленно открылись глаза у трупа, еще десять минут назад у которого не было пульса, широко открылся рот и, шумно вздохнув, Алекс выдохнул, потом еще пару раз. Слабым, еле слышным голосом он прошептал:

— Айман, Айман не плачь!

Потом глаза снова закрылись, и голова повернулась набок.

Нат бросился к парню. Мерно вздымалась грудь, с небольшим присвистом выходил воздух. Не веря своим глазам, африканер пощупал пульс. Тот был учащенный, но заметно ровнее и реже, чем раньше. Пораженный, Нат встретился глазами с сомалийцем. Тот плакал, но это были слезы радости.

— Он спит, он будет жить, Всевышний ответил на мои молитвы, — Айман после этих слов стал на колени, воздев руки к небу.

«Нет, парень, Всевышний ответил не на твои молитвы, а на твои усилия, отчаяние и любовь к брату», — подумал Нат, устало садясь на землю.

Глава 18. Павианы

Небо уже начинало светлеть, когда я открыл глаза. Все тело ныло, словно меня били и особенно болела грудная клетка. С трудом приподнявшись на локте, осмотрелся. Айман лежал рядом со мной, свернувшись калачиком, поодаль от него, ближе к костру, лежали вповалку Кевин и Пит, Ната нигде не было видно. Сел с усилием, каждое движение отдавалось болью, руки-ноги слушались через силу.

Последнее, что помнил вчера, это как меня укладывают и рядом со мной находится Айман, читающий молитвы. Но ночью мне снились кошмары, деталей я не помнил, но было мерзкое ощущение, как после сильной пьянки. Поляна, на которой мы остановились, была не очень большой, напоминала по форме квадрат. С нашего места до отвесной скалы, возвышавшейся на пару сотен метров, было примерно сто метров. На середине скалы был широкий уступ, виднелось несколько небольших пещер. Скала не была отвесной, но подняться по ней человеку было бы затруднительно.

В этот рассветный час было тихо, смолкли голоса птиц и зверей, и я отчетливо слышал шум журчащей воды, словно падающей с высоты. На уступе мне показалось движение, но всматриваясь больше ничего не увидел. Куда подевался Нат? Я встал на колени и, опираясь на руки, медленно поднялся, слегка пошатываясь. Было ощущение, что ноги не держат, так и норовили подогнуться.

Ната я увидел почти сразу, он появился из-за скалы, с того места, где начиналась пышная растительность и к скале сбоку примыкал нижний склон поросшего кустарником холма. Мой взгляд упал на половину туловища змеи коричневого цвета, головы и части туловища не было. Мне удалось выжить после укуса капской кобры, в очередной раз вытянув счастливый билетик.

Нат, заметил и меня и радостно приветствовал, крикнув:

— Алекс!

«Лекс, лекс, екс», — отозвалось эхо затухая.

Визг и рычание послышались со скалы, на широкий уступ и пещер высыпали тела четвероногих, на первый взгляд показавшихся мне собаками. Это ощущение усиливалось лаем, практически неотличимым от собачьего, но, присмотревшись, я увидел тонкие длинные хвосты, дугообразно поднимающие вверх. Африканер остановился и, кинув взгляд на скалу, заспешил мне навстречу.

— Как ты себя чувствуешь, Алекс? — Нат тепло обнял меня, прижимая к груди.

— Болит все тело, особенно грудная клетка, и чувствую себя разбитым и слабым.

— Неудивительно, ты вернулся с того света, у тебя останавливалось дыхание и даже не было пульса. Этот парень сомалиец, он просто вытащил тебя, он дышал за тебя почти час и делал тебе массаж сердца, поэтому болит грудная клетка. Сейчас сварим кофе, последние симптомы отравления пройдут.

Нат стал подбрасывать хворост в огонь, затем извлек из пазухи рубахи бутылку полную воды.

— С боковой стороны скалы стекает ручеек, у подножья даже образовался прудик на несколько метров в ширину и в длину. Глубина всего полметра, но полежать и принять водные процедуры получится, если нам не помешают обезьяны.

— Обезьяны вроде боятся людей, тем более эти вроде не особо крупные, — возразил я африканеру, сглатывая слюну в ожидании кофе.

— Это павианы, думаю, павианы-чакма или, как их еще называют, медвежьи павианы, самые крупные и агрессивные среди них. Если их несколько, они и леопарда убивают, хотя являются его пищей.

Наш разговор разбудил парней. Сонно потягиваясь, Пит и Кевин уставились на меня, словно не веря своим глазам.

— Добрый день, Алекс, — Немногословный Пит был рад, это читалось по лицу. Еще более молчаливый Кевин приветствовал меня поднятой рукой.

— Пойду разбужу Аймана, — я направился к сомалийцу, но меня остановил Нат:

— Пусть поспит, он не сомкнул глаз ночью, читал молитвы за тебя, потом дышал и массажировал тебе сердце.

На минуту передо мной возникло лицо Аймана, кричавшего мне: «Дыши! Дыши!»

Вода в кружке закипела, Нат всыпал туда к кофе и протянул ее мне.

— Нет, Нат, вы выпейте, я выпью потом, не торопясь и не боясь обжечься.

Африканер пустил кружку по кругу, когда она опустела. Снова поставил ее на огонь, наполнив водой из бутылки.

— Сегодня мы останемся здесь на ночь, Алексу надо подкрепиться и отдохнуть, а вы, ребята, сгоняйте на охоту. Здесь есть питьевая вода и, если будет мясо, мы выйдем завтра, отдохнувшие и сытые.

Кевин с Питом кивнули, проверили свои винтовки и, получив разрешение забрать тесак, ушли в сторону леса, начинавшегося в сотне метров.

Я присел с горячей кружкой в руках, пить обжигающий не хотелось. Итак, что мы имеем на этот момент. Прошло четверо суток, а мы преодолели примерно десять или чуть больше процентов всего пути. Правда, нас задерживала погоня, смерть Руда, мои болячки. Когда минуем горную цепь, по словам Ната, это случится через два дня, движение пойдет намного быстрее. Но даже тогда мы вряд ли уложимся в планируемые две недели. Сейчас, обутые в кроссовки, мы могли идти быстрее. Но приходилось тащить винтовки и запас воды, потому что вода в этих местах дефицит.

Ни я, ни Нат не имели понятия, как нам перейти границу и как она охраняется, надеялись на безобразную дисциплину негров. До границы еще следовало дойти, а мы от нее были еще очень далеко. Даже возникла мысль, правильно ли мы поступили, выбрав такой маршрут? Может, стоило добраться до Кейптауна и там с помощью африканеров попытаться найти более безопасный и легальный путь?

Сейчас об этом сожалеть не было смысла.

Мое внимание привлекло движение на уступе скалы: сейчас там находилось не менее пятидесяти обезьян, шум и лай, прерываемый противным визгом, стал сильнее. Из пещеры показалась обезьяна как минимум вдвое больше остальных. Словно ее появление было сигналом, около трех десятков обезьян невероятно ловко спустились по скалам и двинулись неспешно в нашу сторону, подбадривая друг друга лаем.

Это не был классический собачий лай, но более точного определения этим звукам не приходило в голову. Вожак — судя по всему, это был вожак — остался на уступе скалы, внимательно смотря в нашу сторону.

— Нат, — тронул африканера за плечо, заметив, что часть павианов, начала расходиться веером, пытаясь охватить нас полукругом.

Африканер схватил винтовку и, прицелившись, выстрелил. Ближайшая обезьяна, двигавшаяся по прямой в нашу сторону, упала, остальные остановились, немного припадая на лапы в невысокой траве. Лай стал сильнее, но движение остановилось. Время от времени павианы делали прыжки вверх, словно дразня нас.

— Почему ты не стреляешь? — спросил я африканера.

Проснувшийся от звука выстрела Айман, также схватил винтовку, но не стрелял, ожидая команды.

— Если я выстрелю и не убью, а только раню, павианы, увидев, что это не смертельно, могут решиться атаковать. Сейчас они напуганы, страх сдерживает их агрессию. Ты пока не сможешь стрелять, а двух винтовок мало, чтобы сдержать их, если они ринутся в атаку. Будем ждать, — Нат дал исчерпывающий ответ.

Видимо, такого мнения придерживался и Айман, который коротко кивнул на эти слова.

Его лицо озарилось улыбкой, когда он увидел меня живого и дееспособного, с пустой кружкой в руках.

Павианы тем временем немного осмелели. Довольно крупный самец начал ползти в нашу сторону, словно кошка на охоте. Я видел его горевшие злобой глаза и огромные клыки не меньше львиных, с которого капала слюна. Подпустив его до тридцати метров, Нат выстрелил. Я даже различил брызги крови, павиан беззвучно уткнулся мордой в землю. Пуля калибра девять и три миллиметра проделала в черепе дырку, куда мог войти палец. С такими ранениями умирают мгновенно.

Павианы отреагировали мгновенно, припустив в сторону скалы и за секунды взобравшись на уступ перед пещерами.

— Точно как наши зулусы, — посмеиваясь, африканер положил винтовку рядом с собой, потом, достав два патрона, дозарядил магазин.

У нас оставалось три винтовки, не считая двух, что парни взяли на охоту, но патронов было мало. Кроме снаряженных магазинов, оставалось еще восемь патронов россыпью, при массовой атаке павианов нам просто не хватит боеприпасов.

Тем временем на уступе скалы началась свара: вожак набросился на вернувшихся, слышался визг и отчаянный лай. Один из павианов, уворачиваясь от клыков вожака, сорвался со скалы, ударился боком о выступ и упал вниз, но остался жив, потому что доносился его жалобный визг. В поле зрения он не появился.

— Минус один, скорее всего, сломал лапы, — Нат подкинул немного хвороста, — сейчас вожак, применив силу, организует вторую атаку, стрелять придется всем.

— А если убить вожака? — предложил я. В ответ на это африканер покачал головой:

— Для меня расстояние большое, больше ста метров, а цель слишком маленькая, если промахнусь, будет только хуже. Вот если он возглавит атаку, тогда сниму его.

Следующий час ничего не происходило, только движение на скале, но попыток атак не было. Когда мы уже решили, что обезьяны усваивают склоки не хуже местных зулусов, столкнувшихся с отпором, на уступе началось оживление и почти все павианы спустились вниз. На уступе скалы остался вожак и с десяток фигурок поменьше.

— Только кормящие самки остались с ним, сейчас и они пойдут в атаку, — Нат взял винтовку. Потянулся за ружьем и Айман.

Я тоже взял в руки, но руки дрожали, и ствол ходил ходуном. Если и стрелять, то только с упора. Метрах в пятнадцати сзади был довольно большой валун, мне по пояс. Я положил винтовку на валун, целясь в сторону павианов. С этой точки значительно уменьшался сектор для обстрела, но выбора у меня не было.

— Алекс, стреляй только наверняка, — предупредил меня африканер. Я кивнул в ответ, давая понять, что услышал его слова.

В этот раз павианы не бросились в атаку сломя голову. Они передвигались ползком. Из невысокой травы торчали их красно-оранжевые зады. Грянул выстрел, за ним — второй. Первый павиан остался лежать неподвижно, второй, отчаянно визжа, понёсся, падая и кувыркаясь, в сторону скалы. Не пробежав и десятка метров, павиан упал и затих.

Двигавшиеся молча обезьяны поднялись во весь рост и, отчаянно визжа и лая, понеслись прыжками в нашу сторону. Три выстрела грянули почти одновременно. Я только ранил свою цель, в то время как еще два павиана, кувырнувшись через головы, остались лежать неподвижно. Я успел выстрелить еще раз, на это раз сразив наповал, Айман и Нат сделали по два выстрела. Передние павианы были от нас в метрах двадцати, когда со стороны леса выскочили Кевин и Пит. Вступив в битву, они решили ее исход.

С отчаянными визгами стадо изрядно поредевших павианов понеслось в противоположную сторону леса. Они миновали скалу и исчезли за деревьями.

Кевин и Пит подбежали к нам.

— Снимите вожака, он на скале, — Нат указал направление.

Пит встал, закрыв уши руками. Его брат положил ствол на плечо и секунд двадцать целился. Грохнул выстрел. Вначале я подумал, что Пит промахнулся, потому что вожак остался на месте. Но через несколько секунд его тело словно надломилось, он упал и, не удержавшись на краю уступа, сорвался вниз. Звук удара тела о землю мы услышали даже на таком расстоянии.

Самки павианов после смерти вожака разразились гневными криками и, как по команде сбежав вниз, исчезли между деревьями вслед за бежавшим ранее воинством.

Убедившись, что павианы бежали и нам не грозит опасность, Пит послал Кевина принести добычу, брошенную им по дороге в наш временный лагерь.

Пока мы считали обезьян — вместе с вожаком мы нашли двенадцать трупов — Кевин вернулся, неся на плечах маленькую антилопу, при виде которой больше всех обрадовался Айман. Сомалиец боялся, что добычей снова станет кабан, запрещаемый мусульманам в еду.

Дукер — это пугливые и неуловимые мелкие существа, предпочитающие труднодоступные места, это лесные обитатели предгорий. Их название произошло от слова «водолаз» на языке африкаанс, из-за способности быстро прятаться, прыгая в воду или в заросли кустарника.

Все это мне объяснил Нат, ловко разделывая добычу, которая теперь казалась небольшой поджарой овцой.

Пока Айман с Кевином собирали хворост, а Нат разделывал добычу, я просто наблюдал за его работой. Пит проверил наши боеприпасы:

— Двадцать патронов на пять винтовок, — скупо оборонил он и начал чистить оружие, усевшись неподалеку от нас.

Меня удивляло немногословие братьев, которые за целый день могли ограничиться парой, и то, отвечая на вопросы, обращенные к ним.

Снова пришлось жарить мясо на углях, емкости, чтобы отварить, у нас просто не было. Айман с большим удовольствием съел свою порцию, половину тушки было решено приготовить ближе к ночи, чтобы с утра, перехватив оставшиеся жареные куски, двинуться дальше.

Я вспомнил про прудик и, сопровождаемый Натом, полчаса плескался в ледяной воде. Потом снова постирал свои вещи, разложил их на камнях и немного позагорал голышом. Стесняться здесь было некого. Братья и Айман также искупались и постирали свои вещи. Я уже чувствовал себя хорошо и настаивал немедленно двинуться в путь, но согласился с доводами Ната, что через несколько часов начнет темнеть, а лучшей стоянки на ночь, да еще с питьевой водой, нам не найти.

Так как имелось время и делать было нечего, я уговорил Ната пойти по грибы. Вначале африканер долго не мог понять, что я собираюсь искать, а когда понял — то пришел в ужас.

Грибы! По мнению Ната, все были ядовитые, да и встречались крайне редко. Их африканеры не ели от слова «вообще». Негры грибы использовали, но они их тоже не ели, а курили, высушив и измельчив. После такого они впадали в транс и общались с духами. Так выходило со слов Ната.

Я вспомнил татуированного негра и его подельника, курившего марихуану в Питермарицбурге, где мы с Айманом очнулись в ангаре с кандалами. Может, и у них в марихуану были подмешаны грибы, потому что вели они себя неадекватно.

Мы почти два часа облазили все участки леса поблизости от нашей стоянки, но, кроме плесени на влажных от ручейка скалах, ничего, напоминавшее грибы, не нашли. Вернувшись, я растянулся у костра, который почти погас. Но угли еще тлели. Я, подкинув пару веток, снова увидел язычки пламени. Костры я любил еще со времен поездок к деду, когда он меня учил плавать. Дед всегда разжигал костер, чтобы я мог согреться.

Ноги гудели, последствия отравления еще не прошли. Вечером Айман нашел на скале плоский кусок плитняка размером с большую сковородку. Хорошенько промыв его в воде, он пристроил плитняк на камнях вокруг костра. Дождавшись, пока камень хорошо нагреется, смазал его верхнюю поверхность жиром из брюшины убитого дукера. Потом, нарезая тесаком плоские куски мяса, стал его жарить, переворачивая, чтобы не подгорело.

Вкус был шикарный и отличался в лучшую сторону от прежнего мяса на ветках. Когда мы наелись, он снова повторил эту процедуру, нажарив мяса столько, чтобы хватило на пару дней. Он охладил его в ручье, затем обсыпал солью и завернул в тряпицу. Воду мы пили вдоволь и сейчас ложились, распределив часы охраны, с полным пузом и умиротворенные.

Ночь прошла спокойно. Лес, как всегда, жил своей жизнью. Слышался плач, который Нат определил как «игры шакалов», где-то далеко был слышен душераздирающий крик птицы, оказавшейся бородачом, любящим предгорья. Лая и визга павианов мы не слышали, преподанный урок они усвоили и убрались с этих мест.

Утром, наскоро перекусив холодным мясом — очень не хватало перца и хлеба — напились вволю и сменив запас воды в бутылках, снова двинулись в путь.

Солнце только всходило над верхушками холмов, когда мы, в боевом порядке, с винтовками на плечах вошли в очередную лесную чащу и начали подъем по склону, надеясь завтра к вечеру выбраться из осточертевших гор.

Глава 19. По долинам и по взгорьям

Может, отдых подействовал на нас, а может, причина была в сытной мясной еде, но до обеда мы шли быстро и без отдыха. Несколько раз Нат останавливался и, сверяясь с солнцем, корректировал наш курс. Голые скалы, резко контрастировавшие с живописными холмами, попадались теперь чаще. По большей части они были полностью лишены растительности, лишь порой на них росла невзрачная низкая трава, похожая на мох. Может, это и был мох, проверять не имелось ни времени, ни желания.

Остановились мы лишь пополудни. Нат раздал по половине обычной вчерашней порции из запасов Аймана, мотивируя это тем, что патроны надо беречь и что охотиться будем лишь при крайней необходимости. Прожевав свой паек, которого хватило лишь раздразнить желудок, я спросил у Ната:

— Почему нам по дороге не встречаются бананы, кокосы и другие экзотические фрукты?

— Тут не самый подходящий для них климат, хотя они все равно они растут. Здесь чаще встречаются равенала, масличные и саговые пальмы. Но, когда перейдем гряду, на той стороне горной цепи будут фруктовые культуры. Правда и хищников там больше, — ответил африканер, растирая шею.

Сегодня нас атаковала непонятная настойчивая мошкара, отделаться от которой удалось, лишь втерев сок листьев одного дурно пахнущего растения. Правда, сок, уменьшая чувствительность кожи, вызывал странное онемение. Но эту неприятность было легче перенести, чем мошкару, которая лезла в глаза, уши, нос и рот.

— Надо идти дальше, — африканер поднялся, проверил ремень винтовки, закинул ее на плечо.

Винтовка, после босых ног, была вторым проклятием этого похода. Весила она килограмма три, но после нескольких часов пути ее вес увеличивался до двадцати. Она била по бедру, цеплялась за ветки, натирала плечо.

Никогда не любил длинноствольное оружие! То ли дело пистолет, весит мало, магазин большой емкости, а убивает так же конкретно. Я было заикнулся: так ли необходимо наличие пятого ствола при всего двадцати патронах? Но африканер посмотрел на меня с такой укоризной, что мысль оставить винтовку в лесу мне показалась вселенским преступлением.

Проклиная негров, взявших в погоню за нами столько оружия, я поднялся и закинул ствол на левое плечо. Пока еще не натертое. Конечно, с левого так быстро не снимешь, придется перекладывать в правую руку, но я не собирался играть в малыша Кидда на скорострельность. Трое из нас были хорошими стрелками и всю жизнь провели с оружием, да и Айман словно сросся с винтовкой, все время гладил да целовал цевье.

Да, после лобызания рыбацких сетей на любовном поприще сомалийца был явный прогресс.

К вечеру стало ясно, что моя физическая форма далека от совершенства. Я брел, еле переставляя ноги, оступался, словно пьяный матрос на набережной после двухдневной качки.

Солнце ушло за холмы, и сразу стемнело. Заметив удобное местечко среди нескольких огромных валунов, Нат скомандовал:

— Привал!

Я буквально рухнул на землю, даже не сняв с плеча винтовки. Остальные строго по регламенту принялись за дело: Айман и Пит — собирать хворост, Кевин — искать воду, а старый африканер занялся костром.

Место для ночлега было выбрано идеально: несколько огромных валунов полукругом прикрывали подход к отвесной скале. Внутри получалась своеобразная комната метров десять в поперечнике. Если в проходе зажечь костер, можно ложиться спать даже без дозора, путь внутрь оказывался закрыт.

Айман решил повторить вчерашний эксперимент с мясом, чтобы его разогреть и есть горячим, но жира почти не осталось, и нам удалось лишь слегка согреть готовые мясные ломти.

Все тело буквально гудело от усталости. Падая на охапку веток, содранных с ближайших кустов, я с ужасом подумал, что просто не смогу встать. Но утром я, на удивление, почувствовал себя бодро. Единственной проблемой сегодня и всегда было отсутствие туалетной бумаги. Пришлось использовать аналог наших лопухов, в изобилии растущих неподалеку. Я лишь надеялся, что не наткнусь на борщевик, не хотелось бы прижечь задницу.

Айман разделил последние микроскопические куски оставшегося жаренного мяса и запив это остатками воды, мы двинулись дальше. Сегодня идти было легче, даже клятая винтовка словно приноровилась к ритму ходьбы и особо била по бедру. Заметив впереди слева высокий останец, чья верхушка была увита кустарником, Нат изменил направление, взяв курс на него.

— Там будет вода, — пояснил он, поймав мой удивленный взгляд.

Это было бы весьма кстати. Наши запасы практически закончились, да и оставшаяся была отвратительно теплой и затхлой. Африканер не ошибся, небольшой ручеек падал не сверху, а пробивался через расщелину почти у самого подножья. Напившись и умывшись, мы снова заполнили бутыли. Было желание отдохнуть хоть немного, но невозмутимый Нат жестами приказал: «В путь!», и нам ничего не оставалось, как поплестись за ним.

Даже обед наш состоял из одной воды. Дальше, по ходу движения, африканер показал на растение, похожее на наш борщевик. Мы остановились. Пит и Кевин выкопали несколько клубней и, сняв кожуру, распределили между нами. Неплохо. По виду — корень молочного цвета, по вкусу нечто среднее между сырой картошкой и отварным бураком. Сытости не добавилось, но временно обмануть желудок удалось. Уже перед самым заходом солнца Питу удалось подстрелить животное, выскочившее прямо на нас в метрах тридцати.

Нечто похожее на нашу косулю было сражено метким выстрелом молодого африканера: он даже не передернул затвор, посылая пулю в патронник. Я решил держаться подальше от человека с винтовкой, у которого патрон в патроннике. Животное, именуемое «горный редунка», оказалось нескладной косулей размерами с козу. Зато она была крупнее дукера, что мы ели в последний раз.

Решено было останавливаться на ночлег здесь, надо разделать животное, да и сумерки начинали сгущаться. Пока мы с Натом искали хворост, а братья разделывали редунку, Айман нашел плоский камень, похожий на тот, на котором уже жарил нам мясо. Не дожидаясь окончательного потрошения животного, он срезал сочные куски с бедер и, посолив, терпеливо ожидал, пока разгоревшийся костер накалит камень— сковороду. Снова смазал жиром плоскость камня, а когда тот начал пузыриться и фырчать, сигнализируя о необходимой температуре для жарки, бросил мясо.

Запах жареного щекотал ноздри, и мы, практически не евшие целый день, готовы были сожрать его сырым, но сомалиец был неумолим. Лишь убедившись в готовности, он позволил приступить к трапезе мне и Нату, принявшись снова готовить мясо для себя и братьев, уже полностью закончивших разделку животного.

Наелись сам, Айман уточнил у Ната, успеет ли он нажарить мясо с утра и, получив отрицательный ответ, продолжил процесс жарки, несмотря на наступившую ночь. Воды практически не было, но на этот раз нам помогли сами небеса. Сверкнули молний, раскатисто прокатился гром, и спустя несколько минут зашумел ливень. С листьев пальм стекали целые струйки. Мы подставили бутыли и быстро наполнили их все. Вот только костер мгновенно потух, и процесс жарки пришлось отложить на утро.

Дождь принес не только воду, но и ощутимую прохладу, мне даже стало зябко. Несколько часов мы сидели, прижимаясь к скале, которая хоть немного защищала от холодных потоков воды. Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Еще гремел вдалеке гром и сверкали молнии, но дождя уже не было.

Немного помучавшись, Нату удалось разжечь огонь, несмотря на влажный хворост, собранный нами. Костер вначале чадил, но потом языки пламени все смелее и смелее стали пожирать предложенные Натом веточки.

Мы разделись и, выжав свою одежду, набросали на валуны, чтобы просохла. Пришлось немного переложить костер, чтобы теплый воздух быстрее просушил вещи, сидеть голозадыми в ночи желания было мало.

Нарубив длинных листьев пальмовых деревьев, мы устроились на ночлег, вернув костер в проход между валунами. Меня удивляло, что мы ни разу не встретились с хищниками, но Нат пообещал, что до границы с Ботсваной мне надоест их лицезреть.

Утром пришлось задержаться почти на два часа, пока Айман с Питером и Кевином не срезали остатки мяса с костей и не зажарили. Теперь его пришлось нанизать на лианы и перекинуть через плечо, потому что нести порядка двадцати килограммов на руках было проблематично. Каждый из нас получил по своей лиане.

— Мы подходим к саванне, — предупредил Нат через пару часов нашего движения.

Я тоже заметил, что холмы становились более пологими, кустарники и деревья уступали место высокой, по пояс, траве. Поднявшись на очередной склон, мы остановились. До самого горизонта расстилалась желто-зеленая саванна. Нескончаемое море травы, успевшей потерять сочную свежесть под палящим африканским солнцем, на которой паслись стада зебр и антилоп гну.

— Сейчас мы будем идти в два раза быстрее, но внимательнее надо быть в десять раз. Я впереди, Пит за мной, Кевин, ты замыкающий, — расставил нас по местам африканер. — Оружие держать наготове, в высокой траве трудно заметить хищника. Когда проходим мимо группы одиноких деревьев, смотрим вверх, леопарды нападают с деревьев. Если видите колебания травы, останавливаемся, пока не разберемся. За дневной переход мы должны делать не меньше пятидесяти километров. Змей можно не бояться, на открытом пространстве, среди высокой травы, их не бывает. А теперь, с Богом!

Нат пошел вперед, и трава достигала его пояса. Следом шел Пит с ружьем наизготовку, метра через три — я и Айман, замыкал движение Кевин.

Через час трава стала значительно ниже, во многих местах она была съедена под самый корень, что сильно облегчало передвижение. На таких оголенных площадях можно было расслабиться и переходить на бушменский шаг, граничащий с бегом. Единственное, что меня беспокоило, это палящее солнце. Нат советовал смачивать виски и держать воды во рту с минуту, прежде чем сделать глоток. Это помогало, голову припекало не так сильно, и жажда утолялась намного лучше.

Дважды мы видели прайды львов, отдыхающие в тени редких здесь деревьев, и заблаговременно обходили их стороной. Многообразие животного мира поражало. Нат умудрялся делать комментарии по ходу движения:

— Сейчас мы проходим по самому краю национального парка Рояйль-Наталь. Это не самый большой парк животных в ЮАР, но большую пятерку, ради которой сюда приезжают со всего мира, мы можем увидеть даже по пути нашего следования. Если бы шли восточнее, мы бы прошли мимо Амфитеатра. Это восемь километров отвесных скал, но и маршрут там намного сложнее, а мы прошли через западные отроги Драконьих гор.

В данный момент меня мало беспокоили национальные парки ЮАР, меня мучала жажда. Помня совет африканера, я пил очень мало. На такой жаре вся вода быстро выходит с потом, вызывая еще большую жажду.

Когда солнце стало клониться к горизонту, собираясь спрятаться за ним, Нат стал присматривать место для ночлега. Ночевать решено было у группы одиноко стоящих деревьев, состоящих из колючих ветвей, практически лишенных листвы. Здесь было много помета травоядных, на ветвях и стволах деревьев висели клочья разной шерсти. Видимо, животные приходили сюда почесаться.

Воды у нас оставалось меньше трех литров, и чтобы сэкономить, решено было выпить кофе после мяса.

— Завтра возьмем чуть восточнее, чтобы набрать воду из колодцев, которые в саванне роют бушмены. Сегодня сторожите очень внимательно, мы в саванне, здесь хищников очень много.

Порадовав нас этим откровением, Нат улегся спать прямо на земле, не обращая внимания на помет и колючки. Его смена была предрассветной, самой тяжёлой, и он выбрал ее осознанно. По счастью, никто не осчастливил нас визитом.

Когда Нат нас разбудил, солнце еще не поднялось над горизонтом.

— Выходим без завтрака, чтобы не терять время, и пока относительно прохладно. В обед по жаре идти сложно, вот тогда и поедим. К этому времени, надеюсь, мы или найдем колодец, или доберемся до источника воды.

Никто не стал возражать, и мы двинулись быстрым шагом, точнее, практически бежали трусцой, пытаясь покрыть максимальное расстояние.

Все наши переходы до этого дня оказались детской забавой. Пот заливал глаза, легкие свистели, ноги сводило судорогой, но африканер не думал останавливаться, лишь изредка переходя на спокойный шаг, давая нам отдышаться.

Наконец впереди показалась водная гладь. Я даже решил, что это мираж. Но мы упорно шли, временами переходя на бег трусцой, и зеркало воды становилось все шире и больше.

Это было всего лишь озеро, и вода в нем была мутная. Наплевав на все санитарные нормы, мы ринулись к ней и так же резко рванули обратно, увидев там крокодилов.

Несколько этих тварей вылезло из воды и неторопливо двинулось в нашем направлении.

— Уходим! Напьемся в другом месте, — Нат был неумолим.

На мою просьбы пристрелить несколько, чтобы окунуться в воду, напомнил о малом количестве патронов. Только через километр нам удалось найти место, где не было ни крокодилов, ни даже следов хищников.

— Там могут быть паразиты, — хладнокровно заметил нат.

Из озера мы вылетали пулей, главное было охладиться. Африканер заставил снять рубахи и набирать воду в бутылки лишь через такой фильтр. Это, конечно, не гарантировало защиту от микробов, но всяких паразитов ткань точно не пропускала.

С некоторым содроганием я попробовал мутноватую воду, но успокоился, видя, как спокойно пьет ее Нат.

— Вероятность умереть от обезвоживания и теплового удара у нас примерно в сто раз выше, чем от бактерий в воде, — Нат улыбнулся и продолжил: — Мне приходилось пить воду куда хуже, но, как видишь, я пока жив.

— Нат, сколько мы прошли всего, как вышли из горных лесов? — спросил я африканера, прикидывая, что завтра будет неделя, как мы в пути.

— Думаю, километров семьдесят со вчерашнего утра. Сегодня нам надо еще двадцатку преодолеть, чтобы уложиться в график.

— Я уже не могу так идти, у меня просто не хватает дыхания. Вы все идете легко, а я чуть не падаю, — признался ему.

— Алекс, мы все еле держимся на ногах. Признаюсь, мы даже поражены, как хорошо ты держишься для городского жителя. Мы с парнями всю жизнь на природе, работаем на ферме, охотимся, делаем большие переходы. Сомалийцы привычны к жаре, у них печет сильнее, да еще и пустыни всюду. Ты просто не видишь, но ты держишься лучше всех нас, — лицо у Ната было честное, заподозрить, что он льстит, я не мог.

Действительно, искупавшись еще раз и немного отдышавшись, я почувствовал, что практически восстановился. Я не стал больше спорить и просить отдыха, мне стало стыдно: человеку под полтинник, а он бежит впереди и еще успевает подмечать все опасности. Я с трудом заметил трех львиц, оказавшихся на нашем пути пару часов назад, а он их увидел издали и вовремя сменил направление.

Мы снова тронулись в путь, но теперь уже шли обычным шагом. Солнце склонялось к линии горизонта, тени удлинялись. Организм, получив небольшую передышку, хороший кусок жареного мяса и осознав бесплодность попыток воспротивиться ходьбе, смирился. Теперь мне шагалось легче. Однозначно, Нат сумел найти те слова, что открыли у меня второе дыхание.

Когда солнце коснулось линии горизонта, а в глазах зарябило от бесчисленных, увиденных сегодня животных, мы поднялись на небольшой холм. С него открылся вид на речку, извивавшуюся змейкой и, вероятно, впадавшую в то самое озеро, где мы охлаждались. Но не это привлекло наше внимание.

На расстоянии двух километров от нас вдоль речки раскинулась роща деревьев, посреди которой стояло десятка два хижин. Отсюда было непонятно, из какого материала они сделаны, но как минимум несколько костров или печей горело, раз сизые дымки поднимались вверх. Видны были маленькие человеческие фигурки людей и животных, вероятно, коз или коров. Это была типичная негритянская деревенька, такие показывают по «дискавери». Отходить назад или прятаться было бесполезно, нас заметили. Несколько фигурок легким бегом двинулись в нашу сторону, удивительно быстро покрывая расстояние на подъеме.

Глава 20. Химба

— Ребята, будьте готовы, но не стреляйте, пока на нас не нападут, — африканер снял с плеча винтовку, передернул затвор, загоняя патрон в патронник.

Подготовленные к встрече с неграми, случившейся так некстати, мы стояли на холме. При всем желании мы не смогли бы уйти от этих быстроногих людей, оставалось лишь надеяться, что это одно из племен, живущее традиционным скотоводством и являющееся мирным по своей доктрине.

Между тем, негры довольно быстро преодолели расстояние до нас и остановились в метрах в двадцати. В первую очередь меня поразил цвет их кожи, даже было трудно понять его оттенок. Они не были черными, они были красно-черными с необычайно интересным, ярко-медным отливом цвета кожи и волос. Негров было трое: впереди стоял юноша высокого роста с рогообразной косичкой, отливавшей медью. Правильные черты лица, не совсем негритянский типаж, нос практически такой как у среднестатистического белого, может, чуть пошире.

Негр показал ладони обеих рук и заговорил на африкаанс:

— Идущие с миром будут приняты с миром, идущие с войной — будут приняты войной.

— Мы мирные путешественники, — заговорил Нат, передавая ружье Питу и тоже демонстрируя открытые ладони. — Мы проделали долгий путь по безводной саванне. Позволишь нам воспользоваться гостеприимством твоего народа?

Негр поглядывал на нас и молчал.

Нат, обернувшись, коротко сказал:

— Уберите оружие, — мы послушно повесили винтовки на плечи.

Негры внимательно наблюдали за нашими движениями, немного расслабляясь.

— Меня зовут Онуба. Приглашаю вас разделить с нами вечернюю трапезу, об остальном поговорите с вождем, — Онуба повернулся и вместе со спутниками двинулся в сторону деревни, оглядываясь, следуем ли мы за ним.

Его два спутника, тоже высоких, отливающих медью негры не проронили ни единого слова. Головы у всех были выбриты, только на макушке прячь была связана косичкой, напоминающей рог носорога.

— Почему у них такой странный медный цвет? — спросил я у африканера, впечатленный увиденным.

Они казались больше похожи на индейцев, чем на негров.

— Я не знаю, я не встречал такого племени раньше. Возможно, они пришлые, — Нат и сам выглядел удивленным.

Мы подошли к деревне, которая насчитывала двадцать хижин. Все были однотипные, кроме одной в центре, самой большой. Хижины были круглой формы и сделаны из вкопанных в землю кольев, которые плавно ссужались кверху, образуя купол. Верхняя треть хижины была покрыта красноватой глиной. Через неплотно пригнанные колья в нижней части можно было видеть силуэты людей внутри.

При нашем приближении дети и женщины поспешили укрыться. На площадке у главной хижины, которую я определил как жилище вождя, стояло пятеро мужчин. Четверо из них были похожи на тех, кто нас встречал: такие же рога на головах, повязки из шкур на шеях, ожерелья из клыков на шеях. Пятый явно был вождем. Его плечи покрывала леопардовая шкура. На голове — две косички, в руке — посох.

Мы остановились в трех метрах, а негры, сопровождавшие нас, разошлись по сторонам, охватывая полукругом. Никакого оружия, кроме тонких копий с железными наконечниками, у негров не было. Вождь поднял руку и приветствовал нас:

— С миром, путники. Кто вы и как попали в эти места? Белых людей здесь не бывает.

— Мы охотники, держим путь в Габороне, зла не имеем и рады воспользоваться вашим гостеприимством, — африканер сделал шаг вперед и протянул руку.

Немного поколебавшись, вождь ответил на рукопожатие.

— Мы народ химба, несколько племен еще есть и все. Наш народ вымирает, и мы пришли сюда с севера, надеясь выжить. Разделите с нами молоко и махангу, — вождь сказал пару слов одному из юношей, тот скрылся в хижине и через пять минут появился с девушкой просто потрясающей красоты.

Высокая и стройная, тело с красноватым оттенком, еле прикрытая грудь, удивительно выразительные глаза и чуть пухлые губы. Она что-то пропела, протягивая Нату глиняный горшок с молоком и лепешку серого цвета, обнажив великолепные белоснежные зубы. На голове у нее было заплетено несколько тонких кос, две из которых свисали на лицо, а остальные были уложены башенкой.

Нат сделал глоток и отломил маленький кусочек лепешки, поблагодарив девушку на африкаанс. Протянул мне горшок, но я даже не заметил его, ослепленный необычной красотой девушки. Эта девушка дала сто очков форы Наоми Кэмпбелл, которая на ее фоне казалась бы бледной кикиморой. Сделав глоток слегка необычного на вкус молока, я тоже отломил кусок лепешки и под взглядом девушки отправил его в рот. О нее не укрылся мой интерес, ее глаза встретились с моими, она улыбнулась уголками губ.

Потихоньку осмелев, к нам начали подходить женщины и дети. Женщин было значительно больше мужчин. Мужчин, вместе с вождем, я насчитал всего восемь, в то время как женщин было почти в три раза больше. Женщины были самых разных возрастов, у некоторых были крайне сложные прически, с вплетенными в волосы кусочками меха. Больше половины стояли с открытой грудью, одетые только в набедренные повязки.

Около десятка детей самых разных возрастов осмелели, трогали нас за руки и прикасались к нашей одежде. Я обратил внимание, что ничего из предметов, в том числе одежды, из нашего времени не было, словно племя осталось жить в железном веке.

Нат о чем-то разговаривал с вождем, барьер отчуждения был сломан, и они довольно бойко общались. Некоторые воины знали определенный набор слов на африкаанс, потихоньку начали завязываться диалоги между местными и нами, сопровождаемые жестами. Девушка ушла за хижину, я двинулся за ней минут через пять.

В метрах тридцати от хижины был небольшой загон, в котором я заметил около трех десятков коз. Присев на корточки, негритянка доила козу, струи молока били в глиняный горшок. Увидев меня, она улыбнулась, снова продемонстрировав отличные зубы. Открыв небольшую калитку на петле из веревки, я прошел внутрь. Подойдя к ней, присел рядом на корточки.

— Привет.

Она посмотрела на меня и певуче пропела пару слов.

— Алекс, — я несколько раз повторил свое имя, прикасаясь рукой к своей груди.

Девушка поняла.

— Эну, — она также прикоснулась к груди, кусок шкуры от ее движения сместился, открывая моему взору сочные красноватые полушария.

Я даже сглотнул, она заметила и рассмеялась. Смех был необыкновенно мелодичным, словно журчал ручеек.

Между тем девушка закончила доить козу и протянула мне горшок, предлагая выпить. Я отрицательно помотал головой, и она с грацией пантеры проскользнула мимо меня. Талия изгибалась, а ягодицы, едва прикрытые шкурой, манили, как в гипнотическом сне.

Эну вернулась в хижину, а я, снова выйдя в центр деревни, увидел, как Нат с парнями что-то горячо обсуждают. Увидев меня, Нат обратился ко мне:

— Алекс, где ты пропадаешь? Нам надо решить одну проблему, — он был взволнован.

— Что случилось? Я только отошел за угол.

— Одинокий лев повадился таскать у этих химба их коз. Огнестрельного оружия у них нет. Двое воинов уже погибли, пытаясь убить льва. Вождь попросил о помощи за гостеприимство.

— Так давай поможем! Нам не составит труда убить этого зверя, — я был готов его убить голыми руками, лишь бы Эну оценила.

— Мы обсуждаем, как это сделать, подождать в засаде или выйти на поиски и пристрелить его в саванне, — ответил африканер, пересчитывая патроны. — Парни предлагают выйти в саванну и попутно подстрелить что-то из живности. Будет чем поделиться с химба.

— Давайте так и сделаем! Я тоже хочу пойти на охоту.

На охоту я не хотел, но хотел убить льва, чтобы выглядеть героем в глазах девушки.

— Алекс, парни справятся сами, да и я с ними пойду. А вот тебе лучше отдохнуть.

Нат не стал церемониться и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

С мнением Ната было согласно мое тело, оно требовало отдыха. Махнув рукой, я согласился.

Через одного воина, который немного понимал африкаанс, Нат попросил место, и мы получили пустую хижину, в которую и отправились вместе с Айманом.

Никаких предметов быта в ней не было, на полу лежали циновки, плетенные из непонятных растений, в углу стоял пустой горшок, в который нам сразу налили воду.

Опустилась ночь, разговоры в деревне потихоньку стихали. Ната с парнями все еще не было, но я не переживал за прирожденных охотников. Айман спал, незаметно уснул и я после мучительного длительного стояка, вызванного воспоминаниями о груди и ягодицах Эну.

Человеческие крики и блеяние коз разбудили меня практически сразу. Схватив винтовку, я выскочил наружу, Айман — за мной. Двое мужчин с факелами и копьями в руках бежали в сторону загона. Выскочив за ними из-за поворота, я увидел овец, метавшихся по загону темными тенями, и еще одну громадную тень, неторопливо разрывающую свою добычу.

Лев!

Неприятный холодок пробежал по спине. Негры кричали и размахивали высоко поднятыми факелами. Лев замер. Оставил добычу повернулся ко мне. Крупный самец длинная грива… Он присел на задние лапы. По ушам ударило выстрелом. Мимо! Айман второпях промахнулся.

Зверь прыгнул прямо на меня.

Время вокруг застыло, пространство стало вязким. Я легко ушел с траектории льва. Забыв, что в руках винтовка, а не дубинка, с силой опустил приклад на морду.

Удар был сильным. Лев упал, подогнув лапы, но моментально вскочил, оглушая окрестности ревом. Не дожидаясь его второго прыжка, я метнулся к нему и, вкладывая всю свою силу, опустил приклад на череп.

Хруст я услышал даже среди отчаянных криков негров и громкого блеянья коз. Лев упал. Попытался подняться, но не смог, его рев превратился в хрипы. Я разбил в щепки приклад о его голову. Лев завалился набок, секунд десять сучил лапами, загребая землю, и потом затих.

Факелов теперь было больше десятка, и сцена была хорошо освещена: моя грудь вздымалась, от приклада остались лишь щепки, окруженный людьми, лежал лев. Один из негров ткнул его копьем несколько раз: бездыханное тело не отреагировало. Он коротко крикнул на своем языке, и толпа взорвалась радостными криками. Меня обнимали, хлопали по спине как мужчины, так и женщины. Женщины вообще висли на шее, голые груди елозили по мне, что не могло пройти просто так. Ткань шортов оттопырилась, а толпа лишь разразилась еще более радостными криками.

И только одна девушка осталась в стороне. Эну смотрела на меня издалека и не кидалась на шею, но ее улыбка была многообещающей.

Вождь также обнял меня и поблагодарил на африкаанс. Некоторые слова я разобрал. Язык все-таки на основе голландского и английского с примесью местных диалектов. Дети, разбуженные шумом, сгрузились возле мертвого зверя, дергали за хвост, прыгали на его теле.

Лев, однако, успел причинить вред. Трое коз убито, одна разорвана на куски. Женщины, прошедшие в загон, горестно запричитали.

Со стороны саванны послышался шорох и прозвучал торопливый голос:

— Алекс, это мы! Не стреляйте.

Охотники вернулись ни с чем, за несколько часов не встретив никого, корме гиппопотамов, а у них ужасное мясо. Увидев, что лев убит, Нат пришел в восхищение, сменившееся печалью при виде остатков винтовки.

— А нельзя было его пристрелить? — это был его единственный упрек за разбитое ружье.

Негры тем временем освежевали убитых животных и, несмотря на глубокую ночь, принялись варить мясо в единственном железном котле, что у них имелся. Туда поместилась почти целая коза, оставшееся мясо разрезали на узкие плоские полоски и развесили сушиться на изгороди загона, на ветвях деревьев и в самих хижинах.

Вождь позвал Ната, и они долго о чем-то совещались. Африканер вернулся задумчивым. Собрав нас всех в хижине, которую нам выделили, Нат ошарашил нас новостью:

— Вождь обратился к нам за помощью. Это племя химба, которое пришло сюда из Намибии, спасаясь от расправы других племен. Они вырождаются, их становится все меньше и почти все они — родственники между собой. Мужчин восемь, а женщин втрое больше. Хотя они практикуют многоженство, вырождение продолжается.

Нат обвел нас всех глазами, пытаясь понять, все ли мы слушаем и всё ли понимаем из сказанного. Убедившись, что внимание приковано к нему, продолжил:

— Вождь просит нас задержаться на несколько дней и… хгм… вступить в половую связь с их женщинами, потерявшими мужей или не успевшими выйти замуж. Внести свежую кровь в племя.

Все сидели молча, переваривая услышанное. Женщины химба были, безусловно, красивы. Но во так, с ходу становиться осеменителями? Это не укладывалось в голове. Еще год назад на такое предложение я бы прыгал от счастья. Сбылась мечта идиота: досыта и без греха. Но, побыв полгода в женском теле, я научился рассматривать женщину не как предмет удовлетворения, а как личность. Потом перед глазами всплыл образ Эну.

— Я согласен, — сорвалось с моих губ, — но только при условии, что выбираю я сам.

Все посмотрели на меня, но потом также кивнули, все, кроме Аймана, который отрицательно помотал головой.

— Айман, в чем дело?

— Без муллы нельзя, это зина. Грех! — отвечает сомалиец.

— Айман, брось, где я тебе муллу найду в этих саваннах? — пытаюсь уломать сомалийца, но только отпирается.

Ну и черт с ним, не хочет и не надо, оставляю парня в покое. Нас зовут отведать мясо. Пока идет трапеза, Нат вновь общается с вождем.

— У них принято, что выбирает женщина, таковы их традиции. Кроме того, каждая женщина, когда она может забеременеть, поэтому выбирать будут она. И в этом есть логика, — африканер замолкает.

— А если женщина не понравится, отказаться можно? — задаю я вопрос.

— Можно, но это считается оскорблением. Насчет тебя, Алекс, — Нат интригующе держит паузу, — тебе, как победителю льва, разрешено выбрать самому.

«Бинго!» — еле сдерживаюсь, чтобы не прокричать это вслух. По крайней мере, мне не придется спать со старухой. Для меня выбор очевиден.

Быстро перекусив, возвращаемся в хижину, нетерпеливо ждем. Буквально минут через десять к нам заглядывает негритянка лет тридцати, с голой грудью и с шикарными бедрами. Обведя всех взглядом, останавливает свой выбор на африканере, кокетливо зовет его рукой. Приосанившись, со словами «ребята, я пошел», — Нат исчезает вместе с негритянкой.

Дважды подряд выбирают Аймана, который отрицательно качает головой, не отвечая на призывные телодвижения местных красавиц, которые нереально хороши. Уходит Пит, уведенный за руку молодой и симпатичной вдовой, если судить по ее способу укладки кос. Затем приходит очередь Кевина, которому не очень везет: негритянка симпатичная, на голове сложная конструкция из волос и кусков шкуры, явно в возрасте, грудь немного висит, кожа кое-где сморщена.

Снова выбирают Аймана. Этот идиот вновь отказывается. Очень молодая и явно обиженная девушка выскальзывает в дверь. Снаружи слышны возбужденные голоса. Через минуту трое полуголых негритянок, в которых я узнаю тех, кому отказал сомалиец, дикими и очень злыми кошками врываются в хижину и, преодолевая отчаянное сопротивление Аймана, уносят его на руках.

Я сижу, охренев от ситуации. Победитель льва, самый красивый и светлый парень на сто миль вокруг не выбран ни разу! Я думал, что мне придется отбиваться от желающих, а в мою сторону даже не посмотрели. От обиды даже защипало в горле, ну что за несправедливость?

У входа слышу голос вождя, который о чем-то быстро и певуче разговаривает с невидимым мне собеседником, потом его голос затихает. Маленький факел из жира в тыквенной плашке освещает комнату, где я сижу в полном одиночестве и со звенящими от желания яйцами. Пламя светильника пляшет от дуновения воздуха.

Поднимаю опущенную голову. Передо мной стоит черно-красная богиня Эну. Одним движением она скидывает с груди кусок шкуры, вторым избавляется от набедренной повязки… Точеное медное тело, на котором играют блики огня, стройные ноги, плоский живот и словно вылепленная из тёмно-красного гипса грудь.

Абсолютно не стесняясь своей наготы, девушка становится рядом со мной на колени, обхватывает теплыми ладонями голову.

— Але-е-екс…

Глава 21. Эну

Я схватил девушку в объятия, но она мягко освободилась и певуче пропела пару фраз: в хижину почти сразу вошли две девушки, и я вначале опешил, думая, что предстоит групповуха. Но увидел в руках у одной большую шкуру, а у второй — несколько тыквенных сосудов. Первая девушка положила шкуру на пол и вышла, чтобы через несколько минут вернуться с небольшим металлическим листом, на котором тлели угли. Я с интересом наблюдал за происходящим, тем более что Эну призывала меня жестами проявить терпение. Лист поставили в центре хижины, затем одна из девушек набросала веточек на тлеющие угли, вторая посыпала порошком из принесенного сосуда. Приятный, пахнувший апельсинами дым стал заполнять хижину. Эну присела очень близко к углям и позвала меня. Когда я подсел, подскочившие девушки сняли с меня рубаху и, несмотря на мое сопротивление, освободили от шорт. Увидев под ними вторые нательные плавки-шорты, девушки прыснули от смеха, певуче перебросились фразами и освободили от этого предмета гардероба.

Увидев меня в полной боевой готовности, девушки снова рассмеялись, похлопывая Эну по плечам и показывая на вздыбленное естество. Я присел рядом с девушкой, стараясь ногами прикрыть паховую зону. Эну придвинулась вплотную, и в следующую секунду нас накрыли шкурой.

Дым щекотал ноздри, я даже несколько раз чихнул. Запах был очень приятный, не раздражающий. Угли были прямо передо мной, от них исходил жар, и я чувствовал, как начинаю потеть. Пару раз с нас снимали шкуру на несколько минут, и я хватал воздух, пытаясь надышаться, потом шкуру снова накрывали. Через десять минут я почувствовал, как пропотел насквозь: струйки пота сбегали по спине, каплями срывались с кончика носа, сбегали по животу. После такой тепловой сауны даже моя ненормальная готовность к сексу немного сдалась, приняла полубоевую готовность. Шкуру сняли и девушки занялись нами активно, словно тайские массажистки. Предметом, похожим на костяной гребень без зубьев, тщательно прошлись по всему телу, выгоняя оставшийся пот. Даже в тусклом свете я видел, как посветлела моя кожа. А кожа Эну, наоборот, стала немного темнее.

Оказалось, что пытка еще не закончена. Под внимательным взглядом Эну девушки в две руки стали натирать меня мазями из тыквенных сосудов, сделав цвет моего тела красным.

— Оtjize, — ответила Эну на мой невысказанный вопрос.

Девушки закончили с лицом, спиной животом и ногами, лишь один бледный участок оставался на моем теле, когда Эну отстранив девушек, зачерпнула мазь и стала сама тщательно и нежно наносить ее в интимной области. Все мои попытки совладать с собой после таких прикосновений — соски девушки периодически касались моего лица и груди — оказались тщетны. Свидетельством чему стала дорожка спермы, пролетевшая почти до самого входа в хижину.

Негритянки снова прыснули от смеха, певуче перебрасываясь словами, а Эну, улыбнувшись, поцеловала меня в губы не прекращая намазывать, хотя теперь этот участок тела был окрашен даже интенсивнее. Мне было стыдно за свою невоздержанность. Наверное, я даже покраснел, если это можно было видеть после окрашивания.

Закончив со мной, Эну откинулась назад на локти: ее грудь призывно смотрела вверх и на меня, подрагивая от движений девушек, натиравших ее мазями. Я понюхал свою руку: пахло очень приятно, молоком и апельсинами. Теперь, когда девушки мазали Эну, она принимала такие позы, что я боялся опростоволоситься еще раз. Перевернувшись на живот, она выгибалась как кошка, бесстыдно выставляя все свои прелести.

Едва девушки, забрав свои, мази вышли из хижины, как я тигром ринулся на Эну, опрокидывая ее на шкуру, оставленную в хижине. Не сопротивляясь, она сдалась на милость победителя, позволяя проникнуть в крепость и закрепиться там. Девушка была очень умела в сексе и занималась им с душой, то отдавая мне инициативу, то беря ее в руки. Слов не было, да и зачем слова там, где язык любви понятен двоим.

После нескольких заходов, когда я лежал, переводя дух, игривое настроение завладело Эну. Поблескивая глазами при слабом свете светильника, извиваясь как пантера перед прыжком, она снова приступила к делу. Мне даже пришла в голову мысль, что ее воздержание значительно больше моего. А может, это была специфика ее племени и климата, помноженная на эти благоухающие мази.

Я лежал на спине, подложив руку под голову, притомившаяся Эну пристроилась на моем плече, выставив грудь на обозрение. Никогда раньше у меня не было негритянки, хотя в Москве они встречались часто. Всегда считал, что от них воняет, но Эну пахла свежестью, апельсинами и страстью, это было тем неожиданней, что я не видел, чтобы девушка принимала ванну. Или импровизированная сауна дала сногсшибательный эффект чистоты?

Я не заметил, как заснул, а проснулся под утро. Девушка еще спала, положив мне голову на грудь. Осторожно, чтобы ее не разбудить, я вытащил затекшую руку. Эну проснулась, потянулась, словно кошка, и легко вскочила на ноги. Ее взгляд скользнул по мне.

— Угайя?

— Не понимаю, — я встал подниматься и лишь тогда понял, о чем она.

Утренняя эрекция, вот что вызвало ее вопрос.

— Угайя, — подтвердил я, — но чуть позже.

Эну кивнула, очевидно угадав смысл, а мне срочно надо было опорожнить мочевой пузырь, чтобы она не приступила к «угайя» прямо сейчас. Натянув шорты и накинув рубаху, я выскочил во двор в поисках строений определенного типа, но, пробежавшись по деревне, ничего не нашел. Эну следовала за мной как тень. После моего второго прохода поняла в чем дело, и показала в сторону реки.

Река в этом месте давала несколько рукавов, совсем маленький и мелкий делал излучину всего в пятидесяти метрах от крайней хижины. Добравшись до нее, я нашел то самое место, судя по многочисленным отпечаткам ног и характерным следам органического воздействия человека на природу. Река все уносила вниз по течению… Чтобы потом впасть в озеро, в котором мы пили! Подавил позывы к рвоте, я утешил себя тем, что до озера добрых десять километров, а ниже человеческого жилья не было.

Пройдя сотню метров по одному из рукавов, я быстро сполоснулся, отчего моя кожа стала с красными разводами.

Эну ждала меня у крайней хижины. Кроме нас, проснувшихся я не заметил. Она беззвучно смеялась, показывая на мои разводы.

— Угайя? — спросила она снова, когда я дошел до нее. Блин, «угайя», конечно, хорошо, но вчера я сжег на ней несколько тысяч калорий, которые мне хотелось восстановить.

— Угайя, — тупо повторил я, чтобы не разочаровывать ее, и вспомнил анекдот, где каждый раз мужу, вернувшемуся с работы, жена вместо ужина предлагала секс. В конце концов мужик начал бегать к соседке, чтобы покушать, хотя обычно к соседке бегают по другому поводу.

В хижине голод пропал, а процесс «угайя» растянулся на полтора часа. Лишь услышав, что вся деревня проснулась, а от костров потянуло жареным мясом, девушка химба решила, что пока хватит. Набросив шкурку на грудь и повязав набедренную повязку, она выскользнула за дверь.

Нат вломился ко мне без стука и предупреждения:

— Как ночь, Алекс? — вяло поинтересовался он, окидывая глазами скудное убранство, и только потом заметил следы мази и красные разводы на мне. Его глаза расширились от удивления, но от вопросов африканер удержался.

— Нормально. Скакали до утра на животном святого Бенедикта без седла и без уздечки, — выдал я фразу с «Декамерона», которую запомнил после прочтения.

Африканеру она показалась остротой номер один в мире: он смеялся несколько минут, хлопая себя по ляжкам и чуть не задыхаясь.

— А как у тебя прошел процесс осеменения представительниц местной деревни? — на мой вопрос Нат только кивал, продолжая хохотать. Отсмеявшись, африканер вытер выступившие слезы:

— Крепись, Алекс. Эти негритянки — горячие штучки, еще двое суток нам придется безвылазно кувыркаться. Они верят, что только три ночи подряд способны гарантировать зачатие. Выходить из хижины можно только поесть и справить нужду, кстати, они это делают в реке, точнее, в маленькой протоке, где нет крокодилов.

— В курсе, — буркнул я, думая над тем, что еще двое суток таких любовных игр приведут к мозолям на определенных частях тела.

— Ну, я думаю, что трое суток мы продержимся, покушаем нормально, мяса у них теперь вдоволь, при необходимости парни подстрелят живность, а потом двинем дальше, — Нат, уходя, подмигнул мне, чуть не столкнувшись с Эну, которая нырнула в хижину с двумя огромными кусками мяса на большом зеленом листе.

Поставив передо мной еду, девушка скромно отошла и села в угол:

— Маин, — она показала рукой.

— Иди сюда, — позвал я ее, — маин Эну!

Она посмотрела на меня испуганно и отрицательно покачала головой. Вот так новости! Мужчину для секса выбирает женщина, но кушать вместе с ним ей нельзя? Что за чушь! Поднявшись, подошел к девушке, протянул руку: она доверчиво вложила розовую ладошку в мою лапу. Чуть ли не силой подвел ее к мясу и усадил рядом с собой, взял один кусок и вложил в руки. Эну даже вздрогнула, но взяла, опасливо смотря в сторону двери.

— Кушай, маин! — придал голосу чуть строгости.

Девушка, поколебавшись, вонзила зубы в мясо. Сев рядом, я взял второй кусок. Мясо было чуть недоварено и недосолено, но вполне съедобно. Когда я управился, Эну проронила.

— Маин? — теперь в голосе была вопросительная интонация.

Я кивнул. Лучше наесться впрок, особенно перед скачками без седла на определенном животном. Девушка на этот раз вернулась быстрее, но куски были на костях и поменьше. И вновь пришлось немного прикрикнуть, чтобы она принялась за еду. На десерт было кислое молоко, которое она уже выпила без колебаний.

— Угайя? — голос Эну вырвал меня из полудремы. Кусок шкуры с груди был уже снят, руки на набедренной повязке, стоит мне моргнуть — и она слетит.

— Угайя, — зарычал я, валя девушку на себя.

Ловко вывернувшись из объятий, она скинула набедренную повязку и оседлала меня, как заправская наездница. Никогда в своей жизни не видел девушку, с такой страстью и искренностью отдающуюся сексу.

Потом мы лежали на шкуре, а она пела мне песню, именно песню, слова лились как волшебное журчание ручейка, под которое я уснул. Усталость брала свое.

Проспал я почти до вечера, а когда проснулся, Эну не было, но она моментально появилась, стоило мне немного пошуметь, словно караулила снаружи.

— Агибондо?

Упс, новое слово. Поняв по моему лицу, что смысл остался мне непонятен, девушка показала, присев, что это значит «сходить в туалет». Особого желания не было, да и идти в ночной темноте желания не было, вдруг там змеи. При мысли о змеях появилась слабость в коленках.

— Агибондо, — решительно подтвердил я.

Вот уже три ключевых глагола языка народа химба мне знакомы, можно здесь всю жизнь прожить, просто знай себе, когда говорить: «Угайя, Маин и Агибондо». Девушка снова проводила меня к реке. Сколько ни смотрел, я не заметил посторонних. Может, здесь определенные часы у каждого, а гостям отдают право выбора времени. Сорванные с кустарников листочки были так себе заменой туалетной бумаги, но водой из протоки удалось вполне прилично соблюсти меры гигиены.

Когда возвращался в хижину, я заметил, как из крайней выглянула физиономия Аймана, юркнувшего обратно, увидев меня. Нисколько не церемонясь, вошел в его хижину и застыл как вкопанный. Три — три, Карл! — молодые и голые негритянки скрашивали досуг моего правоверного мусульманина, упиравшегося против внебрачного секса. И судя по их весьма довольным лицам, сомалиец с честью со всем справился.

— Ну как, Айман, нравится тебе делать грех? — поддел я сомалийца, не смог вспомнить слово, которым он назвал грех на своем языке. Айман вспыхнул, как рождественская елка, пряча от меня глаза.

— Угайя, Угайя, Угайя, — троекратно напутствовал я трех девушек, которые с радостными лицами накинулись на сомалийца, даже не дожидаясь моего ухода. Будет знать, как привередничать и, вообще, не пацан уже, пора делом заняться.

Уже подходя к хижине, дал указание Эну:

— Маин, маин!

Девушка метеором умчалась выполнять поручение, я же в хижине прилег дожидаться ее возвращения. Так, «агибондо» было, сейчас на очереди «маин», а потом «угайя» до утра. В принципе, отличный распорядок дня, как это говорил Нат: первые дни тяжело, а потом организм приспосабливается.

Эну вернулась с двумя лепешками, молоком и куском козьего сыра. Видимо, на нас не хотели тратить мясо, не зная нашей производительности. Не знаю, каков будет результат, но вложил я в девушку столько, что как минимум тройня должна появиться, а еще ведь два дня в запасе.

«Угайя» сегодня был более чувственный и долгий, не такой яростный и страстный, как вчера. Но, или это кислое молоко так действовало, или организм по теории Ната стал приспосабливаться к нагрузкам, сегодня я был в ударе, и первой сдалась девушка, буквально взмолившись на своем языке. Как великодушный победитель я позволил ей сдаться, так как и сам был недалек от поражения.

Третий день был зеркальным отображением двух предыдущих и его можно охарактеризовать всего тремя глаголами — угайя, маин, агибондо — расставленными в порядке убывания кратности применения.

Завтра утром заканчивалось наше сексуальное рабство, и мы, при желании, могли продолжить путь. Но, думаю, реши мы остаться, химба будут только рады. Теперь Африка у меня прочно ассоциировалась со словом «рабство»: едва ступив на ее территорию, стал рабом и даже в дикой саванне попал в рабство к очаровательной красно-медной девушке.

Ночь третьего дня была особенной. Всю инициативу на себя взяла Эну, понимая, что завтра мы можем уйти. Преданно смотря на меня нежным взглядом, она пыталась доставить максимум удовольствия, по мимике определяя моменты, наиболее приятные для меня.

Если мне дома не будет сидеться, я вернусь сюда, чтобы прожить свою жизнь с ней, мне даже хватит знания трех глаголов. Это место, где ценят мужчин и берегут их, потому что тут главное предназначение мужчины — это возможность дать потомство.

Утром Эну принесла мне поесть. Сегодня было мясо, видимо, как поощрение успешно преодолевшим дистанцию сексуального марафона. После завтрака стали подтягиваться и парни, первыми почти одновременно явились Кевин и Пит, чуть позже Нат, а Аймана все не было. Объяснив Эну, что он нужен, послал за ним Вернувшаяся девушка сказала лишь одно слово, вызвавшее взрыв хохота:

— Угайя!

Сам сомалиец появился чрез час и смущенно уселся в стороне, избегая смотреть мне в глаза.

— Айман, так значит, ты нашел здесь муллу?

Он подскочил от моего вопроса и залился краской под оглушительный хохот. Даже сдержанные Кевин и Пит смеялись во весь голос.

Обедали мы вместе с вождем, который поблагодарил нас за время, проведенное в племени. Учитывая, что до темноты мы много не пройдем, вождь предложил остаться на ночь. Предложение было всеми встречено с энтузиазмом. Кевин и Пит сразу ушли на охоту, мы с Натом и Айманом разошлись по своим хижинам, и через пять минут меня тискала ошалевшая Эну, не рассчитывавшая на такой подарок в виде дополнительной ночи. Вот такой «бонус от отеля», купи три ночи, четвертая бесплатно.

Пит и Кевин вернулись очень быстро, неся на жерди крупную антилопу импала, разделанную, уже без шкуры и внутренностей. Узнав, где находится шкура, вождь немедленно послал троих людей за ней и за внутренностями, если их не растащили падальщики. Шкура прибыла в целости, на внутренности уже объявились хозяева. Вечером было мясо, но по вкусу козье мне понравилось больше.

Потом была заключительная ночь любви. Впервые Эну говорила во время секса, говорила непонятно и с плачем, словно расставаясь с любимым. Может, так оно и было, кто поймет женское сердце? Я не смог, даже побывав в женском теле.

Утром Нат всех поднял чуть свет. Нам дали перекусить наши «жены» и даже в дорогу снарядили, по указанию вождя, большим тыквенный сосуд, полный мясом импалы. Тыква досталась Айману как многоженцу, а его винтовка перекочевала на мое плечо.

Тепло попрощавшись, мы двинулись в путь. Пройдя около пятисот метров, я услышал пронзительное:

— Але-е-екс!

Со стороны деревни неслась Эну. «Пожалуйста, только не проси тебя взять с собой», — взмолился я. Сам будучи без документов, тащить с собой сомалийца без документов… Надо мной посольство будет хохотать, завидя девушку в обрывках шкур. И как мне двоих потащить в Россию? Но Эну не хотела со мной, может, просто понимала, что это нереально.

Добежав до нас, она кинулась мне на грудь, а мои товарищи тактично отвернулись. Эну затараторила на своем языке. Ни слова не понимая, я молча смотрел на нее. Взяв мою руку, она положила ее себе на живот в районе пупка.

— Але-е-екс, Але-е-екс, — дважды повторила она, и я понял: она собиралась сказать мне, что так назовет ребенка, в зачатии которого она была уверена.

Эну по моим глазам догадалась, что я ее понял, и просияла. Я поцеловал ее в лоб, подтолкнул в сторону деревни и направился к ожидавшим меня друзьям. Но еще долго, оборачиваясь, я видел ее фигурку, стоявшую на пригорке, пока линия горизонта не скрыла нас друг от друга.

Если вы будете в Южной Африке и увидите метиса с красной кожей и голубыми глазами по имени Алекс, дайте знать, пожалуйста….

Глава 22ю Калахари

Третий день, как мы покинули деревню Эну и шли к границе с Ботсваной. После четырехдневного отдыха в деревне с обильным питьем и сытной пищей, все торопились продолжить путь. Первый день мы, наверное, побили рекорд, двигаясь практически без остановок. Вчера тоже был хороший день, сегодня усталость начала сказываться. Сочные травы саванны стали уступать место полупустынной кустарниковой растительности, встречались красные обширные участки, на которых маленькими клочками росла трава.

Воздух стал суще, душившая ранее влажность уходила, уступая место сухому горячему воздуху, который обжигал носоглотку. Изменился и животный мир. Зебр, жирафов и слонов мы не видели уже вторые сутки. Саванна окончательно уступила место степи, с её бурой жесткой травой, низким ковром покрывавшей землю.

Мы пересекли русло пересохшей реки. В отдельных ямках еще оставались озерца грязной воды, но пить ее было бы опасно. Вода у нас еще оставалось. Кроме бутылок, наполненных в деревне, нам дали два тыквенных сосуда с кожаным ремешком для перебрасывания через плечо. В отличии от бутылок, в них вода практически не нагревалась, и Нат решил, что это стратегический запас, только на крайний случай.

Через три часа мы набрели на небольшую реку, названия которой африканер не знал. Вода была относительно чистой. Фильтруя через ткань рубашки, мы наполнили свои бутылки. Если после грязной озерной выжили, то и эта сойдет.

Мы остановились у группы небольших скал, посреди степи. Деревьев или хвороста не было, но африканер заставил нас собирать высохший помет травоядных животных, который, к слову, горел отлично. Устраиваясь на ночлег, я стал донимать Ната вопросами.

— Нат, сколько примерно до границы?

— Думаю примерно километров сто, сто двадцать, — африканер зевнул.

— Это два или три дня?

— Это может быть и больше, Алекс. Мы на границе пустыни Калахари. Я не бывал в этих местах и не знаю, как идти по пескам. Завтра мы, наверное, уже дойдем до Калахари, — Нат повернулся на бок, давая понять, что разговор окончен.

Пустыня Калахари! Я знал это слово, но в моем представлении это было где-то ближе к Эфиопии или к Судану. При слове «пустыня» у нормального человека возникают негативные эмоции: жара, песок, барханы, отсутствие воды и змеи. Эти проклятые змеи! В арабских пустынях часто встречаются колодцы, караваны. А здесь что? Звери, и только!

Настроение было испорчено капитально, я долго не мог уснуть, думая о осыпающихся песках, отсутствии воды и, конечно, о змеях.

На утро мы доели последнее мясо, что нам дали в дорогу. Перед выходом Нат еще раз провел инструктаж, напоминая о том, что пить воду надо только маленькими глотками и как можно меньше. Оторвав от рубахи широкую полосу, он повязал голову, чтобы избежать теплового удара. Теперь наши рубашки выглядели как широкие женские топики с рваными краями.

— С Богом, — в очередной раз напутствовав, африканер повел нас в путь.

Признаки пустыни появились к обеду. Проплешины песка все чаще встречались на пути, полностью вытесняя растительность.

Каждая пустыня выглядит по-своему: в Иордании они были преимущественно из черного мелкого камня и крупного серого песка. В Саудовской Аравии песок был мелкий, светло-коричневого цвета. В Сомали снова был светло-коричневый камень и коричневатый песок.

Сейчас мы видели песок темно-красного цвета, перемежающийся со светлыми участками. Когда перед нами показались настоящие песчаные барханы, Нат скомандовал привал.

— Остаемся здесь на ночь.

Мы находились в нескольких сотнях метров от первого бархана у единственного встреченного дерева, похожего на акацию. Дерево было полувысохшее: одна половина еще пыталась жить, вторая, давно высохшая, скрипела, несколько веток лежало на земле. Айман, игнорируя колючки, взобрался на акацию и сбил еще несколько высохших ветвей.

На ужин у нас оставался большой кусок грубого козьего сыра. Отщипнув по кусочку, Нат распределил его поровну между нами.

— Костер зажжем только перед сном, ночь будет холодная, — это уже Айман, он лучше знает пустыни, ему и водить хоровод.

Хотя, мне казалось, как может быть холодно, если температура как в сауне? Но сомалиец оказался прав, я проснулся под утро, продрогнув до костей. Костер уже прогорел, но угли еще тлели, правда, хвороста у нас не было. А лезть среди колючек на дерево я не собирался.

Часа через два солнце начало вставать над горизонтом. К этому времени мы уже были в дороге. За сегодняшний день предстояло пересечь больше тридцати километров клина пустыни Калахари, захватившей эту часть ЮАР.

Однако уже к обеду мы выбились из сил, ноги съезжали, упавший оказывался облепленным песком.

— Надо остановиться и переждать жару, — Айман выглядел лучше нас, но даже этот сын пустыни был измотан.

Воткнув винтовки в песок и связав рукавами снятые с себя остатки рубашек, мы получили нечто вроде небольшого навеса, через который солнце все равно проглядывало. Но тень все-таки была. Лежа на горячем песке, укрывшись от прямых солнечных лучей, мы блаженствовали. Вода в бутылках закончилась у всех, кроме Аймана, его остатков хватило по глотку каждому.

Я потянулся к тыкве, но Нат и Айман одновременно перехватили мою руку:

— Нет! Мы не знаем сколько еще по пустыне идти, — Айман после многоженства вообще оборзел, о чем я ему обязательно напомню при подходящем случае.

Конечно, я кривил душой, прекрасно понимая, что сомалиец старается для нас всех. Но злость все равно осталась. Когда солнце начало клониться к горизонту, наш новый командир — развелось их, блядь, как собак! — объявил:

— Подъем! Идти будем всю ночь, еще один такой день мы без воды не переживем.

Айман надел свою рубашку, поправил бандану на голове и, взяв винтовку, пошел первым.

Нат молча последовал за ним, одеваясь на ходу. Проклиная этих двух мудаков, мы выстроились в колонну, братья замыкали наше движение. Сегодня я шел налегке. Айман, освободившись от груза мяса, забрал у меня ружье. Лишь один раз уточнив у Ната, какого направления ему надо держаться, сомалиец, словно у него были батарейки в заднице, нагло пер через барханы.

Попав в места, похожие на его родину, он преобразился. Теперь это был не стеснительный юноша, а сильный и уверенный в себе мужчина. А может, ему такую уверенность в себе придали негритянки, что трое суток обхаживали его?

Наступила ночь, которая принесла с собой прохладу. Идти было значительно легче, но теперь мне всюду чудились змеи. Идти по осыпающемуся песку очень трудно, ноги погружаются по щиколотку, неверно поставишь стопу, и она съезжает, а ты падаешь и ты, кувыркаясь, съезжаешь по склону. Красный песок оказался очень мелким и забивался повсюду. Даже слюна, которую я сплевывал, была красного цвета, я даже испугался что это кровь.

Последний отрезок пути я шел как пьяный, еле переставляя ноги и шатаясь. Когда до рассвета оставалось часа два, Айман остановился. Даже этот железный сын пустыни был истощен. Протянув руку перед собой, сомалиец сказал, обращаясь к нам: — Пустыня заканчивается, я вижу скалы.

Сколько я ни напрягал зрение, кроме темноты, ничего не увидел, как не увидел и африканер. Но Айман оказался прав, через полчаса мы вышли к скалистой гряде, барханы закончились, хотя под ногами все еще скрипел песок. Еще полчаса спустя совершенно случайно мы набрели на колодец. Воду пили, водой обливались, водой брызгались.

Поднявшееся над горизонтом солнце осветило равнину. Песок еще был всюду, но вдалеке угадывались силуэты холмов, покрытых зеленью. Мне было так хорошо у колодца, что лишь с трудом сомалийцу и африканеру удалось заставить меня продолжить путь.

Граница пустыни и саванны была размытой. Участки песка встречались до самых холмов, которые оказались пологими и невысокими, покрытые пожухлой травой и редкими кустарниками.

Поднявшись на небольшой холм, мы стали свидетелем охоты двух львиц на антилопу гну. Антилопу завалили быстро, но остального прайда не было. Львицы насыщались долго, потом, оставив добычу, лениво пошли в сторону воды — небольшого озерца на расстоянии километра, возле которого паслось убежавшее ранее стадо антилоп. Быстро приблизившись к недоеденной антилопе, возле которой крутилась одинокая гиена, которая при нашем приближении с плачем ускакала на своих непропорциональных ногах, Нат приступил к делу.

Ударами тесака он отрезал несколько кусков мяса, не тронутых львицами, и мы также спешно покинули это место, не дожидаясь возвращения хозяев. Я готов был есть сырое мясо, но пришлось потерпеть, пока через час мы не нашли удобную группу деревьев, где было достаточно хвороста.

Сегодня было не до изысков, нарезанные ломти насаживались на веточке и поедались обжаренными снаружи и сырыми изнутри. Надеюсь, что не придется поносом отмечать путь по саванне, которая сменила пустыню. Решено было заночевать здесь, но это решение далось нелегко африканеру, который, несколько раз обойдя группу деревьев, пришел к выводу, что это место часто посещают носороги. Но носорогов нигде не было видно, сумерки сгустились, и идти дальше, рискуя нарваться на хищников, не было желания.

Вопреки опасениям Ната, ночь прошла спокойно, а вот утро преподнесло сюрприз. Мы ещё не развели огонь, только собрали хворост, когда остроглазый Кевин, всмотревшись в саванну, проронил только одно слово:

— Львы.

Я увидел картину, от которой мне стало плохо: впереди шел самец с густой гривой, за ним в две колонны шествовало порядка семи львиц, львят не было видно в шевелящейся траве. И шли они прямо на нас, находясь примерно в двухстах метрах.

— Я сниму льва? — это Пит, положив ствол на горизонтальную ветку, целится в сторону львов.

— Нет, стреляй в львицу, — Нат вместе с Кевином тоже начинают целиться.

— Нат, а почему в львицу, а не в льва? — шепотом спрашиваю. Словно боюсь, что нас расслышат львы.

— Лев — вожак, после его смерти прайд могут разобрать по части, львят новый самец точно убьет, чтобы у львиц появилась течка. Мы убьем одну львицу, прайд отступит и сохранится. Убьем льва — и прайд рассыплется. Ты готов, Пит?

— Готов!

— Тогда стреляй в львицу, что сразу за львом, она самая старая и вряд ли еще даст потомство.

Меня приятно удивило, что африканер, даже находясь в опасности, думает о выживании прайда. Это тебе не наши чиновники, что устраивают охоту на краснокнижных животных с вертолета.

Выстрел раскатисто прокатился по саванне. Львица опрокинулась на бок, лапы загребали воздух, подминали траву. Прайд остановился. Немигающие желтые глаза льва долго смотрели в нашем направлении, оценивая степень риска и возможного отмщения. Львицы вели себя неспокойно, их хвосты били по траве, иногда поднимаясь высоко над спиной, было слышно низкое угрожающее рычание.

Благоразумие или инстинкт самосохранения победил. Прайд отвернул вправо и продолжил путь, обходя нас по широкой дуге. Видимо, это место засады, отсюда открывался отличный вид на всю саванну. Оставив Пита наблюдать, быстро разожгли костре, настругали веточек для шампуров и сегодня готовили мясо чуть спокойнее, чтобы не глотать его полусырым.

Для знаю, как выглядел я, но мои спутники были похожи на бродяг, давно не видевших благ цивилизации, с многодневной щетиной, с отросшими ногтями и волосами, спадавшими прямо на глаза. Если нас такими увидят на границе, без предупреждения откроют огонь на поражение.

— Нат, как будем переходить границу? — этот вопрос мучал меня давно.

— Я не знаю, Алекс, сориентируемся на месте, — африканер мужественно сражался с куском мяса. Прожевав его, он продолжил: — Здесь часто границы формальны. Больше, чем пограничники, меня беспокоят егеря, которые могут принять нас за браконьеров. А черные егеря, когда видят белых браконьеров, даже не разговаривают, сразу стреляют на поражение. Мы ведь сейчас на территории национального парка, который располагается и в ЮАР, и в Ботсване.

— А может, нам просто спрятать винтовки при приближении к границе, чтобы нас не приняли за браконьеров?

Мой вопрос вызвал усмешку у Пита, Кевин просто отрицательно мотнул головой.

— Нас все равно могут пристрелить, с винтовками у нас хотя бы есть шанс, — Нат вытер губы тыльной стороной руки. — Что-нибудь придумаем, не для этого мы прошли больше пятисот километров, чтобы нас, как сурикатов, здесь ухлопали.

Завтрак мы закончили и, погасив костер во избежание пожара, начали свой путь. Было жарко, но гораздо терпимее, чем в песках. Там температура воздуха повышается за счет того, что песчинки быстро нагреваются и начинают отдавать тепло во внешнюю среду.

К обеду мы прошли больше двадцати километров, по словам африканера, снова был часовой привал. Полусырое, плохо прожаренное мясо мне начинало надоедать. Душа требовала борща, ухи, супа. В общем, любого жидкого блюда.

До самого вечера шли без приключений. Я стал снова втягиваться в ритм, понимая, что до конечной цели осталось немного. Вечером пришлось остановиться в открытой саванне, ни одного деревца или кустика. Дежурили по двое, потому что не из чего было разжечь костер. Даже вода подходила к концу.

Утром мы снова двинулись в путь. Нам оставался день до границы, если верить подсчетам африканера. Ближе к вечеру я уже все глаза проглядел, ища пограничные столбики, на которых должна красоваться надпись «Ботсвана». Но ночь настала раньше, чем я смог увидеть желаемое.

Ландшафт стал меняться, все чаще попадались группы кустарников и деревьев, что по словам Ната, означало, что мы практически у цели. Утром случилась неприятность в виде дождя. Нет, сам дождь был желанным, и он пополнил наши запасы питьевой воды, но он лил с такой силой, что про дальнейший путь пришлось на время забыть. Дожди в этих местах — редкость, но когда льют, то льют, словно это последний потоп. Через несколько часов непрерывного ливня низменности на наших глазах стали превращаться в озерца.

Если ливень продолжится еще несколько часов, то перед нами разольется озеро, которое придется преодолевать вброд или обходить. Нат решил идти, не дожидаясь окончания ливня. Размокшая почва скользила под ногами, я упал раза пять, перепачкавшись в буроватой грязи. Впрочем, падения не избежал никто. К моему удивлению, вода в низменностях прибывала с такой силой, что я даже начал опасаться, успеем мы ее пройти, или придется идти по пояс в воде. Уже сейчас местами вода достигала колен.

Мы пересекли русло пересохшей до этого речки, воды там уже было почти по пояс. Я вспомнил передачу с нейшнл географик, как с водой приходили крокодилы, и постоянно оглядывался в поисках гребня. Но русло было неширокое, противоположный берег был выше, и вот мы снова шагаем по размякшей земле. Дождь прекратился внезапно, вышло солнце и заиграло солнечными бликами в маленьких озерцах, разбросанных сколько хватало глаз.

Рощицу перед нами Нат решил обойти. В ней могли находиться хищники, укрывшиеся от дождя. Африканер оказался прав, в небольшой чаще действительно находились хищники, которые в данный момент смотрели на нас настороженно, сжимая в руках копья и поигрывая мачете. Группа из десяти негров, вооруженных мачете, копьями и ружьем, вышла нам навстречу и остановилась в метрах пятидесяти, преграждая нам дорогу. Что-то показалось мне неправильным. Только всмотревшись, я понял: негры были низкорослые, как минимум на голову ниже даже Аймана, самого низкого среди нас.

— Это бушмены. Стойте здесь, я поговорю с ними, — Нат пошел к неграм безоружным, показывая открытые ладони.

Глава 23. Кхомани

Бушмены настороженно смотрели на приближавшегося африканера.

Нам не слышно было, о чем они говорят, но разговор был оживленным и, видимо, доброжелательным, потому что негры расслабились, послышались даже довольные восклицания. Разговор затянулся, негры и Нат даже уселись на корточки. Один из бушменов что-то чертил на земле кончиком своего копья. Потом разговор снова оживился. Все это время Кевин и Пит не выпускал дядю из поля зрения, готовые открыть огонь в любой момент.

Наконец Нат встал. Они обнялись с одним из бушменов и потерлись друг о друга носами, для чего африканеру пришлось серьезно наклониться. Когда он шел к нам, на его лице играла довольная улыбка.

— Это бушмены, племя Кхомани. Я немного знаю их язык, потому что у меня работал один из кхоманов на ферме, который просто не мог выучить африкаанс. Мы немного отклонились в сторону Намибии, поэтому не дошли до границы, которая находится северо-восточнее, в одном дне перехода, если идти пешком или примерно в двух днях, если идти с ними, потому что у них четыре повозки, запряженные быками.

— А зачем нам идти с ними? — я задал вопрос, который был написан у всех на лицах.

— Бушмены — кочующий народ, для которых нет границ. Власти приграничных стран их не досматривают, не останавливают, давая им свободно пересекать границы. Я сторговался с ними за две винтовки, что они нас переведут через границу с Ботсваной и при этом даже будут кормить, хотя еда у них довольно специфичная, — Нат даже скривился.

— Нат, ты гений! — я обнял африканера.

Проблема перехода решалась автоматически, но оставался один вопрос. Нас трудно спутать с низкорослыми кхомани, вряд ли пограничники плюнут на несоответствие роста и цвета кожи.

— Мы будем в повозках, под шкурами, когда племя будет пересекать границу, тотального досмотра им не устраивают, народ вымирающий, вот и боятся.

Ответ африканера ставил все на свои места. Да за такой комфорт можно не две, а четыре винтовки отдать, о чем и сказал Нату.

— Винтовка для нас, потомков буров, вторая мать. Я безоружным не собираюсь находиться среди черных, — последовал жесткий ответ африканера.

Тем временем из рощицы появились новые лица, высыпали женщины, несущие младенцев на спинах в специальных мешках-рюкзаках. Скрипя всеми колесами, выехали четыре крытые повозки, ведомые двумя буйволами каждая.

Племя было довольно многочисленное, человек сто, если считать младенцев и детишек. При близком осмотре, кроме роста, обращала на себя внимание еще одна особенность: цвет кожи у них светло-коричневый, почти такой же, как у Аймана, только чуть темнее, и разрез глаз немного миндалевидный, напоминающий картинки про монголов. Губы, вот что меня удивило больше всего. Все негры, встреченные мной раньше, имели полные и пухлые губы, даже красно-медные химба. Эти имели тонкие губы. Короткие волосы на голове у них были туго закручены в виде шариков — как горошины черного перца. Если сравнить, так по мне они были больше похожи на азиатов, чем на обитателей Африки.

Нат снова обменялся носопожатием с одним из бушменов средних лет.

— Это вождь? — спросил я африканера, улучив момент.

— Бушмены живут группами, состоящими из нескольких семей. Вождей у них нет, но у каждой группы есть знахарь, которому приписывается умение общаться с духами, вызывать дождь, лечить болезни. Это очень древний народ. Но их истребляли как черные, так и белые, пока бушмены не оказались на грани вымирания. Только в Ботсване их не трогали, поэтому там они себя чувствуют в безопасности.

— Ты неплохо осведомлен о них, — заметил я.

— У меня работал бушмен племени кхомани, многое узнал от него, некоторые вещи помню по книгам, — Нат перевел дух, — это реальные хозяева юга Африки. Но более многочисленные народы языковой ветви Банту их вытеснили в пустыню Калахари. Бушмены, в принципе, не враги белым, и наши интересы практически не пересекаются, это не кровожадные зулусы.

Африканер молча шел какое-то время. Тем временем племя двинулось в путь, догоняя нас, ушедших вперед. Теперь мы шли вместе, нас с любопытством оглядывали детишки и женщины. В этих краях белого человека редко увидишь. Увидев, как Айман тоже рассматривает бушменов, не удержался, чтобы не подколоть:

— Присматриваешь себе подружек, Айман? Только учти, что бушменки привыкли мазать свои пещерки ядом, чтобы сохранить либидо. Сунешься туда, и твой стручок отпадет, — под дружный смех Ната и братьев закончил я.

Смущенный Айман, вспыхнув, приотстал, чтобы не быть объектом насмешек.

— А ведь насчет ядов ты практически прав, — заметил Нат.

Увидев мой удивленный и ошалевший взгляд — неужели я про бушменок оказался прав? — усмехнувшись, пояснил:

— Нет, конечно, там ядом не мажут, но все наконечники копий и стрел намазаны ядом. Они ведь малорослые и не могут физически сравниться с огромными зулусами, вот им приходилось прибегать к помощи яда. А потом это перешло и на охоту, небольшое ранение — и добыча почти моментально падает, парализованная.

— Нат, да ну хрен их еду. Может, сами себе добудем? Что-то мне не хочется пасть жертвой их яда.

— Это парализующий яд, он просто обездвиживает. Они убивают добычу, а кусок мяса с места ранения вырезают. Их еда абсолютно безопасна, а готовят они хорошо.

— Все равно. Может, дашь ребятам поохотиться, когда остановимся?

Еда, добытая Кевином и Питом мне казалась куда безопаснее. Африканер кивнул к вящей радости братьев, прислушивавшихся к нашему разговору.

Скорость передвижения была совсем не быстрой, куда бушменам спешить, вся их недолгая жизнь так и проходила в медленных, неспешных кочевках. Периодически повозки останавливались, и молодой бушмен смазывал оси жиром из кожаного мешка. На какое-то время повозки шли без скрипа. Но потом он снова появлялся, и вся процедура повторялась.

Когда начали сгущаться сумерки, мы остановились. Повозки расставили квадратом, внутри разожгли огонь. Бушмены распрягли буйволов, давая им пастись. Кевин и Пит ушли на охоту с несколькими бушменами, вооруженными луками и копьями. Молодая и симпатичная бушменка через полчаса принесла две выдолбленные миски из дерева, наполненные на треть рисовой кашей.

Увидев, что Нат с удовольствием принялся за еду, я последовал его примеру. Каша была очень вкусная и сытная, только с кислым привкусом. Бушменка нам принесла в тех же мисках прозрачную жидкость, которую африканер назвал бушменским чаем.

Нат спросил:

— Понравилась каша?

— Да, очень, только немного кислила.

— Это яйца красных термитов, редкий деликатес. Его дают только уважаемым гостям, — он откровенно наслаждался моими рвотными позывами. Потом я все-таки успокоился, ведь едят же люди личинок, змей, лягушек и прочую нечисть.

Яйца как яйца, икра тоже ведь яйца рыб. После осознания сего факта стало пофиг, тошнота прошла. Я с улыбкой ответил африканеру:

— А попросить добавки можно?

Нат был доволен, подчеркнув, что мое самообладание его удивило: сам он в первый раз не смог сдержать рвоты, пока не узнал от одного человека, что именно в этих яйцах содержится и чистый белок, и полезные для человека элементы.

Донеслось эхо выстрела, расстояние было большим, повторных выстрелов не было.

Первыми появились бушмены, неся в руках зверьков, похожих на крупных тушканчиков. Затем явился Кевин с ляжкой антилопы, шатаясь под ее тяжестью. Он объяснил Нату, что им удалось подстрелить антилопу Канна, самую крупную в Африке, весом до полтонны. Взяв с собой семерых воинов, Кевин ушел обратно, вернулись они через часа два, нагруженные мясом и шкурой. Шкуру тащил сам Пит, едва не падая на землю под ее весом.

Мясом племя и мы были обеспечены, через час уже разносился ароматный запах по всей саванне. Нат оказался прав, поварами бушменки были отменными. Еще ниже, чем их мужчины, они были юркими и живыми. Но по красоте до химба им было как до Луны пешком.

Как там Эну? Заныло в паху при воспоминании о ней. Это такая сексуальная бомба, что мои прежние девушки в сравнении с ней казались полумертвыми зомбаками.

Мясо было нежным, таяло во рту, словно его приготовили в шикарном ресторане.

— Они знают травы, которые очень сильно смягчают мясо, — Нат трескал так, что за ушами трещало, — я тебе говорил, что готовят они отлично.

И это была правда, так вкусно я не ел целую вечность. Понемногу все насытились, шустрые бушменки быстро навели порядок, замолчали даже их младенцы. Над кочевым лагерем опустилась тишина, изредка прерываемая мычаньем буйволов.

Утром лагерь ожил, замычали буйволы, которых впрягали в повозки, кричали и бегали дети, суетились женщины. Завтрак в нашем понимании у кхомани не предусмотрен, его заменяет отвар из трав, именуемый бушменским чаем.

Нат поговорил с Айява, знахарем, который и вождем являлся по совместительству. После обеда предполагалось пересечь границу с Ботсваной. Наконец племя выстроилось в походную колонну, впереди и сзади — вооруженные воины, в середине дети и женщины, часть пешком, часть на повозках. Белые, как чуждый элемент в этой культуре, распределился по всей колонне. Нат, сопровождаемый Питом, шел впереди с Айявой, мы с Айманом шли ближе к середине, перемигиваясь с бушменками, озорными и веселыми, которые охотно играли в кокетство при помощи взглядов. Кевин шел чуть позади, он вообще был самым неразговорчивым и предпочитал уединение.

Через час мы пересекли вброд небольшую речушку, где у одной из повозок заклинило колесо, из-за того, что смазки не хватило. Нужно было его выбить с оси, немного стесать саму ось, смазать и снова одеть. Вот здесь я стал любимчиком и кумиром бушменок и, доведись нам провести еще одну ночь среди них, постель мне бы скрасила пара красоток. Трое бушменов взявшись за край повозки, пытаясь поднять, чтобы выбить колесо, но у них не получалось: они приподнимали повозку и опускали, не в силах ее удержать. Физически они были слабые все, без исключения: тощие, низкие, с впалой грудью.

Подойдя к ним и примерно определив, что повозка полупустая, я, удобно ухватившись в приседе, встал, словно выполнял становую тягу. Колесо оторвалось от земли на сантиметров двадцать. Бушмены, не мешкая, выбили его деревянными молотками. У меня заломило спину и, если бы не Айман, подхвативший со мной край повозки, я бы ее бросил. Скорыми движениями бушмен стесал немного дерева с оси и так же быстро смазал ее. Одели колесо, и мы с Айманом отошли. Руки у меня дрожали от напряжения, а спину тянуло, но я мужественно улыбался, словно это пустяк.

Бушмены и их женщины загалдели: первые оживленно и с опаской смотря на меня, вторые восхищенно и примерно оценивая меня как мужчину для секса. Это читалось в их глазах. Какая женщина не хочет получить потомство от сильного самца при родоплеменном строе? Они прямо пожирали меня глазами, особенно старалась довольно симпатичная бушменка, что вчера угощала нас кашей.

— Не советую тебе с ними заигрывать, — я не заметил, как подошел Нат, — получишь отравленную стрелу в спину, даже не заметив, как к тебе подкрались. Кхомани довольно ревнивы, и здесь нет дефицита мужчин, как в племени химба.

На обед мы остановились под группой развесистых деревьев, на которых отдыхал леопард. Завидев наш табор, он предпочел мгновенно скрыться в зарослях кустарника и исчезнуть в высокой траве.

Женщины и дети быстро собрали хворост, и в трех небольших котлах снова варилось мясо, дразня нас запахами. Когда мы присели, к нам подошла симпатичная бушменка, и у них с Натом завязался разговор. Видно было, что женщина просит, а африканер, хмурясь, пытался что-то доказать. Так и не убедив женщину, он в сердцах сплюнул и обратился ко мне.

— Она просит тебя переспать с ней, она вдова, ее мужа убил лев во время одного из кочевий. Вдовы, чьи мужья убиты зверем, не могут больше выйти замуж или просто быть с мужчиной, потому что дух мужа отомстит. Это глупость, но у них такие обычаи. Повторно она может выйти замуж лишь за того, кто убьёт или убил льва без огнестрельного оружия. Я имел глупость ляпнуть, что ты убил льва дубинкой, когда мы были у химба, вот теперь она просится за тебя замуж.

Я хлопал зенками. Возомнил себя неотразимым, считая, что мой мужской магнетизм влечет ко мне бушменку, а она, оказывается, просто практичная.

— Я же могу отказаться?

— Конечно можешь, я пробовал ее уговорить, но она очень просит передать тебе ее слова, надеется на твое согласие. — Нат сплюнул еще раз. — Это все мой поганый язык, хотел произвести впечатление на Айяву.

— Да прекрати, Нат, пусть приходит ночью, с меня не убудет, к тому же мало людей смогут похвастаться бушменкой среди своих достижений.

Я улыбнулся, девушка была довольно симпатична, при мысли о сексе я почувствовал, что организм готов.

— Мы через пару часов будем в Ботсване, может, сразу и расстанемся. Так что, парень, если хочешь ей помочь, то полезай в крайнюю повозку, она ждёт тебя там.

Это было неожиданно. В повозке, во время движения посреди племени, вооруженного отравленными копьями и стрелами?

— А как же стрела в спину, Нат?

— В отношении нее не беспокойся, к ней никто не приближается. Так что давай иди, времени у нас немного, скоро граница.

Под любопытными взглядами половины племени и крайне выразительным взглядом Аймана, обнажившим в улыбке все тридцать два сомалийских зуба, я поднялся на повозку.

Увидев, что я пришел, бушменка встрепенулась, ее глаза моментально увлажнились, превратив ее в козочку. Я задернул полог, чтобы нас видело как можно меньше глаз, и стянул рубаху через голову. Бушменка сняла с себя одежду, состоявшую из широкой нагрудной повязки и некоего подобия шорт, украшенных короткой бахромой.

Ну что тут говорить? В грязь лицом я не ударил, хотя той страсти, что была с Эну, не получилось. Но сама девушка была огонь. Единственное, что меня напрягало, ее скромные размеры во всем. Несколько раз с ее губ сорвался стон, и это был не стон страсти, а боли. Виновато улыбнувшись, я останавливался, но она ободряла меня, и проникновение инь в янь или наоборот продолжалось. Я даже успел войти во вкус, когда безмерно благодарная мне женщина преподнесла мне сюрприз. Опрокинув меня на спину на шкуры, она начала целовать тело, спускаясь все ниже. «Неужели возьмет?» — мелькнула мысль, потому что Эну даже понятия не имела о таком виде секса. Но бушмены, видимо, были более продвинуты в вопросах любви, и эта оказалась просто непревзойденным мастером, заставившим меня на время забыть о реальности.

Я даже не почувствовал, что повозка остановилась, не слышал голоса пограничников, разговаривавших с Айявой, не знал, что в этот момент все мои друзья лежат в повозках, укрытые шкурами, а сверху играется на шкурах молчаливая малышня бушменов. Пограничники просто отдергивали полог и, заглянув внутрь, уходили. Для них это была формальность.

И, конечно, я не знал, что приближавшиеся к нашей повозке пограничники остановились, услышав явственный мужской стон, говорящий о пике блаженства, улыбнувшись, переглянулись и махнули рукой Айяве: «Проезжайте, извращенцы».

Я узнал все это потом. После того как веселый и жизнерадостный голос Ната заставил вздрогнуть задремавших любовников:

— Алекс, если ты не собираешься трахаться, пока племя вновь не пересечёт границу Ботсваны, тебе самое время выйти.

Я натянул свои шорты, надел рубаху и выскочил наружу:

— Мы в Ботсване?!

— Да, самец антилопы канна, мы в саванне!

Африканер улыбался, счастливый и даже помолодевший. Мы сделали это! Сбежали из рабства, отбились от преследователей, пересекли горы и пустыню Калахари.

На первый взгляд ничего не изменилось, если не считать глумливых взглядов всего племени Кхомани и моих друзей. Природа вокруг такая же, и мы по-прежнему в Африке. Но, черт побери, я уже чувствовал запах дома, даже среди этой дикой африканской саванны!

Глава 24. Габороне

Мы крепко обнялись с Натом, с Айманом, даже немногословные Пит и Кевин выразили бурю эмоций по поводу удачного пересечения границы. После того как мы успокоились, к Нату подошел Айява и, отозвав его в сторону, переговорил с ним. Африканер вернулся к нам крайне воодушевленный, просто сияя.

— Я даже не думал, что нам так сильно может повезти! Мы в пятнадцати километрах от городка Чабонг, который населен преимущественно белыми. Более того, если мне не изменяет память, здесь позиции африканеров сильны. Мы можем прямо сейчас попрощаться с нашими друзьями бушменами — и через пару часов мы будем в Чабонге. Или мы можем идти вместе с ними. Они направляются в сторону в город Гудхоп, там их подкармливают вещами и едой разные миссии. Только с их скоростью идти минимум три дня, если не все четыре. От Гудхопа до Габороне вроде рукой подать, меньше ста километров, и нормально ходит транспорт. Что скажете? Я за то, чтобы идти в Чабонг, если там по-прежнему африканеры заправляют, мы будем как у Христа за пазухой.

— Мне без разницы. Желательно вариант, чтобы быстрей добраться до столицы и попасть в посольство, — я был не против и трехдневного путешествия в компании умелой бушменки, но все же хотелось скорее попасть домой.

Айману тоже было без разницы, куда я, туда и он. Братья поддержали вариант дяди, и мы, отдав две винтовки, как и было обещано, двинулись в направлении, указанном нам Айявой.

Признаки присутствия цивилизации появились буквально через час, когда мы наткнулись на хорошую асфальтированную дорогу, на которой вскоре нас обогнал и притормозил пикап тойота. Высунувшийся из машины мужчина лет пятидесяти был белым, с загорелым лицом и пышной окладистой бородой. Держа в руках короткую автоматическую винтовку, он, оставаясь за машиной, спросил зычным голосом:

— Кто такие? И почему такие оборванные?

Нат выступил вперед без оружия:

— Меня зовут Натаниэль Ловейн, а это мои племянники, сыновья моей сестры Пит и Кевин. С нами еще над друг Алекс и парень Айман, он из Сомали. — Африканер перевел дух и продолжил: — Не думал, что первый белый брат, встретившийся мне за последний месяц наших приключений, возьмет меня на мушку, словно проклятый нигер!

На бородатого, видимо, произвели впечатление слова Ната. Он опустил винтовку и вышел из-за машины.

— Я Жан Лебаннер. Добро пожаловать в Чабонг, друзья, — с этими словами он крепко пожал всем руки, лишь на секунду помедлив с рукопожатием сомалийца.

Вопросы вертелись на лице и языке Жана, предвосхищая их, ответил Нат:

— Мы с окрестностей Блумфонтейна, ЮАР. Нашу ферму захватили черные, изнасиловали и убили нашу племянницу Сьюзи, нас повязали и продали на рудник Коффифонтейн недалеко от Кимберли. С Алексом и Айманом мы встретились в Блумфонтейне, где их продал в рабство капитан корабля, подобравший их из воды у берегов Сомали. С рудника нам удалось убежать, и мы почти двадцать дней шли в Ботсвану. Был с нами еще парень, но его убили во время преследования. Это вкратце, если рассказывать подробно, боюсь, придется здесь простоять до глубокой ночи.

Бородач вытаращил глаза, а затем опомнился, вслух проклиная свое любопытство.

— Натаниэль, могу я предложить вам и вашим друзьям свое гостеприимство? У меня достаточно комнат и еды, чтобы вы отдохнули. Потом я познакомлю вас с достопочтенным Стефаном Делакруа, мэром нашего Чабонга. Там решим, как вам быть дальше. В любом случае, африканеры не оставят вас без помощи. Садитесь и поедем ко мне, посмотрим, чем нас угостит моя Вивьен.

Второй раз просить нас не было необходимости, мы с Натом поместились в кабину, Айман и ребята просто запрыгнули в кузов.

Чабонг оказался маленьким городком с населением около семи тысяч, состоящий из домов типа бунгало, разбросанных по холмистой равнине. Зато имелся аэропорт и единственная больница на сто километров вокруг. Своим появлением город был обязан алмазному руднику, открытому еще в начале двадцатого века. При упоминании слова «алмазный рудник» я скривился, слишком были неприятными воспоминания. Все это рассказывал бородач Лебаннер, въехав в город и подъезжая к своему дому. Дом его был типичен для домов белых в Африке: построенный из дерева с использованием гипсокартона, с большой открытой верандой и резными ставнями на окнах. Крыша была из мягкой черепицы, при здешнем климате железо махом бы превращало дома в душегубки. На веранде стояла женщина лет сорока с хвостиком, тревожно вглядывающаяся в подъезжающую машины.

Было ощущение, что я попал на съемки фильма про середину двадцатого века: волосы женщины уложены такой характерной дулькой, сама она одета в длинное, до пят, белое платье и цветастый передник на тесемках.

— Жан, кто эти люди? — спросила она, едва муж вылез из машины.

— Вивьен, дорогая, это наши соотечественники с ЮАР. Их преследовали негры и они сбежали от них. Собери нам, пожалуйста на стол, наши гости очень проголодались.

— А этот, смуглый, очень похож на негра. Он точно не негр? — подозрительность Вивьен зашкаливала.

— Это наш друг! поверьте, он отношения к этим негодникам не имеет! Позвольте представиться, Натаниэль Ловейн, мои племянники, Пит и Кевин, это, — Нат показал на меня и Аймана рукой, — наши друзья из России, мистер Александр и Айман, которые после кораблекрушения оказались в ЮАР и на своей шкуре испытали отношение к белым.

— Очень приятно, месье Ловейн, — женщина церемонно наклонила голову, — я урожденная Вивьен Дербур, а моего мужа, Жана Лебаннера, вы полагаю уже знаете.

— Вивьен, дорогая, может, не будем держать гостей у порога, — по просящему голосу Жана стало понятно, что не он здесь хозяин.

— Конечно! Жан, проводи их в гостиную, я сейчас же приготовлю для них ванну. Думаю, что полчаса голода стоят, чтобы еду принимали, уже помывшись и приведя себя в порядок.

Крепкий бородач не нашёлся, что ответить, и пожал плечами, встретившись со мной взглядом. Дескать, такие они, эти женщины.

Ванну мы принимали по старшинству. Увидев себя в зеркале, я не сразу понял, кто это. На меня смотрел молодой мужчина с осунувшимися скулами, заросший многодневной щетиной, весь чумазый и грязный. Но не это меня удивило. Если раньше я видел в зеркале молодое лицо с веселым, даже бесшабашным выражением, то теперь на меня смотрел зрелый мужчина с печалью и болью в глазах.

Я быстро помылся и надел предоставленные хозяином чистые футболку и шорты. Трусов не имелось, да и желания не было одевать чужое. Когда братья и Айман также искупались, мы с Натом уже рассказали всю историю наших приключений. Жан сидел, открыв рот, а Вивьен, успевая вставить пару резких выражений в адрес черных, попутно накрывала на стол.

Несмотря на свой характер, жена Жана была отменной хозяйкой. За час она успела приготовить луковый суп с мясом индейки, который мы уничтожали со скоростью света.

— Ничего вкуснее в жизни не ел! — я действительно очень редко пробовал в своей жизни такую вкуснотищу. — Это французская кухня, мадам?

Вивьен расцвела то ли от похвалы в свой адрес, то ли от того, что я верно уловил в ней французские корни.

— Да, месье. Это луковый суп. Но, за неимением говядины, мне пришлось использовать индейку.

Я еще раз отметил высочайшее качество приготовления пищи и гостеприимство хозяев. Женщина бросала на меня такие благодарные взгляды, что я поневоле начал опасаться, что и с нее мне придется снимать какое-нибудь очередное проклятие путем вхождения и опустошения.

После сытного обеда Жан предоставил нам возможность побриться, сам он носил пышную бороду даже в таком жарком климате.

Переговорив с кем-то по телефону, бородач сообщил, что через два часа в мэрии соберутся жители городка из числа нормальных белых и что нам предстоит рассказать им свою историю заново.

— Люди помогут вам! — с жаром заявил он.

Мы уже рассказали Жану, что в наших планах добраться до Габороне и попасть в российское посольство. Выпив по чашке отменного кофе перед отъездом, мы тепло попрощались с Вивьен, не планируя больше возвращаться в обратно. Она всех поцеловала в щечку, даже Аймана, к которому относилась настороженно. Ее губы чуть дольше задержались на моей выбритой щеке, подтвердив мои подозрения: женщина не казалась удовлетворенной. Может, Жану переключить свое внимание с бороды на райские кущи своей пока еще благоверной?

В небольшом, равно как и все здание, кабинете мэра собралось около тридцати человек. Кауфман Михель, в котором угадывались немецкие корни, был типичным мэром провинциального города: невысокий, склонный к полноте, постоянно потеющий.

Нат выступил перед собравшимися на африкаанс. Затем слово дали мне, и я на английском ответил на пару вопросов. Больше всего собравшихся удивляло то, как русский парень вместе с сомалийцами оказались здесь, так далеко от Родины. Удовлетворив их любопытство, я сел. Айману тоже пришлось говорить, он здорово подтянул свой английский, но все равно путался, не всегда понимал суть заданных вопросов.

Когда мы закончили, слово взял Михель Кауфман, который напомнил собравшимся о долге белого человека перед другим белым и о священной обязанности европейцев помогать друг другу. Был предложен вариант отправить нас в Габороне на внутреннем рейсе с местного аэропорта, но из-за отсутствия документов этот вариант забраковали. Вторым вариантом была отправка на автобусах, но приходилось делать три пересадки и постоянно быть в поле зрения полиции, которая здесь тоже черная. И хотя Ботсвана — светоч демократии в Африке, исключить недобросовестных полицейских было нельзя. Ситуацию разрешил седой пожилой африканер, сидевший тихо в самом углу.

Взяв слово, он попросил собравшихся одеть нас в более или менее приличную форму, а сам обязался отвезти нас прямо в Габороне на своем микроавтобусе. Мэр поблагодарил Хендрика ван Ластена, и на этом встреча закончилась. Мы остались в мэрии, где смуглая девушка метиска напоила нас кофе и ушла, виляя упругим задом, заставляя фантазировать о лучшей позе.

Пока нас одели и заправили фургон Хендрика, опустились сумерки. Тепло попрощавшись с теми, кто помог нам с одеждой, мы уселись в фургон. Ван Ластен завел мотор, который чихнул, но потом, словно устыдившись, набрал обороты. Мы тронулись. Несколько поворотов, и Чабонг остался позади.

Винтовки Нат оставил у Лебаннера, с условием забрать их, если наша идея не выгорит.

Через два часа мы въехали в небольшой город, на табличке которого было начертано «Верда». Здесь Хендрик заправил свою прожорливую машину, и мы, выпив по стаканчику отвратительного кофе на вынос, поехали дальше. Ван Ластен был отличным мужиком, в душу не лез, говорил только тогда, когда его спрашивали. Нат сидел рядом с ним, мы же вчетвером пристроились в салоне сзади.

Несмотря на то, что через пару часов я должен услышать родную речь и увидеть своих, меня внутренне колотило. Каждый раз, когда я был близок к успеху, что-то происходило. Реакция Никитина мне подсказала, про мое исчезновение знают и мне готовы помочь. Почему такая заинтересованность, я не задумался тогда, но сейчас, сидя в фургончике, который вез нас в столицу Ботсваны, некоторые моменты мне показались странными. Именно этот парень выходил ко мне в посольстве Аммана в Иордании, и именно он мне позвонил после моего неудачного звонка в посольство Эфиопии. Я чувствовал связь, но не мог ее поймать.

Было около трех часов утра, когда мы въехали в город Лобаце. Это уже был довольно приличный город, в котором, несмотря на ранний час, оживленно двигались автомобили. Ван Ластен снова заправил свой фургон и обратился к Натаниэлю:

— Через два часа мы будем в Габороне, но сомневаюсь, что государственные учреждения откроются раньше девяти или десяти утра. Предлагаю поспать несколько часов и утром продолжить путь.

Здесь, на заправке можно было купить и гамбургеры, деньги у нас еще остались: скинулись нам на дорогу добросердечные африканеры,

Нат взглянул на меня и, увидев, что я не против, согласился. Теперь нам четверым было куда лучше, чем Нату, места вытянуть ноги и пристроить тело у нас было больше.

Немного поерзав, я уснул. Мне снилась мама, которая пыталась меня о чем-то предупредить, но я был в море, и вода мешала мне расслышать слова. Проснулся весь в поту с мерзкими ощущениями. На улице как раз начинало светать. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, вышел. Дохнуло приятной прохладой. Первые пешеходы уже появились, дворники собирали мусор, несколько чернокожих стройных девушек в спортивной одежде пробежали мимо меня, улыбаясь шикарными белоснежными зубами.

Я ходил около фургончика, разминая ноги, когда рядом остановилась машина: из открытой двери на улицу буквально выкинули молодую негритянку в короткой юбке. Дверь закрылась, и машина с ревом двигателя умчалась. Девушка собирала выпавшие из сумки детали женского туалета, легкий ветерок гнал от нее несколько банкнот. Схватил их и обратился к девушке:

— Возьмите, это ваше.

Не поблагодарив, она грубо выхватила деньги из моих рук и, прихрамывая, зашагала по тротуару.

Хлопнула дверь. Нат, потягиваясь, подошел.

— Не надоело спать с черными? Ты, я вижу, стараешься ни одной юбки не пропустить.

— Я просто помог ей, подобрал и отдал деньги, — отмахнулся я от африканера.

Проснулся водитель, следом вылезли ребята. Хендрик купил нам бургеры с колой, и спустя десять минут, справив нужду в туалете заправки, мы покатили в Габороне, до которого по придорожному указателю оставалось сто сорок пять километров.

— Габороне стал столицей не так давно, раньше здесь была деревня, но за три года город построили с нуля, — рассказывал ван Ластен по просьбе Ната. — Это самый крупный город Ботсваны, здесь живет около двухсот тысяч жителей, около десяти процентов белые.

Двести тысяч? Да одна префектура в Москве раза в два больше!

Тем временем мы въехали в сам город. Он меня приятно поразил. Современные высотные дома, широкие улицы с прекрасным асфальтом, множество зеленых насаждений.

Трижды Хендрикс спрашивал местонахождение посольства и трижды не получил ответ. Только в четвертый раз, увидев белого полицейского, ван Ластен услышал:

— Улица Тавана Клоуз, плот 4711.

Что такое плот, я не знал, но предположил, что это аналог нашей улицы.

Посольство России оказалось скромным, не то что в Иордании. Это было двухэтажное кирпичное здание, отделанное под штукатурку и крашеное в бежевый цвет. На крыше торчали спутниковые тарелки и российский триколор.

Охраны на улице не было, как не было и ограды. Молодой солдат стоял при входе в здание, прислонившись к косяку. Я оставил спутников на улице и подошел к солдату:

— Здорово! Мне нужно попасть к послу.

На лице солдата не отразилось никаких эмоций про встрече соотечественника у черта в заднице. Он поднял трубку телефона и через пару секунд доложил:

— Петр Иванович, здесь человек к послу пришел. Что? Нет не черный, не знаю, говорит по-русски, хохол вроде по акценту. Что? Понял!

Он положил трубку и обернулся ко мне:

— Сейчас выйдет помощник посла, — затем солдат отвернулся и продолжил снова подпирать косяк плечом.

Меня оскорбила такая реакция. Можно подумать, здесь каждый день к посольству приходят люди, говорящие на родном языке.

Помощником посла оказался Петр Иванович Смурнов, высокий блондин, в белой рубашке на серые классические брюки.

Оглядев меня и стрельнув глазами в сторону моих товарищей, ожидавших на улице, он протянул руку:

— Петр Иванович, помощник посла. Чем могу помочь?

— Петр Иванович, меня зовут Александр Светлых, полгода назад я прилетел в Иорданию, сейчас я здесь и у меня нет документов, чтобы вернуться на родину. Я понимаю, что это звучит дико, но у меня к вам большая просьба: свяжитесь с третьим атташе посольства России в Иордании Никитиным Владимиром и скажите, что я нахожусь у вас.

Смурнов посмотрел на меня как на умалишенного, потом спросил:

— Вы прилетели в Ботсвану из России?

— Нет!

— И сейчас у вас нет документов, чтобы вернуться домой?

— Нет, — подтверждаю я.

— Вы потеряли документы на территории Ботсваны?

— Нет, — я начинаю терять терпение, — я же вам объяснил, что прилетел в Иорданию, там потерял документы. Никитин должен был меня встретить на военном корабле у острова Сокотра, но наша лодка перевернулась и меня подобрал корабль из ЮАР, который продал меня в рабство на рудник!

Я уже повысил голос так, что сонный солдат даже потянулся к автомату на плече. Выдохнув и успокоившись, я продолжил:

— С рудника мы сбежали с ними, — рукой показываю на своих товарищей, — и добрались до Ботсваны, в Габороне, к посольству страны. Я не прошу вас вывезти меня, не прошу вас сделать мне документы, просто прошу вас связаться с Владимиром Никитиным и сказать, что Светлых Александр стоит у дверей российского посольства в Габороне. Что, неужели это так сложно?!

На лице Смурнова гамма чувств, среди которых читается мой диагноз: «шизофрения».

Понимая, что меня сейчас могут послать далеко и надолго, делаю отчаянную попытку:

— Петр Иванович, у вас есть мать?

— Да, конечно.

— И у меня есть. Она считает, что ее сын погиб полгода назад в Иордании… Просто позвоните Никитину и, если он скажет, что не знает, о чем речь, я просто уйду и не побеспокою вас больше.

На лице помощника посла отразилась внутренняя борьба, но человечность победила, со словами:

— Ждите здесь, я скоро вернусь, — он скрылся в здании.

Я поймал на себе удивленный взгляд солдата и не поверил своим ушам, когда услышал:

— Мужик, а ты что куришь?

Я посмотрел на этого дебила, который мало того, что проявил абсолютное равнодушие, встретив в такой глуши соотечественника, так еще и службу несет спустя рукава. Словно стоит на проходной где-то в Москве.

— Сынок, давно ты здесь? — специально использовал снисходительное слово.

— Две недели, а что?

— Если так будешь халатно нести службу, домой вернешься без яиц. Черные их мигом отсекают для жертвоприношений, — пустив шпильку вернулся к своим.

Побледневший солдат выпрямился и сделав шаг вышел наружу, держа в поле зрения сектор возможного нападения. «Хоть так, но пусть будет дураку наука», — с этой мыслью присоединился к товарищам, с нетерпением ожидавших конца моего разговора.

Глава 25. Снова на коне

Смурнов попал в Ботсвану не по своему желанию: выпускник МГИМО, отлично владевший английским языком, он мечтал о туманном Альбионе. Но вместо него в Лондон поехали те, чьи отцы стояли выше по иерархической лестнице в МИДе. Почти все сотрудники российских посольств имели родню в МИДе, простому смертному попасть на работу за границу было крайне сложно. В Ботсване Смурнова не устраивало все: климат, микроскопические комнаты посольства, предосторожности, которые необходимо соблюдать в этой стране, отсутствие симпатичных сотрудниц. А связываться с местными — опасно из-за СПИДа.

А еще с утра день не задался. Посла не было, он с утра поехал в местный МИД. Пройдя в кабинет пару минут, Смурнов раздумывал, практически не сомневаясь, что слова того парня — ложь. Но его настойчивая просьба позвонить в посольство Иордании выбивалась из логики.

Он никогда не звонил в посольство в Аммане, их интересы не пересекались. Достав из красной папки лист с зашифрованными номерами секретной линии связи, Петр набрал по спутниковому телефону. Выслушав ответ, он отключился.

Никитин существовал, но больше месяца не работал в посольстве. Был отозван в Москву, на этом информация обрывалась даже для служебного пользования. Был соблазн позвонить в Москву, попробовать отыскать того Никитина по линии МИДа, но сам принять такое решение он не мог, надо было дождаться посла.

Он положил красную папку в сейф и направился к выходу.

* * *

Ждать пришлось недолго. Петр Иванович появился через десять минут. Выйдя во дворик, он огляделся. Я поспешно подошел, чуть не переходя на бег:

— Ну что?!

— Никитин больше не работает в российском посольстве в Иордании. Приходите после обеда, когда посол будет на месте. Боюсь, больше ничем вам не могу помочь, — помощник посла развернулся и ушел в здание, оставив меня стоять с открытым ртом.

«Да твою мать, чем же вы лучше негров?! Такие же ублюдки!» — хотелось все бить и крушить. Я еле сдержался, чтобы не перейти в ускорение и не надрать задницы и солдату, и этому мудаку Смурнову.

— Там проблемы со связью. Сами понимаете, Африка, — соврал я своим, чтобы не портить им настроение.

Сегодня Нат с племянниками уже обсуждали, что, если повезет, можно будет многих африканеров перетащить в Россию. Что касается морозов, так их предки были примерно с таких же широт, холодов эти люди не боялись.

— Связь чинят, просили подойти после обеда.

Нат на мои слова кивнул, подтверждая, что у черных руки растут из задницы и с ними очень трудно работать. Мы погрузились в фургон и поехали, чтобы нормально поесть и убить время.

Практически все заведения были закрыты, после нескольких кругов удалось одно открытое кафе, но еду пришлось ждать целый час. Нам некуда было торопиться, удобно расположившись, мы решили посмотреть новости и просто поглазеть в телевизор, висевший на стене.

* * *

После неудачного спасения Светлых Александра в аравийском море у берегов Сокотра, фортуна повернулась Никитину задом и даже пустила газы. Его не просто отозвали в Москву, его перевели в отдел Проскурнова на должность аналитика. Аналитики — это такие книжные черви, рисующие диаграммы и графики, и по ним выясняющие вероятность события. Владимир скучал по прежней работе, связанной с перелетами, новыми странами и шпионской деятельностью, которой он заболел еще с малых лет.

Зазвонил телефон внутренней связи, и мужчина с ненавистью посмотрел на аппарат. Опять какой-нибудь оперативник или куратор нелегальных агентов, сейчас поручат провести аналитику того или иного возможного сценария.

— Никитин!

— Никитин Владимир, пройдите в тамбур, вам срочный звонок.

«Тамбуром» называлась переговорная комната, вся связь в которой была через ведомственный спутник, защищенный как никакой другой. Владимир спустился на третий этаж, дважды предъявил удостоверение и прошел сканирование сетчатки. Его слухач уже сидел в наушниках. Любой разговор в «тамбуре» происходил при присутствии слухача, в обязанности которого входило обращать внимание на мелочи, которые мог упустить вызванный абонент.

— Володя, это Павел.

Павла Никитин знал, именно он теперь работал вместо него третьим атташе, выполняя функции «безопасника».

— Слушаю, Павел, — Никитину не удалось скрыть некоторой неприязни, но собеседник не обратил на это внимания.

— Десять минут назад был звонок из российского посольства в Ботсване. Это рядом с ЮАР, — уточнил собеседник, приняв молчание Никитина за неосведомлённость.

— Я знаю, дальше! — Владимиру не терпелось узнать, с чем связан звонок Логинова.

— Так вот, — продолжил его собеседник, — сегодня утром к ним в посольство явился молодой человек славянской внешности, который требовал немедленной связи с сотрудником посольства в Иордании по фамилии Никитин. Фамилия мужчины, без документов …

— Светлых Александр! — нетерпеливо перебил Логинова Никитин.

— Да, — теперь в голосе Логинова сквозило удивление, — тебе эта фамилия о чем-нибудь говорит?

— Говорит! Ты не представляешь, как много говорит! Павел, я бегу к шефу, он должен знать эту информацию! В рапорте я упомяну тебя, еще свяжемся, еще раз спасибо!

Даже не согласовав со «слухачом», что разночтения разговора не предвидится, Никитин рванул к Проскурнову, который после проведенного совещания попросил секретаршу не беспокоить.

Напрасно Никитин просил и умолял, он понимал, что, получив отрицательный ответ, Светлых уйдет и неизвестно, где его снова ждать, секретарша была неумолима. На его счастье, выглянул сам Проскурнов, и Никитин буквально вцепился ему в руку:

— Виталий Иванович, Светлых объявился!

Проскурнов подозрительно посмотрел на него и рявкнул:

— Кто представил мне рапорт, подтверждающий смерть Светлых? Кто, я спрашиваю?!

— Я! Готов понести и несу наказание, Виталий Иванович. Но теперь дорога каждая минута!

— В кабинет!

Проскурнов, рявкнув это, сам чуть не бегом вернулся к себе. Схватив со стола спутниковый телефон, спросил только одно слово:

— Где?

— Наше посольство в Ботсване.

— Где?!

Глаза Проскурнова полезли на лоб. Владимир снова повторил, рассказав в двух словах ситуацию.

Проскурнов, сверившись по кодам набрал номер. Долго шли гудки, пока на том конце провода не прозвучало:

— Помощник посла в Республике Ботсвана Смурнов Петр Иванович.

Проскурнов представился, слыша, как на том конце провода затаили дыхание:

— Светлых Александр у вас в посольстве?

Никитину не было слышно, что говорит невидимый собеседник, но генерал хмурился, лицо его побагровело. Дослушав, он произнес таким спокойным тоном, что Владимира пробрал мороз.

— Если этот человек пропадет с вашего поля зрения, до конца своей жизни вы будете открывать и закрывать двери на проходной МИДа. И это в лучшем случае. В худшем пойдете под суд за преступную халатность. Жду вашего звонка! И молите бога, чтобы мне понравилось содержание нашего разговора.

Проскурнов нервно шагал по комнате. Никитин не посмел спросить, ожидая, что генерал сам все объяснит.

— Ты представляешь, этот мудак, помощник посла разговаривал с ним лично в посольстве. И он отфутболил его, сказав прийти после обеда, когда будет посол на месте.

Генерал снова молча немного покружил по комнате, успокаиваясь.

— Значит так, Володя! Ты будешь жить в моей приемной, пока мы не убедимся, что это действительно он. Если это Светлых, ты возвращаешься в игру, с Чуриловым я все решу. И еще, если это Александр, и ты снова его упустишь, клянусь тебе, Володя, я позабочусь, чтобы ты оставался безработным до конца жизни.

— Я не подведу, Виталий Иванович, только дайте мне исправить свою ошибку.

— Посмотрим. Иди жди в приемной, я позову.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Проскурнов открыл шкафчик и плеснул коньяка. «Только продержись до обеда и вернись в посольство, сынок», — взмолился он, опрокидывая рюмочку.

* * *

Звонка с лубянки Смурнов не ожидал, а когда услышал должность и чин, мгновенно покрылся потом. Закончив разговор с генералом, он молнией метнулся к выходу. Может, парень еще не ушел? Но на улице было пусто, Смурнов даже не поленился пройти пару километров в обе стороны. Ни парня, ни его друзей не было.

Если Светлых не вернется? Он почувствовал, как капля холодного пота ползет к по позвоночнику к его пятой точке, словно определяя область, которая больше всех пострадает. Он набрал номер мобильного посла, но тот отклонил номер. Смурнов запаниковал, вернувшись в кабинет, он вновь связался с российским посольством в Иордании. Когда собеседник взял трубку, Петр, чуть не плача, попросил дать ему номер телефона этого Никитина, но том конце положили трубку, пообещав довести куда надо про ненужный панический звонок.

Смурнов был трусом всю свою жизнь. В школе боялся одноклассников, которые вечно подшучивали над ним, ему нравилась девочка в классе, и он ей нравился, но он категорически ее не провожал, боясь наткнуться на Витьку с ее двора, известного задиру. В институте он боялся подхватить венерические болезни или СПИД, эта боязнь довела его до того, что в свои двадцать восемь лет он оставался девственником, единственной его сексуальной партнершей была рука. Рука была ему верна, она ему не изменяла, она всегда была при нем и у нее не было головных болей, месячных и половых инфекций.

В критических ситуациях люди не думают о сексе, но то люди, а не Смурнов. Оргазм у него бывал сильнее, когда он боялся. Вот и сейчас, закрывшись в туалете, он испытал чувство самоудовлетворения, после которого начал мыслить относительно спокойно.

Он сотрудник МИДа и не позволит себя запугивать какому-то генералу из ФСБ! Но минуту спустя его уверенность снова улетучилась. Он представил, как в зимнее утро, при минус сорока, в овчинном тулупе стоит на проходной, открывая калитку сотрудникам, спешащим на работу. И неважно, что и ворота, и сама калитка давно были автоматизированы, слова генерала Смурнов не просто услышал, он их видел. Он десять раз выходил к охраннику, интересуясь, не появился ли тот мужчина.

К часу у него просто не осталось терпения. Петр встал в начале улицы, откуда мог появиться Светлых. Посол вновь отклонил звонок, прислав коротенькое эсэмэс: «задерживаюсь». На фургон, завернувший с улицы в направлении посольства, он вначале не обратил внимания, пока не хлопнула дверь и перед ним не появился сам утренний посетитель с вопросом:

— Так меня ждешь?

Смурнов от избытка чувств потерял сознание.

* * *

Когда мы, наконец дождавшись двух часов дня, возвращались к посольству, меня терзало чувство вину перед Айманом, которого я потащил через полмира, поверив Никитину, перед африканерами, которым пообещал, что российское правительство будет им радо. Они мне-то не рады, своему гражданину! Этот мудак помощник посла смотрел на меня как на пустое место, словно я бомж, просящий милостыню.

Когда мы снова завернули на улицу, где находилось наше посольство, этого козла, стоявшего с вытянутой шеей и высматривающего видимо своего хозяина, я заметил сразу. Попросив Хендрикса остановиться за пару метров до него, решил его хотя бы напугать резким вопросом. Гусь, увлеченно смотревший в другую сторону, даже не заметил меня, пока я не задал ему вопрос. А потом…

Этот дебил увидел меня и грохнулся в полной отключке.

Несколько хлестких пощечин привели его в чувство, водянистые глаза наполнились слезами, и он выдавил из себя неуверенно:

— Светлов?

— Светлых!

Не хватало еще, чтобы он еще коверкал мою фамилию. Я хотел извиниться, что напугал его, как он вскочил с неожиданной прытью и, ухватив меня за руку, потащил в сторону посольства.

— Стойте, я не один, со мной люди! Да что случилось за полдня, что вы меня боитесь отпустить?

— Нет-нет, отпустить нельзя, я должен позвонить. Люди потом, сначала звонок, — немного бессвязно бормотал блондин, клещами вцепившись в мою руку.

— Подождите меня, я скоро! — успел я прокричать Нату и ребятам, изумленно взирающим на столь горячий прием, прежде чем мы скрылись внутри здания.

Несомненно, это был кабинет посла. Добротная мебель, кожаное кресло, несколько телефонов, комната отдыха, примыкающая к рабочему кабинету, сейф и стеллажи из эбенового дерева. Смурнов силком усадил меня в кожаное кресло, метнулся к кулеру и налил воды, вызвал секретаршу и заказал натуральный «арабика», узнав, что я предпочитаю кофе. Его деятельность и услужливость могла означать лишь одно: ему очень качественно и глубоко вставили стручок жгучего перца за утреннюю халатность.

Открыв сейф, он достал красную папку, долго водил пальцем по листам и наконец удовлетворённо крякнул. Набирая номер, он смотрел на меня и улыбался. Надеюсь, он не гей и не захочет, чтобы я и его осчастливил?

— Алло, Виталий Иванович? Да, это я. Да, у нас в посольстве, прямо рядом со мной. Что? Передаю трубку. Это вас, — Смурнов протянул мне спутниковый телефон.

«Хорошо живут, гады»!

— Это Светлых Александр. Никитин, это ты? — я умышленно «тыкнул» собеседнику, чтобы проверить реакцию. Если проглотит это, значит, проглотит и другое.

— Нет, это не Никитин. Это Проскурнов Виталий Иванович, его шеф, генерал ФСБ.

Голос уверенный, сильный. Голос взрослого мужчины. Зрелого, привыкшего принимать решения и отдавать их.

— Я хочу говорить с Никитиным. Пусть перезвонит по этому номеру, — я отключил телефон.

Теперь мяч на их стороне, поведение Смурнова меня убедило, что Я ИМ нужен больше, чем ОНИ МНЕ! Теперь все зависит от того, как быстро перезвонит Никитин. И перезвонил ли.

— Петр, мне понравился кофе, попроси еще чашечку.

— Одну минуту, Александр, — блондин метнулся к двери, позабыв про кнопку вызова.

Так, думай, Александр. Этот пижон Смурнов получил втык от генерала, у них был до этого разговор, это было видно по общению. Но почему генерал сам лично занялся моей судьбой и при этом так жестко наехал на блондина? Что у меня есть, что может заинтересовать шишек из Лубянки?

Я обычный парень, поехавший на Мертвое море и попавший в чужое тело, чудом избежавший смерти. Да, у меня есть суперреакция, но потом меня колбасит. Никаких секретных сведений, кроме умения принца Зияда доставлять оральные ласки, я не знаю.

Зашел помощник посла, сам неся поднос, на котором дымилась чашка ароматного кофе.

Я дал знак помолчать, которому блондин безропотно подчинился.

Думай, Александр, вспоминай. Военный корабль, который Никитин пригнал на Сокотру, чтобы тебя забрать, если, конечно, не соврал… Многих наших граждан так забирают домой? Сколько раз я видел, как тысячи туристов жили в аэропортах по всему миру. Они обращались в разные инстанции, но никто не посылал ради них корабли. Значит, я представляю ценность и, видимо, эта ценность больше возможных международных осложнений.

Блин, умные мысли в голову не лезли, никакой зацепки не мог найти. Я уже пил третью чашку кофе, а мозг упорно молчал, не подкидывая новых идей.

«Вот когда был Зеноби, любая логическая загадка мне казалась примитивно легкой», — прозвучала мысль в голове, и я практически вскочил с кресла.

«Зеноби!» Вот в чем моя ценность! Они знают про мое переселение в тело девушки и им не терпится выяснить механизм, чтобы научиться трансформировать людей.

Но откуда они знают? «Как откуда? Так это наверняка их рук дело», — внутренний голос был оглушителен, словно кричал мне в ухо через динамик.

Я почувствовал, как все стало на свои места: Никитин в посольстве в Аммане, рейд военных в дом Абдель-Азиза в ночь моего бегства, Никитин на военном корабле в Сокотре, обосравшийся от страха Смурнов, лебезящий передо мной, и его величество генерал, спустившийся с Лубянского Олимпа до разговора с простым смертным.

Наконец мне все стало ясно! Я им нужен любой ценой. Как же я был слеп, считая, что мое превращение произошло из-за колонны в Петре. А ларчик то просто открывался, но ключик теперь в моих руках. Я как Франкенштейн обрушусь на своего создателя, буду вести их, а они будут ведомы. Но для начала создам имидж меркантильного падкого на деньги человека и затребую за сотрудничество цену.

Что ж цена будет очень высокая!

Глава 26. Покер

Проскурнов отнял трубку от уха. Никитин находился в комнате и напряженно ждал.

— Он требует тебя и… положил трубку.

— Будем звонить? — Никитин обозначил движение к генералу.

— Не пока не будем, этот парень хочет диктовать нам свои условия, сейчас он нас просто прощупывает. Он находится в посольстве и никуда он без документов не уйдет, мы ему нужны. Но он что-то заподозрил, поспешным звонком мы только подтвердим его подозрения.

Проскурнов сел за стол. Владимир понимал, что генерал прав, но боязнь потерять след Светлых его заставила задать вопрос:

— Виталий Иванович, а если Светлых решит все же показать характер и покинет посольство?

— На этот счет не беспокойся, думаю, сотрудник посольства прекрасно меня понял и не допустит такого. Там все-таки есть достойная охрана. Наша задача — выдержать максимальную паузу. Если он перезвонит сам, он наш и будет выполнять все, что мы ему скажем. Меня интересует вопрос, каким образом человек из Аравийского моря попал на юг Африки?

Никитин не мог ответить на этот вопрос. Даже если предположить, что Александра снова отнесло на берег, то каким образом он прошел через всю Африку на юг, в противоположном от дома направлении?

Оставалось только ждать. Прошло уже невероятно два медленных часа, но Светлых не перезвонил. Когда третий час ожидания был на исходе, Проскурнов протянул трубку Никитину:

— Парень умеет играть в покер. Звони!

* * *

Прошел уже час после разговора с генералом, повторного звонка не было. Вначале я ожидал, что мне перезвонят через минут двадцать, именно столько времени ушло бы вызвать оперативника и дать ему инструкции. К исходу второго часа, поняв, что ожидание может затянуться, попросил Смурнова привести моих товарищей внутрь посольства и напоить чаем или кофе. Помощник посла порывался отказаться, но под моим взглядом осекся и поручил это одному из сотрудников.

В ожидании звонка я все пытался анализировать, каким образом могли изменить мое тело, чтобы я ничего не заподозрил? В научных лабораториях или в больнице я не лежал, в каких-то экспериментах не участвовал. Один раз послал образец слюны в генетическую лабораторию США, чтобы узнать генетическое родство по миру, в поисках родственников за границей. «А может, это американцы?» — мысль казалось разумной, но, с другой стороны, многие такие анализы делали, и я не слышал о подобных случаях. И как можно, не вводя в меня лекарство, совершить такое?

Но, с другой стороны, и наши в меня ничего не вводили, от слова вообще. Я даже в больницу не обращался последний год, если не считать прививку от желтой лихорадки перед вылетом в Иорданию.

Прививка! Может, именно здесь скрыта причина?

— Петр, есть доступ в интернет?

— Есть, но компьютер запаролен, — вижу, что парень нервничает.

— Меня устроит телефон, пара минут, — протягиваю руку.

Немного помявшись, Смурнов отдает свой айфон.

Ввожу поисковый запрос: «какие прививки делают перед вылетом в Иорданию?». Прививки от желтой лихорадки в списке нет. Ввожу новый: «перед вылетом в какие страны делается прививка от желтой лихорадки?». В списке африканских и азиатских стран Иордании нет! Приплыли! Мне сделали ненужную прививку. Скорее всего и начали этот эксперимент. С трудом сдерживаюсь, чтобы не позвонить и не высказаться матом. Но нельзя, у нас сейчас игра в покер. А на том конце ставку уравняли и ждут моего хода.

Хорошо же. Посмотрим, у кого лучше выдержка! Вы сидели в теплом уютном кабинете, когда я спасался в песках, вы спали с женами, когда меня насиловали, вы справляли нужду в комфорте, когда я ехал через систему канализации, принимали душ, когда я тонул, ели в ресторане, когда я умирал с голоду.

Мне не привыкать ждать и терпеть.

Телефон зазвонил через три часа. Смурнов передал мне трубку:

— Это вас.

Ого! Посмотрите, какие мы вежливые стали, на «вы» обращаемся.

— Светлых. С кем говорю?

— Александр, это Владимир Никитин. Помните меня?

Молчу, делая вид, что пытаюсь вспомнить, и после минутной паузы говорю:

— Никитин? Это тот парень, что выходил ко мне из посольства и сделал вид, что не знает о моей проблеме?

— Да, Александр, — голос с нотками вины. Но мне этого мало, продолжаю давить:

— Это не тот Никитин, который на рыбацкой лодке послал меня на верную смерть прямо в шторм, а сам на военном корабле опоздал на встречу?

— Да, — голос совсем упавший.

— И что ты хочешь сейчас, Никитин? Чтобы я пешком прошел всю Африку, а вы меня заберете с курортов Хургады или Шарм-эль-Шейха? Так весь ЮАР я уже прошел, поэтому нет проблем, пройду и Африку легко!

— Мы хотим вернуть вас на Родину, Александр!

— А зачем вам это?

Мой вопрос ставит его в тупик, но он старается выкрутиться.

— Это наш долг, вы гражданин России и оказались в трудной ситуации …

— По вашей вине! — жёстко перебиваю я его. — Вы обманным путем сделали меня жертвой гнусного эксперимента, подвергали мою жизнь смертельной опасности, не выполнили своих прямых обязательств и сейчас вы хотите меня вернуть домой?!

— Какой эксперимент, Александр?! Вы о чем?

Артист он великолепный, изумление в голосе такое реальное, что я даже на секунду засомневался.

— Никитин, ты говоришь, что никакого эксперимента с вашей стороны не было? — задаю прямой вопрос.

— Конечно, не было! Мы в курсе, что с вами случилось, но мы в полном недоумении! — очень уверенно и даже искренне отвечает мне собеседник.

«Неужели я ошибся и весь этот заговор — плод моего больного воображения? — я даже вспотел. — Ты играешь в покер, как и они, блефуй», — отчаянно подсказывает мне внутренний голос.

— Хорошо, Владимир, раз вы так говорите, у меня остается иного выбора кроме как разобраться с этим по-другому. Вы видели американское посольство в Ботсване? — задаю я вопрос Никитину и, не дожидаясь ответа, продолжаю, — большое солидное здание. Кстати, совсем недалеко. Передайте мой привет и поздравления генералу, думаю, в американском посольстве меня выслушают гораздо охотнее и их весьма заинтересуют подобные скачки сознания из тела в тело.

Отключаю телефон. Я сделал свой ход и блефанул. Если не перезвонят, я в жопе, вряд ли теперь у них возникнет желание мне помочь.

Но блеф сработал, телефон зазвонил. На этот раз Смурнов слушал несколько минут, периодически вставляя робкое «понял» и «хорошо», затем снова протянул мне трубку.

— Светлых.

— Снова здравствуйте, Александр, это Виталий Иванович. Мы можем поговорить как взрослые люди?

— Все зависит от того, Виталий Иванович, что вы хотите мне предложить.

— Что вы хотите получить?

М-да, а генерал — человек конкретный, сразу переходит к делу.

— Для начала — документы на себя и моих четверых друзей. Миллион долларов США, возврат домой и гарантию, что меня не сделают подопытным кроликом. Вашу личную гарантию!

— Александр, в прошлый раз речь шла об одном сомалийце. Кто еще трое?

— Африканер и два его племянника.

— Гражданства не могу обещать, но вывезти и помочь с документами сможем. По поводу денег тоже думаю, что договоримся. Что касается гарантии — нам в любом случае понадобится ваше сотрудничество. Неприкосновенности я вам пообещать не могу!

— Генерал, вы меня, наверное, не поняли? Ваша карта бита, на ваш стрит флэш я отвечаю рояль флэшем и говорю вам: это только предварительные условия, если я не услышу, что они принимаются безоговорочно, я кладу трубку и ухожу. То, что выкручусь и не пропаду, вы уже поняли.

— Вам не уйти из посольства! — теперь в голосе генерала звучит металл, там наши люди уже получили соответствующие указания. Аха, вот о чем он значит болтал со Смурновым, только сейчас обратил внимание, что блондин исчез из комнаты. А генерал опасен, с ним не стоит перегибать палку, такой и на краю света найдет. Надо похитрее, напролом с ним не получится.

— Виталий Иванович, при всем к вам уважении, неужели вы думаете, что ваши мальчики смогут меня остановить? Если вы умеете общаться с духами, спросите у них судьбу тех двух бандитских группировок, что это пытались сделать со мной в Сомали и в ЮАР. Вы даже понятия не имеете о моих способностях, — напустил я тумана.

Слышно было, как на том конце провода засопел генерал, явно сдерживая гнев.

— Сколько у вас здесь людей? Десять, двадцать, тридцать? Я выйду отсюда когда захочу! От вас, генерал, зависит как я выйду, довольный нашим разговором или с большим ненужным никому шумом.

— Хорошо, Александр, — сквозь зубы процедил мой собеседник, — только прошу вас не забывать, с кем вы говорите. И еще, Александр, взвешивайте каждое свое слово, иногда можно очень сильно пожалеть за свою несдержанность.

— Вы правы, я немного нервничаю, отсюда и лишние эмоции, Виталий Иванович, — мной овладела безудержная радость, когда я понял, что выиграл и теперь меня будут слушать.

Видимо, им очень важно мое умение переселяться. Генерал молчал почти минуту, я даже представил, как кипит гневом, словно чайник на открытом огне.

— Я передаю трубку Володе, он согласует с вами технические детали вывоза вас из страны.

— Алло, Александр? — это уже Никитин. — Не уходите из посольства, вам предоставят комнаты для отдыха и все, что вы пожелаете. Мне лишь нужно время, чтобы разработать план для вашей эвакуации.

— Никитин, — перебиваю его, — план будет моим и иного не будет. Ваш человек сфотографирует нас пятерых на загранпаспорта, с которыми вы прилетите в Габороне. И мы все вместе улетим в Москву, никаких военных кораблей, никакого десантирования, хватит, сыт по горло!

— Но прямых рейсов между Россией и Ботсваной не! Кроме того, есть определенные моменты, связанные с визовым режимом для иностранцев, — Никитин отчаянно пытается взять в руки инициативу.

— Не страшно, полетим с пересадками. Что касается визового режима, думаю, для вашей организации не проблема решить этот вопрос. Предупреждаю, Владимир, если что-то мне не понравится или я почувствую двойную игру, это будет концом не только вашей карьеры. Это будет такой удар, от которого еще долгое время будут лететь головы на самом высоком уровне.

— Александр, вы не волнуйтесь, накладок не будет.

— А я и не волнуюсь, это вам надо волноваться, американское посольство так и манит к себе. И еще Владимир, одна вещь — вы лично прилетите сюда. И по прилету я также лично спрошу вас за подлость в Иордании и провал в Сомали.

Не дожидаясь ответа, я отключил телефон. Тихо отворилась дверь. Смурнов, съежившись под моим взглядом, замер.

— Значит так, Петр. Ваша приоритетная задача — чтобы мы остались довольны. Все остальные инструкции вы или получили, или еще получите. Не бойтесь, пусть ваши люди занимаются свои делом, я остаюсь в посольстве и хочу присоединиться к своим друзьям.

— Я провожу вас, — суетливо открыв мне дверь, Смурнов пошел впереди, провел меня по коридору и вошел в комнату в конце.

Это, скорее всего, был зал заседаний. Большая комната с трибуной, множеством кресел и туалетной комнатой в углу. Нат, Айман и братья сидели за небольшим столом, уставленным холодными закусками и фруктами. Увидев меня, Нат приветствовал, улыбаясь во весь рот:

— Алекс, я уже люблю Россию!

Его поддержали одобрительными возгласами.

— Такие уж мы! Россия — щедрая душа, — процитировал я одну известную рекламу, присоединяясь к пиршеству.

* * *

Когда Никитин закончил разговор, Проскурнов тоже отнял от уха второй телефон, дающий возможность слушать разговор без риска обнаружения.

— Ну, что скажешь, Володя? В положеньице ты нас поставил! Не может человек до всего догадаться сам, каким бы умным ни был. Но дважды упустив Светлых, ты дал ему возможность все понять.

— Виталий Иванович, в Аммане у меня не было инструкций, а в Сомали в наш план вмешался шторм, который испортил все.

— Шторм, инструкции, алгоритмы! А голова для чего? Чтобы надевать шапку или думать? — генерал встал из-за стола. — Мне сейчас идти к шефу. Да он меня пошлет, выслушав условия Светлых. Виданое ли это дело, нагибать контору?!

Генерал шагал по комнате молча, сцепив руки за спиной. Никитин молча смотрел, вставить фразу, означало навлечь на себя гнев. Генерал остановился:

— Я к шефу, жди меня в приемной.

Чурилов Дмитрий Анатольевич вначале подумал, что Проскурнов сегодня решил пошутить. Даже глянул на календарь, не первое ли апреля. Но Проскурнов был серьезен и настойчив, делая упор на возможный уход технологии к американцам.

— Подождите, Виталий Иванович! Вы говорите про пять чистых загранпаспортов, российское гражданство четырем иностранцам без официальные каналов и миллион долларов США?

— Так точно, Дмитрий Анатольевич!

— А доллары ему в купюрах по десять или двадцать?

— Дмитрий Анатольевич, я не шучу. Объект пригрозил обратиться в американское посольство, а они, сами понимаете, все быстро разузнают и еще растрезвонят по всему миру, или что еще хуже, доедут технологию до совершенства, имея на руках единственный прототип. И тогда мы получим двуликих агентов, работающих против нас, людей, превосходящих все человеческие возможности.

— Виталий Иванович, операция «Гендерфлюид» признана провалившейся и закрыта самим…

Чурилов показал в сторону кабинета директора.

— Я понимаю! Но в свете новых событий настоятельно рекомендую возобновить операцию, Дмитрий Анатольевич.

— Хорошо. Я сейчас, располагайтесь выпейте.

Чурилов прошел в дверь, направляясь к директору. В требованиях Светлых не было ничего невозможного, но как убедить в этом весьма щепетильного шефа? К его удивлению, директор отреагировал весьма радостно, давая отмашку на выполнение задачи. В последнее время не было крупных побед и достижений, борьба с терроризмом на Северном Кавказе закончена, и конторе требовалась громкая, яркая победа.

Виталий Иванович вскочил при возвращении Чурилова.

— Сидите, Виталий Иванович, пока мы вас не посадили, — он любил этот каламбур, и все подчиненные к нему привыкли.

— У нас — зеленый свет, главное, не облажаться. Если будет прокол, боюсь, головами оперативников дело не закончится, — Чурилов вперился взглядом в Проскурнова.

— Прокола не будет. Мы решили выбрать самый простой и безопасный вариант: наш человек полетит в Габороне с готовыми паспортами с проставленной въездной визой этой страны. Обратно вылетят всей группой по наиболее оптимальному маршруту, прямых рейсов нет. Была идея послать самолет МЧС, но американцы что-то заподозрят, мы еще никогда не летали в эту страну.

— Да мне класть на американцев, — пробурчал Чурилов, но согласился, что план наиболее оптимальный и похвалил генерала за простой и удобный вариант эвакуации. Проскурнов скромно промолчал, что это план Светлых. Есть вещи, которые не всегда надо озвучивать.

— Документы возьмешь у «художников», деньги на счет переведете по прилету объекта. Что касается иностранцев, то пусть с ними поработают специалисты, мне нужен полный отчет. Вызовут сомнения — выдворим к чертовой матери, своих проблем хватает. Действуйте, Виталий Иванович!

— Разрешите идти?

— Идите.

Проводив взглядом Проскурнова, Чурилов устало откинулся на спинку кресла. Он уже не помнил, когда он в последний раз спал с выключенным телефоном, когда мог позволить себе уйти в отпуск. Если так работать, то и до пенсии не дотянуть, какая тут кругосветка на корабле, обещанная им жене, которая все эти годы терпеливо ждала мужа с работы, видя его всего несколько часов в сутки.

Проскурнов вернулся. В приемной, болтая с секретаршей, ждал Никитин.

— Пойдем, Володя, — генерал прошел и сел за стол. — Операция по возвращению Светлых одобрена, назовем ее «реконкиста». Приступать к выполнению. У тебя день, чтобы получить фото и сделать паспорта, определи маршрут и вылетай. Если будет провал, Володя, надеюсь, у тебя хватит ума покончить жизнь самоубийством, — Проскурнов усмехнулся, и Никитин не понял, это шутка или угроза.

Попрощавшись, он вышел из кабинета. Теперь он был на коне, главное, не загнать лошадь и не вылететь из седла.

Глава 27. Возвращение домой

Два дня мы находимся в посольстве. Для нас конференц-зал превратили в комнату отдыха, где мы смотрим фильмы, едим и спим. Мыться приходилось в душевой для персонала. Нам отвели часы, чтобы лишний раз не пересекались с сотрудниками посольства. Нашим опекуном является Смурнов Петр, помощник посла.

Мне даже удалось один раз пообщаться с самим послом, Сергеевым Алексеем Алексеевичем, который оказался вполне приятным мужчиной пятидесяти лет. Высокий и упитанный шатен, передвигался он очень быстро и бесшумно. Наверняка из бывших сотрудников. До этого он работал послом в Замбии. В принципе, эти две страны мало чем отличались. Поинтересовавшись, как нас приняли, хорошо ли кормят и есть ли у нас пожелания, он утратил интерес к моей персоне, сославшись на занятость.

Смурнов теперь был, скорее, моим помощником, чем помощником посла. Целыми днями я гонял его по поручениям, ссылаясь на государственную необходимость. Мои товарищи, не обременённые душевными муками от предстоящего возвращения на Родину, отдыхали и наслаждались жизнью. За два дня мы дважды были в городе с молодым человеком Дмитрием, вероятно, отвечавшим за безопасность.

Мы погуляли в центральном парке, покормили водоплавающих птиц, бесцельно послонялись по берегу озера Нгами, что вплотную подступает к столице Ботсваны.

Само название «Ботсвана» означает «страна тсвана», негритянского народа, который проживает в ЮАР даже больше, чем в самой Ботсване. После зулусов это второе, самое безжалостное по отношению к европейцам племя на территории ЮАР, но здесь они вели себя весьма приветливо и миролюбиво. Вообще Ботсвана, по словам Дмитрия, самое миролюбивое государство в Африке, практически никогда не воевавшее и с низким уровнем преступности. В это было трудно поверить, когда встречали на улице огромных двухметровых черных с накачанной мускулатурой. Наши африканеры сразу напрягались, но негры проходили мимо, одаряя нас белоснежной улыбкой.

Габороне — это город музыки и танцев, неназойливые африканские мотивы и мелодии были везде. В кафе, на площади, в парке мы часто наблюдали картину, как пара молодых девушек и парней, внезапно сорвавшись с места, начинали танцевать под мелодии из телевизора, телефона, а иной раз и просто напевая ее сами. Практически половина из проходящих мимо присоединялась к зрителям, аккомпанируя хлопками в ладони.

Мы уже собирались лечь, когда появился Смурнов и попросили меня пойти с ним. За эти два дня дважды звонил Никитин, подтвердивший, что все мои условия приняты и что его надо ждать с документами буквально на днях. Вслед за Смурновым я прошел в комнату, где в компании Сергеева находился парень, в белой рубашке и черных классических брюках, с кейсом в руках.

Одного взгляда мне хватило, чтобы воссоздать картину встречи с ним в Аммане у российского посольства. При виде меня парень улыбнулся и протянул руку:

— Здравствуйте, Александр.

Проигнорировав протянутую руку, я молниеносным движением ударил его в подбородок. Посол даже не понял и не увидел моего движения. Для него гость из конторы встал, протянул руку — и рухнул на пол. Смурнов бросился к упавшему Никитину, брызнул на него водой из кулера и шлепнул по щеке.

— Петр, не так надо, — я отстранил Смурного в сторону и влепил Никитину хлесткую пощечину, оставившую отпечаток пальцев на щеке. Он дернулся, открыл глаза и попытался вскочить, но не мог удержать равновесия и, в попытках устоять на ногах, сорвал жалюзи на окне. Секунд через десять его взгляд прибрел осмысленное выражение.

— Здравствуй, Володя. Но руки тебе подавать я не буду, — я сел, демонстративно закинув ногу на ногу. Никитин пришел в себя окончательно. Метнув на меня злой взгляд, он обратился к послу:

— Алексей Алексеевич, разрешите нам пообщаться с Александром наедине?

Посол деланно вздохнул, повел плечами и, со словами:

— Конечно, общайтесь, — вышел из комнаты, сопровождаемый Смурновым.

— Ты меня вырубил, — не то спросил, не то констатировал факт Никитин, потирая подбородок.

— Это вместо рукопожатия, — флегматично заметил я, все еще сидя в фривольной позе, — настоящее знакомство тебя еще ожидает. Кстати, Никитин, а с каких пор ты со мной на «ты»?

— Так и ты со мной не выкал, — мгновенно нашёлся оперативник, все еще потирая подбородок.

— Ты заслужил такое отношение, когда оставил меня без документов в чужом теле в чужой стране! Но об этот мы еще поговорим, надеюсь, ты останешься жив, в назидание другим, — я заметил, как побледнел Никитин, при всем его самообладании.

Прежний я не имел бы никаких шансов против этого крепкого парня, но я изменился, стал быстрым как молния, и я перестал бояться.

Вообще! Просто как будто щёлкнули тумблером и убрали страх из моего тела и моей головы.

— Где наши паспорта?

На мой вопрос Никитин открыл кейс и протянул пять паспортов, на меня и всех ребят. У всех остались свои имена, просто в графе гражданство стояло «Россия».

— Где мои деньги и телефон?

Этот вопрос я обговорил отдельно. Никитин настаивал, что карту банка на выбор с одним миллионов долларов я получу по возвращению в Россию. Вариант мной был отклонен и поставлен ультиматум: айфон с привязанной картой Райффайзенбанка.

Никитин, посмотрев на меня с неприязнью, передал телефон и платиновую карту Райффайзенбанка. Функция мобильного банка была подключена, баланс равнялся ровно одному миллиону долларов.

— Что дальше? В чем состоит гениальный план возвращения на Родину?

Мне стало интересно как нас планируют возвращать.

Никитин оживился, на время его личная неприязнь уступила место профессиональному интересу:

— Мы вылетим из аэропорта Габороне имени Сэра Серетсе Кхама в аэропорт Бо́ле Аддиса-Абебы в Эфиопии, оттуда в аэропорт имени Бе́н-Гурио́на Тель-Авив Израиль. С Израиля ежедневные прямые рейсы и во Внуково, и в Шереметьево. Весь путь займет сутки с учетом пересадок, я именно так и прилетел.

— Почему такой сложный маршрут, с тремя пересадками?

— Потому что, — отвечает мне Никитин, — ты нас поставил в жесткие временные рамки, и мы выбирали безвизовые страны для россиян. Ботсванскую визу вам пришлось нарисовать, но это Ботсвана, здесь пограничный контроль слабый, поэтому пройдет. Но рисовать визы стран, имеющих прямые рейсы с Ботсваной, а это только Франция и Великобритания, опасно, их таможенники на этом собаку съели. А нам нельзя светиться и рисковать, в последнее время галлы сильно спелись с саксами, вместе они доставляют немало проблем.

— Хорошо, — соглашаюсь я, но меня тревожит один момент. — Но ведь Израиль — сателлит США.

На мой вопрос Никитин улыбается:

— На днях наш президент помиловал одну еврейскую женщину, задержанную с грузом героина. Так что все в ажуре, евреи меня чуть не целовали, как и других россиян. Пару недель они будут сверхлояльны.

— Когда вылет?

— Отсюда — завтра в девять вечера, остальные пересадки с интервалом не больше двух часов ожидания.

Никитин снова потер подбородок и неожиданно для меня выпалил:

— Ты ударил исподтишка! В честном бою я тебя уделаю!

— Никитин, — мне даже стало смешно, — я пятерых покруче тебя за десять секунд уложу и не вспотею. Запомни это и не пытайся проверить, пока не вернемся на родину. А там я к твоим услугам, если не будешь корочкой прикрываться.

Он даже вспыхнул от моих слов, но секунду спустя согласился:

— Хорошо, проверим дома, чего ты стоишь.

Больше мне с ним нечего было говорить и я, поднявшись, взялся за ручку двери.

— Александр! — его оклик остановил меня на пороге. Никитин мялся, потом выдавил из себя:

— Ты извини. Там, в Аммане, я растерялся и упустил тебя из виду. Прости, что подвел и подверг тебя опасности, — он даже немного опустил голову, пряча глаза.

— Владимир, — впервые по-человечески обратился я к нему. — Знаешь, что со мной было после неудачного побега?

Не поднимая глаз, он отрицательно мотнул головой.

— Меня два дня насиловали четверо отморозков.

Никитин молчал.

— А знаешь, что было дальше? Не дожидаясь его ответа, я продолжил: — Одному я вспорол брюхо крюком, пятерых застрелил из пистолета. Еще двоих убил Бадр, мой друг и настоящий мужчина. Из города мы с ним выбирались по канализации. А потом были пираты, когда мы вырвались из Саудовской Аравии и Бадр умер, приняв на себя очередь из автомата, защищая меня. И даже умирая, он бросил меня в море, чтобы я мог спастись.

Никитин молчал. Мне не было его жалко, хотя он лишь винтик в государственной машине.

— А знаешь, почему все это случилось, Владимир? Только потому, что один парень ПРОСТО НЕ СКАЗАЛ одной девушке «не бойся, русские своих не бросают»…

Я вышел, а Никитин так и не смог нарушить молчание. Я на его месте либо напился бы, либо застрелился.

Утром мы встретились за завтраком. Я познакомил Никитина с группой, нам ведь вместе предстояло лететь. Так как до вечера было время, оперативник предложил выезд в город, чтобы хорошо пообедать и развеяться. Обед прошел молча. Я все еще не простил его, а ребятам он был чужой. Так как одежда на нас была с чужого плеча и ношеная, Никитин предложил обновить гардероб. Если он рассчитывал на мою карту, он просчитался, потому что у меня есть планы на эти деньги. И одной из задач было улучшение условий жизни племени Химба, где осталась частичка меня в виде нескольких быстрорастущих клеток в утробе Эну.

Но оказалось, что Никитин и не рассчитывал на меня. Все мы теперь были одеты цивильно, с ног до головы, и за казенный счет. Я выбрал светлый льняной костюм, Нат одел похожий. Парни предпочли джинсы и футболки. Подумав, я также докупил себе легкие джинсы и рубашку с коротким рукавом, кроссовки и легкие сандалии. Остальные обошлись одними кроссовками, кроме Ната. Ему понадобились мокасины, которые он искал долго, пока не удовлетворился.

В аэропорт Габороне имени кого-то там мы приехали загодя. Сам аэропорт небольшой, в самый раз для страны с населением меньше трех миллионов, половина из которых живет племенной жизнью. Здание было чистое, таможенный контроль формальный. Офицер практически не глядя проштамповал выездную визу и, задав рутинные вопросы, отпустил нас с миром.

Самолет бомбардье crj-100 был свеженьким, рассчитанным примерно на пятьдесят мест, половина из которых оказались пустыми. Со слов Никитина, эти самолёты считаются одними из самых надежных в мире. Кроме нас, белых пассажиров не было. Несколько индийцев в тюрбанах, остальные черные. Мы оказались звездой номера, на нас глазели все, от пассажиров до стюардесс, двух очень миленьких негритянок. Даже возникла мысль уединиться с одной в туалете, но, когда пошел туда по нужде, понял, что он слишком мал для двоих.

Три часа полета прошли рутинно, я даже успел подремать. В перелете не кормили, просто предлагали сладкую булочку и кофе, еда была за отдельную плату и представляла из себя обычный сэндвич.

Когда самолет пошел на резкое снижение, я удивился, мне казалось, что нам гораздо дольше лететь. Никитин развеял мои сомнения:

— У нас дозаправка в Додома, это Танзания. Бомбардье — региональные самолеты, много топлива не берут. Баки маленькие.

Пока шла дозаправка, нас отвезли в здание аэропорта, где мы посидели с картошкой фри и колой, пока не объявили посадку.

Еще три часа полета, и мы вновь заходим на посадку. Под крылом — море разноцветных огней. Пилот объявил, что мы приземляемся в аэропорту Боле города Аддис-Абеба. Таможенный контроль здесь немного серьезнее, но все равно спустя рукава. Наш рейс на Тель-Авив вылетал в восемь утра, у нас было два часа с копейками, которые мы потратили, шастая по аэропорту, который также оказался вчетверо меньше Внуково.

На это раз нам предстояло лететь на Боинге 737, очень популярном в России. Самолет был заполнен, что меня удивило. Но всезнающий Никитин поведал, что из-за безвизового режима сотни эфиопов стремятся в Израиль, ссылаясь на еврейские корни, и что тут существует уже несколько поселений эфиопов-евреев. Кроме эфиопов, в самолете были семеро евреев-ортодоксов. Шапочки на затылке, на странных патлатых волосах.

Полет продолжался около четырех часов, нам дважды предложили минеральную воду и кофе, в то время как евреев обеспечили полноценной еду в больших красивых коробках. Евреи были верны себе даже в Эфиопии, все лучшее доставалось им.

Меры безопасности в аэропорту Бен-Гуриона в Тель-Авиве резко контрастировали с двумя предыдущими: сплошные сканеры, металлодетекторы, обученные собаки на каждом шагу. Пассажиры проходили сквозь этот нескончаемый поток изучающих тебя глаз, приборов и носов. Нас дважды останавливали для дополнительных вопросов, но узнав, что россияне, довольно радушно отпускали после беглого досмотра.

До вылета в Москву было меньше двух часов, и мы толком даже не успели осмотреться, когда объявили посадку. И снова началось обратное сканирование, осматривание и обнюхивание, но уже прилетающих пассажиров. На мой взгляд, досматривали тщательнее. В зале ожидания перед воротами «13» — надо же, какое число — собралась внушительная толпа россиян, за час до вылета успевшая занять очередь на посадку. Меня всегда удивляло именно это: зачем занимать очередь и терпеливо стоять целый час? Всех посадят на самолет, без вас он не улетит!

Но такова наша ментальность, привыкшие всего добиваться в очередях, мы по-прежнему являемся заложниками своего прошлого.

Впервые за последние семь месяцев на меня обрушилась русская многоголосица, радуя и оглушая своими подробностями. Пожилая пара жаловались на свои болячки, платиновая блондинка с перекаченными губами советовала по телефону подруге день рождения отметить непременно в «Домашнем очаге» в Одинцово, двое парней обсуждали сиськи еврейских проституток в Старом Городе Иерусалима, бегали и визжали дети, солидный мужчина в черном костюме оправдывался от яростно наседавшей на него мегеры, видимо, являющейся его женой по совместительству.

Когда объявили посадку, хвост из людей пришел в волнение, слышались упреки в нарушении очереди. Мы дождались, пока площадка опустеет, и спокойно прошли по рукаву в самолет, снова в боинг-737.

Рейс был аэрофлотовский. Это не реклама, но еда была вполне сносная, чем немало удивила Ната, привыкшего летать голодным. Из-за Сирии приходилось делать крюк, мы летели над Средиземным морем. Над Кавказом облачность не давала ничего видеть.

Нат смотрел на поля, леса и озера, проплывающие внизу, на огромные нераспаханные площади земель и восхищенно качал головой.

— Алекс, там внизу все или черное или зеленое. Неужели эти земли лежат без хозяина?

— Нат, ты видел только мизерную часть, плодородные земли у нас тянутся на тысячи километров без человеческого жилья, было бы только кому работать.

— Насколько велика Россия в сравнении с ЮАР?

Я переадресовал вопрос Никитину, который, произведя в уме расчеты, ответил Нату на отличном английском:

— Примерно в пятнадцать раз.

Африканер замолчал, ошеломленный цифрой, он привык считать свою страну огромной, а тут ему такое выдают. Солнце склонялось за горизонт — еще час и наступят сумерки — когда самолет начал плавное снижение. Я глянул вниз: города-спутники Москвы высились многоэтажками в лесных массивах, вдалеке мелькнула речка.

— Нат, мы практически над столицей. Смотри, вон это Москва, — показал я африканеру, который с этого момента плотно оттер меня от иллюминатора.

Когда, снижаясь и заходя на посадку во Внуково, мы захватили край города, он, ошеломленный размерами, спросил:

— Это все Москва?

— Нет, мой друг, это только часть Москвы.

Самолет коснулся колесами дорожки и покатился, подрагивая. Взревел реверс двигателей, самолет сбросил скорость и аккуратно покатил на стоянку.

Вопреки моим ожиданиям, нас не прикрепили к рукаву. Выйдя на трап, я понял почему. В тридцати метрах от нас стояло три джипа Лексус в сопровождении полицейской машины с включенной мигалкой. Мы спустились по трапу. Пассажиры спешили попасть в автобус, мы же, ведомые Никитиным, подошли к джипам. Трое плечистых здоровых парней в костюмах обменялись рукопожатиями:

— Добро пожаловать домой, Александр, садитесь в машину со мной, — один парень отделился от троих, — ваши спутники поедут за нами в другой машине.

Он махнул рукой, и двое парней рассадили моих товарищей в один из джипов, с ними сел и Никитин.

— Садитесь, — парень открыл мне дверь.

Я не торопился. Спросил:

— Почему я еду отдельно?

— Потому что я хотел с вами поговорить с глазу на глаз, — голос из машины показался знакомым.

Мужчина лет шестидесяти с военной выправкой легко выпрыгнул на асфальт дорожки.

— Позвольте представиться, Проскурнов Виталий Иванович! Вам не кажется, Александр, что вы нам серьезно задолжали и пора платить по счетам?

Не отвечая на провокационный вопрос, я сел в машину, и мы резко рванули с места.

«Что может быть хуже саудовского принца, сомалийских пиратов и нацистов-негров?»— я безмятежно развалился на сиденье, а машина стремительно несла в старую новую жизнь. По бокам пролетал смешанный березово-хвойный лес, а в голове пролетал длинный путь, что мне пришлось проделать, чтобы вернуться домой.

— Нет красивее природы чем родная, Александр? — голос генерала вырвал меня из задумчивости: интуитивно посмотрел в окно и почувствовал как что-то кольнуло в шею. Удивленный повернул голову и встретился взглядом с Проскурновым, его губы расплылись улыбке:

— Вот ТЫ и дома, Сашка, посмотрим так ли ты крут, как хотел себя показать.

Я хотел ответить, но язык словно парализовало, на веки навалилась огромная тяжесть, обвис на ремнях успев подумать, теряя сознание, что возвращаться домой было большой ошибкой.

Конец третьей книги.

Content

Гендерфлюид: Ваалан

Глава 1. Ночной улов

Глава 2. Я вернулся

Глава 3. Алекс

Глава 4. Waalan

Глава 5. Проблеск надежды

Глава 6. Шторм

Глава 7.Из огня да в полымя

Глава 8. Дурбан

Глава 9. Блумфонтейн

Глава 10. Рудник Коффифонтейн

Глава 11 Апартеид наоборот

Глава 12. Алмазокопатели

Глава 13. IsoleSilo

Глава 14. Бушменская ходьба

Глава 15. Жизнь и смерть Пунга Кандаба

Глава 16. Капская кобра

Глава 17. Между жизнью и смертью

Глава 18. Павианы

Глава 19. По долинам и по взгорьям

Глава 20. Химба

Глава 21. Эну

Глава 22ю Калахари

Глава 23. Кхомани

Глава 24. Габороне

Глава 25. Снова на коне

Глава 26. Покер

Глава 27. Возвращение домой