Виктор Фламмер

Цветок с тремя листьями

Глава 1

…Ошметки бледно-розовых лепестков на клинке, грязно-зеленое месиво. Вихрем взмывают вверх и тут же осыпаются на землю колючие ветки. Взмах меча, еще один… Он ненавидит эти цветы вокруг, эту проклятую акацию, он жалеет лишь, что никто даже не пытается его остановить. Нет, он знает, что в саду не один, он спиной чувствует испуганные взгляды. И до сладкой дрожи внутри хочется, чтобы кто-нибудь попался на глаза. Но даже служанки попрятались. Интересно, увидит ли он хотя бы одного человека, когда вернется в дом?

…Зеленое и розовое. Теперь он знает, как выглядит бессмысленная ярость бессилия. На самом деле он уже давно ослеп, и перед глазами лишь эти мерзкие пятна. Еще взмах, он рычит сквозь сжатые зубы, и новый вихрь веток и листьев взмывает вверх.

— Юкинага, прекрати. Ты ведешь себя как юнец, не получивший даже взрослого имени. Акация ни в чем не виновата, да и пионы тебе ничего плохого не сделали. Меч тебе не для того, чтобы ты портил клинок о дерево.

Асано Нагамаса неспешно подошел к мечущемуся между кустов и деревьев сыну и только вздохнул, когда тот повернул к нему искаженное яростью покрасневшее лицо.

— Вы… вы так спокойны! Не потому ли вы ничего не сделали, что вам безразлично?

— А что я должен, по-твоему, сделать? Обнажить свой меч и встать рядом? Тут, кажется, уцелели еще туя и несколько хризантем.

— Прекратите смеяться!

Нагамаса вздохнул:

— Я не смеюсь. Хотя ты выглядишь смешно и нелепо. Это было бы глупо отрицать.

— Вы… отец! Вы старый друг господина Хидэёси, госпожа Онэ[1] — ваша сестра, вы могли бы поговорить хотя бы с ней! Если она заступится… господин Хидэёси прислушивается к ее мнению… И разве ваши слова совсем ничего не значат для господина? Или вы просто боитесь?

— Боюсь, — спокойно согласился Нагамаса, — очень боюсь. Обратив свой гнев на Като Киёмасу, господин Хидэёси позабыл, что в том докладе упоминалось и твое имя. И что-то мне не очень хочется об этом напоминать. А Нэнэ… Юкинага, она воспитала Киёмасу, как родного сына, ты думаешь, она не догадается без моей просьбы?

— Так вы… вы просто пытаетесь выгородить меня? — глаза Юкинаги полыхнули гневом, и он, снова взмахнув мечом, срезал одну из чудом уцелевших ветвей.

— Вы не понимаете… я должен разделить его участь, какой бы она ни была!

— Красиво сказано, сын. А главное — очень громко. Я думаю, все уже достаточно насладились этим представлением, — Нагамаса протянул руку и взялся за измазанный и облепленный листьями клинок. — Отпусти рукоять. Ты же не хочешь, чтобы я порезал себе пальцы?

Юкинага шумно выдохнул и выпустил меч.

— Вот так лучше. Не забудь потом как следует его вычистить. А по поводу «разделить участь»… Ты тоже желаешь посидеть под домашним арестом? Отлично, так бы сразу и сказал. Ступай в дом, немедленно. И не смей выходить из своих покоев, пока я тебе не разрешу.

Сына Нагамаса навестил тем же вечером. Юкинага, сжав кулаки, вышагивал по комнате, словно запертый в клетку зверь, и даже не посмотрел в сторону отца. Столик с едой, который ему принесли пару часов назад, был перевернут, а посуда разбросана по всей комнате.

— Я так понимаю, есть ты не стал. И не успокоился.

— Нет.

— …И ночью сбежишь.

— Сбегу.

— Выпорю. Так, что ты не только в седло месяц не сядешь — ты спать будешь стоя, — Нагамаса сцепил руки за спиной и шагнул на середину комнаты.

Юкинага остановился.

— Мне… не восемь лет, отец, — в его голосе слышалась явная угроза.

— Да? Тогда зачем ты вводишь меня в заблуждение?

— Я должен поехать к господину Като. Если кругом одни трусы, которые не высовывают своей головы из кустов из страха ее потерять, то я сам попытаюсь хоть что-то сделать.

— Что именно? Киёмаса не в тюрьме, чтобы ты мог перебить охрану и помочь ему бежать. Он всего лишь под домашним арестом и, я уверен, в отличие от тебя, не делает глупостей.

— Вы прекрасно знаете, что это значит! — Юкинага закричал так, что Нагамаса поморщился и прижал ладонь к уху.

— Не ори. Я убежден, что до этого не дойдет. Господин Хидэёси очень зол на Киёмасу, но он всегда любил его. И крайне сомнительно, что его гнев настолько велик и он прикажет своему приемному сыну покончить с собой.

— Вы не понимаете, отец… Господин Като… После того позора, что он пережил… будет ли он дожидаться такого приказа?

— Конечно, я не понимаю. Ты же его знаешь куда лучше меня. Юкинага, он в моих хакама[2] ходил полгода, потому что своих у него не было. И ты мне будешь рассказывать, что он будет делать, а чего не будет?

— Тогда тем более, я не понимаю…

— Вот. Теперь я услышал верные слова. Ты не понимаешь. Твое сердце рвется вперед быстрее твоей головы. Но потеряешь ты именно ее.

— А вы чего хотите? Чтобы я трясся за свою жалкую жизнь, как последний…

Нагамаса высвободил руку из-за спины и нанес быстрый хлесткий удар в горло. Юкинага отшатнулся, едва не сбил ширму, которая находилась у него за спиной, и только уцепившись за нее рукой смог удержать равновесие. Второй рукой он схватился за горло и закашлялся, но тут же выдохнул и шагнул вперед.

— В чем дело? Мало?

— Я… не позволю вам ударить меня еще раз… Отойдите с дороги, отец. Я прошу вас. Не заставляйте меня делать то, что я делать не хочу.

— То, чего ты точно не хочешь, Юкинага, это лежать за этой ширмой связанным. Не хочешь?

— Зачем, почему вы пытаетесь меня остановить?! Вы же сказали… Надо что-то делать!

— Надо, — неожиданно легко согласился Нагамаса, — но я пока не услышал от тебя ни одного достойного предложения.

— Почему я не должен ехать?! Мое место там, рядом с господином Като!

— Потому что ты дурак!

От внезапного крика отца Юкинага снова отшатнулся, словно от удара. И наклонил голову:

— Простите, отец.

Нагамаса усмехнулся:

— Не слишком-то похоже на простое беспокойство о свое командире, так? Ты знаешь, в твоем возрасте я тоже считал, что дзёси[3] — это очень романтично.

Лицо Юкинаги полыхнуло алым.

— Отец! — он едва не задохнулся. — Прекратите надо мной смеяться!

— Ну так веди себя как мужчина, а не как сопливый юнец! А теперь сядь, успокойся и скажи мне: ты действительно не понимаешь, почему тебе ни в коем случае нельзя сейчас не только встречаться с Киёмасой, но и вообще выходить из дома?

— Нет.

Тем не менее Юкинага опустился на колени и сел. Нагамаса обошел его, положил руку на плечо и легонько похлопал:

— Ты способен меня выслушать? Сейчас? Мне бы не хотелось ждать до утра, пока ты придешь в себя. Потому что ты прав: времени у нас действительно не много.

Он присел рядом с сыном и ненадолго задумался.

— Про тебя просто забыли, Юкинага, и Киёмаса, поверь мне, приложил к этому немало стараний, за что я очень ему благодарен. Но если кто-нибудь узнает, что вы сговариваетесь…

— Что мы делаем?!

— Строите заговор, недовольные решением его светлости, вот что. И об этом немедленно доложат, не сомневайся.

— Что?! Это же полная чушь! Его светлость, господин Хидэёси, никогда не подумает ничего подобного!

— Я сказал: доложат. Ты что, плохо меня слышал? И, поверь мне, постараются от души, убеждая его.

— В том, что мы с господином Като злоумышляем против его светлости? — Юкинага даже рассмеялся. — Никогда не слышал ничего более нелепого.

— А то, что вы отказались от преследования побежденного врага из страха перед ним, это, по-твоему, меньшая нелепость? Пойми, Юкинага, Исида Мицунари терпеть меня не может и будет искать любой повод. Так не надо ему помогать. Более того, у меня есть серьезные причины подозревать, что основной удар предназначался мне. Поэтому ты своей несдержанностью и глупостью можешь оказать Киёмасе очень плохую услугу.

— Я не понимаю… Господин Като был другом господина Исиды! Как он мог так с ним поступить?

Нагамаса рассмеялся:

— А Фукухара Нагатака — его зять. Разве тебя удивляет, что Мицунари поддержал именно его? Впрочем, тот даже фундоси[4] не завяжет без позволения Исиды Мицунари. И я абсолютно уверен, что написанный им доклад был до последнего слова одобрен. Дружба… Поверь мне, Мицунари не склонен к подобным сантиментам.

Юкинага вскочил:

— Я убью его! Если никто больше не способен выцарапать гадюку из ее логова…

— Сядь! — рявкнул Нагамаса.

— Почему?! Почему все трясутся от страха, как немощные старухи?! Всего-то и нужно — расправиться с одним подлецом!

— Да потому что тебя убьют. А Като Киёмасе прикажут сделать сэппуку. А меня сместят с должности, в лучшем случае. Вся наша семья давно стоит поперек горла у…

— Госпожи Тяти, да? Все дело в этом?

— Кто тебе это сказал?

— Господин Като говорил, что она…

— Господину Като следует отрезать себе язык.

Юкинага бросился к ширме и что было силы врезал по ней ногой. Тонкие перекладины, натягивающие шелк, треснули, и бесформенная куча дерева и ткани отлетела к стене. Юкинага обернулся:

— Почему? Почему вы все это терпите?! Мы же там… в крови, в грязи… Позорно подыхали от болезней… И знаете? Там не было и сотой доли той грязи, которую я вижу здесь, вернувшись домой. Зачем? Чтобы лопающиеся от жира чистенькие чиновники вытирали о нас ноги?!

— Я сказал — сядь!

Юкинага снова сел.

— Ну почему, объясните, почему вы позволяете так с собой обращаться, отец? Почему я тоже должен это терпеть? Эта размалеванная бесстыдная девка…

— …Мать сына и наследника его светлости. Ты это хотел сказать?

— Отец…

Нагамаса стукнул кулаком по полу:

— Все, достаточно. Послушай теперь меня. Ты хочешь знать — почему мы все это терпим? Ради господина Хидэёси. Мы все, запомни это слово — все — служим ему. И то, что ты сейчас предлагаешь, — это и называется заговор. Кого ты хочешь убить? Исиду Мицунари? Госпожу Тятю? Или, может, уж сразу…

— Отец!.. Я… мне бы… как вы!..

— Понял?

Юкинага опустил голову. Нагамаса устало провел ладонью по лицу:

— Если меня кто-нибудь спросит о тебе, я скажу, что наказал тебя. Поэтому не покидай поместье. Если кто-то захочет встретиться с тобой, пусть навещает тебя здесь. По крайней мере, я уверен в том, что среди наших слуг нет болтливых.

— Тогда… я могу хотя бы передать господину Като письмо? Даже слова поддержки в такой ситуации многое решают.

— В этом ты прав. Но переписка тоже может попасть в чужие руки. И будет неверно истолкована, даже если в письме не будет ничего, кроме засушенных белых гвоздик.

— Отец!

— Что?

— Ничего… — Юкинага усмехнулся. — Если бы я прислал господину Като подобное письмо, он бы заставил меня его съесть… вместе с гвоздиками.

— Эх, Киёмаса… Совершенно неромантичная натура. Но, согласись, это бы определенно его развеселило и отвлекло от тяжелых мыслей.

— Да уж… но он тогда навсегда утратит уважение ко мне. Больше всего он не выносит пустых слов и бессмысленных красивых жестов. И, я думаю, он бы решил, что кто-то просто подделал мою подпись, чтобы ввести его в заблуждение.

— Умница. Молодец. Ты наконец-то вспомнил, что существует еще что-то, кроме меча в твоей руке. Что бы ты ни написал, в письме будут искать скрытый смысл. И, поверь мне, его найдут. Даже если это будут засушенные цветы или ободряющие стихи.

— Единственный стих из тех, что будут написаны моей рукой и который я позволю увидеть господину Като, — это мой дзисэй[5]!

— Я тебе очень сочувствую, мальчик мой… — на лице Нагамасы появилось выражение глубокой скорби.

— Отец! Да прекратите уже надо мной насмехаться!

— Ну прости. Когда ты так реагируешь, совершенно невозможно остановиться.

— Знаете, я слышал историю об одном юноше, чьи чувства к господину Като были настолько сильны, что он посвящал ему стихи, которые писал своей кровью. Но ему не удалось это долго скрывать, и господин Като узнал об этом. Он приказал юноше принести все, что он когда-либо писал, и на его глазах, не читая, бросил все листы в огонь. А влюбленному юноше сказал: «Ты выбрал самый отвратительный способ проливать свою кровь ради меня». Юноша ушел опозоренный. Прошло много времени, и господин Като снова увидел его. В его руках была голова вражеского командира, а из спины торчало шесть стрел. Юноша улыбнулся и умер у его ног.

— И ты, разумеется, считаешь его романтичным героем?

— Конечно! А вы считаете иначе?

Нагамаса нахмурился:

— Ты знаешь, когда я впервые услышал эту историю, стрел было две…

— Вы… не верите, что это правда?!

— Почему же? Охотно верю. Но лично я бы предпочел сведения о расположении сил врага, а не голову.

— Отец…

— Все, довольно о романтике и чувствах. Насчет письма… да, в этом я с тобой соглашусь. И с тем, что Киёмасе нужна поддержка, тоже. Господин Хидэёси вспыльчив, да и обстоятельства не способствуют спокойствию духа. Однако он быстро отходит и легко прощает. Я, со своей стороны, постараюсь приложить все силы к тому, чтобы никто не раздул снова пламя его гнева. Не думаю, что Исида Мицунари желает Киёмасе смерти. Его цель совершенно иная. А вот тебе… Именно тебе придется позаботиться о том, как не дать своему другу и командиру упасть духом.

Юкинага прикрыл глаза в знак согласия:

— Но… как это сделать? Передать письмо тайно? Одного моего письма будет недостаточно.

— Хм… стихи, говоришь?.. Есть у меня одна мысль. Кого ты можешь попросить о помощи.

Юкинага распахнул глаза и посмотрел на отца выжидающе.

— Я думаю, тебе стоит пригласить в гости своего друга детства, Токугаву Хидэтаду.

— Друга? Детства?..

Во взгляде Юкинаги появилось такое искреннее недоумение, что Нагамаса хмыкнул:

— Ну да. Ты разве не помнишь его? Ты как-то случайно уронил его с моста во время рыбалки.

— И вовсе не случайно!

— Ну что ты такое говоришь! Хидэтада честный и вежливый мальчик, зачем бы ему лгать?

— Стишки про перья куропатки[6] он бы точно не стал вам читать, отец.

— А очень зря, я бы от души посмеялся. Ты что же, все еще не можешь простить ему эту забавную историю? Ну ты и злопамятный, не ожидал.

— Я?.. Да нет, конечно. И с радостью бы встретился с Хидэтадой. Но… он же совсем ребенок, не понимаю, чем он может нам помочь.

— Ты был на год младше, когда я взял тебя в Одавару.

— Это разве была война? Так, увеселительная прогулка.

— Но тогда она казалась тебе настоящей.

— Я был мальчишкой, отец, — Юкинага склонил голову.

— Ты и сейчас не особенно повзрослел. Послушай меня. Токугава Хидэтада сейчас в большом фаворе у его светлости. До такой степени, что меньше чем через пять месяцев его женой станет госпожа Ого.

— Госпожа Ого?.. Сестра… госпожи Тяти?.. Вы…

— Именно, — Нагамаса слегка прикрыл глаза. — И, кроме того, он довольно юн, однако в подобных вещах разбирается куда лучше тебя. Да, возможно, и лучше меня… — Нагамаса посмотрел куда-то в сторону.

— И… в каких он отношениях со своей будущей супругой? Кроме того, можно ли ему доверять? Когда я видел его в последний раз, он действительно был ребенком.

— А вот это ты у него сам и выяснишь. По крайней мере, одно я знаю точно — его визит тебя развлечет.

Обедал Юкинага с большим аппетитом. Несмотря на беспокойство, а может быть, и как раз наоборот, благодаря ему, чувство голода терзало его с самого утра. Он плохо спал, думая то о письме, которое он собирался написать и отправить Хидэтаде с утра, то об отце, мучимый чувством вины за свое вчерашнее поведение. Но больше всего он думал о том, каково сейчас господину Като. О чем размышляет его командир? Что чувствует? Несколько раз за ночь, едва засыпая, он подскакивал от мысли, что уже поздно. Ему мерещился шелест бумаги, с которым посланник господина Хидэёси разворачивает приказ. Но когда начало светать, сквозь очередной невнятный кошмар он словно услышал резкий отрывистый окрик над ухом:

«Ты тратишь силы на пустые мысли, Асано. Ночь для отдыха, а не для размышлений».

Он улыбнулся и провалился в глубокий сон без всяких сновидений.

Утром он умылся и сразу же сел за письмо. Без особо долгих раздумий и попыток вложить в слова побольше смысла, он написал, что находится в смятенных чувствах и хочет развеяться в приятной веселой компании. Дальше подробно изложил программу предполагаемого вечера и выразил надежду на то, что его приглашение будет принято. Почти полностью успокоенный, он передал письмо секретарю. И стал ожидать ответа.

Едва он закончил с обедом и служанки унесли столик, как створки двери разъехались в сторону и слуга, опустившись на одно колено, доложил:

— Прибыл господин Токугава, молодой господин. Он ожидает вас в саду.

— Прибыл? В саду? — Юкинага нахмурился.

Слуга наклонил голову:

— Да. Господин Нагамаса велел проводить господина Токугаву в сад, в беседку, и подать ему напитки. Сам господин уехал и велел передать, что будет отсутствовать до поздней ночи. Какие будут распоряжения касаемо ужина?

— Потом… — Юкинага задумчиво махнул рукой, отпуская слугу. И вышел на веранду, щурясь от яркого солнца.

Еще трех часов не прошло с того момента, как он отправил письмо. Юкинага ожидал Хидэтаду не раньше завтрашнего вечера, сегодня он рассчитывал лишь на ответ: согласие или отказ. Но, судя по всему, Хидэтада выехал сразу же, как только получил послание. Что это должно было означать?

«Вот сам у него и спросишь». Да, этот совет отца был воистину хорошим. Юкинага осмотрел себя и пришел к выводу, что специально переодеваться не стоит. Лучше предстать перед гостем в обычной домашней одежде, чем заставлять его ждать. Он решительно направился в сад.

Однако в беседке никого не было. Напитки и фрукты стояли нетронутыми. Юкинага огляделся по сторонам, хлопнул ладонью по одному из столбов, поддерживающих свод беседки, вздохнул и отправился по тропинке вниз, к речке. Он был уверен, что знает, в какой именно части сада найдет Хидэтаду.

И не ошибся. Почти сразу же он увидел посреди вчерашнего разгрома коленопреклоненную фигуру в темно-синих одеждах. Вышитые белым листья мальвы на рукавах окончательно бы развеяли все сомнения, если бы они и были. Он подошел ближе. В ладонях Хидэтады покоился увядший бутон пиона.

— Прощай, невинная жертва бессмысленной человеческой ярости… — Хидэтада развел ладони в стороны, и бутон упал в воду. Течение тут же повлекло его вниз, в густую листву опускавшихся к воде ветвей ив. А Хидэтада обернулся.

Юкинага почувствовал, как защипало глаза. Он сейчас испытывал крайне смешанные чувства: одновременно злость и жгучий стыд. Он нахмурился и сделал еще несколько шагов, приблизившись к гостю вплотную:

— Мне… правда очень жаль. Я тоже любил эти цветы. А вы… господин Токугава, совершенно не изменились.

— А вот вы изменились, господин Асано. Стали старше, мужественнее… Не юноша более, а истинный воин. Впрочем… — Хидэтада поднялся с колен и оказался одного роста с Юкинагой, — это вам вряд ли поможет, если вы пожелаете снова уронить меня в воду.

Их глаза оказались напротив. Юкинага нахмурился еще больше. Взгляд Хидэтады всегда был несколько странный. Один его глаз был темным почти до черноты, а второй напоминал своим цветом прозрачный чай. И от этого казалось, что юноша смотрит насмешливо и с вызовом. Некоторое время оба стояли, не шевелясь, а потом Хидэтада широко и радостно улыбнулся и протянул вперед обе руки:

— Я очень рад, что ты вернулся с войны живым, Юкинага. А цветы ты посадишь и вырастишь новые.

И его лицо мгновенно изменилось. Взгляд из насмешливого превратился в дружелюбный, словно Хидэтада намекал своей улыбкой на что-то давнее и хорошее, известное только им двоим. Юкинага не удержался и тоже улыбнулся, слегка касаясь пальцами протянутых рук. И тут же ощутил, что знает ответ на мучивший его вопрос. Доверять Хидэтаде можно. Этот юноша может высмеять тебя или смутить своими словами, но он не способен на хитрость или подлость.

— Давай вернемся в беседку? Ты так торопился с визитом ко мне, что, возможно, не успел даже пообедать.

— Конечно же, нет, — Хидэтада слегка прищурил один глаз — тот, который темнее. — Ну кто же обедает перед тем, как отправится в гости? Это означает проявить неуважение к хозяину дома.

Юкинага рассмеялся. На душе теперь стало совсем легко и спокойно.

— А все-таки, почему ты так поспешил?

Они устроились в центре беседки возле столика, и Юкинага разлил по чашкам фруктовую воду с медом.

— Я прочитал твое письмо. И, учитывая некие события, которым мне повезло, а, может, и не повезло стать свидетелем, решил, что мне стоит отправляться немедленно. А, спустившись к реке, полностью убедился, что не ошибся.

— Ты… ты присутствовал на… когда Исида Мицунари зачитывал доклад своего зятя? — Слово «зять» Юкинага произнес таким тоном, словно это было ругательство. Хидэтада наклонил голову:

— Да. Это… творение рук и ума господина Фукухары его светлость выучил за это время едва ли не наизусть, даже я читал его дважды. Но… Исида Мицунари явно желал публичной казни.

— Казни? — рука Юкинаги дрогнула, и он едва не уронил чашку.

— Это образное выражение, — Хидэтада понял руку, словно успокаивая, — полагаю, он просто хотел заставить господина Като Киёмасу оправдываться в ответ на обвинения. Но тот только сказал…

— Я знаю, что он сказал, Хидэтада… Отец рассказал мне. Он сказал: «Моему преступлению нет и не может быть оправдания».

— …И мы оба прекрасно понимаем, что именно он имел в виду.

— Да. Более, чем кто бы то ни было, господин Като жаждал продолжения войны, чтобы или вернуться с победой, или не вернуться вообще. Меня самого до сих пор трясет от позора. Мы бежали с той земли, как крысы, набившись в трюмы кораблей.

Хидэтада коснулся рукой лба и широко распахнул глаза:

— А меня гложет стыд лишь за одно: когда мы здесь получали вести от наших воинов, мое сердце разрывалось оттого, что я не могу быть там, с вами. Когда стали говорить о наших… неудачах, я рыдал по ночам от бессилия. Господин Хидэёси даже велел приставить ко мне охрану, опасаясь, что я сбегу.

Юкинага подался вперед и коснулся локтя Хидэтады.

— Ничего, твои битвы еще впереди, — он наклонился еще ниже и тихо добавил: — я уверен, что это еще не конец. Его светлость позволит нам отомстить за свой и наш позор. Наша страна никогда еще не испытывала подобного унижения.

— Сейчас идут переговоры… — заметил Хидэтада задумчиво, — и их результаты не слишком радуют господина Хидэёси. И ведь находятся же те, кто пользуется этим.

Юкинага сжал чашку в руках так, что она едва не треснула.

— Я прикончил бы Исиду Мицунари лично, если бы мог. И не позволил бы ему умереть легко. Послушай, Хидэтада… — он поднял голову и со стуком поставил чашку на столик, — Ты же понимаешь, что я позвал тебя не просто так? Мне нужна помощь, очень нужна.

— И… какого же рода помощи ты хочешь? — в голосе Хидэтады внезапно появились резкие и жесткие нотки, и он покачал головой. — Надо же… вот так вот сразу и с ходу ты решил перейти к делу? И мы даже не поедим?

— Хидэтада, — Юкинага словно не обратил внимания на изменившийся тон, — ты же понимаешь, в какой ситуации оказался господин Като. Это не просто домашний арест. Он ожидает приговора.

— И? — Хидэтада снова слегка прищурил глаз.

— И ты знаешь, каким он может быть.

— Знаю, — подтвердил Хидэтада, — хотя, вполне возможно, что его светлость не прикажет ему совершить сэппуку, а ограничится лишением всех званий и титулов и ссылкой.

— …Что будет означать для господина Като то же самое. Служить его светлости господину Хидэёси — смысл его жизни.

— Ты лучше меня знаешь его. Но чем могу помочь я в подобной ситуации?

Юкинага задумался. Хидэтада смотрел на него очень внимательно, почти не мигая.

— Я… хочу, чтобы ты помог, нашел способ передать господину Като письмо… И, кроме того…

— Почему я? — довольно резко прервал его Хидэтада.

— Ты… ты воспитанник его светлости, ты очень близок ему, я подумал…

— Заложник. Я ведь заложник, ты разве не помнишь об этом? Если мы уж говорим так прямо и откровенно, то давай называть вещи своими именами. Ты не к тому решил обратиться за помощью.

— Хидэтада… — Юкинага закусил губу, — я ни одним словом не желал тебя обидеть. Да и разве относится кто-то к тебе, как к заложнику? Насколько мне известно, сейчас ты находишься возле его светлости по своей воле и можешь вернуться в Эдо в любой момент.

— Я не могу вернуться в Эдо. Я не оттуда уезжал в столицу. И, поверь мне, даже тогда ни меня, ни отца никто не принуждал.

— Да послушай же ты меня!

— Нет, это ты сначала послушай. Я приехал сюда, чтобы поддержать тебя. И я готов это сделать, хочешь — почитаю тебе стихи, хочешь — будем пить и танцевать всю ночь, как ты предлагал в своем письме. Но не смей просить меня о большем. Я не собираюсь втягивать семью Токугава в дела Асано и Тоётоми.

— Да хватит уже! — Юкинага вскочил и сжал кулаки. Но тут же бессильно опустил руки и голову. После этих слов Хидэтады последний камень стены его недоверия рухнул и рассыпался в пыль.

— Хидэтада… ни Асано, ни Тоётоми, ни кто-либо другой не имеют к этому делу ни малейшего касательства. Это… личное. И меньше всего мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то мог подумать иначе.

Хидэтада настороженно посмотрел на Юкинагу:

— Личное?

— Да. Поэтому и только поэтому я хотел просить тебя… Даже отец поднял меня на смех. Впрочем, пойдем. Я покажу тебе и попытаюсь объяснить.

Хидэтада приподнял одну бровь:

— Хорошо, — он изящным движением поднялся на ноги и повернулся, пропуская Юкинагу вперед.

Судя по всему, эта комната выполняла функции рабочего кабинета Юкинаги. По крайней мере, последние несколько часов. На низком столике лежал ворох бумаги для письма, еще некоторое количество скомканных листов валялось по углам, а прямо перед столиком на полу красовалось красноречивое пятно туши. Хидэтада нахмурился, задумавшись. Судя по всему, хозяин «кабинета» проявлял беспокойство, когда писал. И это точно было не то письмо, что получил Хидэтада. Там слова были начертаны словно наспех, Юкинага явно торопился и не особенно заботился даже о том, чтобы собраться с мыслями. А здесь…

Но как следует подумать ему не дали.

— Вот, смотри… — Юкинага сунул ему в руки лист, исписанный примерно до середины. Половина строк была густо замазана тушью.

— Это… черновик. Я не умею писать подобные письма… и об этом тоже хотел попросить тебя. Помочь с этим.

Хидэтада взял лист и стал медленно читать.

— Вот оно что… — наконец медленно проговорил он.

— Ну… да.

— Понятно. Ты хочешь рассказать господину Като о своих чувствах, опасаясь, что…

— Да нет, не в этом дело! — Юкинага отчаянно замахал руками. — Я… да, я хочу, чтобы он знал о моих чувствах, но более всего я хочу поддержать его. Я не могу быть с ним рядом, хотя этого мне бы хотелось больше всего. Но я не хочу, чтобы он думал, будто я оставил его. И не только я… Ты же понимаешь?

— Хм… мне кажется, что понимаю… — Хидэтада протянул листок обратно и слегка наклонил голову:

— Я благодарю тебя за доверие. Ты хочешь, чтобы я помог тебе написать это письмо и передать его господину Като? Так?

— Да. Понимаешь… Я хочу сказать о своих чувствах, но не хочу при этом выглядеть нелепо. Я старался написать… но… ты сам видел, что выходит.

— Эти строки очень тронули меня, Юкинага.

— Вот именно.

Юкинага отвернулся. Он не знал, как еще объяснить. Ему казалось, что Хидэтада вот-вот рассмеется или скажет какую-нибудь колкость. Что же, он был к этому готов.

— В таком случае… — Хидэтада подошел к нему сзади почти вплотную, — я снова напоминаю, что ты обещал много вкусной еды, красивых девушек и даже вино.

— Да-да… — Юкинага стремительно обернулся, едва не столкнувшись лбом с Хидэтадой, — я сейчас отдам распоряжения.

— Займись этим. Но прикажи, чтобы вино принесли сразу и прямо сюда. Я категорически отказываюсь писать любовное письмо Като Киёмасе на трезвую голову.

* * *

Хидэтада медленно подошел к резным золоченым ступеням просторной веранды, опустился на колени и склонился в глубоком поклоне, ощутив кожей лица тепло нагретого солнцем дерева.

— Хватит считать лбом ступеньки, Хидэтада. Лучше взгляни, какая чашка!

Хидэтада поднялся, присел на самую верхнюю ступеньку и протянул руку. Тяжелая округлая чайная чашка легла в его ладонь.

— Она… восхитительна, ваша светлость. Ее форма настолько совершенна, что, взяв ее в руки, не хочется выпускать. И эти едва заметные потеки глазури — они словно говорят о несовершенстве всего сущего, что только подчеркивает ее изысканную красоту. Но даже она не способна сравниться своей красотой и изысканностью с этим великолепным чайником, на который можно смотреть часами, не отрывая взора.

— Зря стараешься, Хидэтада. Все равно не подарю, сколько раз уже говорил. Это мой любимый чайник!

Хидэтада едва слышно вздохнул.

— И не вздыхай. Бери чашку, и довольно с тебя. Сам же сказал, что она тебе нравится. А если настолько чайник хочется потрогать — так вытащи то, что у тебя в рукаве, и завари его.

— А от вашего взора ничего невозможно утаить, — Хидэтада широко улыбнулся и достал из рукава небольшую деревянную шкатулку.

— Сегодня просто великолепная погода, ты заметил? — Хидэёси провел рукой по воздуху, словно одновременно оглаживая его и обводя окрестности. — Чувствуешь, какой сильный запах у распустившихся цветов?

— Да, ваша светлость, я это тоже отметил. Поэтому и пришел к вам.

— Ты совсем позабыл про меня, — проворчал Хидэёси. — Я удивлен, что ты нашел время между прогулками по городу с юными красавицами и веселыми вечерами с друзьями.

— Вовсе нет! Господин Хидэёси! Это вы все время заняты, я уже и не помню, когда мне удавалось пригласить на прогулку вас! Вы помните, когда выходили куда-нибудь за пределы этого сада в последний раз?

— Я уже слишком стар для прогулок с юношами, вроде тебя, Хидэтада.

— Что вы такое говорите? — в голосе Хидэтады послышалось откровенное возмущение. — Я уверен, что пригласи я вас к своим друзьям, вы бы всех превзошли в танцах и пении, а юные красавицы даже не посмотрели бы в нашу сторону!

— Ты поэтому никогда меня не приглашаешь, да? Чтобы все внимание доставалось тебе? Ну хитрец! — Хидэёси звонко расхохотался.

— Конечно, — совершенно серьезно ответил Хидэтада, а затем улыбнулся, — но прогулки вдвоем — это совершенно другое. Ведь ваше внимание тогда принадлежит только мне.

— Прогулки… Какие могут быть прогулки, а, скажи мне? Вот будешь править страной — я посмотрю, сколько времени у тебя останется на прогулки.

— Я?! Страной? — на лице Хидэтады отразился такой явный испуг, что Хидэёси засмеялся еще звонче и даже прислонился боком к перилам, чтобы удержать равновесие.

— Вот, видишь? А ты — прогулки…

— Я согласен с вами, ваша светлость, — Хидэтада снова низко поклонился, — однако, осмелюсь вам сообщить, что лодка, на которой я хотел предложить вам прогуляться по реке, уже готова и ждет нас в западной части сада. Править буду я сам, никто не помешает нам и не отвлечет.

— А-а-а… так вот почему ты не торопишься готовить чай?

— Именно, — Хидэтада поклонился еще раз.

— Что же… Я думаю, такая прогулка не слишком утомит меня. Помоги мне подняться.

Хидэтада встал, наклонился и протянул руку, чтобы господин Хидэёси мог на нее опереться. И, как и ожидал, почувствовал лишь легкое прикосновение.

— Чашку не забудь, она твоя. А чайник, чайник не трогай. И даже не смотри в его сторону, хитрюга!

Тем не менее, когда они подошли к лодке, Хидэтада вновь протянул руку, помогая господину Хидэёси взойти на борт. И на это раз это не было простой вежливостью.

— Хм… Если у меня закружится голова и я упаду в воду, ты спасешь меня?

— Я спасу вас даже ценой своей жизни, ваша светлость.

— Тут воды по колено. Твоей жизни будет угрожать опасность, только если на нас нападет каппа[7].

Хидэтада коснулся пальцами рукояти меча. Только близким родственникам разрешалось носить оружие в присутствии господина Хидэёси, и Хидэтада очень гордился оказанным доверием:

— Не извольте беспокоиться. Я справлюсь с любым, кто осмелится напасть на вас. Будь это хоть человек, хоть демон.

Хидэёси прошел под навес и опустился на подушки, устраиваясь поудобнее.

— Когда я говорю с тобой, Хидэтада, во мне вновь просыпается вера в людей.

— Благодарю вас, ваша светлость, — Хидэтада смущенно отвернулся и оттолкнулся веслом от берега.

— Течение здесь тихое. Положи весло и иди сюда. Я все еще предвкушаю тот чай, который ты приготовил мне в подарок.

Хидэтада опять улыбнулся, опустился на колени перед столиком, на котором стояли все необходимые чайные принадлежности, и поставил на край шкатулку.

Некоторое время Хидэёси молча наблюдал за тем, как ловко двигаются руки Хидэтады, размешивая чай, а потом начал оглядываться по сторонам.

— А знаешь, — наконец проговорил он, — о чем я мечтаю?

Хидэтада поднял голову и посмотрел вопросительно.

— Чтобы кто-то вроде тебя увез меня далеко, в тихое место, где я мог бы провести остаток своих дней, избавленный от тревог и тяжкого груза власти. Моя юность давно прошла, но кто возьмет на себя мое бремя?

— Господин Хидэёси… Ваш сын вырастет, достигнет зрелости, и ваши мечты сбудутся.

— Эх, мальчик мой… — Хидэёси похлопал Хидэтаду по руке, — я не доживу до этого светлого часа…

— Что… вы говорите такое? У вас впереди еще долгие годы! Вы просто устали, и вам нужно отдохнуть.

— У меня нет времени на отдых. И мой сын еще так мал…

— Господин Хидэцугу станет вашей и его опорой на эти годы.

— А-а-а… замолчи, Хидэтада, — Хидэёси махнул рукой, — не надо об этом. Лучше… почитай мне свои новые стихи. Я уверен, ты взял их с собой.

Хидэтада тяжело вздохнул, протянул господину Хидэёси чашку и уставился в пол.

— В чем дело? Не может быть, чтобы ты ничего не написал.

— Простите… я боюсь, что вам не понравится.

— Что же мне может не понравиться? Я всегда любил твои стихи.

— Вам не нравится, когда я говорю об этом…

— А-а-а… Ты все-таки испортил мне удовольствие от чая. Опять эта проклятая война. Ты способен думать о чем-нибудь другом? — Хидэёси в несколько глотков опустошил чашу.

— Простите, господин Хидэёси.

— И слышать ничего не хочу. Я искал рядом с тобой душевного покоя, а ты мне опять про это напоминаешь!

— Но… я…

— Я-а-а… — передразнил его Хидэёси.

— Ты на днях ездил к Асано, к младшему. Что вы там делали?

— Хм… пили вино, ваша светлость…

— Вино, значит. И о чем же вы говорили, попивая вино? Юкинага жаловался на мою несправедливость, так?

— Нет, господин Хидэёси. Мы говорили совсем о другом.

— И о чем же? Мне будет дозволено это узнать, а?

— О любви… — щеки Хидэтады окрасил едва заметный румянец.

— О любви? — лицо Хидэёси на миг еще больше посуровело, а потом, буквально спустя мгновение, он расхохотался. И с силой хлопнул Хидэтаду по плечу.

— Мальчишки… Любовь да война — вот все, что у вас на уме. Эх, я сам таким был… Хотя мне это время уже кажется сном.

— Сон это лишь

Отраженье ушедшего дня

Облака тень.

— А… я сам похож на тень от облака. Кто-то должен заниматься всей этой гадостью. Политика — удел стариков, а ваши сердца пылают чувствами, так? Напоминай мне об этом почаще, — Хидэёси хитро прищурился. — Давай свои стихи, я обещаю не ругаться сильно.

Хидэтада сунул руку за пазуху и достал аккуратно сложенный лист. И с легким поклоном протянул Хидэёси.

Тот взял его, развернул и углубился чтение. С каждой прочитанной строчкой его лицо хмурилось все больше и больше.

— Хидэтада… — наконец медленно и тихо произнес он, понимая глаза:

— Вот это: «…но пронзила стрела сердце могучего тигра» — это что должно означать?..

Хидэтада низко опустил голову:

— Я… говорил… Вы обещали не гневаться…

— Я обещал не гневаться сильно! — закричал Хидэёси и отшвырнул лист в сторону. — Хидэтада, ты разве не знаешь, какой я в гневе?!

— Знаю, ваша светлость… — прошептал Хидэтада.

— И ты осмелился?.. Мало того, что написать, да еще и показать мне?! Я просто поражен твоей дерзостью!

— Прошу… простить меня…

— Простить?! — Хидэёси попытался подняться, лодка закачалась, и Хидэтада, немедленно схватив весло, выровнял движение.

— Простить… Да что же это такое?! Нэнэ мне проходу не дает, Масанори умоляет позволить ему принять наказание вместе с братом, мальчишка Курода тоже требует себе наказания! У меня лежит двадцать писем, и все в них умоляют проявить к Киёмасе снисхождение! И ты туда же! Почему бы вам просто не оставить меня в покое? Почему?! О Киёмасе думают все! Но почему-то на меня, на меня вам всем наплевать! Ты что думаешь, я тут пляшу от радости? Хоть бы один, хоть бы кто-то поддержал меня… Ты знаешь, как мне тяжело? Мое сердце разрывается от боли!

— Чистый душой

Видит свет солнца за тучами

В капле дождя.

Это Хидэтада произнес чуть громче.

— Что?..

— Это… было дальше, вы не дочитали.

Хидэёси поднял листок и снова развернул. И покачал головой.

— Нет, я даже не знаю, что меня больше поражает — твоя наглость или твоя смелость. Или твоя самоуверенность?

Хидэтада поднял голову и посмотрел Хидэёси прямо в глаза:

— Простите меня, ваша светлость. Но я никогда не испытаю страха перед вами. Страх не может соседствовать с любовью.

— Дурак, Хидэтада… Какой же ты юный восторженный дурак. Прекрати ты уже думать об этой войне и о тех, кого считаешь героями. Не расстраивай меня.

— Как прикажете, ваша светлость… — Хидэтада поклонился и встал, поднимая весло. Лодку начало подтягивать к берегу.

— Простите, я вовсе не желал вас расстроить, — наконец проговорил он, когда они снова оказались на середине реки. — Я сам пригласил вас на прогулку, и сам же все и испортил… — Из его глаз потекли слезы.

— А ну-ка прекрати. Испортил он… Дурак ты, я же сказал. Да я сам все время об этом думаю, а ты просто под руку подвернулся. Думаешь, я не догадался сразу, что ты там насочинял?

Хидэтада вытер рукавом слезы и снова сел рядом. И сжал в пальцах край ткани рукава Хидэёси.

— Нет, это я дурак, а не ты… — Хидэёси накрыл ладонью его руку, — конечно… то собрание не могло не произвести на тебя впечатления. Зря я позволил тебе присутствовать. Но я хотел, чтобы ты понял: война, это вовсе не так весело, как ты представляешь.

— Господин Хидэёси… если бы вы позволили мне отправиться туда…

— То ты через месяц захватил бы Китай — ты это хочешь сказать? — Хидэёси рассмеялся.

— Я… хотел сказать не это.

— Ты хотел сказать, Хидэтада, что тебя бы там убили, но зато ты бы умер героем, так?

Хидэтада опустил голову.

— Вот так и сиди. Пойми, даже то, что твоя рука способна держать меч, ничего не значит. Вспомни, чему тебя учили все эти годы. Твой титул государственно советника — это не просто формальность и красивое звание. Мне нравится, как ты выполняешь свои обязанности. Тебе есть куда применять свои истинные способности. Пост первого министра со временем займешь ты, а не твой приятель Юкинага. В этой стране слишком много воинов и слишком мало тех, кто способен ей управлять. Ты расстраиваешь меня тем, что вместо помощи мне ты желаешь красивой смерти. Ты сам видел, куда это привело Киёмасу.

— Я не желаю смерти, господин Хидэёси, я желаю лишь служить вам.

— Вот и делай то, что действительно необходимо.

— Благодарю за доверие. Но… Скажите… Разве вы сами способны поверить в то, что господин Като — трус?

— Ты не дашь мне успокоиться, да?

— Мой господин… Это гложет ваше сердце.

— Ах, вот оно что… малыш… я так счастлив, что у меня есть ты… — уголки глаз Хидэёси увлажнились, — но не надо снимать груз с моей души, перекладывая его на свою. Впрочем… ты прав. Раз уж ты не намерен оставить меня наедине с моим гневом и болью, тогда сиди и слушай. В тот раз я ведь созвал вас всех не просто так. Я хотел, чтобы вы могли выслушать обвинения. И хотел услышать, что скажет на это Киёмаса. Он никогда не стал бы мне врать. И если то, что я узнал прежде, было ошибкой, то разве бы я не поверил его словам? Разве для всех присутствующих не была бы очевидна его правота? Но он просто молчал! Признал все обвинения, не пожелав даже слова сказать в свое оправдание! Я отлично знаю Киёмасу, он никогда не страдал излишней гордыней. Но ему нечего было сказать, ведь так? Или эта война настолько изменила его? Что он решил меня наказать своей смертью за нанесенную ему не мной обиду? Скажи, Хидэтада? Я прав?

— Я… не знаю, господин Хидэёси… — Хидэтада склонился так низко, что едва не касался лбом чайного столика, — но мне кажется, что не гордыня заставила господина Като говорить эти слова. Его сердце терзает чувство вины. И… остальные, кого вы упоминали, требуют себе наказания не потому, что находят ваше решение несправедливым. Все они считают себя равно виновными в том, что потерпели поражение.

— Да что же это… — Хидэёси запрокинул голову и закатил глаза, — что же за люди меня окружают… Неужели они всерьез считают, что для меня главное — покарать виновных?

Он снова выпрямился, взгляд его на мгновение словно остекленел, а потом Хидэёси изо всех сил ударил ладонью по столику — так, что чашки звякнули и раскатились по настилу.

— Да мне наплевать, кто там в чем считает себя виноватым! Я хочу знать, почему я проиграл! — закричал он. — Мне кто-нибудь, хоть кто-нибудь способен сказать правду? Я! Я проиграл войну! Ни Киёмаса, ни Нагамаса! Ни чертов Кониси, которому я дал свою фамилию! А что в итоге? Он лжет мне в глаза! Все думают, что я слепой и выживший из ума старикашка! А ты, Хидэтада, скажи мне — ты тоже так думаешь? — Хидэёси приобнял его за шею и подтянул к себе. Теперь Хидэтада не мог видеть ничего, кроме его широко распахнутых глаз.

— Я… я думаю, что вы всегда, рано или поздно, побеждали… своих врагов.

— Во-от… и ты, мальчишка, тоже считаешь, что я должен был лично возглавить армию. А не отсиживаться в Нагое. Побеждать врагов… я уже перестал понимать, где мои враги, а где друзья. Да и остались ли они у меня, а, как ты считаешь? Остались? Не отвечай, — он отпустил Хидэтаду и бессильно уронил руки на столик. — Всем плевать на меня. Я никому не нужен, каждый преследует лишь свои интересы… Я отправил эту комиссию, чтобы выяснить, почему наши войска преследуют неудачи. А в итоге… В итоге я вижу, как все, кому я доверял, готовы вцепиться друг другу в горло, чтобы урвать себе кусок побольше да послаще… Укита боится показаться мне на глаза, Кониси лжет, Мицунари его покрывает. Асано Нагамаса — мой сводный брат! — трясется лишь за своего сына. Като… Вся надежда была на него. Трусость? Да ни за что бы я не поверил в подобное. А вот в то, что этот болван в погоне за славой и подвигами начисто забыл, зачем я его вообще туда отправил — вот в это я верю охотно.

— Ваша светлость… почему бы вам не поговорить с господином Като наедине? Кто может знать… Может быть, правда такова, что ее можно сказать лишь с глазу на глаз тому, кому более всего доверяешь?

Хидэёси снова хлопнул ладонью по столику и расхохотался:

— А ты прав, малыш… Не стал бы Киёмаса при всех говорить: «Ты проиграл, Хидэёси, потому что ты дряхлый старик, не способный сам возглавить собственное войско». Налей мне сакэ, от этого чая только голова болит.

Хидэтада поклонился, откупорил лежащую возле борта флягу и наполнил чашку. И протянул с новым поклоном.

— Да прекрати ты эти церемонии, так я никогда не выпью, — Хидэёси принял чашку из рук Хидэтады и залпом ее опрокинул.

— Еще.

Хидэтада вновь наполнил чашку, а когда протягивал, Хидэёси ухватил его за руку.

— Почему я тебе доверяю, а, Хидэтада? Ведь всем известно, что поэтам нельзя верить. Язык того, кто владеет словом, стократ опаснее самого острого меча.

— Я… я не знаю, ваша светлость… — Хидэтада настолько сильно побледнел, что Хидэёси выпустил его руку и покачал головой.

— Эх ты…. а я-то надеялся на красивый стих в ответ или что-то вроде «потому что вы читаете в сердцах людей»… а ты все слова проглотил. А говорил — не боишься.

Он снова выпил и протянул пустую чашку.

— Налей еще. И себе тоже, а то ты уже половину фляги выпил взглядом. Не бойся, тебе не нужно меня бояться. А насчет поговорить с Киёмасой наедине… я видеть не желаю этого дурака. Не хочу, чтобы он разозлил меня еще больше.

— Но… может быть, вам стоит отправить к нему кого-то, кому он доверяет? И с кем будет откровенен?

— Много чести, — Хидэёси скривился, словно сакэ, которое он отхлебнул, было кислым, — а впрочем… — он смерил Хидэтаду долгим пристальным взглядом. — …Или того, кому доверяю я? Пожалуй, съезди к нему, поговори с ним по душам.

— Я?.. Он меня совсем не знает… вы думаете, что он доверится мне?

— А это уж твоя забота, чтобы доверился. Хидэтада, брось. Немного сакэ и много твоих восторгов его героизмом — и он расскажет тебе, даже сколько корейских красоток выкрикивали по ночам его имя.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, мой господин, — Хидэтада поклонился.

— Вот и отлично. Только не вздумай проболтаться, что это я тебя отправил, понял? Много чести… Придумай что-нибудь.

— Да.

— А теперь… только посмей упомянуть хоть словом об этом деле. Будешь мне петь, а я буду пить. А потом, когда я напьюсь, отведешь меня в мои покои. Ясно? — Хидэёси рассмеялся и снова сунул в руки Хидэтады пустую чашу.

* * *

— Ясимару… Ясимару… беги… уходи…

Глаза застилает дым, голос отца едва доносится сквозь треск пламени, но он не может пошевелиться, парализованный ужасом. С грохотом рушится несущая балка у него за спиной, и он вздрагивает, наконец готовый действовать, но ноги несут его не к выходу, а туда, откуда он слышит голос. Снова грохот, резкая боль в руке… Или это пришло позже?.. И вот он стоит возле дымящихся развалин, насквозь мокрый от потоков ледяного дождя, и чьи-то руки хватают его сзади. Он только и успевает сдавленно вскрикнуть:

— Мама!..

Когда он начал вспоминать? Почему-то ему кажется, что ярче всего эти сны ему начали сниться в Корее, впрочем, возможно, раньше он просто не запоминал их?

Он бредет через бесконечное поле, заросшее цветами мальвы. Розовый туман колышется вокруг его ног, куда ни оглянись — везде только розовое с зеленым. Он оборачивается, чтобы взглянуть на тропу, вытоптанную им, но видит только, как вновь вырастают крепкие стебли и распускаются яркие цветы. Он смотрит на свои ноги, но видит вместо них шершавую кору древесного ствола. Он дерево и больше не может сдвинуться с места. И скоро даже видеть перестает, лишь розовый туман застилает его взор.

Киёмаса открыл глаза. Этот розовый свет — всего лишь рассветное солнце. А эти сны… Сейчас он помнит каждое подобное сновидение, но отчетливо знает, что не пройдет и часа, как он начисто о них забудет. Возможно, до следующей ночи. А сейчас… Сейчас надо просто встать и идти во двор.

Откинув одеяло, он поднялся, разминая попутно затекшее за ночь тело, повертел головой, прогоняя остатки сна. Скинул ночное косодэ[8], оставшись голым по пояс, взял меч со стойки и вышел.

Вода была холодной, он тщательно ополоснул непривычно гладкие лицо и голову, облил плечи и руки и тщательно вытерся. Полностью он вымоется уже после утренней тренировки. Он снова провел ладонью по голове.

Тщательно выбрив голову и лицо, Киёмаса поначалу ощущал себя голым. Но, возможно, в этом и был основной смысл: в чувстве беззащитности и открытости. А когда он облачился в принесенные по его просьбе белые одежды, все окончательно встало на свои места. И он наконец ощутил что-то похожее на спокойствие. С этого момента он больше не распоряжался своей жизнью.

Некоторое время он раздумывал — не подать ли прошение господину Хидэёси даровать ему позволение удалиться в монастырь, но решил, что это может выглядеть как попытка избежать заслуженной кары. А что, если он все же еще нужен господину? И он отказался от этой мысли. Как и от мысли лишить себя жизни самому. Она ему не принадлежит, и у него нет права на подобные решения.

Киёмаса дернул головой и поморщился. Слишком много времени на размышления, это плохо. Он направился во внутренний дворик, куда ему не было запрещено выходить, и принял боевую стойку. Шаг. Еще шаг. Удар. Он замер и развернулся. Еще шаг. Он знал, что за ним наблюдают, чувствовал взгляды, но был уверен, что никто не осмелится подойти…

…Как не смели входить в его каюту, когда берега той проклятой земли еще были видны на горизонте.

Этому Киёмаса совершенно не был удивлен: днем ранее он в гневе зарубил адъютанта, доложившему ему о готовности корабля к отправке. И пока он поднимался на борт, абсолютно все, кто его сопровождал, держались на весьма почтительном расстоянии.

Потолок каюты был очень низким, выпрямиться в полный рост не представлялось возможным, но все равно он выходил из тесного помещения лишь по нужде и немедленно возвращался обратно. И продолжал сидеть, глядя в никуда. Тогда он ни о чем не думал. Мыслей просто не было, а если и мелькало что-то подобное, то всегда вспышкой холодной бешеной ярости, и он лишь усилием воли заставлял себя не покидать избранное место. Слишком многие его воины остались в той земле навсегда. И те, кто разделил с ним позор, имели право вернуться на родную землю живыми. Он знал, что если случится что-то непредвиденное, то ему в любом случае доложат об этом. А излишества в виде еды или питья ему были ни к чему.

Но на исходе третьего дня возле входа он услышал шаги и шелест. И громкий голос своего косё[9]:

— Господин! Возьмите хотя бы воду и сакэ!

Он схватил меч и, не помня себя, вылетел из каюты, выпрямляясь во весь рост. Но уже занесенный для удара клинок столкнулся в воздухе с мечом, который сжимала рука Асано Юкинаги.

— Господин Като, — негромко произнес юноша, — ваши люди рискуют своей жизнью, чтобы принести вам воды. Разве мы все еще на войне?

Тому, что сын Асано Нагамасы решил сопровождать его на том же корабле, Киёмаса тоже не был удивлен. Молодой воин смотрел на него всегда с таким восторгом, что это вызывало у Киёмасы едва сдерживаемую улыбку. Впрочем, кроме восторженных глаз, ничего выдавало в нем буйства чувств, а его талант отличного боевого командира вызывал лишь искреннее уважение. И Киёмаса с большим энтузиазмом взялся учить Юкинагу воинскому делу. Как когда-то учил его самого отец этого юноши.

Киёмаса в ответ не сказал ничего, просто развернулся, убрал меч обратно в ножны и снова скрылся в каюте.

Юкинага появился следующим вечером. Без предупреждения он ввалился в каюту, сжимая в руках флягу с сакэ, и едва не рухнул на пол, потеряв равновесие. Он был уже изрядно пьян.

Да и сам Киёмаса, выпив только третью чашу, упал на пол и забылся долгим тревожным сном.

Как там сейчас юный Асано? Не коснулся ли и его гнев господина Хидэёси? Тогда, на собрании, Киёмаса отчетливо дал понять его светлости и всем присутствующим, что вина, в чем бы она ни заключалась, лежит на нем и только на нем. Но о том, что последовало за решением господина, он не был осведомлен. И, разумеется, сюда ему не приносили никаких новостей. Он видел только слуг и знал, что к нему приставлена охрана — вот и все взаимодействие с внешним миром. Дальше внутреннего дворика, где Киёмаса тренировался, ему выходить было запрещено.

Сколько он еще будет ожидать окончательного решения? Он был готов ждать столько, сколько потребуется. Господин Хидэёси редко тянул с подобными вещами, и Киёмаса знал: ждать осталось недолго.

Он вернулся в комнату. Ему было предоставлено несколько помещений, но использовал он только одно. Здесь он ел, спал, отсюда же выходил на тренировки. Этим и занимал все свое свободное время.

Столик с едой уже принесли, пока его не было. Киёмаса усмехнулся: кому бы ни было поручено присматривать за ним, о его привычках эти люди были хорошо осведомлены. Рис, грибы, соленая рыба. И чайник с горячей водой. Сакэ принесут только вечером: он никогда не пил с утра.

Чай Киёмаса не особенно любил. Он знал о полезных свойствах этого напитка, и ему нравился эффект, но вкус был отвратительный. Однако все время, сколько помнил, он держал свое мнение при себе. Вернув меч на стойку, он снова вышел во двор и, на этот раз раздевшись полностью, принялся поливать себя водой.

Когда он, уже переодевшись, присел за столик с завтраком, одна из створок слегка приоткрылась.

— Господин. Прибыл посланник его светлости.

— Скажи, что я ожидаю его.

Киёмаса отодвинул от себя столик и усмехнулся, порадовавшись, что не успел поесть. Ожидание наконец закончилось, а тянуть в подобных вопросах и Киёмаса не любил. Как и не любил излишних церемоний. Если посланник принес приказ покончить с собой — это совершится еще до заката. В помощи кайсяку[10] он не нуждался, а все необходимое у него было с собой и давно готово. Конечно, следовало бы написать дзисэй, и Киёмаса еще раз усмехнулся. Пожалуй, на это ушло бы дня три, а результат бы сильно рассмешил тех, кто потом прочитает это творение. Так что короткой записки для его светлости будет вполне достаточно.

Двери открылись. Киёмаса поднял голову и нахмурился. Он помнил этого человека: видел его на том собрании. И хоть и весьма смутно, но представлял, кто это такой.

— Господин Токугава?.. Признаться, я представлял себе посланника его светлости несколько… э… по-другому.

Хидэтада улыбнулся и перешагнул порог. Опустился на колени и поклонился.

— Я прибыл в паланкине, который обычно используют посланники, это и вызвало ошибку. Но зато мне удалось избежать лишних вопросов. И, прошу вас, обращайтесь ко мне «Хидэтада». Мои заслуги ничтожны по сравнению с вашими.

Киёмаса наклонил голову.

— И… позвольте узнать, чем я обязан?..

Хидэтада выпрямился и посмотрел на него долгим пристальным взглядом. Улыбка на его лице застыла.

— Я… прошу прощения, что побеспокоил вас и смутил. Но… я рад, что не опоздал.

— Опоздали? Куда? Раз вы не привезли приказ его светлости, полагаю торопиться мне некуда, — Киёмаса хмыкнул.

— Я… имел в виду ваш… вид, господин Като…

— Эх, похоже, я вас смутил гораздо больше, чем вы меня, Хидэтада. Но я все-таки, пожалуй, повторю вопрос. Чем моя скромная персона привлекла внимание семьи Токугава?

— Да… прошу еще раз меня простить, я сейчас все объясню. Я приехал не как представитель своей семьи. Сейчас.

Хидэтада снова поднялся, прошел по комнате, попутно вынимая из-под одежд небольшую стопку писем. Наклонился и протянул их Киёмасе.

— Вот. Это то, зачем я прибыл.

Киёмаса взял письма и принялся их перебирать.

— От госпожи Нэнэ… От Асано… Даже от Масанори? Что это значит?

— Это послания ваших друзей и близких. Чтобы поддержать вас.

— Меня?.. — Киёмаса снова рассеяно начал перебирать письма.

— Да. Госпожа Онэ просила передать вам еще вот это… — Хидэтада запустил руку в рукав и достал оттуда небольшой, завернутый в цветной шелк сверток.

Киёмаса осторожно взял его и поднес к лицу. Ощутимо пахло медом. Он вопросительно и недоуменно посмотрел на Хидэтаду.

— Госпожа Онэ сама их делала. Сказала, что вы очень любите, — проговорил Хидэтада со слегка смущенной улыбкой. — Вы… читайте письма, я подожду. Меня просили обязательно привезти ответы.

— Да… сейчас… — Киёмаса растеряно повертел в руках письма и сверток, потом все-таки положил сверток на край стола и распечатал первое письмо. И коснулся ладонью губ, словно скрывая улыбку.

«Киёмаса, если бы я могла надавать тебе подзатыльников, моя рука бы не дрогнула. Не сомневайся, когда я тебя увижу еще раз, я обязательно тебя поколочу, и тебе придется встать так, чтобы я дотянулась. А пока — ешь данго[11] и не делай глупостей!»

Он опустил голову, подержал письмо в руках и нехотя отложил в сторону. Письмо от Масанори содержало в себе крайне неприличный анекдот про торговца рисом, который привел жену к монаху, чтобы тот помолился о зачатии ребенка. «Жена» на поверку оказалась юношей, и рассказ о том, как именно это выяснил монах, был весьма подробным.

Киёмаса не выдержал и открыто рассмеялся. И поднял взгляд на Хидэтаду.

— Я даже не знаю, что мне сказать… — он снова опустил голову и распечатал третье письмо.

«Я не могу быть сейчас рядом с вами. Прошу простить мне это. Нет ничего, что бы мне хотелось более сейчас. Каждый час, поведенный рука об руку с вами, был для меня огромной честью. Как бы ни сложилось все в будущем, я лишь хочу, чтобы вы знали — мое сердце бьется ровно столько, сколько и ваше».

— Что… это все значит?.. — Киёмаса нахмурился и усмехнулся одновременно. — Впрочем, я ему при встрече устрою такое «сердце»… проклятье… — он приложил ладонь ко лбу, — откуда только берутся такие идиоты…

Он хлопнул листом по столу и распечатал последнее письмо.

«Като, я не знаю, что там прислал тебе мой оболтус, но не смейся громко и строго не суди. Эти два красавца, одного из которых ты наверняка сейчас видишь перед собой, писали его полночи, пьяные в дым. И да, тебе тоже очень рекомендую».

Киёмаса снова хмыкнул. Потом не выдержал и расхохотался в голос. Так, что на глазах выступили слезы. Он их вытер, отсмеявшись, и покачал головой.

— Так вы — друг Юкинаги? Вот оно что.

Хидэтада помедлил немного, потом наклонил голову.

— Да.

— Хм… Отлично. Даже не знаю, чем вас развлечь, пока я буду писать ответы. И угостить вас тоже нечем. Впрочем, могу предложить разделить с вами мой завтрак.

— Благодарю вас, не откажусь, — Хидэтада вежливо поклонился и, выпрямившись, взглянул на столик. — Хотя, конечно же, не хотелось бы вас оставлять голодным.

Киёмаса усмехнулся:

— Не беспокойтесь, мне приходилось довольствоваться и меньшим. К сожалению, я не могу предложить вам что-то еще: слуги не подходят близко и даже разговаривают через дверь. Впрочем, могли бы догадаться принести хотя бы чай.

— Не судите их строго, господин Като. Они боятся вас, и я бы не сказал, что совсем их не понимаю.

— Вот как… — Киёмаса наклонил голову и все с той же усмешкой и большим интересом посмотрел на Хидэтаду:

— А вы? Вы не боитесь?

— Не боюсь. В отличие от них, я вполне могу постоять за себя.

— Хмм… — задумчиво протянул Киёмаса. И, мгновенно развернувшись, поднялся, одновременно извлекая из ножен лежащий на стойке меч. Лезвие свистнуло, рассекая воздух.

Хидэтада откатился назад, выхватывая меч, и едва успел выбросить вперед руку, отражая удар. Стиснул зубы, понимая, что силы отбросить клинок, находящийся в руках этого человека, у него не хватит, повернул руку, ставя свое оружие под прямым углом, и снова откатился в сторону. И вскочил на ноги, сжимая меч обеими руками. Сердце глухо забилось.

Киёмаса опустил меч и рассмеялся:

— А неплохо… действительно, неплохо. Вот теперь вы мне нравитесь, — он прошелся по комнате и подошел к Хидэтаде.

Хидэтада выдохнул.

— Вы действительно убили бы меня, если бы я не успел отбить удар?

Киёмаса поднял одну бровь:

— Конечно. Ваш отец был бы только благодарен, если бы я его избавил от негодного наследника.

Он остановился и коснулся кончиком меча груди Хидэтады.

— Вот что, юноша. Раздевайтесь.

— Что?..

— Снимайте вот это, — Киёмаса опустил руку ниже и подцепил клинком ткань длинного рукава, — эти тряпки будут мешать. Я бы вообще посоветовал вам оставить одни хакама — придется попотеть.

— А… — Хидэтада широко улыбнулся, — вы желаете, чтобы я составил вам компанию в тренировке?

— Нет, я просто желаю вас ограбить. Не беспокойтесь, ваше роскошное одеяние не подойдет мне по размеру.

— А разве вы не собирались завтракать?

— Бросьте. Вода все равно остыла, а рыба не уплывет — она дохлая.

Хидэтада улыбнулся еще шире и поклонился:

— Это огромная честь для меня.

— Не заставляйте меня ждать. Вы же не хотите возвращаться во дворец в лохмотьях?

— Не хочу, — Хидэтада убрал меч в ножны и принялся развязывать пояс.

Киёмаса тоже скинул верхнее кимоно и косодэ, прошелся по комнате, несколько раз махнув мечом.

— Зачем вам только нужно накручивать на себя столько тряпья?

— В складках и рукавах удобно прятать и носить множество полезных вещей, — Хидэтада отвернул рукав и показал небольшой кинжал, притороченный к внутренней стороне.

— А катану ты там спрятать можешь? — Киёмаса хмыкнул. — Вот то-то… толку с твоей игрушки, разве только горло себе вспороть.

— Это тоже может оказаться не лишним.

— Хватит болтать, пойдем. Я истосковался по приличной драке. Тренировка в одиночестве — это как с сексом. Вроде и кончил, а удовольствия никакого, — Киёмаса направился к выходу.

Хидэтада хрюкнул, стараясь подавить смешок. Киёмаса обернулся:

— Что такое? У вас во дворце разговаривают по-другому?

— Нет, — Хидэтада улыбнулся во весь рот. — У меня просто очень хорошее воображение.

Киёмаса громко захохотал и вышел из комнаты.

— Эй! Кто тут есть! — заорал он во весь голос. — Если к нашему возвращению здесь не будет сакэ — я найду, где вы прячетесь!

Глава 2

— Вот что, Хидэтада, — сказал Киёмаса, когда они вышли во двор. — Забудьте, что это тренировка и дружеский поединок. Постарайтесь меня убить. Иначе вся эта затея лишена смысла.

— А если у меня получится?

— А если у вас получится, юноша… — Киёмаса подошел к Хидэтаде вплотную и наклонился к его лицу, — тогда уже я буду вам очень благодарен.

Киёмаса отошел на несколько шагов.

— Нападайте.

Хидэтада атаковал с места, его клинок рассек воздух там, где мгновение назад стоял Киёмаса. Тот даже не поднял меч. И покачал головой:

— Похоже, вы совершенно не хотите меня убить. А вот я — хочу.

Хидэтада едва увернулся. Он понял, что ему удалось отразить удар, только по легкому скрежету стали возле уха. Отскочил в сторону, вдохнул, выдохнул и снова ринулся в атаку, выбросив из головы все мысли.

— Воды?

— Да… сейчас, только отдышусь немного… — Хидэтада вытер с лица ладонью пот и прикрыл глаза.

Киёмаса направился к большой бочке в углу двора, зачерпнул ковшом воду, сделал несколько глотков, а остальное вылил себе на голову. Потом зачерпнул еще раз и выплеснул содержимое ковшика на Хидэтаду. Тот от неожиданности отшатнулся.

— Лучше? — рассмеялся Киёмаса. — А вы меня тоже неплохо загоняли, вот что я вам скажу. И даже один раз достали. — Он провел рукой по длинному порезу на боку, стирая выступившую кровь, и тут же слизнул ее с пальцев.

Хидэтада хмыкнул:

— Вы бы убили меня, наверное, раз двадцать, если бы хоть раз потрудились довести удар до конца.

— Я могу себе это позволить, а вы — пока нет. Впрочем… не говорите, что вам не понравилось, — Киёмаса опять зачерпнул воду и теперь протянул ковш Хидэтаде.

— Благодарю, — Хидэтада взял его двумя руками и принялся жадно пить.

Он, действительно, весь вспотел, в груди жгло, когда он вдыхал, а в висках гулко стучало. Киёмаса же совершенно не выглядел уставшим.

— И… вы правы, господин Като. Это было по-настоящему здорово, — Хидэтада вытер рот тыльной стороной кисти и довольно улыбнулся.

— Вот так-то лучше, — Киёмаса хлопнул его по плечу. — Юные красавицы в роскошных одеждах — ничто, лишь мужчина способен доставить другому мужчине истинное наслаждение.

Хидэтада, который снова приложился губами к ковшу, засмеялся и расплескал воду.

Киёмаса тоже расхохотался:

— Эх, юный Токугава… когда вы убьете в бою своего первого настоящего врага, вы поймете, о чем я говорю…

Хидэтада вздохнул и опустил голову:

— Не смейтесь надо мной. Мне уже шестнадцать, а я так и не принял до сих пор свой первый бой. Когда была война с родом Ходзё, меня сочли слишком юным, несмотря на то что я уже носил взрослое имя. И то же самое мне сказали, когда войска готовили к отправке в Корею.

— М-да, не повезло… — Киёмаса вытер полотенцем шею и грудь и отошел от бочки. — Но вы могли поступить так: переодеться простым воином, присоединиться к одной из армий, тайно пробраться на готовый к отправке корабль, а после того как своим мечом добыли бы себе славу, открыть свое настоящее имя.

— Знаю… — Хидэтада еще раз вздохнул и принялся поливать себя из ковша, — но меня охраняли.

— Так перебили бы охрану и бежали.

Хидэтада резко выдохнул и выпрямился:

— А вы? Почему вы не перебьете охрану?

Стальные пальцы больно впились в плечо Хидэтады, разворачивая его и впечатывая спиной в край бочки.

— Что ты сказал?

Хидэтада поднял голову. Киёмаса навис над ним, а в его глазах полыхал огонь ярости.

— Я сказал, что неповиновение приказу его светлости — преступление. Пусть я всего лишь мальчишка, но унижать и оскорблять себя не позволю.

— А если не отпущу? Что ты сделаешь?

Хидэтада прижался к бочке еще сильнее, проверяя, насколько прочно она стоит. Потом дернулся вперед и вбок, присел и резко толкнул всем телом бочку от себя. Она перевернулась, и вода с громким плеском окатила их обоих, а Хидэтада, воспользовавшись секундным замешательством, выскользнул из цепких пальцев и бросился к своему мечу. Схватил его, сжал обеими руками и развернулся. Киёмаса медленно надвигался, и его лицо кривила усмешка:

— А вот теперь ты хочешь меня убить… Так?

— Возьмите меч. Я не стану драться с безоружным.

— И умрешь, — Киёмаса пожал плечами, вернулся к крыльцу и поднял оружие. — Что же ты медлишь?

— Не хочу… быть убитым, — Хидэтада обошел противника сбоку, шлепая ногами по луже и стараясь не поскользнуться, и запрыгнул на крыльцо.

— Интересная мысль… — задумчиво произнес Киёмаса и атаковал.

Комната полностью была залита ярким солнечным светом. Киёмаса сидел, повернувшись к солнцу спиной, и протирал меч рукавом.

— М-да… двери у меня теперь нет. И воды в бочке тоже. И изрядной части стены.

— Зато — вот, есть сакэ! — Хидэтада улыбнулся и сел рядом с ним. — И столик с едой мы тоже не перевернули.

— Точно. Вот теперь самое время перекусить. Только ты прав: на двоих здесь маловато.

Киёмаса встал, подошел к пролому в стене и высунулся наружу:

— Эй, вы! Мне надоело орать! Бегом сюда кто-нибудь. Поживее!

Он вернулся, снова опустился на пол и подвинул столик так, чтобы тот оказался между ним и Хидэтадой.

— Бери палочки. Я могу и руками, если это, конечно, не повергнет тебя в шок.

— Знаете, господин Като… В вашем случае меня уже ничего не удивит, — Хидэтада взял палочки и принялся за грибы и рис.

Киёмаса ухватил рыбу и закинул ее в рот.

— А вот ты меня удивил… немного, — проговорил он, старательно жуя, — ты это правильно придумал: внутри дома у тебя против меня куда больше шансов, чем на открытой площадке. Может, тебе бы даже удалось удрать, если бы ты хотел.

— Я не собирался удирать.

— Вот этим и удивил. Дай сюда сакэ.

Хидэтада откупорил небольшую бадью и разлил сакэ по чашкам. Киёмаса принял свою с легким поклоном и немедленно ее осушил.

— Вот… теперь совсем хорошо… — он забросил в рот еще один кусок рыбы.

— Да… — Хидэтада улыбнулся и поднял голову. — Я… так дрался в последний раз, когда приезжал к отцу. И, да, мне тогда тоже казалось, что он меня убьет, если я проявлю слабость.

— А я о чем говорил? Я хорошо знаю Токугаву Иэясу. Хотя, конечно, если бы я прикончил тебя, он убил бы меня собственными руками.

— Вот как… вы говорите об этом без тени сомнений. Признаете моего отца сильнее себя?

Киёмаса скосил глаза в сторону и хмыкнул:

— Когда твой отец, Хидэтада, окрасил кровью воды Анэгавы, я гонял зайцев в лесу и оленей с поля. Ого, кажется, меня услышали! — Он оглянулся. В дверном проеме появилась служанка в простом светло-зеленом кимоно и, поспешно упав на колени прямо у порога, уткнулась лицом в вытянутые руки.

— Нет, ты только посмотри… — Киёмаса мотнул в ее сторону головой. — Ха! Вот какие смельчаки… Женщину послали… Они что там, всерьез считают, что у меня на девку рука не поднимется?

— А у вас поднимется? — Хидэтада отставил пустую чашку и посмотрел на Киёмасу с любопытством.

— А?.. Да мне без разницы, — Киёмаса поднялся и подошел к вошедшей. Остановился и слегка поморщился. — Но, если честно, я не особенно люблю убивать женщин. Они при этом издают отвратительные звуки. А особенно мерзко они верещат, когда кидаешь в огонь их детей.

Он опустился перед служанкой на одно колено и взял ее за подбородок, заставив поднять голову.

— У тебя дети есть, женщина?

Губы служанки задрожали, и она едва слышно пролепетала:

— Д-да, г-господин…

— Сколько?

— Трое, г-господин…

— Мальчики? Девочки?

— Д-дочери… и сын… господин.

— Отлично, — Киёмаса отпустил ее, но наклонился ниже и вытаращил глаза. — Тогда принеси нам еще рыбы, вяленой хурмы… Ты любишь хурму, Хидэтада?

— Не особенно.

— Прекрасно. Значит, мне достанется больше. Еще орехи и чай. И… — он немного подумал, приоткрыв рот и приложив палец к губам, — …еще сакэ, а то это не смешно. Все запомнила?

— Д-да, господин, — женщина поспешно кивнула.

— Тогда бегом.

Служанка сорвалась с места и понеслась вниз по ступенькам, путаясь в кимоно.

— А! Воды в бочку пусть наберут! — крикнул Киёмаса вслед, махая рукой, и громко рассмеялся.

Он вернулся и снова сел за столик. Повертел в руках пустую чашку и протянул ее Хидэтаде.

— Зачем вы напугали служанку? — Хидэтада налил сакэ ему, затем себе.

— А мне нравится, когда меня боятся, — ответил Киёмаса с легким смешком.

— Просто нравится?

— Да, — он выпил и потряс головой, щурясь от яркого света.

Хидэтада задумался, глядя на свою чашку, потом улыбнулся и посмотрел на Киёмасу.

— Враги должны испытывать страх. А слуги и вассалы должны повиноваться из любви и уважения, разве не так? — спросил он.

— Мне абсолютно безразлично, любят меня или нет. Если тебя уважают и боятся — этого более чем достаточно.

— Я бы никому не стал служить из страха.

— А из уважения? — Киёмаса рассмеялся и наклонился к Хидэтаде, глядя ему прямо в глаза. — Осыпь человека золотом — и он ударит тебя в спину или просто покинет, когда золотой поток иссякнет. Убей тысячу и пощади одного — и он будет считать себя избранным и прославлять всю жизнь тебя и твое великодушие.

Хидэтада сдвинул брови и медленно, маленькими глотками выпил свое сакэ. Потом снова спросил, прищурив один глаз:

— А вы боитесь господина Хидэёси?

— Что?..

— Я не сомневаюсь, что вы испытываете к его светлости огромное уважение. А страх? Вы испытываете страх?

— Что ты несешь? — на лице Киёмасы появилось одновременно возмущенное и недоуменное выражение.

— Да нет, ничего, прошу прощения, господин Като… — Хидэтада прикрыл ладонью губы, скрывая улыбку.

— Вот и не говори глупостей. А-а, проклятый свет… — Киёмаса поморщился, встал, сдернул с постели одеяло и принялся занавешивать им дыру.

— А вы сами чего-нибудь боитесь?

— Я? — Киёмаса обернулся, и одеяло упало. Он выругался сквозь зубы и опять попытался приладить сукно так, чтобы ткань закрывала пролом в стене. — Только дураки ничего не боятся.

— А что вызывает у вас страх?

Киёмаса наконец закончил, подошел к Хидэтаде и, приблизившись к его уху, громко зашептал:

— Что сакэ закончится раньше, чем его принесут, — он выпрямился и произнес обычным тоном: — Налей еще.

Хидэтада прыснул, снова прикрывая рот ладонью, и его плечи затряслись от смеха. Киёмаса расхохотался вместе с ним. Но тут же вздохнул, нахмурился и сел рядом:

— Как… он? Расскажи.

— Его светлость?

— Да, — Киёмаса отвернулся.

— Он… очень расстроен происходящим.

— Еще бы… — Киёмаса стукнул кулаком по полу. — Я не должен был возвращаться сюда. Чертов идиот Мицунари… Какие, к бешеным ёкаям, переговоры? Да, долбопляс Кониси просрал все, что только возможно, но я не зря оставил северные земли! Мы еще десять раз могли вернуться на прежние позиции.

— Я… читал доклады. Разве армия не испытала большой нехватки ресурсов? Оружие, продовольствие?

— Нехватка ресурсов, говоришь? Бред! — Киёмаса еще раз врезал кулаком по полу. — Мы взяли Чинджу. Небольшая передышка, и мы двинулись бы дальше — путь на юг был открыт. И мы взяли бы все, что нужно, прямо по пути. И это как раз подданные трусливого императора остались бы без «ресурсов».

— Но… ведь в том докладе было именно об этом…

— Я слышал этот бред, Хидэтада, не надо мне его повторять!

— Да, я знаю. И до сих пор не понимаю, зачем господин Исида это затеял.

— Ах вот оно что… вот ты зачем пришел? Хочешь понять? Может быть, думаешь, что где-то зреет заговор против его светлости?.. А ты его раскроешь? — Киёмаса расхохотался, но смех вышел резким и каким-то лающим. И он внезапно замолчал, сгорбившись и уставившись в пол. Перед его глазами вновь всплыло перекошенное яростью лицо Мицунари.

«…Отдых? Ну разумеется, убивать на улицах мирных людей куда интереснее, чем преследовать вооруженных воинов! Тридцать тысяч! Вы вырезали тридцать тысяч! Неудивительно, что ты так устал, Киёмаса!»

Киёмаса поднял голову, придвинулся к Хидэтаде почти вплотную и наклонился к самому его лицу:

— Кониси прикрывает свою задницу и трясется за каждого своего никчемного солдата. А Мицунари… Он болван, лезущий не в свое дело и ни черта не понимающий в войне. Но он не предатель. Запомни это хорошенько.

Хидэтада кивнул и тут же отрицательно помотал головой:

— Вы… ошибаетесь, я не ищу предателей. Я… правда, хочу понять. Понять, почему его светлость… потерпел поражение…

Лицо Киёмасы перекосило. Он схватил Хидэтаду за плечи и тряхнул:

— Не смей, никогда не смей так говорить! Не господин Хидэёси потерпел поражение! Мы! Те, кому он доверил свою мечту, мы подвели его! Покрыли его имя позором! Он верил нам, понимаешь?! Ты понимаешь это? Он должен был приказать мне умереть еще тогда, на том совете… Но… Знаешь, почему я еще жив? Знаешь?

Хидэтада опять помотал головой. Он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не прервать этот поток. Он чувствовал, что слова Киёмасы исходят из глубины его души.

— Не знаешь… а я тебе скажу. Потому что ничего пока не кончено. Я верю, что еще есть надежда. Поэтому, только поэтому я все еще нужен его светлости. Проклятие… чего сидишь и смотришь? Я же просил налить еще!

— Я налил, господин Като, да только вы уже выпили.

— Да?.. А я не заметил. А-а, парень, ты врешь. Ты сам все выпил, так? Пока я смотрел в другую сторону. Но тут еще достаточно… А вот еда закончилась…

Киёмаса отвернулся к проему, раздумывая позвать слуг, и Хидэтада в это время наполнил чашки.

Киёмаса снова обернулся и озадачено на них уставился.

— О! Я же говорил! Ты большой хитрец, юный Токугава, — наконец рассмеялся он.

С улицы раздался негромкий стук деревянных подошв.

— Смотри-ка… Женщина, ты просто на удивление вовремя! — Киёмаса вскочил, подошел к проему и откинул одеяло.

Служанка поклонилась настолько низко, насколько ей позволял поднос в руках, и прошла в комнату. Опустилась на колени и стала расставлять на столике закуски и столовые приборы. Следом за ней вошла девочка лет двенадцати-тринадцати на вид. В руках она сжимала бадью с сакэ, довольно тяжелую и объемную. Она поставила ее рядом с той, что уже имелась на столике, и тут же, мелко семеня, юркнула за порог, опустилась на колени и спрятала лицо.

— Дочь? — Киёмаса махнул рукой в сторону девочки.

— Да, господин… — служанка опустила голову, как могла низко.

— Старшая?

— Да, господин, — женщина сделала попытку подняться.

— Куда собралась? Я разве разрешал тебе уходить?

Плечи служанки мелко затряслись. От порога послышался тихий всхлипывающий звук.

Киёмаса резко повернулся и подошел к девочке.

— Голову подними.

Девочка медленно подняла вверх испуганное личико. В ее глазах стояли слезы.

— Красивая, — Киёмаса криво усмехнулся. И, продолжая усмехаться, подошел к полкам у противоположной стены. Наклонился, покопался в одном из ящиков и вытащил оттуда связку монет. Затем вернулся к трясущейся от страха служанке. Сунул ей связку в руки и снова уселся рядом с Хидэтадой.

Женщина с ужасом уставилась на монеты. Потом подняла голову и ошарашенно посмотрела на Киёмасу.

— Купишь девке яркий наряд. И заколки. И сладостей остальным. Поняла?

— Д-да… господин, благодарю вас, господин, — женщина принялась быстро и часто кланяться.

— Я не понял, почему вы обе еще здесь?

Служанка вскочила и выбежала из комнаты, схватив попутно девочку за руку. Киёмаса посмотрел им вслед и покачал головой:

— Видал?

Хидэтада, уже не сдерживая улыбку, беззвучно рассмеялся.

— Чего хохочешь? Думаешь, им тут за меня доплачивают?

— …А он голову задрал и орет: «Я буду преследовать тебя, пока в моих жилах есть хоть капля крови!» Ну, я отсек ему ноги и кинул меч. И ты знаешь — он не соврал! — Киёмаса расхохотался и выронил пустую чашу. — Эй! Ты меня слушаешь? Или спишь?

— Да?.. — Хидэтада дернул головой и слегка покачнулся, — нет… я… задумался просто.

Киёмаса придвинулся и хлопнул юношу по плечу:

— А ты не думай, ты наливай. И молчишь все время. Не верю, что ты не знаешь ни одной смешной истории.

Хидэтада поморгал и нашарил на полу перевернутую чашку. Поднял ее, задумчиво повертел, зачерпнул ковшиком сакэ, медленно понес, чтобы не расплескать, но все равно умудрился пролить часть содержимого себе на рукав.

— Во-о!.. Я же говорил, что они только мешают. Давай сюда! — Киёмаса выхватил из его рук чашку и тут же осушил. — История!

— Да… я думаю.

— Если ты будешь долго думать, мне окончательно станет скучно. Давай, пока ты думаешь, я расскажу, как Мицунари подцепил блох?

— Блох?! — Хидэтада прыснул сакэ и старательно вытер лицо рукавом. Глаза его округлились.

— Ну да. Блохи, мерзкие твари, хуже китайцев! — Киёмаса снова рассмеялся и демонстративно почесался в нескольких местах.

Хидэтада хихикнул:

— Это в Корее, да?

— Я не знаю, кто там прыгал на Мицунари в Корее… — Киёмаса сделал паузу, чтобы подчеркнуть двусмысленность своих слов, но Хидэтада никак не отреагировал, поэтому он продолжил: — Он все в штабе отсиживался, там ему, небось, фуро[12] в спальню приносили, где уж нам… Нет, это давно было. Мы тогда под Такамацу стояли. Слышал эту историю?

— Да! Знаменитая водная осада, гениальная задумка его светлости и…

— Да, да, — перебил его Киёмаса. — Так вот, грязища, дожди, воды полно, а вымыться толком негде. Все чесались, одежду стирали, как придется. И только Мицунари ходил все время чистенький и причесанный, словно по двору замка прогуливался. И к нам не подходил, разговаривал на расстоянии. Ох, мы на него злились тогда. Седзю, помню, подбил нас в него грязью кидать, но случайно своему отцу попался. Как нас отчитали! — Киёмаса хмыкнул. — Но я не об этом. Так вот, приходит как-то Мицунари с докладом к его светлости, мы на земле сидим, а он стоит, как натянутая тетива, и медленно так вещает. Прямо словно проповедь читает, лицо каменное и взгляд, как будто он пришел истину до нас до всех донести. Его светлость послушал, махнул рукой: иди, дескать. Ну, Мицунари и вышел, высоко подняв голову. Вышагивал, как в строю на параде. Тут мы не выдержали уже. Нас тоже отпустили, и мы потихоньку за ним пошли — решили, что сейчас уж точно в грязи изваляем, чтобы не задавался так. Смотрим, а он за кусты зашел и как давай там чесаться. Тут уж мы сами в грязь и попадали!

Хидэтада откинулся назад в приступе хохота, потерял-таки равновесие и упал на спину. С трудом перевернулся и снова сел, не переставая смеяться. По его щекам потекли слезы, которые он старательно принялся вытирать рукавом.

— Вы… давно не любите Исиду Мицунари? — всхлипывая, проговорил он.

— Что? — Киёмаса нахмурился. — Не люблю? Что он, девка, любить его? Или, может, печеный угорь?

Он навис над все еще всхлипывающим от смеха Хидэтадой и тихо прошипел:

— Голову в задницу затолкаю тому, кто тронет этого дурака. А надо будет — сам ему шею сверну, так и знай. Кониси… Укита… Вот что бывает, когда вместе собираются те, кто любит подумать. Где моя история?! — внезапно рявкнул он над ухом Хидэтады.

Хидэтада вздрогнул и подскочил от неожиданности:

— Я… я только сплетни столичные знаю. А со мной ничего интересного и не было никогда. По крайней мере, смешного.

— Эх ты… — Киёмаса покачал головой и отодвинулся. — О, ты опять врешь! А ну-ка, расскажи, за что тебя твой приятель Юкинага в реку скинул?

— Вы знаете об этом? — Хидэтада округлил глаза.

— Конечно. Нагамаса мне жаловался на этого балбеса. Вот с кем вечно что-то приключается. Я тебе потом расскажу.

— Да там… из-за стихов все вышло. Ему не понравились мои стихи.

— О как! Юкинага у нас в тонкие ценители поэзии записался, надо же, — Киёмаса иронично вздернул бровь, — а ты у нас, выходит, поэт?

Хидэтада отчего-то смутился и потупил взгляд:

— Что вы… какой я поэт. Так… входит в обязательное обучение… И это и не стихи были, если честно. Просто Юкинага счел их оскорбительными.

— Оскорбительными? Ну-ка… давай и я послушаю. Только не говори, что забыл, — тон Киёмасы стал угрожающим.

— Нет… помню, просто…

— Что — просто? Я не Асано Юкинага, и речки здесь нет. В крайнем случае суну тебя в бочку ногами вверх.

— Не сунете! — сверкнул глазами Хидэтада.

— Рассказывай!

— Перо куропатки

Выглядит так же, как перья сокола.

Да высоко не взлететь

На нарисованных крыльях[13].

Киёмаса задумался и тут же разразился хохотом.

— Слушай, поэт. Если сейчас ты так же смешно придумаешь про меня, обещаю: твоя голова останется сухой.

— Про вас?

— Про меня! — Киёмаса снова придвинулся и положил руку на плечо Хидэтады, слегка придавив: — Или боишься?

— Ничего я не боюсь, — Хидэтада дернул плечом, сбрасывая руку, и потянулся за ковшом. — Только надо еще выпить.

— А, вот это ты дело говоришь! — обрадовался Киёмаса и протянул чашку.

Хидэтада налил им обоим, на этот раз не пролив, и задумался, уставившись в чашку. Потом залпом выпил, выдохнул и поднял глаза к потолку:

«Мне доводилось слышать,

Будто бы щель «мужского копья» зовут

«Глазом Змеи»[14].

Киёмаса поперхнулся сакэ, швырнул чашку на пол и оглушительно захохотал:

— А неплохие у тебя… учителя стихосложения. Я бы у них… тоже поучился.

— Я слышал: вы не любите стихов.

— Глупости. Я не люблю китайских стихов. Это которые… — и Киёмаса закатил глаза, поднял руки вверх и медленно продекламировал:

«Летела черепаха над забором

Огромный хрен —

Такая прекрасная осень».

— Сидят одни умники и делают вид, что в этом бреде есть великий смысл. А другие умники делают вид, что его понимают. Ужасно бесит. А стихи я люблю. И песни тоже, — Киёмаса опустил руки, прикрыл глаза и внезапно затянул:

«Напрягая все силы, плывем мы по морю Цукуси,

Раздвигая волны.

А если ты, храбрец,

Будешь бить врага и не вернешься,

То станешь после смерти героем, защищавшим страну.

Бог храма Хакодзаки, где ты клялся,

Знает о доблести

Японского духа».

Он пел долго, слегка раскачиваясь, а после того как закончил песню, открыл глаза. Хидэтада сидел, уронив голову на грудь. Киёмаса протянул руку и толкнул его в плечо. Юноша упал, вытянулся и подсунул руку под голову.

— Мальчишка… — усмехнулся Киёмаса. Ему вдруг стало нестерпимо жаль молодого Токугаву. В свои шестнадцать парень имел все, о чем мог бы только мечтать человек. Никогда не знал ни голода, ни обид. Роскошные одежды, красивые женщины, лучшие учителя, почет и уважение с самого детства. А главного не было. Того, о чем мечтает любой мальчишка, что снится даже сыну крестьянина по ночам, — воинской славы. И, конечно, страха смерти в первом серьезном бою, когда понимаешь — вот она какая, смерть. Слез над убитыми друзьями. Опьяняющего счастья, когда держишь в руках отсеченную голову врага. И гордости, когда преклоняешь колено перед господином, чтобы получить из его рук заслуженную награду. И каменной тяжести поражения, когда тебе кажется, что никакая кровь и боль никогда не смоют это чувство с твоей души, а рука сама тянется к поясу. Это настоящая жизнь, а Хидэтада был ее лишен. Понимал ли его отец, что лишает сына того, что сам сполна получил в юности? Киёмаса этого не знал. Но пообещал себе, что если будет прощен и его светлость даст ему возможность загладить вину и исправить ошибки, он будет просить отпустить мальчишку с ним. Как упросил когда-то Асано Нагамасу.

Киёмаса усмехнулся, сдернул с дыры в стене одеяло и некоторое время смотрел на освещающую комнату половинку луны. Потом хмыкнул и накрыл мирно спящего на полу Хидэтаду.

* * *

Хидэёси не любил вставать рано. Давным-давно, в юности, он подскакивал едва ли не с первыми лучами солнца — дела, запланированные еще с вечера, выдергивали его из приятной пелены сна. Тело и разум требовали действий, немедленных действий, словно время вытекало у него между пальцами.

Сейчас все изменилось. Долго не желали открываться глаза, голова по утрам была тяжелой, будто вечером он не ложился в постель после теплой ванны с расслабляющими тело травами, а кутил с друзьями до полуночи. Старость. Она надвигалась медленно и неумолимо, тот самый песок времени, который никак не удержать в ослабевших ладонях. Но, несмотря на то что времени и правда оставалось до обидного мало, Хидэёси ценил эти минуты после пробуждения: когда ты еще не встал и нежишься в постели, не так сильно ощущается предательская немощь тела.

Он все чаще спал в одиночестве. Упругие тела юных красавиц больше не согревали его тело и душу приятным возбуждением, скорее мешали насладиться ночной прохладой и тишиной. Его раздражал запах их благовоний, звук дыхания и даже стук сердца.

«Это просто летняя жара, ничего более. Начнутся дожди — и мне сразу станет лучше». Хидэёси потянулся и сел, отпинывая ногами шелковое покрывало. И недовольно пробормотал:

— Мицунари, я заставлю тебя сожрать твои же сандалии, если это не что-то срочное.

Двери бесшумно разъехались в сторону, и в спальню, как тени, впорхнули две служанки. Одна несла на подносе чашу с отваром лечебных трав, а вторая держала аккуратно свернутое алое с золотом кимоно так, словно это была драгоценная хрупкая ваза. Они опустились на колени, и Хидэёси принял чашу из рук служанки, позволив второй накинуть алый шелк себе на плечи. И жестом приказал обеим выйти. Девушки исчезли так же тихо, как и появились.

— Ну и долго ты будешь протирать коленями циновку в коридоре?

— Прошу прощения, ваша светлость, — Исида Мицунари простерся на полу в дверях, — я ожидал, когда вы закончите с утренним ритуалом и будете готовы меня принять.

Хидэёси проглотил кисловатый отвар и махнул рукой:

— Иногда мне кажется, что ты издеваешься надо мной…

— Ваша светлость! — Мицунари вскинул голову и так и остался стоять, опираясь на руки и широко раскрыв изумленные глаза.

— Да, да… Чему ты удивляешься? Мой утренний ритуал, как ты выразился, что-то слишком часто стал выглядеть так: ты приходишь под дверь, сопишь там, дышишь, шуршишь чем-то. Наверняка, чем-то невероятно важным. Именно тем, что меня, по твоему мнению, должно очень заинтересовать с самого раннего утра. Что у тебя сегодня? Интересный и увлекательный налоговый отчет за текущие полгода? Который никак не может подождать до обеда? Или список чиновников, которых ты подозреваешь в растрате? Ты вообще спишь когда-нибудь?

— В-ваша светлость… Я вовсе не хотел, я пришел…

— Я вижу, что ты пришел, Мицунари, у меня пока еще все в порядке с глазами. Помоги мне одеться.

Мицунари снова поклонился, поднялся и подошел к постели, почтительно встав рядом. Хидэёси медленно поднялся и раскинул руки в стороны. Кимоно соскользнуло с плеч и упало на футон.

— Прошу прощения, но то, что я хочу сообщить вам, действительно важно, — Мицунари сложил в угол ночную одежду Хидэёси и теперь старательно завязывал узел на поясе его кимоно. Хидэёси вздохнул и опустил руки.

— Тогда проводи меня в сад. Здесь ужасно душно.

— Да, ваша светлость, но…

— Что — но?

— Вы не допили ваше лекарство, — Мицунари взял с подноса чашку и протянул ее Хидэёси.

— Оно кислое, вот, попробуй сам, — Хидэёси скривился.

— Я знаю, ваша светлость, — Мицунари поклонился, не выпуская чашку из рук. Он даже не опустил ее — продолжал держать на вытянутых руках.

— Ты просто кошмарный зануда, давай сюда! — Хидэёси выхватил ее у Мицунари, зажмурил глаза и выпил содержимое одним глотком. А затем демонстративно перевернул и потряс. — Видишь? Пусто! Все? Ты теперь мне разрешишь спуститься в сад?

Утренняя прохлада бодрила. А может, это начал действовать отвар. Впрочем, какая разница? Хидэёси сладко потянулся, спускаясь с крыльца в тень кустарников и деревьев, образующих нечто, похожее на беседку. Там, под густой листвой, скрывались небольшой столик и подушки на низком деревянном настиле. Хидэёси уселся на одну из них и зевнул.

— До сих пор ощущаю этот мерзкий вкус. Принеси мне дыню.

— Я сейчас распоряжусь, ваша светлость.

— Распоряжу-усь, — протянул Хидэёси, передразнивая его, — пойди и найди хорошую спелую дыню. И принеси сюда. Твои неотложные дела подождут, пока ты ее почистишь. Ты ведь не разучился чистить дыню, а, Мицунари? — он подмигнул.

— Что вы, ваша светлость, — Мицунари едва заметно улыбнулся одними губами, — принести вам что-нибудь еще?

— Что угодно, лишь бы оно не напоминало финансовый отчет, — Хидэёси рассмеялся и жестом отпустил Мицунари. Тот поклонился и исчез в листве.

Хидэёси прикрыл глаза. Может, ему стоит приказать постелить себе прямо здесь? Или в чайном домике возле реки? Он со вздохом отмел эту мысль. Мицунари притащит туда вооруженную охрану из пяти десятков гвардейцев, и они всю ночь будут звенеть оружием и скрипеть доспехами. Он уже давно убедился, что Мицунари теряет всякое понятие о границах, когда речь заходит о его, Хидэёси, безопасности или здоровье. Впрочем, это распространялось гораздо шире. Хидэёси не исключал, что если спросит точное число лепестков на цветах в своем саду, то Мицунари без запинки выдаст точную цифру. И ничего не нужно будет проверять. За все эти годы Хидэёси привык, что Мицунари не ошибается практически никогда…

…Если бы это касалось всех вопросов… Хидэёси вздохнул и устроился поудобнее. Он знал, что долго ждать не придется.

И точно. Не успел он толком погрузиться в размышления, как послышался шорох шагов и Мицунари уже склонился над столиком, опуская на него блюдо с аккуратно нарезанной дыней. В том, что он резал ее сам, можно было не сомневаться: все дольки были абсолютно одинаковыми. Хидэёси наклонил голову, рассматривая Мицунари. Вот уж кого не коснулось дыхание времени… Этот человек почти не изменился за все те годы, которые Хидэёси его знал. Все та же безукоризненно прямая спина, аккуратные ухоженные руки с округлыми розовыми ногтями. Тщательно, волосок к волоску уложенная прическа. И ни малейшего намека на седину. Те же движения, никакой суетливости, даже когда Мицунари выглядит изумленным или испуганным. И тот же взгляд, слегка настороженный и проницательный. Хидэёси усмехнулся. Его верный, идеальный Мицунари.

— Садись, — Хидэёси потянулся к блюду с дыней, взял дольку и отправил ее в рот. Тщательно пожевал и зажмурился, довольный.

— А теперь рассказывай.

Мицунари сел напротив и, слегка помедлив, произнес:

— Речь пойдет о юном господине Токугаве, ваша светлость.

Хидэёси хмыкнул. Мицунари никогда не называл Хидэтаду по имени, даже когда тот был совсем ребенком. Только «юный господин Токугава» и никак иначе. Ничем другим он не выдавал больше своей неприязни, но Хидэёси был уверен, что Мицунари не нравится Хидэтада. И чем дальше, тем больше росла эта уверенность. Хидэтада с Мицунари был настолько же изысканно вежлив, и Хидэёси подозревал даже, что между ними когда-то давно уже произошло нечто такое, что поселило в их сердцах обоюдную неприязнь. Можно было предположить, что Мицунари перекладывает на сына отношение к его отцу, но с Иэясу он вел себя совершенно по-другому. И в юности, и сейчас. Хидэёси не спрашивал о причинах ни того, ни другого, ему просто нравилось наблюдать.

— Да?.. — он отвлекся от своих мыслей, — так что же у нас опять натворил юный господин Токугава? Снова пил всю ночь с моим племянником?

Слово «племянник» Хидэёси особенно подчеркнул. То, что кто-то по своей вине впал в немилость, вовсе не отменяет уз родства.

— Ваша светлость… — Мицунари едва слышно вздохнул, — вы и в прошлый раз не отнеслись серьезно к моим словам. И, тем не менее, я бы хотел вам напомнить, что да, несколько дней назад юный господин Токугава принял посланника от рода Асано и немедленно выехал в их поместье. Где провел ночь и вернулся к себе только к обеду. А вчера… — глаза Мицунари засветились торжеством, — вчера юный господин Токугава, воспользовавшись паланкином с вашим гербом, тайно посетил находящегося под стражей Като Киёмасу. И оставался у него с середины стражи змеи до конца часа кота[15]. Как только мне доложили об этом, я немедленно отправился к вам.

— Вот как… — протянул задумчиво Хидэёси. Он приказал содержать Киёмасу под стражей, потому что очень сильно на него разозлился. Он понимал, что это излишне, достаточно было одного приказа, но ему хотелось сполна продемонстрировать Киёмасе свое недоверие. Понимал ли это Мицунари? Или принял за чистую монету?

— И?..

Мицунари удивленно поднял брови:

— Вы действительно не находите в этих действиях ничего подозрительного? В течение нескольких дней юный господин Токугава посещает двоих людей, вызвавших ваш гнев и находящихся под арестом…

— …И, по странному совпадению, фигурировавших в так рьяно защищаемом тобой докладе, а, Мицунари? Тебе это беспокоит?

— Нет, ваша светлость, — Мицунари посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был абсолютно спокойным. — Господа Асано и Като могут считать себя оскорбленными и быть недовольными принятым вами решением.

— …И в связи с этим сговариваются против меня, используя в качестве посредника наследника семьи Токугава? Ты это имеешь в виду?

— Нет, ваша светлость, — Мицунари снова вздохнул и, не отводя взгляда, медленно произнес: — Я имею в виду, что, возможно, господин наследник семьи Токугава использует их недовольство.

— Так… — Хидэёси взял с блюда еще один кусочек дыни и принялся старательно его жевать. — Мицунари, а ты помнишь, сколько лет Хидэтаде?

— Да, ваша светлость, — без заминки ответил Мицунари. — В этом же возрасте господин Иэясу выступил с авангардом из пятисот человек и захватил несколько приграничных крепостей семьи Ода. А годом позже заключил союз с господином Одой Нобунагой, отказавшись от вассалитета клана Имагавы. Я умоляю вас, ваша светлость! Отнеситесь к этому делу со всей серьезностью. Ведь речь идет о ваших близких родственниках, пусть даже и вызвавших ваше недовольство.

Мицунари поклонился так низко, что коснулся лбом досок настила.

Хидэёси нахмурился и задумался. Насколько же все-таки хорошо Мицунари его знает. Иногда даже казалось, что этот человек читает его мысли. Хидэёси похлопал его по плечу и ободряюще улыбнулся.

— Ты слишком недоверчив, Мицунари. Тебе везде мерещатся то заговоры, то обман, то мошенничество. Что еще придет в твою голову? Что Хидэтада пытается отравить меня своим чаем? Или, пользуясь правом носить оружие наедине со мной, перережет мне горло и тайно сбросит тело в реку?

Мицунари поднял голову. В его глазах отразился настоящий ужас:

— Ваша светлость!

Хидэёси рассмеялся и похлопал Мицунари по щеке.

— Ваша светлость… Прошу, умоляю вас, разрешите мне всецело расследовать это дело. Может, вы и правы, и я гоняюсь за туманом, но что если я не ошибаюсь в своих подозрениях?

Хидэёси снова задумался. А потом взял с блюда кусочек дыни и сунул его в рот Мицунари.

— Хорошо, если тебе так будет спокойнее. Докладывай мне обо всем, что удалось узнать. Но, знаешь что, Мицунари? — он внимательно посмотрел на вассала. — Если ты поссоришь меня с Иэясу, я пришлю ему твою голову в подарок, в качестве знака примирения.

Хидэтада шел по дорожке, стараясь держать спину ровно. После того как он принял сначала горячую ванну, а потом облился ледяной водой по совету господина Киёмасы, он чувствовал себя намного лучше, но все равно предпочел бы полежать до вечера где-нибудь в теньке. Но визит к его светлости был назначен на полдень, и даже немного опоздать Хидэтада позволить себе не мог. При виде завтрака его едва не стошнило, да и времени уже оставалось очень мало, поэтому Хидэтада ограничился лишь приведением себя в относительный порядок.

…И очень обрадовался, когда узнал, что его светлость примет его в саду. Находиться в помещении сейчас было для Хидэтады пыткой.

— О… Мицунари, взгляни-ка… а вот и наш заговорщик! — Хидэёси приветственно махнул рукой и покосился на почти пустое блюдо. — Вот незадача, а дыню-то мы с тобой всю съели. Ну, ничего. Хочешь, можешь прямо сейчас спросить у него, где он провел эту ночь? — Хидэёси усмехнулся и снова подмигнул Мицунари. И вдруг выразительно хмыкнул, глядя, как приблизившийся к ним Хидэтада медленно опускается на колени.

— …А впрочем, это излишне, не находишь? Мальчик мой, не желаешь ли поведать нам, кто это так жестоко с тобой обошелся?

Хидэтада выразительно посмотрел на Мицунари. Тот поймал его взгляд и слегка сощурил глаза.

— Ваша светлость, я приношу вам свои глубочайшие извинения и умоляю простить меня за то, что я решился появиться перед вами в подобном виде. Но я бы никогда не посмел лгать вам, сказавшись больным, — сказал Хидэтада.

— Нет, ты посмотри на это, Мицунари. Светлая мысль не напиваться перед визитом ко мне даже не посетила его голову. Подумай об этом на досуге.

— Ваша светлость. Я бы никогда не позволил себе настолько отвратительно поведения, — Мицунари поклонился, выпрямился и посмотрел на Хидэёси с некоторым недоумением. Хидэёси закатил глаза.

— А, забудь. Кроме того, это моя вина. Ведь в отсутствие родного отца именно я должен следить за поведением и здоровьем мальчика. А получается, что моя родня его спаивает… что я скажу Иэясу?.. — Хидэёси сокрушенно развел руками.

Хидэтада густо покраснел и опустил глаза.

— Мицунари, оставь нас. Я не хочу смущать этого юношу и в присутствии посторонних исполнять… хм… свой отцовский долг. И распорядись, чтобы принесли холодной воды, — Хидэёси не сдержался и откровенно рассмеялся.

Мицунари поклонился нарочито медленно, показывая, что он все понял, поднялся и вышел. Отойдя немного, на расстояние, с которого сидящие в беседке его уже не могли видеть, он махнул рукой. К нему тут же приблизился слуга и низко поклонился.

— Отнесешь воды его светлости. И держись поблизости. Смотри внимательно. Если его светлость прикажет принести чайные приборы — потом возьмешь чашку, из которой он пил, и отнесешь моему лекарю. Все запомнил?

— Да, мой господин, — слуга снова поклонился и исчез в листве сада.

— Ну, не томи, рассказывай! — Хидэёси посмотрел на Хидэтаду, всем своим видом выражая нетерпение.

— Ваша светлость… господин Киёмаса был бы счастлив узнать о том, что вы помните о нем.

— Та-ак… — произнес Хидэёси и прижал ладонь к подбородку, — ты, я смотрю, совершенно очарован им. Э-эх… мне бы зажигать такую страсть в сердцах красавиц, как он — в сердцах юношей.

Затем, став серьезным, он придвинулся к Хидэтаде и положил руку на его макушку.

— Надеюсь, ты не забыл, для чего я тебя к нему отправлял?

— Нет, ваша светлость, — Хидэтада опустил голову, не смея поднять взгляд.

— Ну? Что он сказал? Отвечай.

— Простите, ваша светлость…

— Простите?! — Хидэёси повысил голос. — Хватит уже лепетать. Даже если он назвал меня выжившим из ума стариком — говори. Нечего его покрывать. И… — голос его внезапно смягчился, — обещаю, что его слова никак не повлияют на его участь. И ты тоже не бойся, — он ободряюще улыбнулся, — или тебе настолько плохо? Сейчас принесут воды.

— Нет, ваша светлость, простите… Господин Киёмаса считает себя виновным в том, что произошло в Корее. И не ищет для себя оправданий. Но…

— Что?

— Он считает, что войска были выведены преждевременно.

— Вот оно что… — Хидэёси убрал руку, поднял глаза к свисающим гроздьям акации и, медленно раскачиваясь, сказал: — То есть, он считает, что мой приказ был ошибкой. И что я не должен был вступать в переговоры с Китаем? Так?! Отвечай!

— Не так… не совсем… возможно, он имел в виду, что вас ввели в заблуждение…

Хидэёси с размаху треснул кулаком по столу. Подходящий как раз в это время слуга вздрогнул и выронил поднос. Хидэёси обернулся и рявкнул:

— Вон отсюда, идиот криворукий!

Слуга часто закивал и бросился бежать. В спину ему врезалось блюдо, остатки дыни разлетелись по кустам.

Хидэёси оперся локтями о стол и обхватил голову руками.

— Никому ничего нельзя поручить… — тихо прошептал он. — Почему так, Хидэтада, скажи мне, почему? Войну проиграли, загородную резиденцию мне до сих пор не достроили, даже воды принести нормально не могут! В какое такое заблуждение меня ввели? И кретин Вакидзака не просрал к морским ёкаям флот какому-то корейскому выскочке? Или Кониси не вышвырнули за шкирку из Пхеньяна? А Като? Чем занимался он? Обустраивал свои новые земли? Или бежал, поджав хвост, от дикарей? А? Он тебе про это не рассказывал, нет?

Хидэтада потупился еще сильнее.

— Он… говорил, что захват Чинджу стал бы переломным этапом в этой войне…

— Молодец Като Киёмаса! Он у нас величайший полководец столетия! Он взял Чинджу! И, разумеется, был готов двигаться дальше! Без припасов! Без войска! Один! С копьем наперевес и моим именем на устах!

— Но, ваша светлость, тот доклад…

— Да плевать я хотел на этот идиотский доклад! Меня тут все за дурака держат? Все, а, Хидэтада?!

Снова появился слуга, на этот раз уже другой. Быстро проскользнул под заплетенную лианой арку, поставил на столик поднос и также быстро скрылся. Хидэёси приподнял голову и внезапно расхохотался так, что из его глаз брызнули слезы:

— Вода, Хидэтада! Смотри, у тебя, наконец-то, есть вода! Видишь, не все еще потеряно! Завтра же прикажу, чтобы готовили переезд в Фусими. А то эта жара меня доконает.

Он схватил кувшин с водой и принялся оттуда жадно пить. Напился и протянул его Хидэтаде, игнорируя чашки.

— Но, ваша светлость… — Хидэтада с поклоном принял кувшин. — Фусими… там еще даже не начались отделочные работы…

— Аа… — отмахнулся Хидэёси, — будем спать на земле под кустами. Поедешь со мной, Хидэтада? Должен же кто-то безжалостно разить своим мечом мух и комаров, чтобы они меня не сожрали?

— Конечно, ваша светлость. Я всегда буду рядом с вами, куда бы вы ни направились, — Хидэтада наконец-то смог сделать глоток холодной воды и поклялся мысленно, что большего никогда не возьмет в рот ничего крепче этого напитка.

* * *

Хидэтада развернул коня и двинулся вдоль кортежа в обратном направлении. Лицо его было сосредоточенным — он старался не упустить ни одной мелочи. На его взгляд, охраны было слишком мало, зато женщин в красивых развевающихся нарядах — недопустимо много. В случае чего они будут сильно мешать.

— Куда ты все время бегаешь, а? — Хидэёси высунулся из паланкина и рассмеялся.

— Ты нацепил на себя боевые доспехи, словно собрался на войну, а не на прогулку в пару ри[16].

— Ваша светлость, — Хидэтада слегка нахмурился, — я не могу себе позволить отнестись к защите вас и господина Хироимару безответственно.

— Хе-хе-хе! — Хидэёси запрокинул голову. — А ну-ка, посмотри мне в глаза! А то я подумаю, что вместо тебя в этих доспехах — Мицунари. Брось, не надо передо мной прикидываться. Мы-то с тобой оба знаем, зачем ты натянул доспехи и взгромоздился на коня.

— Ваша светлость… — Хидэтада смущенно опустил взгляд.

Хидэёси расхохотался:

— Ладно, не красней так. Ты и правда выглядишь очень мужественно. Ох, Мицунари весь распушится, когда узнает…

— Не могу с ним не согласиться, на этот раз… — пробормотал Хидэтада.

— Глупости, — Хидэёси вмиг стал серьезным. — Это прекрасная идея. Основная процессия отбыла в Фусими два дня назад, если бы кто-то хотел напасть на меня, то это бы уже произошло. А таких процессий, как наша, только сегодня движется по этой дороге четыре. А я официально уже давно прибыл.

— Да, вы правы, ваша светлость. Просто я переживаю…

— Ты молодец, Хидэтада, не теряешь бдительность. Расслабься, мы будем в Фусими самое большее через час. Надеюсь, праздничный банкет уже готов… — Хидэёси мечтательно закатил глаза. — Столы накроют прямо вокруг пруда. Должны сделать навесы от солнца, ну, или если боги благосклонны к нам, то от дождя. Вечером будет фейерверк. А госпожа Го наверняка выйдет встречать нас… и тогда-то она увидит тебя на коне и в роскошных доспехах!

— Ваша светлость!

Громкий хохот потряс паланкин. Словно эхо, откуда-то из глубины отозвался детский плач.

— Хирои, Хирои! Чего ты раскапризничался? Ну-ка иди к своему папе, смотри какой у нас блестящий красивый охранник! — Хидэёси откинул полностью занавеску, пересаживая малыша на колени.

Хидэтада улыбнулся.

— А ну-ка, Хидэтада, слезай с коня! Эй, остановитесь!

— Остановиться! — громко скомандовал Хидэтада, и процессия замерла. Он соскочил с коня и подошел к паланкину. Хирои замолчал и уставился на него удивленными глазенками.

— О, смотри, ты ему нравишься! Или это твои доспехи? Наш малыш — настоящий воин, ему нравятся боевые доспехи. Давай, Хидэтада, возьми его! Посадим моего сына на коня! А, Хирои? Представляешь, как удивится мамочка, когда ее малыш прискачет на коне?

Хидэтада взял на руки ребенка и осторожно усадил в седло. Хирои тут же вцепился ручками в лошадиную гриву и звонко рассмеялся.

Хидэёси расхохотался в ответ. На его глазах появились слезы:

— Мой сын… вот это воистину мой сын!

Где-то в глухой листве ухнула сова. Потом еще и еще раз. Хидэтада замер, прислушиваясь, потом его глаза округлились, и он резко сдернул Хирои с седла и прижал к груди. И тут же заорал что есть сил:

— Нападение! Перестроиться!

Хирои от испуга опять заревел. За спиной удивленно вскрикнул господин Хидэёси.

И тут же женщины, сопровождающие кортеж, окружили Хидэтаду плотным кольцом, вскинув руки, словно в странном танце. Их длинные рукава колыхались, как от дуновения ветра, и над дорогой повисла мертвая тишина. И в этой тишине Хидэтада услышал тихий свист.

Две женщины упали на землю, а остальные снова плотно сомкнули ряд. Хидэтада, по-прежнему прижимая к груди рыдающего Хирои, выхватил меч. Да только толку от него, если он даже не видит противника?! Хидэтада застонал сквозь зубы от чувства собственного бессилия. Какой смысл в любой охране, когда смерть прилетает из теней? Сколько там, в густой листве, его собственных людей? Их кортеж должны были сопровождать пятеро. Живы ли они? По крайней мере, успели предупредить.

Откуда-то сверху на землю шлепнулось затянутое в черное тело. Похоже, там, наверху, шел невидимый глазу бой. Одна из женщин внезапно опустила руку, и Хидэтада увидел на мгновение мелькнувшую совсем близко темную тень. И снова услышал звук падающего тела.

— Отойдите от меня! Защищайте Хирои! — услышал он откуда-то издалека пронзительный крик господина. Проклятье!.. Знать, хотя бы, сколько их, этих невидимых врагов. Смогут ли они продержаться до подхода следующей процессии? И поможет ли это?

Еще три женщины молча опустились на землю. И Хидэтада понял, что может сделать сейчас только одно. Он упал на колени, мысленно радуясь, что надел доспех, и наклонился как можно ниже, крепко сжимая кричащего малыша. И выставил вперед меч. В этот момент сквозь поредевший круг женщин он наконец увидел черные тени, словно в ночном кошмаре скользящие к ним. И, вскрикнув от внезапно накатившей на него бессильной ярости, в досаде ударил рукоятью меча по земле.

И земля отозвалась ему.

* * *

Мальчонка оказался и впрямь шустрый и упертый. Правда, из неумелых маленьких рук палка вылетала почти при каждом ударе, но малыш, словно юркий зверек, бросался к ней и снова вцеплялся изо всех сил.

— Не так, — Киёмаса едва ли не в открытую улыбался. — Не сжимай. Представь, что это птица: сожмешь крепко — раздавишь, ослабишь пальцы — улетит. Понимаешь?

Мальчик молча кивнул и выставил палку вперед.

— Ну, давай, убей меня! — Киёмаса слегка шевельнул кистью, и «оружие» снова вылетело из рук мальчишки, а сам он, прокатившись по земле, шлепнулся на задницу и принялся отчаянно трясти отбитой рукой.

— Заревешь — в следующий раз ее сломаю, — Киемаса не уточнил, что имеет в виду, руку или палку, но мальчик быстро закивал, явно сдерживая слезы, и поднялся на ноги.

Эта женщина, служанка, теперь приходила каждый день. Не пряталась, просто старалась не поднимать голову. Возможно, она оказалась единственной, кто смог справится со страхом перед ним, а может быть, надеялась получить еще денег. Ко второй версии Киёмаса склонялся больше. С того дня, когда его посетил Хидэтада, Киёмасу постоянно преследовала невыносимая скука. Где-то глубоко в сердце он уже ощутил, что это заключение временно, и с нетерпением ждал того момента, когда оно завершится. От скуки же он иногда разговаривал с женщиной, пока она расставляла еду или убирала со стола. Новости — вот что интересовало его. То, что происходит за стенами поместья, где его держали под стражей. Воинов, охранявших его, он до сих пор так и не увидел. О чем очень сожалел. Да, им приказали его охранять, но разве это повод отказывать ему в компании? Ну что стоило их командиру взять пару шестов и зайти пораньше с утра? Любому дураку очевидно, что он не намерен бежать. А захотел бы — разве остановила бы его охрана, пусть даже в сотню воинов?

— Ваш завтрак, господин.

— Не лезь, женщина, — рявкнул Киёмаса, не оборачиваясь, — не видишь, мы еще не закончили?

Пару дней назад служанка появилась не с дочерью, а с сыном — парнишкой лет семи-восьми. В отличие от девчонки, которая никогда не поднимала головы и была похожа на испуганного мышонка, мальчик быстро и ловко взбежал по ступенькам и поставил в углу бадью с сакэ, которая была едва ли не больше него размером. И застыл, как завороженный, во все глазенки таращась на оружейную стойку. Киёмаса хмыкнул, приказал жестом матери и сыну никуда не уходить, вышел во двор и срезал с дерева две ветки поровнее: поменьше — для пацана и побольше — себе.

— Давай, парень, достань меня. А то видишь — мы можем остаться без завтрака, — он поднял руку.

Мальчишка набычился и снова ринулся вперед. Киёмаса слегка отодвинулся, пропуская его, и огрел палкой по спине.

— Ты останешься без завтрака, не я. Зачем мертвому еда? — он расхохотался и повернулся к служанке. — Эй, женщина! Чему твой муж учит сына? Горшки считать?

— Я вдова, господин, — женщина пригнулась к самому полу, словно прося прощения за свои слова.

— Вот как… — Киёмаса подошел к ступенькам и прислонил палку к стойке навеса. — Отчего умер твой муж?

— Корабль, на котором переправляли его отряд, утонул.

— Значит, воином был. И сына обучить не успел… Эй, парень, ты гордишься своим отцом?

— Да, господин, — мальчик опустился на колени и неловко согнулся: видимо, сильно болела спина после удара.

Киёмаса удовлетворенно хмыкнул, поднялся по ступеням и остановился возле служанки, задумчиво оглядывая ее.

— Вот что, — проговорил он наконец, — вечером перед закатом оденешься, накрасишься и придешь ко мне.

Служанка подняла голову и удивленно посмотрела на него, словно не понимая. Потом тихо всхлипнула, и по ее щекам покатились слезы.

— Эй! Что это за сопли? Или… — он наклонился, ухмыльнулся и сжал ее плечо. — Или тебя и так хватает мужской ласки?

Женщина снова всхлипнула, и плечи ее затряслись.

— Отпустите мою маму! — мальчишка, сжимая в руках палку, взлетел по ступеням.

— Что? — Киёмаса резко обернулся. Женщина за его спиной громко вскрикнула. Мальчишка стоял перед ним, и в глазах его плескался не то что страх — панический ужас. Палка тряслась в его руках, но он не отпускал ее, держа перед собой.

Киёмаса хохотнул и выставил вперед ладони:

— Эй! Убери свой меч, видишь, я сдаюсь?

Мальчик опустил палку и расплакался. Словно в ответ, женщина зарыдала в голос.

Киёмаса отступил на шаг.

— Что это за… — он наморщил лоб, — женщина, какого ёкая ты рыдаешь? Боишься?

Она дернула головой, не переставая всхлипывать.

— Глупости, не бойся. Никто из женщин еще не жаловался на мою грубость.

Она сильнее затрясла головой, не переставая рыдать.

— Так чего же ты ревешь тогда?! — зарычал Киёмаса. Эти слезы уже стали его откровенно раздражать.

— Я… — едва выдавила из себя служанка, — …боюсь, что господина приговорят… к смерти.

Киёмаса снова ошарашенно нахмурился, но тут же его лицо просветлело.

— Тьфу ты… дура. Понятно. Тогда вот что. Придешь после заката, когда стемнеет. Чтобы никто не видел? Понятно?

Женщина перестала рыдать и посмотрела на него. Губы ее тряслись. Ее лицо, даже залитое слезами, все равно было довольно миловидным.

— Ты поняла? — Киёмаса повысил голос, хотя то, что рыдания прекратились, обрадовало его.

Служанка торопливо кивнула.

— Тогда исчезни до вечера.

Она отползла назад, к ступенькам, схватила сына в охапку и скрылась.

Когда Киёмаса проснулся утром, солнце едва показалось над горизонтом. Но женщины рядом не было: видимо, она ушла еще затемно. Киёмаса усмехнулся. Женщины всегда казались ему очень странными существами. Впрочем, кто еще позаботится о ее детях, если муж погиб. Была в этом какая-то неправильность, но думать о таких вещах с утра Киёмаса не привык. Он подумает об этом после завтрака.

Он поднялся, повертел головой, разминая шею, взял меч и вышел во дворик, с удовольствием окунаясь в утреннюю прохладу.

Он уже закончил тренировку и умывание, когда до него донесся негромкий стук посуды. Киёмаса, довольно улыбаясь, поднялся по лестнице. Женщина оглянулась и поприветствовала его поклоном. И не ушла, когда он сел за столик и принялся за еду.

— Вот что, — сказал он, когда она подошла, чтобы убрать посуду. — Подарить мне тебе нечего. Денег тоже не дам — нету. Но если я выйду отсюда, и выйду не ронином — найду тебе хорошего мужа, обещаю. Он воспитает твоего сына настоящим воином. И дочь твою выдам за порядочного человека. Согласна?

Одна из чашек звякнула, скатываясь со столика.

— Да что опять не так?! — Киёмаса приподнял одну бровь, но женщина уставилась на упавшую чашку с таким же недоумением. Киёмаса нахмурился, а через секунду резко лег на пол и прижался ухом к доскам. И услышал тихий ритмичный гул, словно где-то глубоко под землей били в большие барабаны. В то же мгновение он вскочил, одной рукой подхватил с пола женщину и вылетел из комнаты, сметая недавно починенную стену.

И тут же земля ушла у него из-под ног. Он упал, отбрасывая свою ношу подальше во двор, и словно откуда-то издалека услышал испуганный женский крик. И громкий треск, сменившийся оглушительным грохотом: рухнули столбы, поддерживающие крышу. Он откатился подальше и закрыл голову руками. Сверху посыпались комья земли. Он попытался подняться на колени, но его тут же бросило вперед, и он едва не скатился во внезапно образовавшуюся трещину в земле. Отскочив назад, он все-таки поднялся на ноги, и тут черный, ослепляющий ужас накрыл его с головой.

— Женщина! Где конюшня?! — он в панике начал озираться по сторонам.

Служанка перестала кричать и тут же вскочила. И уставилась на него, как испуганная лягушка на змею.

Он подлетел к ней, сильно и хлестко врезал по лицу.

— Конюшня! Лошадь! Фусими! Два дня назад! — он принялся трясти ее за плечи. Наконец она поняла. И кинулась вперед, спотыкаясь и увлекая его за собой.

От конюшни осталось всего две стены. Между ними в груде обломков метались несколько одержимых ужасом лошадей с выпученными и налитыми кровью глазами. Киёмаса бросился к одной из них и схватил за шею. Рванул на себя и вниз, пригибая лошадиную голову к земле. Животное дернулось было, захрипело и так же внезапно затихло, успокаиваясь. Киёмаса удовлетворенно хлопнул лошадь по заляпанной пеной морде и запрыгнул ей на спину, держась за гриву. Ударил пятками в бока и направил к разлому в стене.

И тут же дорогу ему преградили несколько вооруженных воинов. Засыпанные пылью и грязью, они сжимали в руках копья, явно давая понять, что не пропустят его. Киёмаса осадил лошадь.

— Его светлость в Фусими. За мной.

Эти поняли мгновенно. Двое из них бросились ловить лошадей. А Киёмаса, уже ни на что не обращая внимания, погнал лошадь вперед.

* * *

Хидэтаде вначале показалось, что он оглох. Миг — и он больше не слышит ничего: ни грохота, ни треска, ни испуганного рева малыша. Потом он понял, что перед глазами мутная бело-розовая пелена с зелеными пятнами. И то, что он не может дышать. На секунду ему показалось, что на самом деле он умер, и даже стало любопытно, а что теперь будет дальше. Он попытался пошевелиться, и, словно в ответ на его движение, заворочался и заелозил Хироимару. И Хидэтада окончательно пришел в себя. Откинул рукой розовое марево, которое оказалось шелком платья одной из лежащих на нем девушек, и его взгляд уперся в нависающие прямо над головой ветви. Он попытался подняться. Хироимару прижался к нему, вцепившись в шею, и сосал палец. Хидэтада, которого больше всего беспокоило, что он мог нечаянно придавить ребенка, выдохнул: похоже, тот был в порядке.

— Хидэтада-а! Эй! Хидэтада-а! — голос господина Хидэёси прозвучал совсем близко. И Хидэтада облегченно улыбнулся.

— Ваша… ваша светлость! Мы здесь!

Он поднялся, оттолкнув тело девушки в сторону и протискиваясь сквозь ветки. Похоже, они оказались в ветвях кроны упавшего дерева.

— Хвала всем богам и буддам! — внезапно сквозь густую листву просунулась голова господина Хидэёси. Волосы его были растрепаны и свисали вдоль плеч, лицо испачкано грязью, подбородок украшала глубокая царапина.

— Хирои! Что с Хирои? Дай его мне!

— Господин Хироимару в порядке, ваша светлость. Только мокрый. И я тоже, — Хидэтада вдруг громко расхохотался и вытянул руки, протягивая ребенка.

Хидэёси схватил его и начал старательно ощупывать.

— Хирои… мой Хирои… вот ты какой у меня… смелый! — он вдруг громко взахлеб зарыдал, но его рыдания тут же сменились смехом. Некоторое время только их с Хидэтадой смех разносился по лесу.

Не переставая нервно посмеиваться, Хидэтада выбрался из ветвей, прорубая себе путь мечом, и огляделся по сторонам.

— Нам… повезло, что дорога такая широкая здесь… — наконец сказал он.

— Повезло? И ты называешь это простым везением, Хидэтада? Это настоящее чудо, что мы живы… а ты… Хидэтада… — Хидэёси подошел совсем близко, прижимая Хирои к груди, и с силой сжал плечо юноши. — Хидэтада… ты спас моего сына… ты…

— Ваша светлость… — Хидэтада упал на колени, — я просто… мой долг… господин Хироимару…

По лицу Хидэёси вновь потекли слезы, он сел на землю рядом с Хидэтадой.

— Я не знаю, как и чем мне отблагодарить тебя, Хидэтада. Ты сам мне как сын. Смотри, Хирои, твой старший брат спас тебе жизнь. Он будет тебя защищать. Ты любишь своего братишку, Хирои?

Внезапно раздался громкий треск за спиной, и Хидэтада мгновенно вскочил и обернулся, вскидывая меч. На дорогу медленно вышел человек, закутанный в темно-зеленую одежду, с которой свисали коричневые обрывки ткани.

Хидэёси охнул, быстро встал и спрятался за спину Хидэтады.

— Не волнуйтесь, ваша светлость. Это мой человек, — Хидэтада, облегченно вздохнув, опустил меч и спросил: — Где убийцы?

Человек растопырил пятерню и резко сжал кулак, ударяя по нему ладонью другой руки. Потом еще раз. И развел в стороны кисти с растопыренными пальцами.

Хидэтада улыбнулся и вытер со лба выступивший пот:

— Ваша светлость, все в порядке. Из тех, кто напал на нас, — десять убиты, остальные разбежались. Кто-нибудь еще выжил кроме тебя? — снова обратился он к синоби.

Тот вновь растопырил пальцы и согнул три из них, стуча по каждому. Затем большим пальцем он указал на себя, а указательный согнул.

— Что он говорит?

— Он говорит, что из пятерых синоби, сопровождавших нас, погибли трое, а один ранен.

— Плохо, — болезненно поморщился Хидэёси и кивнул в сторону.

И только сейчас Хидэтада заметил, что еще четверо — уцелевшие охранники, обступили их, подняв копья.

— Это все, кто выжил?

— Похоже, что да, — сказал Хидэёси и внезапно закричал: — Эй! Кто-нибудь есть живой?

Из глубокой трещины, пересекающей дорогу, раздался негромкий стон.

— Посмотрите, кто там, — приказал Хидэёси охранникам и направился к упавшему дереву. Раздвинул ветки и сокрушенно застонал. — Вот скоты… всех моих девочек перебили. Мицунари будет в ярости: каждая стоила дороже, чем десять воинов в доспехах вместе с конями. Эй! Посмотрите здесь, может кто живой из них?

Один из охранников кинулся в груду ветвей. А Хидэёси вернулся к Хидэтаде.

— Знаешь что… — проговорил он задумчиво, — это ведь не меня хотели убить… Это Хирои убить хотели.

Он повернулся к синоби и внимательно на него посмотрел.

— Среди тех, кто напал, есть раненые?

Тот отрицательно мотнул головой.

— Проклятье! — закричал Хидэёси и ударил кулаком по ноге. Хирои захныкал. — Ну ничего… я все равно узнаю… лично выпущу кишки этой твари и привяжу к дереву.

Хидэтада с сомнением посмотрел на Хидэёси.

— Нам… не знаю, стоит ли ждать следующий за нами кортеж? Неизвестно, живы ли они вообще. И взгляните на дорогу.

Хидэёси отвлекся от своих мыслей и огляделся. Широкие трещины в нескольких местах вспороли землю. Из одной из них сейчас как раз доставали раненого.

— А где твой конь?

— Не знаю… скорее всего, сбежал… — Хидэтада задумался, а затем повернулся к синоби: — Вот что, найди моего коня. Если он убежал далеко или сломал ногу — сразу возвращайся.

Тот поднял руку и тут же исчез в кустах, словно его и не было.

Зашуршали ветки, и из-под них показался воин, неся на руках тело в ярком сиреневом кимоно. Опустил девушку на землю и поклонился.

— Там, похоже, еще двое… дышат.

— Выноси, — распорядился Хидэёси, — и перевяжите их, или еще что там надо.

— Сейчас мой синоби вернется и покажет, что делать… думаю, в оружии был яд.

— Твой синоби, Хидэтада, нам пригодится для другого. Сейчас нужно добраться до Фусими. Те, кто сбежал, могут привести подмогу и напасть снова.

— Да, — согласился Хидэтада, — вы правы. Нам нужно спешить… а-а-а, если бы нашлась лошадь…

Словно в ответ на его слова невдалеке послышалось конское ржание.

— Уф… похоже, нам опять повезло, ваша светлость! — Хидэтада радостно повернулся к Хидэёси.

— Да уж… У тебя толковый синоби. Подаришь?

Хидэтада молча уставился в землю.

— Ладно, ладно. Не волнуйся, я не буду сманивать у Иэясу людей, — успокоил его Хидэёси.

На дороге появился всадник. Легко перескочил через трещину и спрыгнул с коня. И тут же начал отчаянно жестикулировать.

— Менее чем в четверти ри — второй кортеж. Им самим нужна помощь. Дорогу завалило, — перевел его жесты Хидэтада и посмотрел на Хидэёси. — Вы правы — нет смысла ждать, надо выбираться отсюда как можно скорее.

Затем Хидэтада взял коня за повод и погладил по морде:

— Молодец. Не испугался!

— Хватит разговаривать с лошадью, Хидэтада. Садись в седло и бери Хирои на руки. Я поеду сзади. И скачи что есть силы. За меня не беспокойся, не свалюсь.

— Да, ваша светлость, — Хидэтада помог Хидэёси сесть на коня, затем сам вскочил в седло и принял на руки малыша. — Надеюсь, что дорога не слишком пострадала, вроде, лес скоро заканчивается.

— Не болтай, вперед! А вы — займитесь ранеными! — Хидэёси обхватил его за талию, и конь рванулся с места.

Глава 3

Вид, открывающийся с небольшого холма, был ужасным — вздыбленная, словно перерытая гигантским плугом земля, залитая грязной мутной водой. Плотной пеленой стелился дым: вероятно, где-то невдалеке бушевал пожар. Впрочем, пламени не было видно, и это слегка утешало на фоне безрадостной картины.

— Да что же это… — Хидэёси горестно всплеснул руками и начал растерянно озираться по сторонам.

Хидэтада, тоже спешившись, посадил Хирои себе на шею.

— …Как я и хотел… мой сын прискакал на коне… только мамочка этого не увидит… бедный малыш, — Хидэёси повернулся к Хидэтаде. — Так, Хидэтада. Запад — там. Север — там. Куда мы идем?

— Э? Ваша светлость? — Хидэтада недоуменно поднял брови.

— Что — э?! Я тебя спрашиваю, кого мы спасать будем? Нэнэ или Тятю?

Хидэтада задумался на миг, а потом уверенно произнес:

— Госпожу Тятю.

— Почему? — Хидэёси посмотрел на него искоса.

— Потому что там госпожа Ого.

— О! Отличный ответ, мой мальчик. Что бы я делал без тебя? Тогда нам, очевидно, туда, — он перешагнул через лежащий столб с порванным цветным полотнищем — видимо, остатками приветственных украшений. И стал быстро пробираться сквозь завалы. Хидэтада последовал за ним, поражаясь: еще недавно казавшийся немощным стариком, сейчас господин Хидэёси мог дать фору многим молодым мужчинам.

Летние домики, обычно больше напоминающие увитые зеленью беседки, после землетрясения представляли собой груду сломанных досок, между которых сновали оборванные и причитающие женщины и слуги. Некоторые узнавали Хидэёси и падали на колени, воздавая хвалу небесам.

Хидэёси пнул ногой одного из слуг и заорал, пытаясь перекричать женские вопли:

— Где Тятя?!

Тот подскочил и показал рукой куда-то в кучу деревянных обломков, веток и обрывков украшений, а сам побежал вперед, указывая путь. Хидэёси и Хидэтада последовали за ним.

— Надеюсь, она жива. Скажи Хидэтада, они живы? Нэнэ и Тятя? Живы?

Хидэтада лишь покачал головой, остановившись, чтобы вздохнуть: дым здесь не был особенно густым — видимо, горело основное, недостроенное здание.

И в этот момент, словно из-под земли вылетел огромный обломок балки и с громким треском грохнулся в нескольких метрах от стоящих. Потом поднялся столб пыли, и из него появилась гигантская человеческая фигура. Хидэтада отступил на шаг от неожиданности. Ему показалось, что выбрался на свободу один из подземных демонов. И только спустя несколько мгновений он разглядел яркий ворох синего шелка: похоже, «демон» держал на руках женщину. Великан тем временем приблизился и, положив свою ношу к ногам господина Хидэёси, упал на колени, вздымая новые клубы пыли.

— Киёмаса?.. Ты спас Тятю? Я глазам своим не верю! — удивленно воскликнул Хидэёси.

Киёмаса рухнул на колени, не просто желая показать свои чувства — ноги действительно отказались ему служить. Тяжесть, долгое время сдавливающая его грудь, в одно мгновение исчезла, и он ощутил на ее месте тепло, затопившее все его тело. Глубоко вздохнув, он только сейчас ощутил горький запах дыма. И с трудом поднял голову, счастливо улыбаясь. По щекам потекли слезы. Его господин был жив. И, судя по всему, совершенно не пострадал. Наоборот, он нерушимым столпом возвышался над обломками, и его вид вселял в душу покой и уверенность.

— Ваша светлость… — едва слышно выдавил из себя Киёмаса. Больше ничего он выговорить не смог, лишь бессильно уронил голову и ткнулся лбом в ноги господина.

Пронзительно вскрикнула Тятя, вскакивая с такой прытью, словно не она только что лежала на земле бесформенной грудой тряпья.

— Хирои-и-и-и! — женщина кинулась к Хидэтаде и буквально вырвала у него малыша. И тут же прижала ребенка к себе так, что тот снова заревел.

— Хирои, сынок! Мой сынок, маленький, ты живой, живой! — Тятя разразилась бурными рыданиями.

— Где госпожа Ого? — попытался перекричать ее Хидэтада, но она даже не взглянула на него.

— Проклятье… — пробормотал он и осторожно, стараясь не наступать на торчащие доски, чтобы не обрушить все окончательно, двинулся к пролому, откуда только что появился Киёмаса.

— Я здесь! — внезапно услышал Хидэтада приглушенный голос едва ли не у себя под ногами.

— Госпожа Ого?!

— Я в порядке. Просто помогите мне выбраться отсюда.

Хидэтада наклонился и с трудом вырвал из земли кусок деревяшки, по всей видимости, обломок крыши. В образовавшейся дыре тут же показалась маленькая женская рука. Он коснулся ее, и тонкие пальцы крепко сжали его запястье.

— Протяните вторую руку.

Хидэтада наклонился еще ниже и почувствовал под пальцами скользкий шелк. Осторожно сжал и начал медленно выпрямляться.

— Тяните сильнее, мне не на что опереться ногами.

Хидэтада дернул, и из пролома наконец показалась голова госпожи Ого. Подхватив девушку под мышки, Хидэтада вытащил ее и поставил на ноги. И смущенно заулыбался. Она в ответ негромко охнула, обняла его за шею и обмякла у него на руках.

— Воды! Найдите скорее воды! — испугано закричал Хидэтада, бережно поднял госпожу Ого на руки и стал осторожно спускаться вниз.

Хидэёси пошевелил пальцами на ноге.

— Киёмаса! Найди воды, и побыстрее. Я тоже умираю от жажды.

Киёмаса распрямился, как тростник из-под таящего снега. Несколько секунд он озирался по сторонам, а потом бросился к месту, которое, скорее всего, еще недавно было прудом. Добежал и остановился, тяжело дыша. Здесь, видимо, готовили празднество. Кругом валялись перевернутые столы, вокруг которых были разбросаны посуда и другая утварь. И все это плавало в многочисленных лужах грязной мутной воды.

Уцелел лишь высокий помост, на котором должен был сидеть его светлость во время торжества. Киёмаса кинулся туда и не ошибся: несколько бочонков с сакэ раскатились по сторонам, но не треснули. Он подхватил один из них, когда взгляд его наткнулся на перевернутую серебряную чашу, на которую он едва не наступил. Он наклонился, подхватил ее и помчался обратно.

— Вот, ваша светлость. Умоляю простить меня: воды я найти не смог, — он опустился на колени, не впуская из рук бочонок.

— Вот это Киёмаса! Я знал, что ты никогда не растеряешься, — обрадовался Хидэёси. — Открывай, чего ждешь?

Киёмаса откупорил бочонок, протер изнанкой своего косодэ чашу от пыли, зачерпнул сакэ и протянул Хидэёси. Тот взял чашу и подошел к рыдающей Тяте. Схватил девушку за волосы и повернул лицом к себе, подсовывая край к самым губам:

— Пей, — негромко скомандовал он.

Тятя захлопала глазами и послушно сделала большой глоток. И тут же закашлялась.

— Еще пей! — Хидэёси повысил голос.

Она глотнула еще раз и еще.

— Вот так-то лучше… — сказал Хидэёси и допил то, что осталось.

— Хидэтада! Иди сюда!

Хидэтада подошел и опустился на колени, продолжая держать на руках госпожу Ого. Хидэёси сунул ему чашу.

— Не зевай, мой мальчик, — сказал он и, наклонившись к самому уху, прошептал: — А ведь так еще удачнее вышло, а?

Он подмигнул и повернулся к стоящему в той же позе Киёмасе:

— Кстати, Киёмаса. А как ты здесь оказался, позволь спросить?

— Ваша светлость, — Киёмаса вскинулся, судорожно глотнул, но когда заговорил, его голос прозвучал совершенно спокойно: — После того как все это началось, я поспешил к вам на помощь. Сейчас, убедившись, что вы живы и с вами все в порядке, я готов отправиться туда, куда вы мне прикажете, и принять заслуженную кару.

— А не надо никуда ходить, Киёмаса… Хидэтада, ну-ка, дай мне свой меч.

— Но… Ваша светлость! — Хидэтада испуганно вздрогнул. — Прошу вас…

— Дай меч. И не смей со мной спорить.

Хидэтада вздохнул, отцепил от пояса меч, протянул его Хидэёси. И отвернулся. Тот выдернул меч из ножен и подошел к Киёмасе.

— Готов?

— Да, ваша светлость, — Киёмаса нагнулся и опустил голову.

Хидэёси размахнулся и с силой ударил плашмя клинком по уху Киёмасы. На щеке осталась яркая полоса, а из рассеченного уха по шее потекла кровь, смешиваясь с грязью.

— Ну? Ты понял за что?

— Да, ваша светлость. Я не смею просить вас простить меня.

— Встань, наконец, ты и так уже собрал на себя всю окрестную пыль. И прекрати умолять о прощении. Где Нэнэ? Ты видел Нэнэ?

Киёмаса помотал головой, поднимаясь:

— Нет, ваша светлость. Я… я думал вы — здесь. И искал вас.

— И я — здесь. И ты — нашел, молодец. А теперь пойдем искать Нэнэ.

— А не надо меня искать. И спасать тоже не нужно!

Из-за чудом уцелевших кустов выбежала Нэнэ, поддерживая обеими руками подол. Подбежала к Хидэёси и вцепилась ему в плечи:

— Вы живы! Хвала богам! Как вы меня напугали! Как вы могли меня так напугать?!

— Я?! — Хидэёси отшатнулся было удивленно, а потом схватил жену в охапку и заорал: — Моя Нэнэ! Ты жива и здорова! Я так счастлив! Ты совсем не пострадала!

— Мы с Мицунари заканчивали подготовку к вашей встрече, когда все это… началось… На меня упал навес, но Мицунари помог мне выбраться и помчался собирать поисковый отряд. Еле отыскала его: надо было заняться ранеными, их очень много на строительстве.

— Тебя спас Мицунари?.. Тебя — Мицунари, Тятю — Киёмаса, что вообще происходит?! — воскликнул Хидэёси, слегка отстраняясь и заглядывая жене в лицо. — Смотри, Киёмаса спас Тятю. А Хидэтада спас Хирои! А мы с Хидэтадой вместе — его невесту! И Мицунари жив! Хочешь сакэ? Киёмаса принес сакэ!

— Хочу, — Нэнэ снова подхватила подол. — Киёмаса, а ну-ка, иди сюда!

Киёмаса поклонился, взял у Хидэтады чашу, зачерпнул сакэ и, держа чашу в обеих руках, поднес ее Нэнэ.

— Так. Я смотрю, мой супруг тебя уже поприветствовал. А ну-ка, наклонись ниже.

Киёмаса смущенно улыбнулся и опустился на колени, продолжая держать чашу. Нэнэ размахнулась и залепила ему звонкую оплеуху.

— А это — от меня, — она взяла чашу, сделала большой глоток и протянула ее Хидэёси. — Слуги, которые видели вас, немедленно сообщили мне, и я тут же помчалась сюда. Сейчас и Мицунари примчится, вот увидите. Наверняка, очень расстроится, что его отряд вас не нашел.

Внезапно снова заголосила Тятя. Киёмаса обернулся и поморщился:

— Почему эта женщина постоянно кричит?

Хидэёси наклонился над ним и некоторое время внимательно его разглядывал.

— Ты знаешь, Киёмаса… Если бы первым, кого я увидел, выбираясь из-под земли, оказался ты, — я бы вообще обгадился.

Он громко и весело рассмеялся.

На широком настиле из бревен и досок расположился Хидэёси с малышом, рядом с ним — Нэнэ и Тятя. Остальные нашли себе места на траве вокруг — под широким натянутым полотнищем, защищающим от солнца. Организовавший это временное пристанище Мицунари сновал по поляне, отдавая слугам распоряжения. Киёмаса, усевшийся рядом с Хидэтадой и вполне пришедшей себя Го, склонившись к Хидэтаде, негромко проговорил:

— Нет, ты только посмотри на него, — он махнул рукой в сторону Мицунари, сдержанно объясняющего что-то слуге, который мелко тряс головой в ответ на каждое слово. — На одежде ни складочки лишней. И лицо чистое. Его даже землетрясение не берет. Уникальный человек.

Плечи Хидэтады затряслись в беззвучном смехе, и он зажал рот ладонью. Го тоже торопливо прикрыла рукавом нижнюю часть лица. Хидэтада, уловив краем глаза ее движение, немедленно повернулся к ней:

— Может быть, вам еще налить сакэ? Вам удобно сидеть?

— Благодарю вас, мне уже достаточно. Или вы хотите, чтобы я уснула прямо у вас на коленях?

Хидэтада судорожно сглотнул и залился краской. Смущенно глядя в землю, он не сразу заметил, как Исида Мицунари, словно услышав, что говорят о нем, подошел к ним. Опустился на колени и учтиво поклонился:

— Я счастлив видеть вас, госпожа, целой и невредимой. И вас, господин Токугава, — Мицунари едва заметно кивнул Хидэтаде. — Я распорядился принести фрукты, и скоро доставят чистую воду. Можно будет приготовить чай.

— Благодарю вас, господин Исида, — Го поклонилась в ответ, — но нет нужды беспокоиться, обо мне отлично заботятся. — Она слегка коснулась рукавом руки Хидэтады.

— А меня живым ты видеть, конечно, не рад, Мицунари.

Мицунари резко обернулся, словно только что заметил Киёмасу:

— Я бы предпочел говорить с тобой наедине.

Киёмаса хмыкнул:

— Считаешь, что слова, которые я тебе скажу, не должны слышать нежные девичьи уши?

Мицунари поморщился:

— Я всегда говорил, что тебя следует держать в клетке.

— Ты прав, нам действительно стоит… отойти, — Киёмаса поднялся и, не оглядываясь, вышел из-под навеса. Он не сомневался, что Мицунари последует за ним. Лишь отойдя на несколько метров, Киёмаса обернулся.

— Ну, что ты хотел мне сказать… наедине? — спросил он.

Мицунари остановился и смерил его взглядом:

— Я хотел сказать, что благодарен тебе за спасение сестер Адзаи. Но не более того. Тебе известно, что командир гвардейцев, охранявших тебя, покончил с собой?

— И? — Киёмаса наклонил голову. — Ты намекаешь, что мне следует поступить так же?

Между бровей Мицунари появилась морщинка:

— Его светлость уже принял решение насчет тебя, и я не смею его оспаривать. Но это совершенно не значит, что я рад тебя видеть.

— Знаешь, что я тебе скажу, Мицунари? Ты отозвал меня в сторону, чтобы выразить благодарность. Но даже здесь умудрился обхамить, — навис над ним Киёмаса. — Я с детства мечтаю утопить тебя в самой грязной луже. Не попадайся мне на глаза, а то я не удержусь и все-таки это сделаю. — Он резко развернулся и направился в сторону навеса.

— Киёмаса! — услышал он за спиной и обернулся. Мицунари стоял, так и не сдвинувшись с места, просто положив руку на рукоять меча.

— Если захочешь продолжить разговор после того, как я отправлю его светлость в безопасное место, ты знаешь, где меня найти, — сказал Мицунари, а затем, больше не удостоив Киёмасу ни единым взглядом, направился вместе с ним назад, под навес.

* * *

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — Тятя швырнула вазу в стену, и та раскололась с громким звоном. — Ненавижу! И подарки его, и цветы эти вонючие! И зверюгу эту его ручную ненавижу!

— Ручная зверюга, как ты выразилась, спасла тебе жизнь. Еще несколько минут — и ты бы задохнулась. Или ты имеешь в виду обезьяну господина? — Го слегка улыбнулась, продолжая неспешно размешивать чай себе и сестре.

— Он сам — противная грязная обезьяна! И никакие шелка и благовония этого не скроют! Ты знаешь, что он хотел отнять моего Хирои и отдать его на воспитание этой своей крестьянке?

— Тятя… — Го глубоко вздохнула, — ты ведь сама выбрала этот путь.

— Да! Я выбрала сама! А ты, ты что сделала, чтобы отомстить за нашего отца? Валялась в постели с молодым безродным красавчиком? А теперь строишь глазки смазливому богатому мальчику?! И не смей мне тыкать спасением жизни. Этот спаситель искал не меня, а своего хозяина. И не его мне следует благодарить за спасение, а лишь исключительно богов. Ты спала когда-нибудь с вонючим стариком, а? С убийцей нашего отца и нашей матери? Улыбалась ему? Смотрела, как он своими скрюченными пальцами лапает твоего сына и пускает слюни?

— Что же ты не убьешь его, госпожа мстительница? Или твоя месть за нашу семью заключается в желании, чтобы я оглохла от твоих криков?

— Ты права, Го. Мне следует вести себя тише. Дай мне, пожалуйста, чай, а то у меня руки трясутся от злости.

— Вот, выпей и успокойся, — Го протянула Тяте чашку и покачала головой, — надо позвать служанку, чтобы убралась.

— Брось, — Тятя усмехнулась, — мне нравится смотреть на осколки. И мне нравится знать, что он чувствует, как я его ненавижу.

— Так это и есть твоя месть? — Го снова печально улыбнулась.

— Ты ничего не понимаешь, сестра. Ты и не помнишь ничего. А у меня горло перехватывает от запаха дыма, даже если это дым очага. До сих пор. Матушка отправила нас из Китаносе раньше, чем эти скоты подожгли замок. Ты действительно ничего не знаешь. Ты была слишком мала, когда горел Одани. И ты не видела, как отсекли голову нашему брату. Я смеялась и рыдала, когда узнала, что наш дядюшка сгорел живьем[17]. И знаешь что? Я думала, что проклятая Обезьяна хотя бы закончит войну и успокоится. Но они — они не успокоятся никогда. Как ты думаешь, сколько детей сгорело вместе с матерями в Корее? Я видела эти бочки с засоленными носами — этот ублюдок радовался им, как ребенок игрушкам. Они все — чудовища, Го. И твой милый мальчик вырастет таким же.

— И твой сын?

— Замолчи. Ты ничего не понимаешь. Хирои изменит все. Ты же помнишь, что говорила матушка? Нашему отцу предсказали, что его внук станет правителем этой страны! Именно поэтому Обезьяна еще жив. Он нам нужен. Если он сдохнет — как я смогу защитить Хирои? Род Адзаи будет править этой страной! Это куда важнее обычной мести. Люди больше не будут умирать в горящих замках.

— Что же… — Го еще раз вздохнула и взяла в руки чашку с остывшим чаем, — каждый идет своим путем. Ты — своим, а я — своим. Ты права: мы, женщины, должны заботиться о сохранении своего рода. И, знаешь, я бы не хотела, чтобы мой сын правил страной.

— Это почему?

— Потому что я не хочу оказаться вместе с ним в горящем замке.

* * *

Переезд в Осаку занял гораздо больше времени, чем думал Юкинага. И ему не слишком нравилось здесь. Одно успокаивало: это временно. Как только будут завершены восстановительные работы, он снова сможет вернуться в столицу. Из-за всей этой суеты он не успел встретиться с господином Като, а сейчас тот находился в замке при господине Хидэёси, и отец строго-настрого запретил туда даже приближаться. То, что господин Като был прощен, вовсе не означало, что его светлость окончательно сменил гнев на милость. Отец тоже почти все дни проводил в замке, и Юкинага уже просто устал слоняться без дела. Управление крохотным поместьем не отнимало у него много времени. Кроме того, новости, которые приносил отец, тоже не радовали. А теперь он отсутствовал уже больше суток. И это спокойствия не добавляло.

— Юкинага! — створка входной двери отъехала с таким треском, словно вылетела из пазов. — Юкинага, ты здесь?

— Да, отец, я ждал вас, что слу…

— Сакэ! Быстро!

Асано Нагамаса тяжело плюхнулся на пол прямо возле двери. Юкинага бросился исполнять просьбу, не задавая больше вопросов. Он крайне редко видел отца в таком состоянии. Налив сакэ в чашку, он стремглав метнулся обратно и протянул ее отцу. Тот выпил залпом сакэ и швырнул чашку на пол.

— Хидэцугу обвиняется в мятеже и покушении на убийство его светлости. Главой следственной комиссии назначен Исида Мицунари.

— Что?! — Юкинага отшатнулся. — Хидэцугу? Мятеж?!

— Да.

— Что… отец… какая чушь. Разве не вы мне говорили, что господин Хидэёси постоянно жаловался на трусость и безвольность господина Хидэцугу? Какой мятеж?

— Такой. Мятеж и заговор. Он брал с вассалов дома Тоётоми личные клятвы верности, подбивал их выступить против его светлости и убить его и господина Хироимару.

— Что?.. — Юкинага замер с полуоткрытым ртом.

— Ты меня плохо слышишь, Юкинага? Или я не достаточно внятно произнес: Исида Мицунари? — рявкнул Нагамаса.

— Ублюдок… Проклятый ублюдок! — Юкинага сжал кулаки.

— Тихо! — Нагамаса поднял руку. — Никаких глупостей, понял? Собирайся, сегодня вечером ты уезжаешь.

— Куда?!

— В монастырь.

— В какой монастырь, отец?!

— Меня не волнует, в какой. Выбери подальше, желательно малоизвестный.

— Что?..

— Юкинага, послушай меня внимательно, — Нагамаса наклонился к сыну. — Сейчас ты пойдешь, соберешь свои вещи и приготовишься к дальней дороге. Людей в сопровождение я тебе дам.

— Охрану, вы хотели сказать? — Юкинага усмехнулся.

— Да, Юкинага, ты меня правильно понял. Если со мной что-то случится — немедленно пострижешься в монахи.

Юкинага вскочил.

— Это… уже переходит все границы. Что случилось?

— Исида Мицунари.

— Отец. Прошу вас. Или вы сейчас мне все объясните, или я никуда не поеду. А отправлюсь в замок и вызову этого ублюдка на поединок. А если откажется — прикончу его на месте.

— Сядь!

— Объясните. Что-то я не припомню, чтобы вы так тряслись за меня в Корее.

— Потому что там были враги, Юкинага. Враги, вооруженные копьями и мечами. Ты хороший воин: я лично учил тебя. И я полностью доверял и доверяю Киёмасе. Погибнуть там ты мог лишь по причине своей глупости или слабости. — Нагамаса устало провел ладонью по лицу.

— Проклятье… — Юкинага сел. — Что вообще нужно господину Исиде? Чего он добивается?

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Вот поэтому — монастырь. Подальше отсюда. Но я попробую тебе объяснить. Основная вина Хидэцугу состоит в том, что он племянник господина Хидэёси. А значит, сейчас именно он основной наследник. Подумай хорошо, Юкинага. Господин Хидэёси уже не молод. А что если он умрет? Что тогда произойдет с Исидой Мицунари?

— Я первый займу место в очереди желающих украсить его головой столб, — усмехнулся Юкинага.

Нагамаса покачал головой:

— Мне нравится, когда ты начинаешь думать. Главное, чтобы не забывал продолжать. И не льсти себе — ты не успеешь. Исида Мицунари давно, очень давно ненавидит меня и мою семью, и тебе это прекрасно известно. А все потому, что господин Хидэёси открыто называет меня своим братом. Понимаешь, в чем дело? И чем перед ним провинились Киёмаса и Хидэцугу? И ты?

— Мы все… близкие родственники его светлости?

— Именно. Он не пощадил даже Фукусиму Масанори, хотя дохлому ежу ясно, что скорее регентство получит ручная мартышка господина Хидэёси, чем тот. Но нет, в том докладе не забыли упомянуть, какой «господин Фукусима» дурак и пьяница. А все потому, что он, как и Киёмаса, двоюродный брат и приемный сын его светлости. Поэтому Исида Мицунари пойдет на все. Рано или поздно господин Хидэёси покинет этот мир, и Мицунари считает не лишним подстраховаться на этот случай.

— Отец… вы хотите сказать, что наша семья — следующая в его списке?

— Нет, Юкинага, — Нагамаса пристально посмотрел сыну в глаза, — следующий в его списке твой друг Хидэтада. Люди Мицунари неотрывно следят за ним.

— Хидэтада?! Но ведь именно он, он спас господина Хироимару. Его светлость при всех чествовал его и называл своим сыном… — Юкинага запнулся.

— Вот именно. Поэтому собирайся. Я останусь здесь и попробую спасти идиота Хидэцугу.

* * *

… Первыми на берег вывели самых младших девочек. Помощник палача слегка подтолкнул их и поставил на колени. И принялся деловито подвязывать волосы. Одна из девочек громко всхлипывала, вторая беззвучно шевелила губами — вероятно, молилась.

Нагамаса до боли впился пальцами в перила ограждения. Он много раз в своей жизни видел смерть, и куда более мучительную и страшную, но смотреть на разворачивающее действие у него не было сил. Но он должен, обязан досмотреть до конца. Он не смог спасти этих детей. А значит, и сам виновен в их гибели.

Взмах меча — и вот помощник несет маленькие детские головки на широкий помост, где уже лежат головы: это любимые косё Тоётоми Хидэцугу. Юноши покончили с собой сразу вслед за своим господином, но все равно их головы будут выставлены на всеобщее обозрение.

Помощник тем временем подошел к маленькому мальчику — младшему из сыновей. Тот, стоящий до этого тихо, внезапно зарыдал в голос. К нему тут же наклонилась девочка постарше, единокровная сестра, и начала что-то возмущенно шептать — должно быть, выговаривала за недостойное поведение. Мальчик успокоился и только поджал губы. А когда помощник попытался взять его за плечо, оттолкнул его руку и сам шагнул вперед, встал на колени и вытянул голову.

Детей казнили первыми. Чтобы они не видели смерть своих матерей. Нагамаса обернулся и посмотрел на Хидэёси, сидящего на походном стульчике на небольшом возвышении. Лицо его было бледным и словно окаменевшим. Что он сейчас испытывал? Боль? Ярость? Ненависть?

Словно ощутив взгляд брата, направленный на супруга, обернулась Нэнэ. Нагамаса просил ее не приходить, но она сказала, что хочет проводить в последний путь каждого из приговоренных. Это ее долг. И, действительно, отошла от женщин только когда их повели за обтянутое белой тканью ограждение.

Хидэёси не препятствовал ей. Нагамаса гадал, испытывает ли тот чувство вины за свое решение? Или считает, что поступил верно, и душа его спокойна?

Душа Нагамасы была очень далека от спокойствия. Он не мог осудить Хидэёси: он сам не представлял, как бы поступил на его месте. Эти женщины и дети — они были не просто семьей обвиненного в предательстве человека. Они были дочерьми потенциальных предателей, которые только и ждут своего часа. Письма, которые они писали, полностью доказывали их намерения.

Но все это были важные и влиятельные люди. Вот возле белого полотна встала совсем юная девочка. Кажется, ее зовут Комэ. Она не дочь и даже не наложница Хидэцугу. Точнее — еще не успела ей стать. Но ее отец, Могами Ёсиаки, первым прислал письмо Хидэцугу с предложением принести ему клятву верности.

Планировали ли эти люди на самом деле свергнуть его светлость? Или просто страховались, заводя родственные связи с новым кампаку?

Громкий женский крик прервал его размышления. Исполнители поменялись местами, и теперь тот, кто раньше выполнял обязанности палача, передав меч напарнику, пытался вырвать из рук совсем молодой матери сверток с младенцем. Девушка упала на колени, прижимая ребенка к груди, и отчаянно завыла.

И тут же эхом отозвался истошный вопль Тяти, внезапно выбежавшей из-за занавеса, перед которым сидел Хидэёси. Оттолкнув пытавшихся ее удержать слуг, она бросилась в ноги господину.

— Умоляю! Пощадите! — истошно закричала она. Волосы ее были спутаны, а щеки и лоб исцарапаны.

Хидэёси, не меняясь в лице, отпихнул ее ногой.

Она отползла в сторону и поднялась во весь рост, шатаясь. Лицо ее исказила ярость.

— Тогда прикажите и меня… с ними! Убейте меня, как убили моего брата! Убейте меня и моего сына!

Нагамаса кинулся к Нэнэ, расталкивая толпу. Обнял ее, словно успокаивая, и прошептал на ухо:

— Уведи ее. И пусть приведет Хироимару. Подговорит, чтобы просил отца пощадить свою невесту. Они ведь были помолвлены с Кику.

Нэнэ лишь коротко кивнула, а затем медленно и степенно прошествовала к Тяте, которая упала на землю и закрыла лицо руками, содрогаясь в рыданиях. Подняла девушку с земли, прошептала ей что-то, и та послушно дала себя увести.

Исполнитель не спешил приступить к дальнейшей экзекуции. Оставшиеся приговоренные стояли на коленях возле белого полотнища и тихо молились, сложив руки. И в этот момент юная девочка, дочь Могами, шагнула вперед.

— Я тоже ребенок! Я буду следующая! — раздался ее звонкий голос.

Хидэёси махнул рукой, приказывая продолжать.

Комэ подошла к воде, убрала волосы, собирая их в хвост и наматывая на руку, и наклонилась почти над самой водой.

— Меч Будды Амитабхи,

Отрезающий все прегрешения,

Касаясь этого тела, отрежь для него и

Пять Препятствий[18], ― разнеслось над рекой.

Меч казнившего, блеснув на солнце, опустился. Нагамаса не выдержал и отвернулся. И снова услышал шум. И вскрики. Тятя появилась опять, на этот раз она крепко сжимала ручку Хироимару. И отпустила только, когда подошла к мужу почти вплотную. Мальчик аккуратно опустился на колени, коснулся лбом земли:

— Отец! Умоляю вас пощадить О-Кику-химэ, мою нареченную невесту! — старательно проговорил он.

Хидэёси наклонил голову. И в этот момент Нагамасе удалось увидеть его взгляд. Остекленевшие глаза, в которых не было ничего — только звенящая пустота взирала на этот мир. И Нагамаса разглядел в уголке его рта кровь. А Хидэёси поднял руку и медленно проговорил:

— Сделайте, как желает мой сын, ― и тут же, указав рукой куда-то в сторону: — Уведите его. И эту женщину. Немедленно!

Несколько слуг кинулись уводить Хироимару. Тятя сама пошла за ними, низко опустив плечи и сгорбившись. Видимо, силы оставили ее.

Нэнэ спустилась вниз, зашла за ограждения и спокойно взяла младенца из рук девушки. Та подняла голову и посмотрела на Хидэёси:

— Благодарю, благодарю вас, милостивый господин! — она ударилась головой о землю и снова подняла ее. В волосах застыли крупинки песка. — Благодарю вас! Пусть боги даруют вам долгую жизнь!

Она снова упала на землю и затихла. Помощник подошел к ней и попытался поднять. Но рука ее, выпущенная им, безвольно стукнулась о землю — девушка была мертва.

Нагамаса увидел, как Исида Мицунари нагнулся и что-то зашептал на ухо Хидэёси.

Наверняка именно так он и шептал своему господину, когда тот принимал решение казнить семью племянника. Что он ему сказал? Что это будет хорошим жестом устрашения недовольных? Или что будет хорошей проверкой верности?

Или это вообще все подстроил сам Исида Мицунари?

— Когда-нибудь и твоя голова будет также выставлена на площади… — сквозь зубы прошипел Нагамаса и пошел к Нэнэ. Надо было помочь ей и спасенному ребенку.

* * *

…Тропинка давно заросла высокой травой и редким, но густым кустарником. Хидэёси закатал штаны и придерживал их руками, чтобы они не цеплялись за торчащие ветки и репьи. Босые ноги хлюпали по лужам. Вероятно, недавно здесь прошел дождь, и земля не до конца впитала воду.

А вот и дом. Его старый дом, где он провел детство. Только уж очень он ветхий… Зарос травой, и через крышу словно бы пробилось дерево?

Он подошел к открытой створке двери и услышал тихие всхлипы. И сердце тоскливо сжалось.

— Матушка? — испуганно позвал он. Но в ответ услышал только участившиеся всхлипы.

— Матушка! — он вбежал в комнату, шлепая по пыльному полу мокрыми ногами.

Она обернулась… Лицо, покрытое густой сетью морщин, было мокрым от слез.

— Матушка! Почему вы здесь?.. И в таком виде? И… почему вы плачете?..

Одежда на ней висела лохмотьями. Даже в самые тяжелые времена он не мог вспомнить ничего подобного. И она опять не ответила, лишь всхлипнула и закрыла лицо руками, отворачиваясь.

— Матушка! — он бросился к ней, пытаясь ее обнять, но она отползла от него в сторону, а потом зарыдала в голос и обняла его ноги.

— Матушка… это из-за Хидэцугу, да? Простите, я умоляю вас, простите меня! У меня не было другого выхода! Я… не хотел!

Хидэёси попытался упасть перед ней на колени, но матушка крепко держала его ноги. И он почувствовал, что она вытирает их рукавами своей одежды. Он наклонился и с ужасом вскрикнул — его босые ноги по щиколотку покрывала кровь.

— Матушка! — Хидэёси подскочил и сел на постели. Провел рукавом по лицу, стирая слезы. И закрыл его руками.

Он и так очень долго не мог уснуть. А сейчас в небе уже краснела яркая полоска рассвета. Хидэёси пошире распахнул ворот, чтобы легче дышалось, и снова лег в надежде все-таки уснуть. И ему вдруг захотелось, чтобы рядом лежал кто-то надежный, кого можно было бы обнять и наконец успокоиться.

— Нэнэ… — негромко позвал он, — Нэнэ!

И тут же понял, что она его не услышит из своих покоев. Приказать служанке разбудить ее и привести? Он представил себе сонную растрепанную Нэнэ, и его сердце сжалось от жалости и нежности. Она всегда была рядом в трудные минуты, а он совсем позабыл о ней…

Хидэёси снова сел и поправил волосы, упавшие на глаза. Вот что он сделает. Сам к ней придет и ляжет рядом. Как делал когда-то давно, возвращаясь домой усталым.

Он решил не идти прямо в западные покои, а прогуляться вокруг, по парку, один и в предрассветной прохладе. И вышел в сад, предвкушая, как, замерзнув, заберется к Нэнэ под теплое одеяло.

Начитало светать, и темные окна замка выглядели уютными, словно замок тихо спал, прикрыв уставшие глаза. Хидэёси свернул по дорожке и вдруг увидел в одном из окон неяркий свет.

— Мицунари… — он улыбнулся и покачал головой. На душе потеплело, будто пламя лампы в той комнате наверху согрело ее.

— Я сейчас тебе покажу, как работать до рассвета! — пробормотал он, представляя, какие ошалелые будут глаза у Мицунари, когда тот увидит его. Эх… надо было подождать, пока Мицунари заснет, и уж тогда отомстить за все утренние побудки.

По коридору Хидэёси постарался идти тихо, чтобы Мицунари не услышал заранее шаги и его удалось застать врасплох. Довольно улыбаясь, он рывком отодвинул дверь — да так и застыл на пороге. Улыбку словно смыло с его лица, и он ошарашенно замер.

Мицунари сидел посреди комнаты, повернувшись к нему боком, одетый во все белое. На низком столике напротив него лежал аккуратно завернутый в белую ткань танто[19]. А рядом — лист бумаги, на котором Мицунари сосредоточенно что-то писал. В неверном утреннем свете казалось, что одежды Мицунари сияют, и Хидэёси отчаянно заморгал, надеясь, что ему снова снится плохой сон. Он перевел взгляд с клинка, на котором отражался мерцающий отблеск лампы, и рук Мицунари на его лицо. И в этом момент Мицунари медленно повернулся к нему. Глаза его были абсолютно пустыми, словно он уже был мертв.

И в эту секунду Хидэёси понял, что это не сон. Он медленно сполз спиной по стене и опустился на пол.

— Сакити… Что же ты делаешь, Сакити?.. Ты что ли меня тоже бросить решил?..

Мицунари вздрогнул и уронил кисть. Моргнул, и глаза его снова стали нормальными. Только в них теперь плескалась тоска и какая-то детская обида.

— Ваша светлость… — Мицунари резко развернулся, прижался на мгновение лицом к полу и пополз к Хидэёси. — Ваша светлость… я прошу простить меня… я совершил ужасную ошибку. Умоляю вас, не нужно останавливать меня. Вы сами прикажете мне… когда узнаете.

Хидэёси схватил его за плечи и тряхнул:

— Что происходит?! О какой ошибке ты говоришь?

Мицунари поднял глаза:

— Письмо…

— Какое письмо? Сакити! — Хидэёси снова его тряхнул.

Мицунари шумно и судорожно выдохнул и вдруг мелко затрясся:

— Письмо Хидэцугу. Он написал его перед… смертью. Я получил его вечером.

Он старался говорить ровно и четко, но Хидэёси почти физически ощущал, с каким трудом Мицунари выговаривает слова. И нахмурился:

— Что еще за письмо?

— Вот это, — Мицунари, взяв обеими руками конверт, почтительно поклонился и положил его перед Хидэёси.

— И… что в нем? — Хидэёси протянул руку, но письма не коснулся, а лишь вопросительно взглянул на Мицунари.

Мицунари опустил взгляд. Ему уже удалось справиться с дрожью, но слова он проговаривал медленно, словно вспоминая, что они означают:

— Письмо я получил в начале стражи крысы. Господин Хидэцугу написал его перед тем, как совершил самоубийство. Оно адресовано мне, и в нем господин Хидэцугу говорит о своей невиновности и просит не бросать расследование дела о его мятеже, чтобы найти настоящих виновников и оправдать его честное имя. Там же — запечатанное письмо, которое он просит передать вам.

Мицунари вдруг вскинул голову:

— Ваша светлость! Перед смертью не лгут. Ваш племянник не был ни в чем виновен, кто-то нарочно подстроил все так, чтобы его обвинили в мятеже. Я совершил ошибку. Ошибку, которую уже никак не исправить.

Хидэёси вздохнул и приблизился вплотную к лицу Мицунари:

— Сакити… мой маленький глупый Сакити… все совершают ошибки, и даже непоправимые…

— Ваша светлость?.. — глаза Мицунари округлились, и он слегка приоткрыл рот.

— Тихо… не надо кричать, — Хидэёси прикрыл его губы ладонью и посмотрел прямо в глаза. — Ну подумай, хорошо подумай, ты что же это, и правда хотел, чтобы после моей смерти страной управлял трусливый безмозглый садист? Будь он хоть тысячу раз мой племянник?

— Но… ваша светлость… вы же сами…

— Да, Сакити, да, я сам. Я сам его назначил на эту должность, сам отказался от титула кампаку[20] в его пользу, а знаешь почему?

Мицунари не ответил, просто продолжал смотреть на Хидэёси широко открытыми глазами.

Хидэёси расценил это как вопрос.

— А именно потому, что он не годился на эту роль. И отлично знал это. Я думал, что он хотя бы будет хорошим, послушным мальчиком. Но у этого дурака не хватило мозгов даже для того, чтобы не лезть в чужой заговор! — он внезапно повысил голос. — Кроме того, он хотел убить меня и моего сына, разве он не достоин за это смерти?

— Но… ваша светлость… письмо…

— Письмо?.. Хм… — Хидэёси задумчиво поднял с пола конверт двумя пальцами и протянул к огню лампы. Полюбовался некоторое время языками пламени и снова обернулся к Мицунари. Его глаза отразили отблеск огня.

— Какое письмо, Сакити? — он улыбнулся. — Не было никакого письма.

Когда шаги его светлости затихли в коридоре, Мицунари медленно встал и подошел к окну. Рассветное солнце уже полностью разогнало ночную темноту, и утренняя роса блестела золотом, предвещая еще один жаркий день. Он вдохнул полной грудью уже теплеющий воздух и сжал кулаки.

— Я найду тебя. Кто бы ты ни был, как бы ты ни скрывался, какую бы личину ты на себя ни нацепил.

Он повернулся и прошелся по комнате, медленно, словно рассматривая ее. Что же… все когда-то бывает в первый раз. Наверняка воин, проигравший важное сражение, испытывает такую же горечь поражения. Странно, но Мицунари всегда считал глупцами тех, кто выбирал смерть вместо того, чтобы подумать, какие ошибки он совершил, и не допустить их в следующий раз. И только сейчас понял, что заставляло их принимать настолько дурацкое и бессмысленное решение. Ощущение собственной непогрешимости.

«Вот она, ошибка, — Мицунари даже слегка улыбнулся. — Уверенный в том, что не могу ошибиться, я недооценил противника. Что же, я не дам ему второго шанса».

Танто на столике выглядел теперь настолько нелепо, что Мицунари брезгливо поднял его и быстро убрал в ножны, небрежно сунув за пояс. Присел рядом со столиком и смахнул с него исписанный лист. Ничего, беспорядок он уберет позже. Взяв из стопки другой, чистый, он намочил тушь, провел по ней кистью и задумался. А потом медленно и аккуратно написал: «Асано Нагамаса» — и поставил над именем единицу. Еще немного подумал и дописал: «Мори Тэрумото», а вместо цифры поставил знак вопроса. Замер, глядя на листок. И вывел жирно и размашисто: «Токугава». Затем задумчиво нарисовал рядом три листа мальвы. И прикрыл глаза.

…Именно тогда, на том поэтическом турнире он первый раз по настоящему обратил внимание на Хидэтаду. До этого тот шел даже не под первым номером в списке ценных заложников его светлости. Старшего сына Токугавы Иэясу, Хидэясу, господин Хидэёси усыновил уже давно, и ценность Хидэтады заключалась лишь в том, что его, третьего сына, назначили наследником рода Токугава. Но он не был единственным наследником знатного рода, находящимся в столице. И основной своей задачей Мицунари считал следить, чтобы со всеми этими знатными отпрысками ничего не случилось и не дало бы их отцам повода для мятежа. Ровно до турнира. Именно тогда этот четырнадцатилетний юноша привлек его внимание. Да и как его мог не привлечь победитель? Мицунари неплохо разбирался в поэзии, и, да, стихи юного Токугавы действительно были хороши, и выбор его светлости, который выступал в этом турнире одним из судий, являлся вполне обоснованным. Кроме того, Мицунари прекрасно понимал, что его господин оказывает таким образом особый знак внимания отцу юноши.

Головой. Он все это понимал головой. А глазами вместо мальв на одежде Хидэтады он упорно видел дьявольские колокольчики.

Мицунари хорошо запомнил тот первый поэтический турнир, на котором побывал. И как чествовали его победителя, Акэти Мицухидэ. Мицунари, тогда еще Сакити, смотрел на него с нескрываемым восторгом и обожанием, он был готов на все, чтобы хоть немного походить на этого величайшего воина и поэта. Акэти Мицухидэ был недостижимым, невозможным идеалом.

Впрочем, что об этом думать сейчас? Или он жизнь свою решил прокрутить перед глазами? Края губ Мицунари снова слегка приподнялись. Именно тогда, когда он, не веря своим ушам, услышал: «Акэти Мицухидэ поднял бунт, его светлость Ода Нобунага и его сын Нобутада убиты», он получил самый важный в своей жизни урок. Предать может лишь тот, кому доверяешь. Его светлость, господин Хидэёси, должен был доверять людям, иначе кто будет служить ему? А он, Исида Мицунари, не имеет права на подобную роскошь.

А сейчас его светлость самолично преподал ему еще один очень важный урок. Никогда нельзя сдаваться, даже если меч уже занесен над твоей головой. Всегда может произойти что-то, что даст тебе верный знак — ты нужен этому миру.

Мицунари опустил кисть и провел под последним знаком две жирных черты.

* * *

Киёмаса вышел во дворик своих покоев и слегка поморщился от ярких лучей утреннего солнца. Что-то он слишком много слабостей начал себе позволять. Например, настолько долгий сон. Да, трава еще толком не успела высохнуть, он ощущал ее влажность босыми ступнями, но солнце — солнце поднялось уже довольно высоко. Так он начнет спать до обеда. Жизнь в замке просто нечеловечески расслабляет. Он уже отметил, что стал намного больше есть и пить, да и засиживался за полночь за разговором едва ли не каждый день. Впрочем, за возможность находиться рядом с его светлостью это была не великая цена. Сейчас его господин как никогда нуждался в защите. Вот и сегодня ночью Киёмаса проснулся от тихих шагов и, схватив меч и распахнув дверь, с ужасом и удивлением увидел господина.

— Что случилось, ваша светлость? — воскликнул он.

— Тсс… — господин коснулся пальцами его губ.

— Ничего. Просто проводи меня к Нэнэ. Я не могу уснуть.

Путь по коридорам замка показался Киёмасе бесконечным. Он остановился под дверями, пропуская его светлость вперед, и намеревался остаться, чтобы охранять его сон. Но господин Хидэёси только покачал головой и велел ему уходить.

Не зная, чем занять себя до рассвета, Киёмаса прилег на постель… и тут же уснул. И проснулся только тогда, когда утреннее солнце полностью осветило комнату.

Свист воздуха, рассекаемого клинком, оказывал волшебное действие. Спустя несколько минут Киёмаса уже не думал ни о чем.

— Киёмаса.

Он резко остановился, не завершив выпад, и обернулся, лишь слегка отставив меч в сторону.

— Мицунари. Что тебе нужно?

— Я хочу с тобой поговорить.

Киёмаса рассмеялся:

— Поговорить? Что-то я не вижу при тебе меча.

— Киёмаса, ты не поверишь, есть люди, которые умеют разговаривать словами.

— …Но, как правило, недолго, — усмехнулся Киёмаса и мазнул перед носом Мицунари мечом.

Тот даже не моргнул:

— Если я сейчас рассмеюсь твоей великолепной шутке, ты соизволишь со мной побеседовать?

— А я и не отказывал, — Киёмаса опустил меч. — А что, ты все-таки решил милостиво подарить мне свое прощение? Если да — то ты зря пришел. Я лично прощать тебя не собираюсь. Хотя и убивать пока тоже.

— Как ты любишь пустое бахвальство. Нет, я до сих пор считаю, что тебя следовало лишить земель и отправить обратно в деревню. Может быть, рис у тебя получится сажать лучше, чем воевать.

— Мицунари! — Киёмаса схватил его за плечо и сжал что есть силы.

— Тебе лучше отпустить меня, — тихо прошипел Мицунари сквозь зубы.

— Мне следовало свернуть тебе шею, еще когда ты сходил с корабля. Жаль, меня там не было, — Киёмаса разжал пальцы.

Мицунари пошатнулся и едва не упал.

— Ты идиот, Киёмаса. Идиот и редкостная скотина. Думающая только о себе.

— Я? О себе? Ты ничего не забыл? Например, то, что Ёсицугу — не только твой друг?

— Ты всю жизнь ему завидовал. Потому что он всегда был во всем лучше тебя. И даже его болезнь этого не изменила.

— Изменила… — тихо пробормотал Киёмаса. — Даже если я сто раз превзошел его в воинском искусстве, я никогда уже этого не узнаю.

— И именно поэтому ты так настаивал на том, чтобы Ёсицугу возглавил инспекцию?

— Я настаивал на этом, потому что из тебя, Мицунари, военный инспектор, как из меня актер театра Но!

— Брось, Киёмаса. Мне противны эти оправдания. Ты желал ему смерти. Я собственными ушами слышал, как ты сказал ему при встрече: «Очень надеюсь, что ты останешься в этой земле».

Мицунари смотрел Киёмасе прямо в глаза, не мигая. Киёмаса сжал зубы, и его губы задергались. Он помолчал некоторое время, а потом выдохнул:

— Ну ты и кретин.

— Может, и так. Вот только кто тогда ты? Я знаю, что вы много лет были в ссоре. Но не думал, что ты опустишься до мелкой подлости. Мне всегда казалось, что ты предпочитаешь меч. Но ты — ты боялся Отани Ёсицугу… даже такого. Что же… Сейчас ты можешь быть спокоен. После той поездки он не покидает больше своего поместья. А письма пишет его секретарь. Под диктовку.

— Мне это известно, Мицунари. Ты не поверишь, но я тоже получаю от него письма.

— Что?! Он пишет тебе?

— Да. Ты все сказал?

— О чем вообще можно говорить с тобой? Ты прав, я глупец. Мне не стоило приходить. Мне вообще следовало оставить тебя подыхать в Корее. Ты не заслуживаешь большего.

— А вот с этим я как-нибудь справился бы без тебя.

Киёмаса отвернулся, досадуя мысленно, что так и не удалось завершить тренировку, и направился к распахнутым дверям. Ничего, он закончит позже. Когда этот, наконец, заткнется и уйдет.

— Ты просто трус, Киёмаса. И всегда таким был.

Киёмаса замер, развернулся и в один прыжок снова оказался рядом с Мицунари.

— Что ты сказал?! — выдохнул он, схватив его за грудки. И рывком поднял в воздух.

— Отпусти, — сдавленно прохрипел тот, и Киёмаса почувствовал, как под самый узел пояса хакама ему уперся кончик клинка.

Он выпустил воротник Мицунари и почти согнулся пополам от хохота:

— Ты никогда не изменишься, Мицунари.

— Ты тоже. Чем глупее и пошлее шутка, тем больше она тебе нравится. Я пришел не для того, чтобы мы сводили старые счеты. Речь пойдет о жизни и безопасности его светлости.

Мицунари поправил одежду и вернул танто за пояс.

— Что? — Киёмаса мгновенно выпрямился. — Что-то случилось сегодня ночью?

— С чего ты взял? — надменно спросил Мицунари.

— Случилось… ты на свою морду взгляни: у тебя аж глаз дернулся. И я видел ночью его светлость. Он сказал, что не может заснуть, просил проводить его… что произошло на самом деле?

— А… нет, — Мицунари рассеяно посмотрел по сторонам. — Мы так и будем здесь стоять на виду у половины замка?

— Ну, пойдем, на крыльцо сядем, — ухмыльнулся Киемаса, — хочешь, тебе чаю принесут, если у тебя без него язык присыхает?

— Благодарю, обойдусь.

Мицунари первым поднялся на крыльцо и присел на верхнюю ступеньку. Киёмаса снова усмехнулся и устроился на нижней, скрестив ноги. Так с Мицунари было разговаривать намного удобнее. Как бы он ни злился на бывшего друга, но если Мицунари пришел к нему по делу, значит, все действительно серьезно.

— Ну?

— Хидэцугу не виновен в покушении на его светлость.

— Что?.. — Киёмаса нахмурился, сжал пальцами свой подбородок и недоверчиво глянул на Мицунари. — Ты точно уверен?

— Да.

— Проклятье, — Киёмаса хлопнул ладонью по ступеньке, — значит, этот ублюдок разгуливает на свободе. Ты полный кретин, Мицунари.

— Это сейчас не имеет значения. Я уже приказал усилить охрану его светлости и господина Хироимару с госпожой.

— И что ты хочешь от меня? Его светлость не потерпит, если я буду повсюду сопровождать его. Впрочем, я могу охранять его покои тайно.

— Чушь. Киёмаса, ты давно заделался синоби? Или всерьез считаешь, что новое нападение будет совершено в открытую? Под усилением охраны я имел в виду то, что вместо обычных слуг его светлости будут прислуживать мои люди и переодетые синоби. И они же — постоянно находиться в саду и на прогулке. И всю пищу будут пробовать в несколько этапов. Его светлость не должен знать о принятых мерах.

Киёмаса задумался.

— В этом есть резон, — наконец сказал он, — но вооруженные воины не помешали бы, хотя бы в плане устрашения. А что если — мятеж?

— Не думаю, что решатся выступить открыто после недавних событий. Уж этой акцией устрашения ты полностью доволен, я уверен.

— Мицунари. Что тебе от меня надо?

— Ты встречался с юным господином Токугавой недавно. Я хочу знать, о чем вы говорили.

— С Хидэтадой? Что? Мицунари, ты его что ли подозреваешь?

— Я всех подозреваю. Даже тебя бы подозревал, но ты слишком туп.

Киёмаса пропустил слова Мицунари мимо ушей. И глубоко задумался.

— Нет, это полная ерунда. Ведь именно он спас сына его светлости. И сам чуть не погиб при этом. Ты опять ищешь не там, одного раза мало?

— Может, и не там. А ты не думал, что все это могло быть подстроено? Ведь юный господин Токугава совершенно не пострадал во время этого нападения?

— Что ты несешь? Зачем?

— Чтобы завоевать еще больше доверия его светлости и подобраться еще ближе. Даже у тебя хватило ума воспользоваться случаем и вернуть расположение нашего господина.

— Чем воспользоваться? Ты давно ходил к лекарю, Мицунари? Я был уверен, что лишусь головы за свою выходку.

— Киёмаса… — закатил глаза Мицунари, — а то я тебя первый день знаю. Уж чем, а жизнью своей ты никогда не боялся рисковать. Или ты госпожу Тятю спасал из особой к ней любви?

Киёмаса хмыкнул:

— Ты только что называл меня дураком и трусом. Может, и землетрясение тоже я устроил? Или Хидэтада?

— Землетрясение — случайность. Но если даже у тебя хватило ума ей воспользоваться, то…

— То пацан, мечтающий сбежать на войну, может подстроить фальшивое покушение?

— Киёмаса. Я понятия не имею, о чем он мечтает. И именно это я и хотел услышать от тебя. Зачем он приезжал к тебе?

— Привезти сладости от госпожи Нэнэ.

— Что?

— Что слышал, болван. Госпожа попросила его передать мне данго. С медом.

— Почему его?

— А кого ей было просить, тебя что ли?

— Я не понимаю…

— И не поймешь, — Киёмаса хлопнул его по плечу. — Как по мне — ты занят какой-то хренью.

— Да? И что бы ты делал на моем месте? Стоял бы в дверях спальни его светлости с копьем наперевес и ждал, когда придет убийца?

— Нет, Мицунари. Но ты прав. Я бы сделал так, чтобы убийца пришел сам.

Мицунари замер на мгновение, а потом резко вкинул голову:

— Ловушка. Точно. Мы заманим его в ловушку. И тогда все увидят, ошибаюсь я или нет. Вот что, Киёмаса. Все знают, что мы с тобой в ссоре и ненавидим друг друга. Пусть и дальше так думают. Ты понял?

— Конечно, понял, Мицунари, — Киёмаса ухмыльнулся, развернулся и врезал Мицунари кулаком в челюсть.

Глава 4

— Стойте! Мицунари, да стойте же! А вы? Что вы уставились? Оставьте меня! — Тятя сделала изящное движение кистью, прогоняя сопровождающих ее девочек-служанок. И быстро двинулась вперед по коридору, шурша по полу шелком длинного подола.

— Я говорю — остановитесь!

Мицунари остановился, опустился на колени и почтительно поклонился.

— Немедленно встаньте! К чему эти формальности, здесь все равно никого нет. И я уже видела ваше лицо!

— Прошу простить меня, госпожа. Мне и правда не хотелось предстать перед вашим взором в таком жалком виде, — Мицунари встал, но голову продолжал держать опущенной.

— Прекратите, Мицунари! — Тятя подошла к нему почти вплотную и коснулась кончиками пальцев его распухшей щеки.

Мицунари слегка дернулся и отстранился.

— Больно?.. Бедный мой Мицунари… Вам не стоит от меня убегать. Я не его светлость и не буду над вами смеяться.

— Нет, что вы… вовсе нет. Мне не больно. И его светлость правильно поднял меня на смех. И мне действительно нужно больше спать, чтобы не падать с лестниц от усталости.

— Глупости, Мицунари. Ну-ка, посмотрите мне в глаза. Думаете, я поверила в эту чушь насчет падения с лестницы? Вы? С вашей грацией? Это не смешно, право, совершенно не смешно.

— А вот господина Хидэёси это очень повеселило, — Мицунари улыбнулся и сразу же слегка поморщился. Челюсть болела настолько, что даже говорить было трудно. Но он старался этого не показывать. Хотя был благодарен господину, что тот принял доклад в письменном виде. Впрочем, Мицунари скорее склонялся к мысли, что его светлость не захотел обсуждать тему доклада при Тяте. А Мицунари не сомневался, что застанет госпожу вместе с ним. После того как господин провел ночь с женой, это было так же предсказуемо, как жаркий день после обильной ночной росы.

— Вот что, Мицунари, сейчас мы пойдем в мои покои, и я сделаю вам холодную примочку с мазью. Вам действительно не стоит ходить с таким лицом. Это вызовет много ненужных сплетен.

— Благодарю вас, госпожа, — Мицунари снова поклонился, — я как раз собирался посетить своего лекаря, сразу после доклада его светлости.

— Да что же вы такой упрямый? Чего вы боитесь?

— Того, что сплетен будет еще больше.

— Сплетни? — Тятя вспыхнула. — Кто это посмеет распускать обо мне сплетни? Идите за мной, должен же здесь быть хоть кто-то, кто позаботится о вас.

Тятя резко повернулась, взметнув подолом и поднимая легкий ветерок, и поскользила вперед по коридору, вздернув подбородок.

Мицунари сидел на полу, склонив голову набок и прикрыв глаза.

— Вот так, не шевелитесь, — Тятя осторожными движениями нанесла ему на щеку мазь и приложила сверху смоченную холодным душистым отваром тряпицу. — Так лучше?

Мицунари прижал квадратик ткани к щеке и ощутил прохладу и легкое покалывание. Боль не прошла, но ощущение, что к щеке приложили раскаленный уголь, стало меньше.

— Да, госпожа, благодарю вас. Мне, право, очень неловко…

— Глупости, — Тятя всплеснула руками. — Поверьте: мы, женщины, лучше, чем любой лекарь, знаем, как убрать отек с лица или свести синяк.

Она рассмеялась. Мицунари тоже улыбнулся — и теперь это получилось не настолько криво.

— А сейчас расскажите мне все. Не нужно мне лгать, Мицунари. Вам меня не провести. Кто напал на вас?

— Напал? Что вы… это не было… нападением. Да и кто бы осмелился напасть на меня в замке его светлости?

— Тот, из чьих покоев вы вернулись сегодня незадолго до полудня.

— О… Госпожа, от вас ничего не скрыть, — Мицунари с грустной улыбкой покачал головой, — но прошу вас оставить это между нами.

— Между нами?! Мицунари, мой благородный Мицунари! Почему вы не хотите, чтобы его светлость примерно наказал этого ужасного человека?

Мицунари опустил взгляд. Боль понемногу начала отступать, и говорить стало легче.

— Вас все еще пугает Киёмаса?

— Пугает? Конечно, пугает! Вам не понять, вы — не слабая женщина. Это ужасный, кошмарный человек. Да ведь вы и сами это прекрасно знаете. Зачем вы покрываете его? Или вы боитесь позора? Но это он избил вас! Разве можно назвать позором то, что вы не стали обнажать оружие в замке его светлости и что у вас достойные манеры, не позволяющие вести себя как грязное невоспитанное животное?

Мицунари вздохнул и пожал плечами. Улыбка на его лице стала виноватой:

— Что я могу сделать? Господин ценит и любит Киёмасу. И — вы видели — прощает ему абсолютно все. Даже если бы я пожаловался его светлости, он только посмеялся бы еще громче. Ну или приказал бы Киёмасе встать на колени, чтобы я ударил его в ответ. Киёмасу бы очень это повеселило, а я не хочу еще большего позора.

— Этому человеку не место во дворце, среди приличных людей! Вы спросили, боюсь ли я его? Меня передергивает каждый раз, когда я его вижу. Он ведет себя… как помойный кобель в период брачных игр. И смотрит на меня… так же. Я до сих пор не могу отмыться в тех местах, где он касался меня своими грязными руками. Фу.

— И что же делать? Я помню, вы однажды пытались уговорить его светлость убрать Киёмасу из замка. Разве он прислушался к вам?

— Вы правы, Мицунари, мой супруг питает странную нежность к отвратительным невоспитанным тварям, но… — Тятя вдруг победно улыбнулась. — Впрочем, предоставьте это мне. Не волнуйтесь, я женщина, а здесь нужна хитрость. Вы же не будете считать себя задетым, если вас защитит женщина?

— Моя госпожа… Ваша защита будет для меня огромной честью! И я буду перед вами в большом долгу.

— Глупости, Мицунари, — она коснулась пальчиками его губ, — какие между нами могут быть долги? Вы ведь следите, чтобы мой супруг пил по утрам отвар красного корня?

— Конечно, госпожа. Тем более что это идет на пользу не только его мужскому здоровью, но и в целом придает ему сил. А их ему сейчас так не хватает… Впрочем, если вы родите его светлости не только сына, но и дочь, его счастью не будет предела.

— Я делаю все, что возможно, Мицунари, но он все равно ходит к своей пустобрюхой жене. И только теряет с ней драгоценное время!

— Я понял вас, госпожа. Этим вопросом я займусь, можете не волноваться.

Тятя грациозно опустилась на колени и поставила перед Хидэёси блюдо со сливами и чашу с холодным фруктовым чаем. И слегка шлепнула его по руке, когда он потянулся к блюду:

— Ваша светлость! Я хочу сама прислуживать вам сегодня!

Она взяла сливу двумя пальцами и поднесла к его губам. Хидэёси их приоткрыл, прикрыв глаза. Тятя с прежней очаровательной улыбкой положила ему в рот сливу, а затем с легким поклоном двумя руками протянула чашу. Шелк ее рукавов окутал его красивыми складками.

— Хирои, сынок, давай покажем папочке, что мы умеем.

Мальчик послушно положил маленький детский лук на пол и степенно подошел к столику. Опустился на колени, поклонился Хидэёси и сел в ожидании.

— Что же ты не кушаешь, Хирои? — удивился Хидэёси.

— Он ждет вашего разрешения, ваша светлость, как хороший воспитанный сын.

— О… — весело произнес Хидэёси, — возьми сливы, Хирои, бери, я разрешаю.

Хирои снова поклонился и, осторожно взяв сливу, отправил ее в рот. Пожевал, проглотил и улыбнулся, сверкая глазенками то на мать, то на отца, явно ища одобрения.

— Молодец! Прямо столичные манеры! — Хидэёси протянул руку, стремясь достать до лука, и чуть не завалился на бок.

— Хах-ха-ха! Папочка такой старый и неуклюжий! А давай тоже покажем маме, что мы умеем! — он протянул малышу лук и стрелу.

От степенности не осталось и следа. Хирои схватил лук, вскочил, натянул его и выпустил стрелу. Она пролетела несколько метров и застряла в стене, пробив расписную бумагу насквозь. Малыш разразился веселым смехом.

Тятя улыбнулась и покачала головой:

— Вот они, мужчины! Хирои очень похож на вас, мой господин.

— Хм, еще бы! Это же мой сын! Хирои, иди сюда! — он прижал к себе подбежавшего мальчика. — Ну-ка, скажи мне, сынок, кого ты любишь больше, маму или папу?

Хирои посмотрел на него, задумался ненадолго и выпалил:

— Лошадку!

— Лошадку! — расхохотался Хидэёси и встал на четвереньки. — Залезай!

Малыш опять довольно рассмеялся и забрался к нему на спину:

— Поехали!

— О-ох, ох… ты стал таким тяжелым, сынок, из папы уже плохая лошадка… — лицо Хидэёси слегка покраснело, и Тятя, подхватив сына под мышки, сняла его со спины.

— Э-эх… — Хидэёси сел, потирая бок, — пора ему подарить собственного коня. Ты бы видела, как он держится в седле, Тятя! Как истинный воин! И с каким достоинством!

— А не слишком рано, мой господин?

— Глупости, сегодня же пойдем на конюшню и подберем ему лошадь. Я совсем об этом забыл, после всех этих событий. Всех наградил, только Хирои остался без подарка. А он вел себя мужественнее любого из нас!

— Конечно, мой господин, Хирои заслуживает награды за свое мужество. И, вот что… ваша светлость… я тут внезапно подумала… — Тятя смущенно прикрыла лицо рукавом и опустила глаза.

— Что ты подумала? — Хидэёси уставился на нее с большим интересом.

— О, ваша светлость, мне неловко об этом напоминать… я знаю, вы простили господина Като, но я… он спас мне жизнь, а я совсем никак не отблагодарила его. Мне очень неудобно смотреть ему в глаза.

— Тятя?.. — Хидэёси, продолжая смотреть на девушку, прищурил один глаз. — Никому не удобно смотреть ему в глаза, шея болит.

Он засмеялся собственной шутке, и Тятя тоже улыбнулась.

— Так чем ты хочешь его отблагодарить? И почему просишь об этом меня?

— О, ваша светлость… я долго думала, но не могу же я, например, подарить ему веер или чайный сервиз? Это будет выглядеть, словно я настолько дешево оцениваю свою жизнь и его заслуги.

— А, ты хочешь сказать, что это я дешево оцениваю твою жизнь, а, Тятя? — Хидэёси прищурил второй глаз.

— Вовсе нет… как вы могли подумать такое!

— Ничего я не думал. Я ему его жизнь подарил, разве этого мало? Впрочем, ты права, я как-то упустил из виду этот момент… Все эти заботы, ужасные события! Брр… — он наморщил нос и помотал головой. — А, ну да. Так чем бы ты хотела, чтобы я его наградил?

— Я говорила уже, я долго думала над этим. Господин Като вынужден пользоваться вашим гостеприимством, находясь в замковых покоях, отведенных ему. Как будто он все еще под арестом. Это несправедливо, он не может привести своих слуг, ему даже негде разместить своих воинов, его свита, как мне известно, довольствуется комнатами для съема в городе. Если вы действительно так нуждаетесь в нем, что не позволяете ему вернуться в его земли, то, может быть, стоит подарить ему собственное поместье, где-нибудь за городом? С красивым садом, прудом? Это была бы неплохая награда, я считаю так.

— Да… это хорошая идея… — Хидэёси на мгновение задумался. — Надо позвать Мицунари и посоветоваться с ним, а, как считаешь? Впрочем, я думаю, он полностью ее поддержит… это ведь он и придумал, так?

— Ваша светлость?..

— Тятя, Тятя… Что же вы обсуждали у тебя в покоях, как не способ убрать из замка… излишне крутые лестницы?

— Ваша светлость! — Тятя всплеснула руками, и рукава плавно, словно крылья, взметнулись и опустились. — Это моя и только моя идея, Мицунари тут совершенно ни при чем!

— А, так он просто пожаловаться к тебе заходил?

— Нет! Это я его сама пригласила, у меня есть мазь от ушибов, очень хорошая, одна из моих служанок делает. На него было просто жалко смотреть! Ваша светлость! Если вы все поняли, то почему ничего не сделали?

— У меня нет такой мази, Тятя. Что я мог сделать? — Хидэёси захихикал.

— Мой господин… — продолжила Тятя и низко поклонилась. — Господина Като боятся мои служанки, они отказываются выходить в сад, когда видят его там. Да, он сбрил бороду и волосы… Но эта ужасная щетина… Так он стал выглядеть еще более устрашающим, особенно в полумраке коридоров. И… бедный Мицунари… Вы же знаете, что господин Като ненавидит его! Я понимаю, что он не посмеет его убить, но…

— Что «но», Тятя? Что — «но»? Чего ты от меня хочешь? Сколько я помню этих двоих — у одного лестницы слишком крутые, у другого на тренировках меч слишком острый и руки кривые. Мне что, заняться больше нечем, разнимать мальчишеские драки?

— Они уже давно не дети, мой господин…

— Тятя… — Хидэёси вновь внимательно посмотрел на нее, — скажи, разве для тебя Хирои не останется твоим маленьким сыночком, даже когда у него вырастут усы и борода? О, Хирои, подойди-ка к папочке!

Он поймал подбежавшего мальчика, схватил Тятю за прядь волос и приложил волосы к лицу малыша:

— Смотри, вот такая борода! И огромные усы! Чтобы враги боялись! Мы сядем на коня и поедем завоевывать мир! Ты хочешь весь мир, Хирои?

— Да! — радостно воскликнул мальчик и отчаянно замахал луком.

Хидэёси повернулся к Тяте и отпустил ее волосы. Тяжелая длинная прядь упала ей на грудь.

— Что для меня? Они и друг для друга все еще мальчишки, как и для тебя твоя маленькая сестренка. Но ты отличная мать, Тятя, просто великолепная!

— Благодарю вас, мой господин, — Тятя поклонилась.

— Да… — протянул Хидэёси, явно ее не слушая, — ты молодец… Придумала, как развести по разным комнатам подравшихся детей и никого не обидеть… Нужно одному дать конфету, а другому — игрушечную лошадку… Вот что… Киемаса твою жизнь спас, тебе его и благодарить, при чем тут я? Подаришь ему свой летний домик возле озера. Там и комнаты для слуг есть, для его разбойников — самое то.

— Что?! Но ваша светлость!

— Что? Отличный подарок. И сад там красивый, все как ты хотела.

* * *

Го нравилось в Осаке. Новый, чистый, словно умытый летними дождями, город сиял свежими красками подобно девице, готовящейся к свадьбе. И это как-то сближало Го с широкими ровными улицами, украшенными разноцветными полотнищами с причудливыми узорами: каждый владелец лавки будто старался превзойти соседей в яркости красок вывесок и витрин. И простор, такой нехарактерный для больших городов. Здесь почти не было пыли: дороги поливали владельцы домов и садов, из которых доносилось благоухание цветов и негромкий плеск фонтанов. Богатый город. В нем словно отсутствовали нищета и болезни. На пути Го попадались люди в добротных одеждах, паланкины сопровождали слуги и лишь изредка — воины, и по их пыльным ногам было видно, что они прибыли издалека. Безопасный город. Не знавший и, она надеялась, и не узнающий никогда ужасов войны. Мир. Сейчас наконец-то настал мир. И даже та война, что унесла жизнь ее супруга, тоже подошла к концу.

Го ненавидела войну едва ли не больше, чем ее сестра. Пусть Го и знала меньше, как той казалось, но это не смягчало горя потерь.

Го вздохнула. Скоро ли она сможет увидеть дочь? И как отнесется к девочке Хидэтада? Хотелось бы надеяться, что он полюбит ее. Как полюбил ее мать.

Девушка улыбнулась, вспоминая, какими глазами смотрел на нее юноша, когда она застала его, пробравшего ночью в окно второго этажа с цветком лотоса, с которого еще падали на пол капли воды, как, впрочем, и с волос неожиданного визитера. Хидэтада явно не предполагал, что его услышат, поэтому настолько смутился, что не смог вымолвить ни слова. И от юноши, когда-то поразившего ее своим красноречием, это молчание впечатлило больше, чем тысяча стихов. Настолько, что она согласилась, переодевшись, вылезти с ним из окна и прогуляться по ночному саду. Словно к ней снова вернулась беззаботная юность.

Была ли она у нее на самом деле?

Го прикрыла лицо рукавом и выглянула из паланкина: стены замка были уже совсем близко. Она прикинула в уме, все ли она купила, что собиралась, и пересчитала коробки. Да, вроде ничего не забыла. Было бы нехорошо явиться к госпоже Западных покоев без достойных подарков.

— Госпожа Го? Конечно же, заходите, моя милая, я с утра вас жду! — Нэнэ быстро поднялась с подушки и, протянув руки, взяла гостью за запястья. — Я сегодня приготовила особый чай, специально для женских бесед.

— О, я не знаю, как благодарить вас, госпожа Онэ!

— Нэнэ, давайте вы будете называть меня Нэнэ. Мы же не собираемся беседовать о государственных делах?

— Конечно, нет! — притворно возмутилась Го. — То, о чем я хочу побеседовать, гораздо важнее!

Нэнэ рассмеялась и снова опустилась на подушку, указав Го место напротив.

— Я принесла вам подарки, сладости, чтобы мои речи были слаще для вас, — Го взмахнула кистью, и ее служанки приблизились и выставили вперед коробки и шелковые мешочки.

— Как здорово! Очень кстати, я уже несколько дней не могу выбраться в город — это требует стольких приготовлений. Эх, как бы мне хотелось просто выйти из замка и пойти бродить по улицам в простом платье! Давайте скорее сюда конфеты! А я взамен угощу вас сладостями, которые готовлю сама.

Го поклонилась и открыла одну из коробок. Разноцветные леденцы в шкатулке казались драгоценностями.

— Я не знаю, как вас благодарить за такую честь.

— Ерунда, — отмахнулась Нэнэ, — какая честь? Это я вам буду благодарна, если вы съедите хотя бы часть. Я целыми днями только и занимаюсь, что их готовлю, скоро буду вот такая. — Нэнэ показала руками, какого именно размера она станет совсем скоро.

Го почтительно негромко засмеялась:

— А я в свободное время занимаюсь вышивкой по шелку, это очень интересно.

Нэнэ вздохнула:

— Я пробовала, иголки такие тонкие, все время теряются. А я потом на них наступаю! Мне больше нравится шить одежду, только вот кому она теперь нужна?

— Мне! — воскликнула Го. — Я совершенно не умею шить, все время получается криво. Давайте, вы сошьете мне кимоно для прогулок, а я вам вышью платок или пояс?

— Девочка моя, — хитро улыбнулась Нэнэ, — да разве у вас их мало?

Щеки Го слегка порозовели, и она опустила взгляд:

— Они… неудобные. Мне нужна одежда для ночных прогулок, ну знаете, такая, неброская… И чтобы не цеплялась. И чтобы… никто больше не знал, кроме вас и господина Хидэтады…

— Ах, вот оно что! — Нэнэ расхохоталась. — Этот мальчишка и вас втянул в свои авантюры?

— Что вы… просто ведь неприлично до свадьбы говорить наедине. А так хочется узнать друг друга поближе. Понимаете, ему шестнадцать… если честно, я рядом с ним ощущаю себя старухой…

— Вот как… Вы об этом пришли поговорить со мной, да?

— Простите, — еще больше смутилась Го, — но мне и правда не к кому больше пойти. Я выросла без матери, и господин Хидэтада… ведь именно вы заменили ему мать.

— Ох, Го, девочка моя… вы не против, если я буду вас так называть? — Нэнэ легко двумя руками коснулась плеч девушки.

— Конечно, нет! Вы, госпожа Нэнэ, мне и самой как матушка! — воскликнула Го, и женщины обнялись.

— Э-эх… Сейчас принесут чаю, и мы обо всем поговорим, — сказала Нэнэ. — У меня нет своих детей, но по пальцам не перечесть, сколько сорванцов я воспитала. А вот любимой дочки у меня не было. Так грустно, что ваша сестренка не приняла меня. Впрочем, не могу ее винить: она очень щепетильно относится к памяти о вашей матушке.

— Тятя… она считает, что я совсем не помню матушку… и она очень сильно ошибается. Но, поверьте, в моем сердце нет и не может быть ни обиды, ни гнева. Вы и ваш супруг так хорошо всегда заботились о нас. А вы — вы не в обиде, что господин открыл моей сестре свое сердце?

— Что вы? Да как вы могли такое подумать? Девочка здорово выручила меня: я чувствовала себя такой виноватой, что не могла подарить супругу счастье отцовства. И моя благодарность госпоже Тяте не знает границ! Достаточно только посмотреть на счастливое лицо моего господина, когда он возится с Хирои. И я надеюсь, он сможет полюбить его так же, как любил бедного Цурумацу. После смерти малыша ваша сестра совсем отдалилась от меня, словно в этом есть моя вина… — Нэнэ печально вздохнула и развела руками.

— Госпожа… матушка… давайте не будем о печальном… У меня скоро свадьба, и я в панике!

— Почему же, девочка моя? Разве вы сомневаетесь в чувствах своего будущего супруга? Да об этом весь город говорит. Мальчик совершенно потерял голову от вашей красоты.

— «Мальчик»… я уже говорила об этом… — Го опустила глаза и принялась сосредоточенно теребить рукав. — Мне уже двадцать… Я вдова, и у меня есть дети… как долго продлится его любовь?

— Думаю, всю жизнь, — Нэнэ улыбнулась ободряюще, — я хорошо знаю Хидэтаду. Он большой романтик, но его душа — как натянутый лук. Выпустив стрелу, он никогда не сможет вернуть ее обратно. И разум его чист и тверд, как кремень.

— Благодарю вас за слова поддержки… Расскажите мне о нем. Как женщина. Какой он?

— Конечно, милая. Эй, девочки? — Нэнэ оглянулась на двери. — Где наш чай? Вы его что там, жуете что ли?

* * *

— Эй, Нагамаса, Нагамаса, Нагамаса! Подержи-ка мои сандалии, я хочу пробежаться босиком по мокрой траве! — Хидэёси сбросил сандалии, оставил их на крыльце и поскакал вперед, высоко задирая ноги и игнорируя тропинку. Остановился и подтянул руками намокшие снизу хакама. — Отличная погода! Обожаю гулять после дождя!

Нагамаса хмыкнул, подобрал сандалии и двинулся по тропинке к беседке. Действительно, после дождя дышалось удивительно хорошо, и он был рад тому, что Хидэёси пребывает в таком бодром расположении духа. С их последней встречи он, казалось, еще больше похудел и осунулся, похоже было, что он плохо спит по ночам. Его здоровье уже начало вызывать у Нагамасы серьезное беспокойство. Всегда такой деятельный и шумный, теперь он выглядел стариком.

— Иди сюда, старый прохвост, я почти тысячу лет тебя не видел.

— Вы преувеличиваете, господин Хидэёси.

Нагамаса протянул сандалии, и Хидэёси запрыгал на одной ноге, пытаясь их надеть:

— Да помоги же ты мне. Смотрит стоит. Смешно, да?

— Вовсе нет, — Нагамаса хмыкнул и ловко надел сандалию на протянутую ногу.

— Придержи меня, я дальше сам… — Хидэёси наклонился, завязывая ленты, и выпрямился, тяжело отдуваясь.

— Ох, моя голова… Нагамаса, помнишь, сколько мы выпили на моей свадьбе? Так вот, она тогда так не болела! Как сейчас, когда я завязал одну дурацкую сандалию. Вообще не буду их носить, буду ходить босиком. А то все ноги стерли. И хватит уже ржать!

— Да не смеюсь я… Правда, не верите?

— Не верю. Где ты шарахался все это время?

— У меня было очень много дел, простите. И вы преувеличиваете насчет тысячи лет, тянет от силы на полторы сотни.

Хидэёси расхохотался:

— Вот бы и правда столько прожить, а? Хотел бы прожить тысячу лет?

— А что, через тысячу лет в этом мире что-то изменится настолько, что это стоит такого долгого ожидания?

— Ах-ха… — Хидэёси внезапно закашлялся, и Нагамаса подхватил его за плечи. — Проклятье… Почему ты такой здоровый, а я такой больной? Мы же почти ровесники, где справедливость, я тебя спрашиваю?

— Да я мальчишка по сравнению с вами. И мои заботы с вашими тоже не сравнимы.

— Ты сакэ принес?

— Конечно, — Нагамаса изобразил на лице горделивую усмешку.

— Хорошее? Или какое не жалко? Ну-ка, дай понюхать!

Нагамаса протянул Хидэёси бамбуковую фляжку:

— Самое лучшее. Я же тоже собираюсь его пить.

Хидэёси откупорил фляжку и недоверчиво понюхал содержимое.

— О, отлично! Молодец! То, что надо. А теперь, — он схватил Нагамасу за руку, — уходим отсюда быстрее, я знаю отличное место. Если нас заметит Мицунари — мне конец.

Хидэёси красноречиво провел рукой по горлу и захихикал.

— Я смотрю, господин Мицунари организовал слежку за вами под предлогом заботы о вашем здоровье и безопасности?

— Вот! Точно! Настоящую слежку. Подсунул мне своих людей — думает, я не вижу, ха-ха. Я уже кровать проверяю на всякий случай. И не зря: прихожу как-то, а у меня под одеялом девчонка. Постель она мне греет, конечно. Лучше бы старуху положили, чтобы охладила.

Нагамаса засмеялся, и Хидэёси тоже мелко затрясся, хихикая.

— А вот мы и пришли, — Хидэёси указал на низкую беседку, увитую виноградом. Спелые гроздья тяжело свешивались вниз, наполовину загораживая вход. — Отличное место: мы видим всех и никто не видит нас. Люблю такие. И закуска под рукой.

Хидэёси отщипнул ягоду и сунул в рот. Нагамаса прошел вперед и осмотрелся.

— И ты туда же…

— В чем-то господин Мицунари прав. Вот только ведет себя так, словно это вы тут главный заговорщик, — сказал Нагамаса.

— О! Вот это ты точно подметил. А знаешь, он прав. Именно я больше всех склонен причинять вред своему здоровью, вот смотри, — Хидэёси поднял фляжку и присосался к ней, — а ты мне потакаешь. Эх, хорошо, что девочки принесли сюда подушки и одеяла, моя задница совсем перестала выполнять свое прямое назначение: на ней невозможно сидеть.

— Держи, — он передал фляжку Нагамасе и тяжело опустился на подушку.

Нагамаса устроился напротив, тоже приложился к фляжке и подумал, что в самом деле давно не имел возможности вот так запросто посидеть и выпить с Хидэёси. Или просто расслабиться. Впрочем, жаловаться не имело смысла: каждый из них сам выбрал свою судьбу.

— Что в Киото?

— Строительство идет полным ходом. Отдельная благодарность господину Токугаве: его помощь людьми и материалами просто неоценима. А Киёмаса, похоже, собирается совсем разорить свои земли: обозы идут один за одним.

— А… Это он молодец, — усмехнувшись, сказал Хидэёси, — ну ничего, тем сильнее у него будет стимул завоевать новые. Отдай фляжку, знаю я тебя, оглянуться не успею, как опустеет.

— Хм… все настолько плохо?

— А что хорошего? — Хидэёси развел руками. — Сколько лет можно мне морочить голову? Если Китай и правда отправил послов, как меня все уверяют, то они идут пешком по морскому дну, не иначе.

— Значит — новая война? Вы поэтому не отпускаете Киёмасу и остальных?

— Подождем еще немного. Нам сейчас эта тягомотина даже на руку. Сначала — Киото, потом будем решать вопрос с войной. Если бы они были поумнее, прислали бы мне письмо с отказом на второй день после землетрясения, — со смехом произнес он.

— Да, но если бы у них были воины, летающие по воздуху, — нам бы точно пришлось нелегко.

— Это ты верно подметил. Кстати, о войне. Ты долго собираешься прятать от меня своего старшего? Ему бы тебе помогать, а он прохлаждается. Брось, я давно на него не злюсь, пусть возвращается.

— Хм… — Нагамаса протянул руку и пошевелил пальцами в воздухе.

Хидэёси хмыкнул и передал ему фляжку.

— Господин Хидэёси, вы… неправильно поняли. Я вовсе не прячу от вас Юкинагу.

— Да? А что он тогда делает в храме? Замаливает грехи?

— Ну, вроде того… эх, мне, выходит, и пожаловаться некому…

— Жалуйся, Нагамаса, жалуйся. Кому тебе еще жаловаться как не мне, своему брату?

— Да, сейчас я вам, а через пятнадцать лет вы мне начнете? — Нагамаса усмехнулся.

— Начну, еще как начну! И не надейся даже сбежать. Что твой сорванец опять учудил?

— Да, в общем, ничего… — Нагамаса откашлялся и выпил, — просто в его возрасте уже пора иметь голову на плечах. Юкинага отличный воин, сильный, бесстрашный, хороший командир. Я бы спокойно доверил ему любое войско, но…

— Что?

— Несдержан, не умеет владеть собой и думает только о своих чувствах. И ему наплевать, сколько глупостей он способен натворить, поддавшись импульсу. Кидается везде, очертя голову и совершенно не желает слушать, что ему говорят.

— Что ему говорит — кто?

— А-а-а… господин Хидэёси, вы сто раз правы. Что ему говорю я. Киёмасу он готов слушать, даже если тот матерится, уронив чашку с чаем себе на ногу. Совсем потерял голову, балбес.

— И ты?..

— И я отправил его в храм, пусть посидит и подумает. Может, монахи хоть немного научат его смирению и послушанию. А то он как-то даже грозился на меня руку поднять, представляете?

— Да… тяжело тебе, три сына и все трое — в тебя, — Хидэёси рассмеялся и снова дернул ягоду с ближайшей грозди.

Нагамаса захохотал в ответ:

— …И опять я не могу с вами спорить.

— И не спорь. Посидел, пусть обратно едет. Верь в Киёмасу, мой мальчик. Если нужно, он качественно вправит мозги твоему. Поговори с ним об этом.

— Да, это отличный совет. Пожалуй, и правда поговорю с Киёмасой. Он в замке?

— А, нет, тут такая история: наша Тятя подарила ему свой любимый сад с домиком. Тот самый, который она так выпрашивала.

— Что?.. — Нагамаса чуть не выпустил из руки флягу, которую только что с таким трудом отвоевал.

— Вот, представляешь? Оказывается, Тятя ужасно боится его щетины, да-да. И ради избавления от этого кошмара согласилась даже расстаться с моим подарком. Так что Киёмаса сейчас сидит в роскошном саду возле озера и закусывает сакэ тятиными любимыми ручными карпами. Впрочем, он это заслужил, бедняга, пускай отдохнет, а то повадился по ночам замок патрулировать.

— Это… после той истории с господином Мицунари? Так ведь? До меня доходили слухи, что Киёмаса избил его.

— Тс-с… — произнес Хидэёси, прикладывая палец к губам и наклоняясь к самому уху Нагамасы. — Правильно он ему врезал. Я и сам хотел. Ты просто не знаешь, да и не надо тебе. И его не расспрашивай, договорились?

— Как скажете. Да и не собирался я лезть в личные дела Мицунари и Киёмасы.

— Именно. Личные. Так-то. Ладно, давай вернемся к детям. Вот ты мне сейчас жалуешься, а я тебе завидую.

— Мне? А, господин Хидэёси. Ваш сын вырастет — вы оглянуться не успеете, поверьте мне. Вот буквально вчера Юкинага ревел, получив от меня палкой по колену, и тут — раз, и он уже боевой командир.

— Эх… ничего ты не понимаешь, Нагамаса, ничего. Посмотри на меня. Хорошо посмотри. Что ты видишь? Только честно.

— Я? Я вижу перед собой своего господина, брата и старого друга.

— Вот! — Хидэёси ткнул ему пальцем в грудь. — Точно! Ты верное слово сказал — «старого». На самом деле ты видишь перед собой больного старика, Нагамаса. И знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Этого старика видят все. А рядом с ним — младенца. Как ты думаешь, что это значит?

Нагамаса вздохнул:

— Я… кажется, понимаю, о чем вы говорите.

— Конечно, ты понимаешь, ты же не дурак. Нагамаса, я не могу взять и казнить всех, кто видит старика, понимаешь?

— Заговор и мятеж неизбежны, если дайме не будут чувствовать уверенность в будущем, — произнес Нагамаса.

— Именно. Я как следует напугал их, не пощадив даже собственного племянника и его семью. Они — те, кто был недоволен, оплакали своих дочерей молча. Но долго ли они будут сохранять это молчание? Спасибо дураку Хидэцугу: благодаря ему я теперь знаю их имена. Но что мне дает это знание? С одной стороны — Китай, с другой — эти сволочи. И между ними — я, старик с трехлетним ребенком на руках. А если я сейчас перепьюсь с тобой и умру? Что будет, а?

— Война будет. Снова начнется война.

— Да, Нагамаса. А в качестве знамени они поднимут на копье Хирои. Что мне делать? Пока все были заняты Кореей, все было спокойно. Но эти переговоры… — Хидэеси плюнул на пол, — долго, слишком долго… И тут же нашлось время. Они не желают войны, представляешь? Они не хотят войны на чужой земле!

— Они хотят войны на своей… — закончил за него Нагамаса и сжал фляжку.

— Куда? А я? Ты что, поверил, что я и впрямь вознамерился помирать прямо сейчас?

— Конечно, нет. Я просто задумался.

— Вот подумай, Нагамаса, подумай. Я выпью, а ты подумай.

Нагамаса прислонился спиной к перилам беседки. Поелозил немного, потом взял одну из подушек и подсунул под поясницу.

— Можно еще раз фляжку… — попросил он.

— На, если в обмен ты мне подашь дельную мысль.

— Моя мысль может показаться вам пьяным бредом.

— Говори, не тяни! Вот, выпей и говори!

Нагамаса взял флягу и медленно сделал несколько глотков, вытер губы тыльной стороной кисти и проговорил:

— Объявите своим наследником Хидэтаду.

— Хидэтаду?..

— Да, именно его, — Нагамаса замялся и замолчал.

Хидэёси резко схватил его за руку и сильно ее сжал:

— Нет, говори.

— Я говорю. Не буду лгать, у меня не сейчас появилась эта мысль. Еще когда вы при всех назвали парня своим сыном. Я подумал: а не приходят ли вам в голову те же мысли, что и мне?

— Ты в мою голову не лезь, Нагамаса, и хватит вертеть эту рыбу над огнем: готова — подавай к столу.

— Вы дали имя Хидэтаде. И вы можете усыновить его официально и назначить наследником. А он пусть в свою очередь усыновит и сделает своим наследником Хироимару. И подпишет документ, в котором обязуется передать еду титул кампаку после совершеннолетия. Сам Хидэтада получит титул тайкo[21]— это совсем неплохо, а, как вы считаете? И тогда, если вдруг с вами что-то случится, за спиной вашего сына будет стоять не только семья Тоётоми, но и вся мощь семьи Токугава. Разве кто-нибудь в таком случае посмеет хотя бы косо взглянуть в его сторону?

Хидэёси запрокинул голову и громко расхохотался:

— Ну ты и хитрец, Нагамаса. А что если семье Токугава этого будет недостаточно? И Хидэтада захочет, чтобы ему наследовал родной сын?

— Вы… не доверяете Хидэтаде? Даже после того, как он спас Хироимару едва не ценой своей жизни? Или это дело рук Исиды Мицунари? Он отчаянно ревнует вас к Хидэтаде.

— Нагамаса… Слышишь меня, Нагамаса? Посмотри внимательно, — Хидэёси похлопал себя ладонью по лбу. — Это все еще моя голова! Не голова Мицунари! Юноша, полный романтических и благородных устремлений, который спасает от убийц невинного младенца, и разменявший четвертый десяток правитель страны, которого собирается лишить власти молодой сильный наследник, — это совершенно не одно и то же. А Иэясу — Иэясу тоже боги не наделили бессмертием.

— Именно, — подтвердил Нагамаса, — но у Хидэтады совсем скоро будут дети. И наверняка хоть одна дочь.

— А вот это ты дело говоришь, — обрадовался Хидэёси. — На самый крайний случай у Иэясу найдется подходящая девчонка. Свою кровь Токугава не тронет. А ты гений!

Хидэёси хлопнул Нагамасу по шее.

— Сытый тигр спит. Давай накормим его, — он снова от души приложился к фляжке. Помолчал немного, прикрыв глаза, затем наконец произнес: — Вот что… Иэясу прибывает со дня на день на свадьбу сына. Отправлю ему письмо, пусть обдумает по дороге. Это ты здорово придумал с подушкой. Давай, помоги мне.

* * *

Мицунари ошарашенно смотрел на господина. Кисть застыла в его руке, слово на листе бумаги так и осталось недописанным.

— В-ваша… — наконец смог выдавить из себя он.

— Что? — Хидэёси, глядя на него, хитро прищурился. — Я невнятно продиктовал? Или ты после падения с лестницы стал хуже слышать?

— Н-нет…

— Тогда чего уставился? Пиши.

— Подождите, ваша светлость! Я не уверен, что правильно вас понял!

— А, то есть ты ударился головой, да, Мицунари? Бедняга, тебе следует отдохнуть, я бы позвал кого-нибудь другого, но понимаешь, это секретное письмо, и никому я больше его доверить не могу.

— Пожалуйста, ваша светлость! — Мицунари отложил кисть и коснулся лбом столика, на котором писал. — Я прошу, нет, я умоляю: выслушайте меня!

Хидэёси вздохнул:

— Мицунари, я тебя пригласил помочь мне написать письмо, потому что у меня дрожат руки, а не советы давать.

— Мой господин, — Мицунари поднял голову, щеки и лоб его покрылись красными пятнами. — Это все господин Асано. Это ведь его идея? Он специально напоил вас, вам теперь плохо! Вам нужно отдохнуть и все как следует обдумать!

— А вот это не твое дело, Мицунари! — вспылил Хидэёси и ударил столик ногой. — За кого ты меня держишь? За пьяного дурака?

— Нет! Ваша светлость, вы можете меня казнить на месте, но умоляю вас подумать. Получив власть, Токугава никогда не выпустят ее из рук! Я не буду писать смертный приговор вашему сыну!

Хидэёси вскочил и пнул Мицунари в грудь:

— Закрой рот! Ты что же, считаешь, я выжил из ума?!

— Нет, ваша светлость, — Мицунари весь сжался, держась за грудь. — Я думаю: вы слишком верите близким вам людям.

Хидэёси схватил Мицунари за волосы и поднял его лицо, а сам наклонился почти вплотную:

— А тебе я верю не зря, а, Мицунари? Не зря? А может, ты сам метишь на место опекуна Хирои? А потом, получив его, убьешь меня?!

Мицунари выхватил из-за пояса танто и прижал к горлу. По его лицу потекли слезы:

— Ваша светлость. Умоляю вас, скажите, что вы сейчас говорили не всерьез.

— Дурак… — устало выдохнул Хидэёси, разжал кисть и потряс ею в воздухе. — Смотри. Хорошенько смотри сюда, — он протянул руку к самому лицу Мицунари. — Видишь? Видишь, как они дрожат? Знаешь что это?

Мицунари судорожно сглотнул, и слезы полились сплошным потоком.

— Правильно. Это смерть. И когда она придет за мной, я хочу быть к этому готов.

— Вы… вы не умрете, господин! Я найду еще лекарей, самых лучших!

— Я же говорю: ты дурак. Никто еще не научился лечить старость… — Хидэёси снова устало опустился на подушку.

— Ваша светлость… я все… понимаю. Но мне невыносима мысль, что кто-то смеет ставить вас в безвыходное положение и диктовать вам свои условия. Я обещал разобраться с этим, я работаю днями и ночами!

— Лучше бы ты ночами спал. Ты прекрасно знаешь, на чем держится моя власть. Семья Токугава так же сильна, как семья Тоётоми. Да, я пошел на многое, чтобы Иэясу признал мою власть. Знаешь, почему он это сделал?

— Потому что только вы достойны править этой страной.

Хидэёси расхохотался.

— Простите. Это не было сказано с целью восхваления. Я имел в виду, что господин Иэясу очень умный человек и прекрасно это понимает, — торопливо произнес Мицунари.

— А почему нет? Почему же нет, Мицунари? Я обожаю восхваления! Только от тебя никогда не дождусь! Ты вечно всем недоволен. Тем, что я ем, с кем я сплю. Ты ко мне в горшок не заглядываешь, а?

— Нет… — смутился Мицунари, — это… работа вашего лекаря…

Хидэёси расхохотался и тут же закашлялся. Мицунари вскочил с места и подхватил господина за плечи:

— Эй, кто-нибудь! Срочно лекаря!

— А ну замолчи! — Хидэёси раздраженным жестом отослал вбежавшую служанку. — Мицунари, вот посмотри, до чего ты меня довел. Почему я не слышу от тебя слов: «Ваша светлость, я поражен до глубины души вашей мудростью!» — или: «Мне бы и в голову не пришла такая замечательная идея объединить самые сильные и влиятельные семьи»?

— Объединить?..

— Да. Я давно хотел это сделать. Я выдал замуж за Иэясу свою сестру, но она оказалась уже не способна родить ему детей. А как было бы здорово, если бы у Токугава был наследник моей крови. Но не все еще потеряно.

— Как бы вы ни были привязаны… к юному господину Токугаве, в нем нет ни капли вашей крови.

— Пусть так. Но давай, я начну загибать пальцы, а когда закончу — ты мне предложишь другую идею, лучше. Впрочем, ты бы уже это сделал, если бы она у тебя была.

Мицунари молча вздохнул.

— Незачем терять время. Садись и пиши дальше.

Мицунари поклонился и послушно взялся за кисть. Слова были бессмысленны. Словами он не сможет искупить свою вину.

* * *

Он даже не смотрел на него! Даже не смотрел! За время всего приема отец не удостоил его ни единым взглядом! Словно и не было там Хидэтады. Как будто не его сын сидел там, по правую сторону от его светлости! Вежливый кивок с ничего не значащей улыбкой, и взгляд в сторону. Мог ли Хидэтада его осуждать? А если то, на что не хотел смотреть его отец, — это павлонии[22]на его одеждах? Если так, то не все еще потеряно. Да. Хидэтада сжал зубы до боли. Решение еще не принято окончательно. Пусть сам Хидэтада ответил согласием — а как, как еще он мог ответить?! Ведь очевидно, насколько предложение его светлости выгодно отцу! Но окончательное решение ведь не еще не принято!

Хидэтада медленно шел по коридору. Он даже не мог вспомнить точно, о чем говорили на этом официальном приеме его светлость и отец. Ничего не значащие слова. Пустые, словно его чаша, с которой он просидел весь вечер. Пустые, как его взгляд. Все решится на их приватной встрече. Когда? Этого Хидэтада не знал. Проклятие, он даже не знал, чего он хочет сам.

Предложение его светлости застало Хидэтаду врасплох. Уже всеми мыслями он был на предстоящей свадьбе, а в качестве главного подарка ожидал встречи с отцом. Сколько он его не видел? Вечность? Больше? И не так, совсем не так он ее себе представлял. Он отдал бы все что угодно, лишь бы увидеть в глазах отца гордость за сына. Своего сына! Как старательно Хидэтада готовил комнаты в поместье, сам переехал в восточное крыло, приказал украсить стены и даже полы, запасти сладости и западное вино — очень хотелось чем-нибудь удивить и порадовать отца.

К чему все это, если теперь он идет по коридорам замка в отведенные ему комнаты? И если ничего не изменится — в скором времени он, Хидэтада, будет носить фамилию Тоётоми.

Он зашел в комнату и без сил опустился на пол. Надо позвать слугу зажечь лампу… Или не надо? Он бросил взгляд на занавешенный прямоугольник окна. Полоса заката все еще тлела на горизонте. Что же делать? Бежать к его светлости и умолять, чтобы позволил увидеться с отцом наедине? Хидэтада с горькой улыбкой отбросил эту мысль. Он прекрасно знал, что ему скажут на это. Будет чудо, если его светлость не разозлится. И будет удача, если он продолжит верить Хидэтаде как и раньше. Как, как он сможет доказать его светлости, что любит его?..

Хидэтада сжал руками голову. До боли в глазах. Что ему делать сейчас? Ждать? Просто ждать? Но… А если в следующий раз отец обратится к нему: «господин кампаку»?

…Или может именно тогда Хидэтада увидит гордость в его глазах?

Хидэтада слегка улыбнулся. Так или иначе, время у него еще есть: в запасе почти целая ночь. Когда бы ни состоялась приватная встреча его светлости и Токугавы Иэясу — это точно будет не раньше завтрашнего вечера.

Он решил, что слугу звать не станет, и разжег лампу сам. Достал из ящичка лист бумаги и кисть и тщательно вывел: «Прошу ожидать меня в час тигра[23]. Если не желаете меня видеть или что-то может помешать нашей встрече — погасите свет в спальне». Он помахал листом, высушивая тушь, и подошел к окну. Несколько раз, как бы в задумчивости стукнул пальцем по дереву, и через несколько мгновений мимо него пронеслась темная молчаливая тень.

— Передашь лично в руки. И подготовь паланкин и носильщиков.

Лист исчез из его пальцев, словно унесенный ветром. Хидэтада вернулся к лампе и сел напротив, задумчиво глядя на огонь. Оставалось дожидаться, когда замок уснет.

Хидэтада очень надеялся, что замок удалось покинуть незамеченным. После того как он убедился, что его письмо ушло, он, не таясь, спустился в сад и там просидел в беседке у ручья, ожидая, пока во всех окнах замка погаснет свет. Даже слуги здесь обычно ложились рано, не то, что в поместье: там все давно привыкли, что он часто засиживается до глубокой ночи. И может захотеть поесть или прогуляться. Так что если кто и наблюдал за поместьем все это время — его не должен был удивить свет в окне бывших покоев Хидэтады. Вряд ли господину Мицунари настолько хорошо известны привычки Токугавы Иэясу.

Хидетэда слегка усмехнулся, садясь в паланкин. Люди Исиды Мицунари следили за ним едва ли не круглосуточно, и он прекрасно об этом знал. А вот знал ли господин Мицунари, что люди Хидэтады тоже тщательно следят за ним и его шпионами? Только когда ему сообщили, что дорога свободна и нет ничего и никого подозрительного, он выскользнул из беседки и покинул сад.

Паланкин тихо покачивался в такт шагам носильщиков. У Хидэтады на один момент мелькнула мысль, что стоило совершить это маленькое путешествие в одиночестве, но он знал, что отец не одобрит, если Хидэтада явится к нему через окно и без охраны. Крайне сомнительно, чтобы кто-то решил именно сейчас покуситься на жизнь наследника Токугава. Но — кто знает? Последнее время все просто помешаны на заговорах. Кроме того, нельзя быть уверенным, что тогда, на дороге в Фусими, убийцам действительно нужна была жизнь именно господина Хироимару. Ведь о том, что это кортеж Хидэтады, знали куда больше людей. И отец писал ему перед отъездом, чтобы он был предельно осторожен.

…Но это было еще до того проклятого письма, которое он наверняка получил по дороге? Что скажет ему отец? Захочет ли встречаться вообще? Хидэтада сцепил руки. Нет. Он должен увидеть отца любой ценой. И не важно, что тот скажет или решит. Главное — Хидэтада хотел услышать, что он поступает правильно. И тогда он согласится и примет любое решение.

Хидэтада приподнял занавеску паланкина. Уже скоро поворот и ворота. Такая до боли знакомая дорога. Думал ли он, что будет пробираться по ней тайно? Еще немного подождать, и его сомнения будут развеяны. Хидэтада опустил занавеску и тут же услышал негромкий стук сзади. Раз, два, три… четыре.

Сердце болезненно сжалось. Проклятье! Как, как он не подумал об этом? Конечно, за ним никто не следил в замке. Ему подготовили ловушку по дороге. И он, Хидэтада, сам лично пришел в нее. Проклятый Мицунари! Впрочем, разве было сложно догадаться? Хидэтада сжал рукой подбородок и слегка прикусил палец. Стоп. Не паниковать. Мгновенья утекают между пальцев. Не важно, что будет с ним: главное — не дать возможности Исиде Мицунари все вывернуть так, словно инициатором этой встречи был отец. Его вообще никак нельзя вмешивать. Хидэтада зажмурил глаза. Если бы он не был так далеко от замка и на этой дороге… Если бы он был на одной из центральных улиц, то мог бы приказать нести его к дому госпожи Го. Исида Мицунари сгорел бы от стыда. Стоп. Они недалеко от ворот. Отлично.

— Не сворачивайте. Двигайтесь прямо, через улицу, к северным воротам. Не меняйте шага. Как только выйдем за город, я скажу, куда направляться дальше. Пусть продолжают следить.

«Им нужно узнать, куда я отправился? Что же, пусть узнают». Хидэтада понимал, что поступает не слишком красиво. Но сейчас не было времени придумывать что-то другое.

Запах цветов буквально затопил паланкин. Хидэтада никогда не был в этих местах, но очень надеялся, что тропинка ведет к дому. Он приказал носильщикам остановиться и ждать здесь. Не было похоже, что вход кто-то охраняет, а значит, не должно возникнуть проблем.

Хидэтада выбрался из паланкина и приоткрыл незапертую калитку. Да, эта тропинка точно должна привести к дому. Он торопливо, но не бегом двинулся по ней, радуясь, что так хорошо может ориентироваться в темноте. Белые цветы вокруг словно освещали ему дорогу. Дом возник перед ним внезапным темным пятном. Хидэтада постоял немного у дверей, а потом негромко постучал. Он думал о том, что сказать слуге, открывшему дверь, но когда она распахнулась и на пороге показался сам хозяин, Хидэтада вздохнул с облегчением. Не надо ничего придумывать.

— Господин Като… прошу простить за столь поздний визит. Но мне больше не к кому было обратиться за помощью.

— Хидэтада?.. Что ты здесь делаешь?

Голос Киёмасы звучал хрипло, было заметно, что он перед этим давно и крепко спал. Хидэтаде вновь стало очень неловко.

— Я… За мной гонятся шпионы Исиды Мицунари.

— Ясно, — Киёмаса схватил его за плечо и втащил внутрь. И тут же задвинул дверь.

— Они далеко?

— Не знаю. Они следовали за мной всю дорогу, но на значительном расстоянии.

— Ясно. Они знали, куда ты идешь?

— Нет.

— Отлично. Раздевайся, быстро!

* * *

Опять эта чертова липкая противная духота. Хидэёси сел на постели и вытер пот скомканной простыней. Посмотрел на окна: они были распахнуты настежь. Небо уже немного начинало светлеть.

— Проклятье… разве уже не осень? Разве не должно становиться прохладнее перед рассветом?..

Он встал, походил по спальне, постоял у окна. И поняв, наконец, что уже не ляжет и не уснет, хлопнул ладонями, подзывая слуг.

— Принесите одежду и зажгите светильники. И пусть кто-нибудь позовет Мицунари, если он не спит. Если спит — не трогать!

Он снова сел на кровать[24]. Тятя уже несколько раз звала его в свои покои, обещая махать веером, если ему будет душно. Но с этой обязанностью могла справиться любая служанка.

Иногда Хидэёси казалось, что он больше совсем не любит Тятю. Словно вся его любовь ушла вместе с Цурумацу, а когда родился Хирои, он не сразу даже смог себя заставить прикоснуться к малышу. Тятя рыдала, а Хидэёси этот новый ребенок казался каким-то нелепым обманом. Как будто куклу завернули и подсунули ему, обезумевшему от горя.

Но однажды он увидел, как Нэнэ гуляет в саду с малышом. И такая нежность его захлестнула, что он выбежал в сад босиком и впервые прижал Хирои к своей груди.

А вот чувства к Тяте так не вернулись, похоже. И от этого было грустно и как-то одиноко.

А может, дело в том, что в его крови огонь страсти погас уже навсегда?..

Еле слышный шум отвлек Хидэёси от раздумий. Оказывается, светильники уже зажгли и на пороге стояли служанки, почтительно ожидая, когда он изволит встать и позволит его одеть. Хидэёси вздохнул и поднялся с постели. И почти сразу же увидел в коридоре знакомую фигуру.

— Значит, не спишь. Вот я тебя и поймал. Почему не спишь?

— Вы тоже не спите.

— Да, представляешь, постоянно стал просыпаться еще до рассвета. Не знаю уже, что делать, — пожаловался Хидэёси и шлепнул служанку по руке. — Эй, поаккуратнее! Не затягивай так: в этих штанах еще осталось немного меня!

— Если вы хотите, я могу скрашивать вам эти предутренние часы, — Мицунари поклонился.

— Только если не утренним докладом, — отшутился Хидэёси и, убедившись, что полностью одет, вышел из спальни.

— Пойдем, что ли, в сад… Ты не знаешь, почему осень еще жарче, чем лето?

— Не знаю… — пробормотал Мицунари у него из-за спины, — но я поговорю с лекарем.

— И что ты ему скажешь? Чтобы сделал воздух прохладнее?

— Ваша светлость, дело не столько в воздухе, сколько в том, что вам надо больше отдыхать. Вчера во время приема вы потратили очень много сил.

— Вот что, Мицунари, хватит закапывать меня живьем в землю. Пусть я и старик, но помирать в ближайшее время не собираюсь. И не надо обращаться со мной, как с дряхлой развалиной.

— Прошу прощения…

— Вот так лучше. Как ты думаешь, Иэясу остался доволен приемом? — Они вышли во двор, и Хидэёси остановился, повернувшись к Мицунари.

Тот едва заметно улыбнулся:

— Я уверен в этом.

— Не смейся. Тебе совершенно не жалко Хидэтаду, а он сидел такой потерянный. Ну, ничего, ему надо привыкать, согласен?

— Конечно, ваша светлость. И господину Иэясу тоже.

Хидэёси негромко захихикал:

— Надо уделять мальчику побольше времени. Чтобы его не оставалось на визиты к отцу, так?

— Так… — Мицунари задумчиво посмотрел на небо.

— Ты чего-то ждешь? — в голосе Хидэёси послышалось недовольство. — Что-то ты какой-то рассеянный.

— Да как вам сказать… У меня есть одно… дело.

— Так что же ты молчишь? Сказал бы сразу. Это из-за этого ты не ложился спать?

— Ну… можно сказать и так, но не думайте, мне это вовсе не мешает… — Мицунари осекся и оглянулся.

— Что? — Хидэёси посмотрел в ту же сторону. К ним быстрым шагом приближался человек. Немного не дойдя до них, он опустился на колени и быстро пробормотал:

— Господин Исида. Они вернулись.

— Да-да… — рассеяно произнес Мицунари, глядя то на господина, то на посыльного. — Я … приму, как только освобожусь.

— Кто вернулся? Кого примешь? Мицунари-и! — Хидэёси схватил его за подбородок. — Что ты от меня скрываешь, а?

— Ничего, ваша светлость. Дело в том, что я расставил несколько ловушек. И, похоже, в одну из них попалась дичь, — лицо Мицунари осветила победная улыбка.

— Ах, вот оно что! — Хидэёси отпустил его и обратился к все еще стоящему в той же позе человеку. — Пусть эти, которые вернулись, приходят и докладывают прямо здесь. У господина Исиды от меня нет никаких тайн. Правда, Мицунари?

— Конечно, ваша светлость! — Мицунари поклонился.

— Отлично, тогда прямо тут на крыльце и подождем. Мицунари, сходи за подушкой.

Хидэёси как раз закончил устраиваться поудобнее, когда наконец на дорожке появился человек. Шел он не очень уверенным шагом, и Хидэёси повернулся к Мицунари, вопросительно подняв брови:

— «Они»? Я вижу одного.

— Да… я тоже… Эй, ты почему один? Где остальные?

Человек подошел к крыльцу и несколько неуклюже опустился на колени:

— Прошу простить меня… ваша светлость… господин Исида… Но двое ранены и не могут прийти. Одного нам пришлось оставить: мы не знаем, что с ним.

— Ранены?! Оставить? — губы Мицунари скривила ухмылка. — Да, ваша светлость, теперь я уверен, что вам обязательно нужно услышать этот доклад. А ты? Ты, похоже, и сам ранен?

— Да нет, так, пара царапин… Нам вообще повезло, что мы остались живы. Прошу простить.

— Не тяни, рассказывай. Только с самого начала.

— Мы отправилась в указанное место, господин, на перекрестье нижних и верхних улиц. И ожидали там почти до начала стражи Тигра. И — все, как вы и сказали, — появился паланкин без опознавательных знаков, с четырьмя носильщиками. Как было приказано, мы проследили его до места, куда он направлялся. Это оказалось поместье госпожи.

— Поместье госпожи?.. — Мицунари сдвинул брови.

— Да, именно так. Нам было известно, что госпожа находится в замке, и мы решили, что кто-то использует это удаленное место для своих целей. Вы приказывали точно удостоверить личность того, кто находился в паланкине…

— И вы вломились в дом… Идиоты… — Мицунари хлопнул себя ладонью по щеке. — Вы должны были «удостовериться» в тот момент, когда этот человек выходил из паланкина!

— Подожди, Мицунари, они что, правда вломились? Ах-ха-ха! — плечи Хидэёси затряслись. — Удивительно, что еще осталось, кому докладывать.

— Мы… мы не смогли. Он приказал носильщикам остановить паланкин уже в саду, издалека в темноте невозможно было ничего разглядеть. И мы не вламывались в дом, мы просто потребовали открыть дверь и назвали ваше имя.

Плечи Хидэёси затряслись еще сильнее:

— И что было дальше? Рассказывай, не тяни!

— Дверь открылась, и на пороге стоял господин Като! Он был с мечом… и, простите… он был без одежды.

— То есть голый? И с мечом? Киёмаса? — уточнил Хидэёси и, не выдержав, разразился смехом. — А тот, кто прибыл к нему в гости, вы его видели?

— Да… это был господин Токугава Хидэтада.

— Тоже голый?

— Нет, ваша светлость… на нем была юката[25] господина Като… похоже, он ее накинул, когда мы…

— Идиоты! — заорал Мицунари вскакивая.

— Тихо, Мицунари, сядь, — Хидэёси зажал рот ладонью и опять весь мелко затрясся. Потом все-таки захохотал в голос.

— Вот это Киёмаса… да как он это делает?! — Из его глаз брызнули слезы.

— Вы что же, болваны, не знали что он там?

— Конечно нет, господин Исида! Вы нам не приказывали следить за господином Като! Он гнался за нами до самого выхода… Мы до сих пор не верим, что нам удалось уйти живыми.

— А вам и не следовало… — медленно проговорил Мицунари, странно улыбаясь.

— Ну-ну, не будь к своим людям слишком строг, — Хидэёси похлопал его по руке. — Это была самая смешная история, которую я услышал за весь этот чертов год.

Глава 5

Киёмаса захлопнул дверь и согнулся в приступе хохота:

— Нет, ты это видел? А, Хидэтада?

Хидэтада с трудом выдавил из себя улыбку:

— Вы… убили их?

— Что?.. Нет, — Киёмаса хмыкнул и указал мечом на дверь: — Попугал немного. Ты же видел, как они драпали. А ты лучше представь себе физиономию Мицунари, когда они ввалятся к нему с докладом.

Он прошел до конца комнаты, взял из ящика чистую тряпицу и тщательно вытер меч. Убрал его в ножны и сдернул с Хидэтады свою юкату. Хидэтада поднялся на ноги и смущенно уставился в пол.

— М-да. Спать ложиться смысла нет — мне вставать уже нужно по-хорошему, — Киёмаса снова хмыкнул, затягивая пояс, и обошел Хидэтаду кругом, внимательно разглядывая. — Теперь уже торопиться тебе точно некуда. Поэтому времени у нас полно. И, знаешь, у тебя отличная задница. — Он звонко шлепнул юношу пониже спины и наклонился над самым ухом:

— …А теперь давай, рассказывай, от чего я ее спас.

Хидэтада бросился к вороху скинутой в спешке одежды и принялся судорожно натягивать хакама.

— Я же сказал: незачем торопиться. Все уже и так всё знают, или ты считаешь, что сможешь вернуться домой незамеченным? — спросил Киёмаса.

— Я… я сейчас живу в замке его светлости.

— Ах, вот оно что… ну, тем более. Впрочем, я что-то сильно сомневаюсь, что Мицунари поспешит к его светлости с докладом о твоих ночных похождениях, — Киёмаса вновь оглушительно расхохотался. — Так с кем же тебе испортили свидание ребятки Мицунари? Ведь не ко мне же ты, в самом деле, настолько спешил?

— Я… у меня была назначена одна важная встреча. Это личное, господин Киёмаса, не подумайте. А они…

— Вот что я скажу тебе, мальчик мой, — Киёмаса подошел к Хидэтаде и нежно обнял его за плечи. — Никаких «личное» и «тайная встреча» я от тебя сейчас слышать не хочу. Ты без малейших колебаний обнажил передо мной свое тело. И с душой тебе придется сделать то же самое. С кем ты тайно встречался ночью? С женщиной? Накануне свадьбы? Я тебе от всей души советую быть сейчас предельно честным. — Он сжал плечо с такой силой, что Хидэтада зашипел от боли:

— Нет, господин Като. Это не была встреча с женщиной. Вы… Вы можете пообещать, что это останется только между нами?

— Нет, не могу. Это полностью зависит от твоих ответов, — Киёмаса отпустил его, сел напротив двери и положил меч перед собой.

Хидэтада судорожно сглотнул и опустился на пол напротив.

— Ну?

— Я хотел встретиться со своим отцом, — сказал Хидэтада, отводя взгляд.

— Что? С господином Иэясу? — Киёмаса удивленно приподнял брови. — Среди ночи? А что, другого времени на это у тебя не нашлось? И зачем делать такую тайну из этой встречи? Впрочем… погоди. Ты сказал, что живешь в замке?

— Да… Понимаете, я не знаю, можно ли говорить об этом вам. Это пока скрывается от всех… вопрос еще не решен.

— Хидэтада… — внушительно произнес Киёмаса.

— Да… хорошо. Дело в том, что его светлость решил назначить меня своим наследником. Пока об этом известно лишь мне и отцу. И, по всей видимости, Исиде Мицунари. Мой отец еще не дал окончательного ответа. И я… понимаете, я очень хотел увидеть его до того, как он его даст!

— Постой. Ты что же — против?

— Я? Нет, конечно! Проклятье, я не знаю! Это слишком неожиданно! Мне нужен был совет и…

Киёмаса слегка нахмурился:

— Вот оно как… я думал, ты любишь его светлость как родного отца…

— Да! Господин Като! Вот вы… вы же очень любите госпожу Нэнэ! Но стали ли вы от этого меньше любить свою матушку?!

Киёмаса не ответил, но его лицо становилось все более мрачным.

— Да поймите вы!.. — из глаз Хидэтады покатились слезы. — Я просто… я просто хотел его увидеть! Был прием в честь его приезда, он вел себя так, словно я умер для него! Господин Като! Поверьте мне!

Киёмаса откинул голову назад и прищурился, глядя в потолок. А потом внезапно перевел взгляд на Хидэтаду и широко улыбнулся:

— Знаешь, что я тебе скажу, Хидэтада? После того, что между нами было, — он коротко хохотнул, — довольно глупо обращаться ко мне: «господин». Говори просто: «Киёмаса». Понял?

— Да… Киёмаса… — Хидэтада выдохнул и вытер рукавом слезы. — Я понимаю, что повел себя очень глупо. И я бы очень не хотел, чтобы из-за моей глупости отец оказался втянутым в интриги господина Исиды Мицунари.

— В этом ты прав, парень.

Киёмаса встал, подошел к Хидэтаде и вдруг со всего размаха врезал ему по шее так, что тот отлетел в сторону и растянулся на полу. И тут же вскочил на ноги, весь красный:

— Что это значит?!

— Ничего, Хидэтада. Я бы никогда не посмел поднять руку на наследника рода Токугава. А вот поставить на место мозги моего юного друга и, возможно, вскоре названного брата я просто обязан. Ты хоть понимаешь, что ты едва не натворил? А Иэясу? Он-то где забыл свою голову, что согласился на эту встречу?

— Я… отправил ему письмо. Но не стал дожидаться ответа. Отец отказался бы, я уверен в этом… поэтому и не стал ждать, — Хидэтада снова сел, потирая рукой шею.

Киёмаса тяжело вздохнул:

— Да… ну и натворил ты дел. Я думал, ты умнее. Но, впрочем, это не важно. Послушай меня. Я сейчас прикрою тебя. Но только потому, что ты — глупый мальчишка, одержимый своими чувствами. А Мицунари — кретин, сующий свою голову туда, где он может запросто ее лишиться. Эх… И это несмотря на то, что ты без малейших колебаний подставил меня.

— Простите… — едва слышно прошептал Хидэтада. — Я не хотел подставлять вас! Я просто был уверен, что, ну… что мы что-нибудь придумаем.

— Ты хотел сказать, что я что-нибудь придумаю, — Киёмаса рассмеялся, — но я не люблю придумывать, предпочитаю действовать. А тебе предоставлю честь с этим разгребаться самому. Вот что… — Он встал и потянулся:

— Спальня — там. А я пойду, разомнусь немного.

— Но… Киёмаса… вовсе не нужно, я сейчас оправлюсь в замок и…

— Ты меня плохо слышал? Спальня — там.

Киёмаса подхватил с пола меч и вышел не оборачиваясь.

* * *

Иэясу еще раз перечитал письмо и поднес его к пламени светильника. Посмотрел, как язычок пламени поглощает каждое из написанных слов. Он ожидал этого письма, был уверен, что Хидэтада не сможет удержаться.

Стемнело совсем недавно. Стоит ли отправлять ответ? Иэясу задумчиво прошелся по комнате, снова оглядывая обстановку в отблесках тусклого пламени светильника. Хидэтада постарался на славу: учел его вкусы и привычки, словно все это время находился рядом с ним и наблюдал. Неужели запомнил? Или умудрялся извлечь эту информацию из слов в их переписке? Или… дело в том, что Хидэтада — его сын? Его, Иэясу? Сын и истинный наследник?

Когда Иэясу осматривал поместье, от его взгляда не укрылось, что Хидэтада подготовил покои и для себя тоже. А это означало, что о предложении, которое сделал ему Хидэёси, Хидэтада узнал позднее. Может быть, перед самым началом приема: Хидэёси всегда любил такие шутки. Иэясу усмехнулся и покачал головой. Хидэёси нередко использовал внезапность. Именно в таких случаях очень часто раскрываются истинные намерения людей. И почти всегда господин тайко выигрывал в этой игре.

Но Иэясу тоже любил такие игры. И умел в них играть. Истинные намерения? Разумеется, он их покажет. Ему, Токугаве Иэясу, нечего скрывать. Он подошел к светильнику и погасил его. Разделся и с наслаждением вытянулся на мягком футоне. Молодец Хидэтада. И с тонким одеялом тоже угадал.

— Господин! Прошу прощения, господин!

Иэясу открыл глаза и подскочил на постели. Уже было достаточно светло: похоже, поднималось солнце.

— В чем дело? Что случилось?! — он потер глаза и повернулся к содрогающейся от стука двери.

— Господин! К вам посланник его светлости господина тайко! Срочно! С письмом!

— А… проклятье! Впусти его, быстро!

Иэясу откинул одеяло в сторону и выскочил в коридор, потирая лицо. И едва не сбил с ног вышеупомянутого посланника. Тот упал на колени, поклонился и протянул конверт.

Иэясу взял его, вытащил письмо и сосредоточился на слегка расплывающихся буквах:

«Мой дорогой друг. Прости меня за такую спешку. Но дело касается твоего сына и не терпит отлагательств. Я ожидаю тебя в своих покоях как можно скорее. Это очень важно».

Остатки сна словно смыло водой. Иэясу скомкал письмо и обратился гонцу:

— Доложи, что я немедленно прибуду.

Когда гонец скрылся за дверью, Иэясу швырнул в угол комок бумаги и прикусил палец.

— А-а-а… Эй, кто-нибудь. Выходную одежду мне, срочно! И подготовьте парадный паланкин — я еду в замок.

Хидэёси его уже ждал. И это еще больше встревожило Иэясу, который давно привык, что даже на приватные встречи господин тайко постоянно опаздывал, иногда врываясь внезапно, когда уставший от ожидания гость расслабится. Да-да, все та же любовь к внезапности и желание застать врасплох. Иэясу это всегда забавляло, он давно и хорошо знал Хидэёси и всегда старательно разыгрывал удивление или испуг. Или позволял застать себя в каком-нибудь нелепом положении. Это страшно веселило Хидэёси, и дальше беседа шла уже без малейшего напряжения.

Что было сейчас? Очередная шутка или действительно что-то серьезное? Иэясу не сомневался, что Хидэтада, увидев отсутствие света, вернется обратно в замок. Так что, даже если его заметили и проследили за ним, — ни Иэясу, ни его сыну нечего поставить в вину. Разве что желание Хидэтады ночью взглянуть на темные окна своего поместья.

Или Хидэёси хочет услышать ответ немедленно? Или и правда произошло что-то неожиданное? Или…

Иэясу не любил строить догадки, очень не любил. Но избавиться от этой дурной привычки никак не получалось.

Он вошел в комнату и опустился на колени, низко кланяясь. Хидэёси вскочил, обошел его и помахал руками возле двери, отгоняя охрану. И сам же задвинул створки.

— Ну вот так-то лучше. Теперь нас никто не увидит и не услышит. Давай, поднимайся, — Хидэёси схватил его за руки и потянул, — чай есть, еды нет, я не ем так рано.

— А я и не встаю так рано, что такое случилось? — Иэясу сел удобнее и взял чашку с чаем. Пить действительно очень хотелось, губы пересохли.

— Прости, я разбудил тебя. Гонец доложил, что поднял тебя с постели. Но я решил, что ты должен узнать об этом первым, — сказал Хидэёси, усаживаясь рядом.

— О чем? — Иэясу старался, чтобы голос не звучал особенно взволновано, но совершенно спокойным выглядеть не собирался. И, увидев, что Хидэёси нарочно затягивает паузы, наконец не выдержал: — Хидэёси, прекрати! Что с моим сыном?

— Ты не представляешь, что он устроил! — Хидэёси состроил забавную гримасу.

Иэясу, не скрываясь, выдохнул с облегчением:

— Что?

— Вместо того чтобы спокойно лечь спать после вчерашнего приема, наш Хидэтада тайно выскользнул из замка и направился… угадай куда?

Иэясу схватился за голову обеими руками:

— Только не говори мне, что к любовнице. Впрочем, я надеюсь, что люди, которые следили за ним, не из болтливых, и нам удастся замять это дело?

— Нет, Иэясу, не к любовнице… все гораздо хуже…

— И… что, интересно, может быть хуже визита к любовнице накануне свадьбы? Только визит не к той любовнице, — Иэясу усмехнулся.

— То есть ты не знаешь… и даже не догадываешься?

— Хидэёси, откуда бы мне знать? Ты ведь не дал нам даже возможности увидеться. И не моя вина, что тебе о жизни моего сына известно куда лучше, чем мне.

— Тогда слушай! — Хидэёси приобнял Иэясу за плечи и почти зашептал ему в ухо. — Сегодня ночью Хидэтада тайно отправился не к любовнице, а к своему любовнику. И знаешь, кто это? Като Киёмаса! Да-да, их застали вместе в такой позе, что не может быть никаких сомнений, что наши мальчики состоят в любовной связи!

Иэясу отшатнулся и вытаращил глаза:

— Что?.. У моего сына любовная связь с кем?! Хидэёси, если это шутка, ты мог бы ее приберечь на вечер?!

— Увы, мой друг, эта «шутка» стоила Мицунари троих людей.

— Ах, вот оно что… А я-то смотрю, что Мицунари поблизости нет. Он сам-то как, не пострадал? — Иэясу заглянул Хидэёси в глаза, пытаясь вложить во взгляд как можно больше участия.

— Нет, он сейчас спит после тяжелой ночи, — Хидэёси хихикнул.

Иэясу наконец донес чашку до рта и сделал несколько глотков.

— Это объясняет, почему ты меня разбудил так рано.

— Эх… — Хидэёси закатил глаза, — бедняга Мицунари… он и в поместье своем почти не бывает… живет в замке и, не поверишь, сегодня я впервые видел его спящим.

— Да… — протянул Иэясу, — … везет тебе на верных и преданных людей. Однако ты меня ошарашил, но и успокоил. Такое дело свадьбе не помеха. Хотя из всех способов поставить себя глупое положение Хидэтада выбрал, пожалуй, наилучший.

— Ну, я же сказал, что хотел бы, чтобы ты узнал об этом первым.

Иэясу задумался, отставил чашку и внезапно упал в ноги Хидэёси, уткнувшись лицом ему в пятки.

— Я долго думал… умоляю тебя, не делай этого! — он схватил Хидэёси за руки и принялся трясти.

— Что?.. Иэясу, ты что? Что с тобой? — Хидэёси подхватил Иэясу подмышки и попытался усадить обратно, испугано заглядывая в глаза.

Иэясу упорно прятал взгляд и только продолжал хватать Хидэёси за руки и бормотать:

— Не надо, прошу, умоляю!..

— Да что? Что не делать?!

— Не отнимай у меня сына!

— Что? Иэясу! Да успокойся же ты!

— Нет! — Иэясу внезапно отодвинулся, едва подняв голову от земли. — Я… пока я ехал сюда… чего только я не подумал! Что мой мальчик убит, что он вляпался в какой-то дурацкий заговор, как твой недоумок Хидэцугу! Не шути так со мной больше!

— Иэясу, ну прости старого дурака… — Хидэёси всхлипнул, вытер нос рукавом и принялся впихивать в руки Иэясу чашку с чаем. — На вот, попей, хороший чай, тебе же понравился, понравился?

Иэясу послушно взял чашку и несколько раз шумно отхлебнул из нее, мотая головой.

— Вот, вот так лучше… — Хидэёси успокаивающе похлопал Иэясу по плечу. — Иэясу, друг мой, ты что, и вправду считаешь Хидэтаду глупцом?

— Нет… Но он ребенок! Он еще совсем ребенок! И творит совсем детские глупости! — голос Иэясу вдруг стал тихим и спокойным, он поднял глаза и пристально посмотрел на Хидэёси. — Ты… ты знаешь, что я ради него сделал. Ради того, чтобы он, именно он стал моим наследником. И… и как я любил Аю. И я уже отдал тебе одного сына!

— Да, но толку от него… Эх-х, как жаль, что Асахи не родила тебе детей.

— Да… — согласился Иэясу, — но я все равно забочусь о твоей сестре и люблю ее. Прошу, Хидэёси. Ты ведь сам отец, пойми меня. Отдал бы ты кому-нибудь своего малыша? Даже зная, что ему и тебе так будет лучше? Даже ради блага страны? Скажи, отдал бы? Только ответь честно.

Хидэёси задумался и начал мелко кивать головой.

— Даа… — наконец проговорил он, — я очень хорошо тебя понимаю. Ты любишь своего сына… ты заботишься о нем… но… — Хидэёси внезапно вцепился в плечи Иэясу и притянул его к себе. — А о моем? Кто позаботится о моем малыше?

Иэясу перехватил его запястья:

— Обещаю, я обещаю позаботиться о нем, как о родном. Если вдруг…

— Тс-с… — Хидэёси вырвал у него свою руку и приложил ладонь к губам. — Вот буду помирать — будешь давать обещания. Мы с тобой об этом всем позже поговорим. А насчет того, что твой парень отчудил — у меня есть отличная идея. Никак не годится, чтобы наши с тобой детки скрывались, словно делают что-то недостойное, а? А то еще подумают люди что-нибудь не то. Согласен?

Иэясу только негромко вздохнул. Вот теперь можно было окончательно расслабиться. Он поднес к губам чашку с остатками чая и наконец-то ощутил его вкус.

* * *

Мицунари распахнул калитку и быстрым шагом пошел вперед по тропе. Людей он оставил снаружи, приказав им ждать его возвращения и ни в коем случае не входить даже на территорию сада. Внутри все клокотало от ярости, и Мицунари едва сдерживался, чтобы не перейти на бег.

Двери в доме были распахнуты настежь. Мицунари поднялся на крыльцо, прошел комнаты насквозь и не обнаружил в доме ни души. И только выйдя на веранду с другой стороны, ощутил запах жарящейся рыбы. Остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и вышел во внутренний двор. Осмотрелся по сторонам. Странно, но сад не выглядел неухоженным. Мицунари не сомневался, что Киёмаса за время своего пребывания превратит его в джунгли, но не обнаружил даже следов начинающегося запустения. Тропинка, ведущая к ступеням, была тщательно выметена, а на самих ступенях не было ни травинки. Учитывая, что хозяйничали здесь Киёмаса со своей свитой, — такой порядок выглядел более чем странно. Даже фонтан, сделанный в виде небольшого водопада, продолжал струиться чистой водой.

Мицунари спустился по ступеням к озеру и почти сразу же обнаружил источник запаха. Открывшаяся ему картина все-таки вызвала привычную усмешку. На берегу, прямо возле мостков, был выложен камнями грубый очаг, вокруг которого торчали палки с насаженными на них рыбинами. Сам Киёмаса сидел на мостках, голый по пояс, в подвязанных выше колена хакама. Босыми ногами он болтал в воде.

— Киёмаса, — окликнул его Мицунари, — а тебе известно, что ты — дайме, с доходом более чем двести пятьдесят тысяч коку[26] в год?

— Известно, — Киёмаса повернул голову, — а что, ты привел с собой кого-то, перед кем надо выделываться?

Мицунари подошел ближе, старательно обходя очаг с брызгающейся рыбой.

— А перед кем ты выделывался на свадьбе госпожи Тяти и его светлости? Когда ел руками из общего блюда, а потом напился и блевал с крыльца прямо на ступени?

Киёмаса широко улыбнулся, развернулся, скрестив на белых досках мокрые ноги, и оперся на одну руку:

— Ты об этом пришел со мной поговорить?

— Нет. Киёмаса, какого… — Мицунари даже не нашел подходящего слова и запнулся, — ты устроил это представление?

— А что? — Киёмаса ухмыльнулся еще шире. — По-моему, зрители остались довольны. Кстати, твои тут своего товарища забыли. Я приказал отнести его к воротам, вы нашли?

— Кто тебе дал право калечить моих людей?! — Мицунари начал терять терпение, его лицо покраснело, и он сжал кулаки.

— А кто дал право твоим людям врываться в мой дом? Хватит орать, ты посмотри, какие тут жирные карпы, — Киёмаса ткнул пальцем в сторону очага, а затем опустил его в озеро. — Они тут настолько разожрались, что их можно голыми руками ловить. Благодарю за такое чудесное место. Это ведь тебя мне нужно благодарить, так? Давай, расскажи мне, как ты там весь в делах, а я тут отдыхаю.

— Лучше бы ты тут отдыхал, чем таскался каждый день в замок. Кажется, тебе ясно сказали, что позовут, когда будешь нужен.

— А это, Мицунари, не тебе решать, когда я нужен его светлости, а когда нет. Садись, хватит уже. Я же никого не убил, мог бы и оценить.

— Я оценил, спасибо. Его светлость тоже оценил. Надеюсь, ты счастлив, что выставил меня перед господином Хидэёси полным идиотом.

— Так ты ему доложил? Поторопился? — Киёмаса запрокинул голову, громко хохоча.

Мицунари насупился и отвернулся:

— Хотел бы я знать, на чьей ты стороне, Киёмаса.

— А что, что-то изменилось?

— Киёмаса, хватит уже, твои тупые шутки давно никому не кажутся смешными. Речь идет о серьезных вопросах! Ты вообще помнишь, зачем ты здесь?

— Я-то помню, — Киёмаса вмиг оборвал смех, встал, прошагал по мосткам, оттолкнув в сторону Мицунари так, что тот едва не потерял равновесие, и принялся поворачивать рыбу другой стороной. — Ты опять попал пальцем в небо.

— Да неужели? — Мицунари подошел сзади и скрестил руки за спиной. — Два дня назад тебя тут посетил Асано Нагамаса. Сегодня ночью — младший отпрыск Токугава. Может, пришло время что-нибудь мне рассказать? Мы ведь делаем одно дело. Или ты хочешь сам выслужиться перед его светлостью? Да только сейчас вопрос стоит не в том, кто первый войдет в крепость или нарубит больше голов. Речь идет о жизни господина Хидэёси. Или дело вовсе не в этом? Поэтому я тебя и спрашиваю — на чьей ты стороне?

Киёмаса вздохнул и, не поднимаясь с корточек, развернулся к Мицунари. Поднял голову и долго задумчиво на него смотрел.

— Вот, что Мицунари, — наконец проговорил он. — Тебе придется признать, что ты упорно суешь свой нос не в свое дело. Ты опять ошибаешься, Мицунари. Не там ищешь.

— Киёмаса. Просто расскажи, зачем они к тебе приходили, хорошо? Мне вовсе не нужно, чтобы ты думал и делал выводы. У тебя все равно не получится.

Киёмаса пожал плечами, снова отвернулся и сунул в костер несколько веток.

— Нагамаса приходил потолковать о своем сыне. Просил вправить ему мозги, когда парень вернется. А зачем приходил Хидэтада я тебе не скажу, незачем тебе это знать, поверь на слово. Ты все равно не поймешь.

— О сыне, значит… а Хидэтада — не иначе об отце, а? Я просто поражен. Чем тебя подкупили? Это вообще возможно? Или… ты правда соблазнился… юным нежным телом?.. — лицо Мицунари исказила презрительная гримаса.

Киёмаса резко выпрямился и выбросил руку вперед. Мицунари отклонился в сторону и удар лишь слегка скользнул по плечу. И в следующую секунду он уже держал в руках меч.

— Ты или дурак, или предатель, Киёмаса. И только потому, что я уверен в первом, ты до сих пор жив.

— А ты, Мицунари, еще жив только потому, что я все еще считаю тебя своим другом. И, да, ты прав, я дурак.

Мицунари убрал меч в ножны и провел ладонью по лицу:

— Ты просто ничего не понимаешь.

— Не понимаю, — Киёмаса подошел ближе и наклонился. — Ты знаешь, что такое, когда на самом деле кругом враги? Настоящие враги, не придуманные? Когда ты уже дышать не можешь, рука копья не чувствует, а глаза настолько залиты чужой кровью, что весь мир видится алым? А ты ее не можешь даже отереть. Потому что кругом — враги?

— Как бы я хотел… чтобы все было вот так просто. Ты действительно не понимаешь, не имеешь даже представления о том, что происходит.

— Да, Мицунари. Я не понимаю. Но и ты — тоже. Ты уже окончательно запутался в тенях. Делай свою работу. А я буду делать свою.

— Отлично. А кто же защитит нашего господина от этих… теней?

— Тот, кто в этом действительно понимает. Я уже написал письмо. И удивлен, почему этого еще до сих пор не сделал ты.

— Ты… что сделал? — Мицунари широко раскрыл глаза.

— Что слышал. И получил вчера ответ. Ёсицугу прибудет сюда на свадьбу. Хидэтада по моей просьбе отправит ему официальное приглашение.

Мицунари отступил на шаг:

— Ты… ты с ума сошел? Зачем ты это сделал?

— Брось, Мицунари… Только не говори мне, что не будешь рад его увидеть.

— Он… — Мицунари помотал головой и коснулся рукой лба, его взгляд стал рассеянным. — Я… немедленно отправлю ему письмо и скажу, что ты тут перепился. Ты что же, в самом деле совсем ничего не понимаешь? Я не верю, что можно так прикидываться.

— Ну-ну, продолжай, Мицунари. Чего я еще не понимаю? — Киёмаса скрестил на груди руки.

— Он… понимаешь, он болен. Он еще не оправился от этой чертовой поездки, в которую ты его втянул, тебе что, мало? Мало?! Теперь ты заставляешь его ехать еще и сюда?! Не дав ему даже времени…

— Мицунари! — Киёмаса схватил его обеими руками за воротник. — Мицунари, очнись! Очнись ты, наконец! Ёсицугу не «болен»! Он никогда не «оправится»! Ты что же, хочешь, чтобы он просто сгнил заживо в своем поместье?! Ты этого хочешь?! Перестань относиться к нему, как к калеке!

— Замолчи! — Мицунари рванулся так, что затрещала ткань.

Киёмаса сжал руки еще крепче:

— А если я буду молчать, это что-то изменит? Мицунари, он не болен. Он умирает. И умрет. И времени, как ты выразился, у него нет.

— Ты… — прошипел Мицунари сквозь зубы, — как ты смеешь? Ведь именно из-за тебя этого времени стало еще меньше! Эта проклятая поездка едва не убила его! А ты ведь и правда хотел, чтобы он там умер.

— Да! Хотел! Но ты его близко не подпускал к передовой линии! Ты лгал ему, как он нужен тебе в штабе! Я всерьез подумывал о том, чтобы затеять ссору и убить его в поединке! Пока его рука еще способна держать меч!

Мицунари захрипел и с силой ударил Киёмасу по рукам. Лицо его побелело, и глаза сверкнули такой ненавистью, что Киёмаса отшатнулся и медленно разжал пальцы.

— Так убей его. Раз ты так хочешь. Убей. Ты поэтому его позвал, так? Никак не можешь угомониться? — произнес Мицунари тихо и до странности спокойно. Он сделал шаг вперед, и Киёмаса отступил. Мицунари слегка склонил голову набок и несколько мгновений пристально смотрел ему в глаза. А потом усмехнулся: — Я прикончу тебя как бешеную собаку, Киёмаса. Ты меня понял?

— Неплохой способ самоубийства, а Мицунари? — Киёмаса ухмыльнулся в ответ.

Мицунари отвел взгляд и отряхнулся от невидимой пыли.

— С тобой бесполезно разговаривать. Ты слишком туп. Тебя позовут, когда нужно будет кого-нибудь убить. Ни на что большее ты не способен.

Киёмаса помолчал, а потом положил руку Мицунари на плечо.

— Ты… Мицунари, ты прав. Между нами огромная разница. Знаешь, какая?

— Ну? Просвети меня, — Мицунари дернулся от его прикосновения и отступил на шаг.

— Я — воин, а ты — чиновник и бумажный червяк, как бы тебе ни хотелось иного. Но дело не в этом. Тебе назначили содержание, потом тебе дали земли и сделали дайме. Это плата за твою работу и за твою жизнь. А нам: мне, Ёсицугу и таким же, как мы, дают земли в качестве платы за нашу смерть. Не для того, чтобы мы жили в своих замках в свое удовольствие. Ты понимаешь разницу?

— Так кто же тебе мешает умереть, Киёмаса?

— Враги. Их еще слишком много у его светлости. Было бы невежливо умирать раньше них, — Киёмаса расхохотался.

— Ёсицугу… он не может больше сражаться как воин. И тебе это прекрасно известно.

— Ты сам сейчас говорил, что от воина мало толку. Я и правда не знаю, кого мне пойти и убить. И ты не знаешь. Тело Ёсицугу разрушено, но его разум все так же острее твоего меча. Ты зашел в тупик, Мицунари. Признай это. И перестань унижать Ёсицугу.

— Я… не унижаю его. Но если ты его хоть пальцем тронешь…

— Я с ним еще и напиться планирую, не желаешь поучаствовать? — иронично поинтересовался Киёмаса.

— Нет. И, знаешь что? Я зря к тебе пришел. Мне следовало идти не сюда.

Мицунари отвернулся и зашагал по берегу к ступенькам. Киёмаса проводил его взглядом, пока тот поднимался по лестнице, покачал головой и наклонился над очагом, снова поворачивая рыбу.

Мицунари никогда раньше здесь не был. Поэтому с большим интересом разглядывал узоры на стенах и потолке, ожидая ответа. Зеленое и розовое. Хозяевам поместья, видимо, очень нравился их родовой цветок, поэтому он присутствовал почти в каждом орнаменте. Не как обычно принято — в стилизованном виде, а именно цветы и листья. Даже на ширме, стоящей посреди большой просторной комнате, были изображены эти розовые цветы. Мицунари криво улыбнулся. Его бы подняли на смех, если бы он украсил все стены иероглифами[27]. Впрочем, каждому свое. Когда его спрашивали о его гербе, он всегда отвечал, что писать умеет лучше, чем рисовать. Интересно, долго ли ему придется ждать? И примут ли его вообще? Он бы совершенно не удивился отказу. Что же, если ему откажут сегодня, сославшись на занятость или усталость, он не поленится прийти завтра. Да-да, именно прийти, гонца с письмом гораздо легче завернуть, ограничившись вежливым ответом. Еще ему было интересно: хозяин выйдет к нему сам или прикажет привести, если все-таки решит принять?

— Господин Исида? — неброско одетый слуга вошел в комнату и поклонился. — Наш господин просит вас подождать его в гостевых покоях. У него полуденный отдых, и он просит дать ему время подготовиться к встрече.

— Да, конечно, — Мицунари поднялся, — я не смог заранее уведомить о своем визите, поэтому буду ждать столько, сколько понадобится.

Он мысленно усмехался, следуя за слугой. Элегантное решение, ничего не скажешь. У гостя теперь нет повода ни обидеться на невежливое обращение хозяина, ни возгордиться. Легкая дрожь прошла по его телу. Он знал, что ступил на зыбкую почву. И не имеет значения, насколько красивые цветы на этой поляне, — земля в любой момент может уйти из-под ног.

Его многие называли излишне мнительным, осторожным, недоверчивым. Некоторые откровенно считали трусом. Но правда была в том, что уж от чего Мицунари никогда не страдал, так это от нерешительности. И единственным человеком, которого он по-настоящему боялся, был Токугава Иэясу. И зря его светлость считает, что он, Мицунари, ничего не понимает. Все он понимает. И даже лучше, чем многие.

Мальвы были повсюду. Это, пожалуй, была единственная дань роскоши в этом доме. В остальном обстановка была выдержана в довольно строгом стиле — никаких вычурных украшений, в напольные вазы поставлены обычные садовые цветы. Даже одежды служанок, попадавшихся им на пути, не отличались разнообразием и пестротой, которую так любил его господин. Мягкие, неброские тона и в одежде, и в обстановке.

Только — мальвы.

«Кто знает, может быть мне суждено утонуть в этом приветливом розовом болоте», — подумал Мицунари и шагнул в комнату, где ему, видимо, и придется дожидаться хозяина дома. Сколько это займет времени? Час? Два? Иэясу славился неторопливостью. Что же, хотелось надеяться, что сюда хотя бы принесут напитки. От этого напрямую зависело, какой тон следует взять в разговоре.

Однако Мицунари не успел даже сесть. Створки двери раздвинулись, и в комнату вошли две служанки, а вслед за ними появился и сам хозяин. Токугава Иэясу шагал важно и неторопливо и, достигнув середины комнаты, первым вежливо поклонился и опустился на пол.

— Садитесь, господин Мицунари, не стесняйтесь.

Мицунари ответил ему на приветствие и сел напротив:

— Благодарю вас за то, что не отказали мне во встрече. А вдвойне — за то, что не заставили долго ждать.

— О, господин Мицунари, я знаю, насколько вы занятой человек. И было бы крайне непредусмотрительно растрачивать ваше драгоценное время впустую. В конце концов, лилии, которыми я любовался, прекрасно могут подождать до вечера. У них ведь нет никаких срочных дел, — Иэясу радушно улыбнулся и продолжил деловым тоном: — Итак, чтобы не терять времени даром, — чем обязан вашему визиту?

— Прошу прощения, что отвлек вас. Вы, наверное, отдыхали после тяжелой ночи?

— О, что вы, я отлично выспался. Да, признаться, на вчерашнем банкете я здорово переел, но у меня есть отличное средство от болезни желудка. Поэтому я спал как младенец, — Иэясу рассмеялся.

— Это превосходно, — по лицу Мицунари скользнула легкая улыбка, — тогда я и правда сразу перейду к делу. Господин Токугава, мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — Иэясу удивленно вскинул брови. — О, разумеется, я всегда готов вам помочь. Вы — правая рука моего давнего друга и господина, да и сами вы у меня всегда вызывали искреннюю симпатию.

— Я рад это слышать. Дело очень важное, и поэтому прошу разрешения быть с вами предельно откровенным. Я очень рассчитываю на ваше понимание.

— Конечно. Я вас внимательно слушаю.

— Речь, господин Токугава, пойдет о заговоре. О заговоре против его светлости. И мне не к кому обратиться за помощью, кроме вас, увы.

— Заговор? Что вы имеете в виду? Если речь идет о том покушении и последующем мятеже — то разве виновные не наказаны? Или… уже успело произойти что-то, о чем я не знаю?

— Я уже просил разрешения быть с вами предельно откровенным. И теперь прошу сохранить этот разговор между нами.

— Конечно, можете не сомневаться. Простите, я ненадолго. — Иэясу встал и вышел в коридор. Мицунари услышал, как он негромко отдает распоряжения своим людям, и, когда Иэясу вернулся обратно, кивнул, показывая, что все понял.

— Все, теперь можете говорить свободно. Даже бабочка не подлетит к этим дверям.

— Хорошо. Вам, наверное, известно, что именно я занимался расследованием дела о мятеже господина Хидэцугу?

— Да, разумеется, — весь вид Иэясу говорил, что он слушает очень внимательно.

— Так вот. Дело в том, что я ошибся. Хидэцугу обвинили ложно и сфабриковали доказательства. Точнее, не сфабриковали, а ввели в заблуждение, заставив его совершить действия, выглядящие как участие в заговоре и мятеже. Меня тоже ввели в заблуждение. И это было сделано настолько хорошо, что даже я не заподозрил подвоха.

— О… Вот как… — Иэясу от удивления даже слегка приоткрыл рот, — а… как это стало вам известно? То есть… вы точно уверены?

— Абсолютно. Источник информации, прошу прощения, я не стану разглашать. Но, поверьте мне на слово, он не вызывает сомнений. Поэтому я продолжаю вести расследование. И прошу в этом вашей помощи. Кроме того, все гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

— Это… очень серьезное дело. И я благодарен за оказанное мне доверие. Разумеется, я сделаю все, что в моих силах. Ваша откровенность вызывает у меня глубочайшее уважение: не каждый бы нашел в себе смелость открыто сознаться в подобной ошибке. Я искренне восхищен вами, — произнес Иэясу.

— Не стоит восхищаться. Я попал в крайне затруднительное положение, и, поверьте мне, моя гордость ничто по сравнению с тем, что может произойти, если я ошибусь еще раз. Поэтому я здесь. Видите ли, господин Токугава, смерть господина Хидэцугу — не единственная. Как вы прекрасно знаете: за последние несколько лет этот мир скоропостижно покинули брат его светлости и его сын. И я не считаю это случайным стечением обстоятельств.

Иэясу глубоко вздохнул и задумался, намотав на палец ткань широкого рукава. И покачал головой:

— Госпожа Омандокоро, достопочтенная матушка его светлости и моей супруги, также покинула этот мир.

Мицунари улыбнулся одними уголками губ и тоже покачал головой:

— Я… понимаю, к чему вы клоните. Мне не хуже, а может, и лучше, чем вам, известны сплетни и слухи, которые ходят вокруг всего этого. Вы тоже считаете, что боги отвернулись от его светлости и это кара, ниспосланная ими?

— Нет, я вовсе так не считаю. Я всего лишь хотел сказать, что люди смертны, и стоит ли искать в этом немилость богов или козни людей?

Мицунари сцепил пальцы и некоторое время смотрел на свои руки. Потом поднял взгляд и внимательно посмотрел на собеседника:

— Нет. В том, что боги здесь ни при чем, я абсолютно уверен. Если бы в их воле было лишить его светлость наследника, они не даровали бы ему юного господина Хироимару. Наоборот, в его появлении на свет я вижу высшее проявление справедливости. И это приносит моей душе долгожданный покой. И именно поэтому я настроен настолько решительно. Это дело рук людей, а не богов.

— Что же. Не буду с вами спорить. Но мне бы хотелось услышать нечто более весомое, чем философия. Я думаю, вы понимаете меня.

— Конечно. Позвольте вам рассказать одну историю.

Иэясу кивнул в знак согласия, и улыбка снова скользнула по лицу Мицунари. Сейчас он подошел вплотную к опасной черте. И уже был готов сделать свой ход. И, если ошибется — поплатится за свою неудачу.

— Я уверен, вам эта история известна не хуже меня. Но прошу разрешения ее напомнить. Много, очень много лет назад, один могущественный дайме произвел на свет троих сыновей. Один из них стал его наследником, а двое других — приемными сыновьями в менее могущественных, но, тем не менее, довольно сильный родах. И надо же было такому случиться — через некоторое время они оказались единственными наследниками этих родов. Люди смертны, так вы сказали? К прямым наследникам тех семей смерть приходила особенно охотно. Впрочем, может, и не стоит повторять слухи: время тогда было неспокойное, но я все же осмелюсь предположить, что это точно не было волей богов.

Иэясу слегка передвинулся вперед и посмотрел на Мицунари с неподдельным интересом:

— Вот как… Вы, что же, подозреваете в произошедшем господина Мори Тэрумото?

— Я, кажется, не называл имен, господин Токугава.

— Ну, вы же сами сказали: мы говорим честно и откровенно. История рода Мори мне известна, и политика господина Мори Мотонари может вызывать у кого-то восхищение, а у кого-то презрение, но разве его сыновья, господа Кобаякава Такэкагэ и Киккава Мотохару не служат его светлости со всем почтением и усердием? И разве есть причины подозревать их в чем-то? Да и выгоды для господина Мори Тэрумото я никакой не вижу. Признаться, вы озадачили меня.

— А я и не говорил, что подозреваю кого-то из семьи Мори. Хотя не стал бы совершенно списывать их со счетов, — Мицунари снова улыбнулся.

— Тогда к чему эта история? Кого же вы подозреваете?

Улыбка Мицунари стала шире, он снова вернул руки на колени и посмотрел Иэясу прямо в глаза:

— Вас, господин Токугава.

Иэясу закрыл рот ладонью и покачал головой. В его взгляде мелькнула легкая грусть, он медленно опустил руку и печально улыбнулся:

— А много ли людей знает, что вы отправились ко мне?

— Что? Какое это имеет значение?

— Господин Мицунари, вы смелый, но отнюдь не глупый человек. Наверняка вы подстраховались перед тем, как прийти ко мне с подобными обвинениями. И я уверен, что его светлость прекрасно знает о вашем визите ко мне. Что же мне делать? — Иэясу поднял глаза, словно задумался, а потом, сжав ладонь в кулак, поднял руку и выбросил вверх указательный палец. — О! Пожалуй, скажу так: я, зная, что вы правая рука его светлости, отнесся к вам со всем доверием, и вас не стали обыскивать на входе. Тем более что это правда. А вы, обвинив меня в тайном заговоре и заявив, что все равно не сможете ничего доказать, напали на меня и пытались убить. Но мои люди успели вовремя. И, конечно, я приму искренние извинения его светлости за ужасающее поведение его верного вассала и не буду готовить войска к нападению на Осаку. Как вам такой вариант?

— Вы… угрожаете мне? — Мицунари прищурил глаза.

— Нет, конечно! — Иэясу искренне рассмеялся. — Я безмерно восхищен вашим мужеством. Не каждый бы решился своей смертью доказать свою правоту или просто проверить, не допустил ли он ошибку. Ведь если я убью вас, ваш господин, даже если и не сможет мне ничего предъявить, все равно будет знать, так?

— Именно, — с улыбкой согласился Мицунари.

— Умно, что я могу сказать. Но… тогда лучше сделать так. Вы сейчас спокойно покинете мой дом, так ни в чем и не убедившись точно, и продолжите искать доказательства. Но… У вас, с вашей известной всем прямотой и честностью, множество врагов. Ну и кроме прочего, мы уже говорили о том, что люди смертны.

— Разве тот, кто желает убить тайно, предупреждает об этом, господин Токугава?

— Ах, какая незадача… — Иэясу всплеснул руками и снова рассмеялся. — Вот вы меня и поймали. Нет, я вовсе не хочу вас убивать, вы мне ужасно нравитесь. Терпеть не могу убивать симпатичных мне людей.

— Я… несказанно рад этому. Кому не приятно пожить на этом свете еще немного?

— Да-да. Тем более что вы еще так молоды, в отличие от меня. Так что же вы тогда от меня хотите, если смерть сегодня не входит в ваши планы?

Мицунари вздохнул, провел ладонью по волосам, словно проверяя, в порядке ли его прическа, и медленно проговорил:

— Мне бы хотелось, господин Иэясу, чтобы вы убедили меня в том, что я ошибаюсь. Потому что, если я прав — это катастрофа, совершенно несравнимая с моей ничтожной жизнью.

— Вот оно что… да вы просто потрясающий человек. Вот так вот взять и переложить на меня груз ваших проблем.

— Господин Токугава, я смею напомнить вам, что вы обещали всяческую помощь в этом вопросе.

— И я не отказываюсь от своих слов. Так как же, по-вашему, мне следует доказать свою невиновность? Что я должен сделать, чтобы вы мне поверили?

— Все очень просто. Откажитесь от предложения его светлости. Ведь если за всем этим стоите не вы, то должны понимать, что следующей жертвой станет ваш сын.

— Разумеется. Но это только в том случае, если вы правы в целом в своих подозрениях. И все, что вы рассказали, не является цепью случайностей, волей богов или вашей попыткой оправдаться перед собой за совершенные ошибки.

— Все это возможно. И как? Вы хотите рискнуть жизнью своего сына, чтобы это проверить?

Иэясу задумчиво помолчал и придвинулся к Мицунари еще ближе:

— Послушайте меня. Для начала — просто послушайте. Я уже не молод. Я прожил интересную, насыщенную жизнь, полную стремлений и удовлетворения своих амбиций. Я воевал, интриговал, побеждал, проигрывал. И то, что я имею в результате, — поверьте, это очень много. Вам известно, почему я принял предложение вашего господина и принес ему клятву верности?

Мицунари ровно и спокойно посмотрел в лицо Иэясу:

— Да. Думаю потому, что вы понимали: дальнейшее противостояние обернется войной, в которой не будет победителей и проигравших.

— Именно так, господин Мицунари. Именно так. А еще — я просто устал. И не хочу терять то, что у меня уже есть, ради призрачной надежды поймать несколько лепестков, влекомых ветром. И, кроме того, вы хорошо знаете господина Хидэёси. Вы видели, каким он был и каким стал сейчас. Править страной — тяжелый труд. Каждый год отнимает десять лет жизни. Мне не нужно все это, я не гожусь для такой роли. Вы знаете, зачем я приехал сюда. Все, о чем я мечтаю сейчас, — это поскорее взять на руки своего внука или внучку. Я хочу им показать город, который я построил для них. Понимаете?

— Да, понимаю. И то, что вы сейчас сказали, — означает ли это, что вы сделаете так, как я прошу?

— Вы… понимаете, в какое сложное положение вы меня ставите? Я и подумать не мог, что ваши интересы и желания его светлости не совпадают.

Мицунари смущенно опустил глаза.

— Это не так, — наконец проговорил он, — если вы считаете, что я самовольно действую за спиной господина… И, тем более, ради собственной выгоды… Дело в том, что его светлость не видит иного решения. И я его тоже не вижу. Но он не может обратиться к вам за помощью, чтобы его найти. А я могу. Разве это не в ваших интересах?

— В моих, я согласен. Но тогда мне, в свою очередь, нужна ваша помощь. Как сделать так, чтобы его светлость принял мой отказ? Вы же должны понимать, что это не так-то просто?

— Скажите ему то, что сказали мне.

— Не сомневайтесь. Эх… как же вы лихо все провернули, господин Мицунари. Теперь мне придется придумывать, как решать проблемы семьи Тоётоми. Не удивлюсь, если усыновить Хидэтаду его светлости вы и посоветовали.

— Зачем? — Мицунари ошарашенно посмотрел на Иэясу.

— Да затем, чтобы у меня в этом вопросе появился личный интерес, — Иэясу усмехнулся, — впрочем, я и так понял, что придется. О-ох… Я знал, знал, что старый хитрец не оставит меня в покое… Сначала заманить на свадьбу, потом озадачить… Не волнуйтесь, господин Мицунари, и передайте его светлости, что я всегда приду на помощь в трудную минуту. А теперь, с вашего разрешения, я все-таки удалюсь к своим лилиям. Я только что вспомнил, что цветы имеют свойство вянуть.

* * *

Хидэёси оглядел собравшихся в комнате и остался доволен. Хидэтада сидел весь пунцовый, как утренний мак, и не поднимал глаз, Киёмаса же, наоборот, просто излучал спокойствие, и даже некоторая печать отрешенности украшала его лицо. Легкий намек на улыбку. Хидэёси сам едва удерживал серьезное выражение. Похоже, Киёмаса был единственным, кто разделял его удовольствие от происходящего.

Иэясу тоже внешне выглядел спокойным. Даже в определенной степени торжественным, впрочем, его-то как раз Хидэёси предупредил заранее. Мицунари… Вот на кого трудно было смотреть без смеха! Стараясь сохранять спокойствие, он постоянно зыркал то на Киёмасу, то на Иэясу, а Хидэтаду не удостоил даже взглядом. И к нему-то первому и обратился Хидэёси, решив, что пора начинать:

— Мицунари, ты подготовил все бумаги? Хорошо проверил? Это очень тонкий момент, не хотелось бы накладок.

— Да, ваша светлость, оба договора в полном порядке. Разрешите дать их… на ознакомление?

— Да, разумеется, — сказал Хидэёси, — раздай. Я понимаю, что такие письма нужно писать лично, но я решил не смущать наших деток лишний раз, я прав, Иэясу?

Иэясу медленно поклонился:

— Я всецело доверяю в этом вопросе господину Мицунари.

Мицунари метнул на него такой взгляд, что казалось: бумага в его руках полыхнет. И, словно она действительно нагрелась, поспешил выпустить листы из своих рук, буквально впихнув их Киёмасае и Хидэтаде.

Хидэтада пробежал текст глазами, и даже его шея стала красной. Он молчал.

Киёмаса едва взглянул и положил лист на столик:

— Это надо кровью подписывать или тушь сойдет?

— Конечно кровью, Киёмаса! Это же серьезные обязательства, и речь идет о чувствах! Разве подойдет для этого обычная тушь?

Киёмаса пожал плечами и потянулся к поясу.

— Погоди, — Хидэёси поднял руку и повернулся к Хидэтаде. — А ты, Хидэтада? Готов подписать клятву о любви и верности? Это ведь не пустые слова.

— Д-да… ваша светлость.

— Отлично, — Хидэёси покачал головой, — э-эх… Хидэтада… Ну вот честное слово, от тебя меньше всего такого ожидал. Разве я не водил тебя к самым красивым и нежным таю[28]? А та девочка, забыл, как зовут… Прекрасна, как майский цветок, я мог ее себе оставить, но для тебя не пожалел. Ни один мужчина даже не касался ее до тебя. Я уже ничего не буду говорить о твоей невесте, которой ты посвящал удивительные стихи. И — вот это! Повернись, Киёмаса, пусть еще как следует посмотрит на твою рожу при свете дня. Нет, Хидэтада, ты серьезно? Твое сердце смогла тронуть вот эта, прошу прощения, красота неземная?

Киёмаса послушно повернулся и даже наклонился, словно хотел позволить Хидэтаде лучше себя разглядеть.

— Ваша светлость… — Хидэтада поднял глаза, но тут же снова их опустил и пробормотал: — Это… совсем другое…

— Ну да, — Хидэёси всплеснул руками, — ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Мужская любовь, воспетая лучшими поэтами, священные чувства, которые воин проносит в своем сердце через всю жизнь. Ты просто не смог устоять перед… обаянием Киёмасы и сдался на милость победителя. Я понимаю. Но ты точно хорошо подумал?

— Ваша светлость… — прервал его Иэясу, — прошу меня простить, но мне кажется, вы слишком сильно смущаете мальчика. Это очень личный и деликатный вопрос. Признаваться в своих чувствах прилюдно достаточно тяжело и для взрослого человека. И… я могу взглянуть на договор?

— А, конечно же, Иэясу, взгляни. А то твой сын от волнения может не заметить чего-нибудь важного. Вдруг он не готов заботиться о детях Киёмасы в случае его смерти? Жизнь воина полна опасностей и неожиданностей.

Хидэтада протянул лист отцу, стараясь не встречаться с ним взглядом. Иэясу углубился в чтение.

— Хм… — наконец сказал он, — а если у Хидэтады родится только одна дочь? — Он выразительно посмотрел на Мицунари.

— Не стесняйся, при нем можно говорить. Соглашение о браке дочери Хидэтады и моего Хирои он уже тоже подготовил. И, разумеется, мой сын обладает правом первенства. Но ведь ничего не мешает Хидэтаде, если что, удочерить девочку из хорошей семьи. Киёмаса, ты не возражаешь, если женой твоего сына станет не родная дочь Хидэтады?

Киёмаса снова пожал плечами:

— Главное, чтобы здоровая была. И детей рожала.

— Вот как у Киёмасы все просто, а? Завидую ему! — воскликнул Хидэёси и повернулся к Иэясу. — Ну, что? Подходящий договор, а, Иэясу? Сам же понимаешь: нехорошо, чтобы наши дети прятались по кустам, словно делают что-то недостойное, ведь так? Опять же, слухи пойдут, зачем они нам перед свадьбой? Вовсе ни к чему.

— Согласен, — Иэясу вновь поклонился и двумя руками протянул лист Хидэтаде. А встретившись с ним взглядом, едва заметно прикрыл глаза.

— Ну, раз все формальности завершены, можете, наконец, поставить свою подпись, — радостно провозгласил Хидэёси.

Киёмаса наклонился, тщательно вывел кистью внизу листа свое имя, подцепил цубу[29] своего меча и провел указательным пальцем по лезвию. Затем приложил палец к бумаге. Хидэтада выдохнул и старательно проделал то же самое.

— Прекрасно! Мицунари, подай мне листы. А теперь мы с Иэясу тоже поставим свои подписи, ведь ты не против, Иэясу? Как отцы этих мальчиков мы обязаны засвидетельствовать свое согласие.

— Конечно, я не против, давайте лист, — Иэясу протянул руку.

— Вот и превосходно, — сказал Хидэёси, когда все было закончено, — что же… Завтра приходи ко мне, мы решим еще один вопрос. А пока — забирай своего шалопая с глаз моих, он сломал мою картину мира.

* * *

Хидэтада с трудом выбрался из паланкина, ноги подгибались, его трясло. Он даже взгляда не смел поднять на спину отца, спокойно шествующего впереди. Сколько дней назад он покинул поместье? Казалось, уже прошло много лет. Несмотря на привычную обстановку, знакомые лица слуг и родные стены, он совершенно не чувствовал себя дома. Даже пол был зыбким, словно он ступал по тропинке, проложенной по болоту. Или по морскому песку. Хотелось упасть и больше не подниматься.

Удостоит ли отец его хотя бы взглядом? О, как Хидэтада мечтал сейчас, чтобы на него накричали, ударили, он был готов ползти на коленях вслед за отцом, но прекрасно понимал, насколько нелепо это будет выглядеть.

Разве мало позора? Разве так он хотел встретить своего отца? Он прикрыл глаза, вспоминая, как его светлость открыто насмехался над ними. Нет, ни капли обиды он не чувствовал: сам выставил свою семью на посмешище. Все, что он мог сделать, — это выдержать до конца.

Коридор кончился, и Иэясу остановился перед створками дверей. Хидэтада так заботливо украшал эти покои, приказал принести побольше живых цветов, сам составлял их в вазы, зная, что отец любит такие послания и с легкостью прочитает в букетах то, что хотел сказать ему сын. А сейчас он даже не видел окружающей обстановки. Не мог разобрать лиц служанок, распахнувших двери. Перед взглядом все плыло, и слезы жгли глаза.

Все, довольно, не хватало еще разреветься как маленький ребенок. Хидэтада молча прошел вслед за отцом, услышав, как тихо зашуршали, закрываясь, двери. И, понимая, что они остались наедине, наконец-то медленно поднял голову.

Иэясу обернулся. И долго, пристально смотрел на сына. А потом неторопливо опустился на колени и низко склонил голову:

— Благодарю тебя, Хидэтада. Благодарю за все, что ты сделал для меня.

Хидэтада на мгновение забыл, что вокруг — воздух. Словно тот самый песок, по которому ступали его ноги, хлынул в его горло, забивая его. Он упал на пол, почти хрипя, и все-таки пополз к распростертому на узорчатых матах Иэясу, пытаясь втолкнуть в легкие хоть немного воздуха. Чтобы сказать. Чтобы хоть что-нибудь сказать. Он протянул руку, но коснуться отца не посмел. Слезы все-таки хлынули из глаз, и сразу стало намного легче. Настолько, что он смог едва слышно пробормотать:

— Простите… Умоляю, простите меня.

— Простить? За что? — Иэясу поднял голову и схватил Хидэтаду за плечо.

— Я недостоин даже находиться рядом с вами, не то, что называться вашим сыном. Я знаю, что глупо говорить о прощении, но я… как, чем я могу искупить свою вину?

— Вину?.. — Иэясу сжал руку и от души тряхнул Хидэтаду. — М-да… я должен еще раз поклониться и восхититься тобой. Как ты тут вообще умудряешься жить, мне вот что интересно?

— Что? — Хидэтада удивленно уставился на отца. На лице Иэясу было восхищенно-ошалелое выражение.

— Что… Хидэёси, вот что, — он отпустил Хидэтаду и сел, уперев руки в колени. — Да сядь ты спокойно и перестань трястись. Все уже закончилось. Ну, я надеюсь. Ты ведь запас сакэ к моему приезду? Распорядишься чуть позже: похоже, самое время как следует напиться.

— Да, отец, конечно! — Хидэтада выпрямился, потом снова склонился и поднял голову. — Западное вино… есть. Я специально… Мне нравится, ну я подумал, может вы…

— Отлично, великолепно! Ты прав, запивать его светлость господина нашего тайко обычным сакэ ну никуда не годится.

Хидэтада уставился в пол, не сумев придумать с ходу, что ответить. Отец не злится на него? Или… Или он так его наказывает? Мыслям было слишком тесно в недавно совершенно пустой голове, он закрыл горящее лицо руками и стал нарочито медленно дышать, чтобы хоть немного успокоиться. И снова ощутил прикосновение к плечу.

— Да все, все, хватит уже. Позвать кого-нибудь, чтобы принесли тебе воды? Или стоит выпить прямо сейчас? Знаешь, я много чего насмотрелся за свою жизнь, но есть вещи, к которым до сих пор привыкнуть не могу. А ты прямо неплохо держишься, надо сказать.

Хидэтада убрал руки и медленно открыл глаза. Лицо отца было совсем рядом, и участие на нем выглядело… очень искренним.

— Отец… я… вовсе не желал выставлять вас на посмешище…

— Глупости, Хидэтада. Когда ты проживешь хотя бы половину моих лет, ты поймешь, что если над тобой смеются, это гораздо лучше, чем если над тобой рыдают. Все обошлось куда лучше, чем я даже мог себе представить. А за Като Киёмасу тебе отдельное спасибо. Как тебе удалось к нему подобраться? Я много лет знаю его — он крайне редко кого-то к себе подпускает. А тут… я действительно восхищен и поражен.

Нет, не было сомнений, что отец не лукавит, и Хидэтада облегченно улыбнулся, проведя рукавом по лицу.

— Вы наверняка знаете, что он был в немилости у его светлости и даже находился под арестом. Я тогда помог ему. Поддержал, когда рядом никого не оказалось. Передал письма его близких и друзей. Он это запомнил. Он очень хороший и умный человек. И понимает, что такое благодарность. И, знаете отец? Я дрался с ним! И даже ранил! Хотя, конечно… — Хидэтада усмехнулся и покачал головой.

— О… — глаза Иэясу округлились, и он мелко закивал: — Да-да… это действительно многое объясняет. И, знаешь, Хидэтада, я ни на миг не пожалел, что доверился тебе.

— Отец… — Хидэтада замялся, — скажите, вы ждали меня той ночью?

— Нет, конечно. Я погасил лампу и лег спать. Отлично выспался бы, если бы меня не разбудили. Хидэёси прислал гонца, чтобы узнать, сплю я или тебя жду. Но я спал, — Иэясу рассмеялся.

— Мне… не следовало посылать вам письма… — расстроенно произнес Хидэтада.

— Конечно же, следовало. Если бы ты не попытался встретиться со мной, Хидэёси решил бы, что мы обо всем договорились заранее. И его доверие к тебе существенно бы пошатнулось.

— То есть… он обо всем догадался? Тогда… тогда зачем?.. Все это было?

Иэясу опять засмеялся и похлопал Хидэтаду по плечу:

— А это тебе нужно было читать, что подписываешь. Мы с его светлостью заключили очень любопытную сделку прямо под носом у господина Мицунари.

— Ничего не понимаю… — Хидэтада дернул головой.

— Потом поймешь. Даже самые верные и преданные люди совершают ошибки, не понимая этого. Поэтому иногда лучше не ставить их в известность. И, более того, пользоваться этими ошибками. Ты почти не застал господина Нобунагу, а зря — вот у кого следовало бы поучиться. Он считал людей инструментами. Кто-то мог считать, что это плохо и неуважительно по отношению к тем, кто верит в тебя и тебе служит. Но это не так. Когда ты знаешь, что даже твою ошибку могут использовать и в конечном итоге получить выгоду, — это существенно облегчает жизнь. В этом и есть суть власти. Только один человек не имеет права ошибаться — тот, кто стоит на самом верху. Не многие это понимают. Верить в того, кому служишь… ты понимаешь, о чем я? Верить безоговорочно. Вот Като Киёмаса так умеет. А Исида Мицунари — нет, несмотря на свою преданность. Но он очень удобный инструмент для своего господина. Сандалии, стоптанные на одну сторону, могут показаться негодными любому, кроме того, кто их носит.

— И вы так же используете меня, отец?

Иэясу отрицательно помотал головой:

— Не тебя. События. С людьми я так не умею, к сожалению. Но кое-чему научился с возрастом. Это может пригодиться нам обоим. И ты тоже очень быстро учишься, как я заметил. Партию с Хироимару ты разыграл просто виртуозно. И с Киёмасой тоже не растерялся. Ну, а то, чего тебе удалось добиться с его светлостью, — просто превосходно. Ты только подумай, насколько он доверяет тебе, что сделал подобное предложение?

— Так вы… вы согласились на него? — Хидэтада замер.

— Нет, конечно, вот еще не хватало. Я уже говорил с ним, завтра дам окончательный отказ.

— Отец… — Хидэтада опять закрыл лицо руками.

— Именно. Ты подобрал верное слово. Кроме того, после этого Хидэёси будет доверять еще и мне. И, да, вот что. Ты говоришь: с Киёмасой дрался? Это достойно.

— Да, отец, — Хидэтада оживился, — и, вы знаете, он сказал, что даже сейчас считает, что вы его превосходите.

— Хидэтада, ну кому я тебя отдам? Ты же вторая половина моей головы. Что ты выбираешь? Меч или копье?

Глава 6

Все прошло хорошо. Даже отлично. Отец точно будет доволен. Юкинага не слишком любил официальные приемы, но аудиенция у его светлости привнесла покой в его душу. Господин Хидэёси был ласков и ничем не напомнил о том, что совсем недавно гневался на своего племянника. Поздравил с возвращением, спросил у отца, пошло ли на пользу Юкинаге пребывание в храме и доволен ли отец поведением сына. Юкинага не стал интересоваться, что все это должно означать: он просто радовался тому, что может снова спокойно жить в поместье. В храме ему не нравилось. Да, к местной кормежке он привык, но часами высиживать в одной позе? Ноги потом не разгибались, а размяться было не с кем: монахи категорически отказывались тренироваться с ним. Хотя он видел, что послушников учат обращаться с оружием. На вопросы ему глубокомысленно отвечали что-то о «разных путях», но он не вслушивался во всю эту чушь. И только недоумевал, о чем господин Като может часами беседовать с монахами. Надо встретиться с ним. Обязательно встретиться! Тем более что отец сам об этом напомнил.

С этими мыслями Юкинага вышел на веранду и забрал мечи из рук слуги. По замку не пристало разгуливать с большим мечом на поясе, но Юкинага уже собирался уходить, поэтому не счел это существенным нарушением этикета. Отец остался с господином Хидэёси и велел не дожидаться его, и Юкинага решал сейчас: отправиться ли ему домой, или сразу поехать к господину Като. Он остановился в задумчивости посреди веранды.

И немедленно об этом пожалел. Ну вот что ему стоило пройти на несколько шагов дальше и свернуть за угол? Тогда бы он не оказался с ним практически лицом к лицу.

Ничего. Он просто пройдет мимо. Просто пройдет — и все.

Юкинага, стараясь хранить на лице спокойное и отрешенное выражение, медленно прошествовал мимо Хидэтады и не удостоил того даже взглядом. И облегченно вздохнул, когда они наконец разминулись.

Не тут-то было.

— Юкинага? Мог хотя бы поприветствовать меня. Ты получил приглашение? Я очень рад, что ты приехал и успеешь на свадьбу.

Юкинага медленно выдохнул и повернул голову:

— Меня не будет на свадьбе.

Да, он действительно получил приглашение сразу по приезде. И поначалу очень ему обрадовался.

Вот только вчера вечером он собственными руками разорвал его и раскидал по саду клочки. И от души надеялся, что у Хидэтады хотя бы хватит такта не заострять на этом внимания.

Не хватило. Видимо, этот наглый Токугава хочет как следует поглумиться над ним. Иначе зачем окликать?

— Но… почему? Юкинага, в чем дело? Когда тебе нужна была помощь, ты вел себя совершенно по-другому.

Юкинага резко развернулся всем телом, его глаза полыхнули. Он уже не мог сдерживаться, да и не хотел:

— Может, это потому, что я тогда не знал, какой ты подлец?!

— Что?.. — Хидэтада шагнул вперед и нахмурился. — Лучше бы тебя взять свои слова назад. Я ничем не заслужил подобных оскорблений.

— Не заслужил?! Ты что, действительно думаешь, что я ничего не знаю?! Да весь замок только об этом и говорит!

Юкинага завертел головой по сторонам, словно бы в поисках подтверждения, но внезапно оказалось, что они на этой веранде одни.

Хидэтада еще больше нахмурился и прищурил глаз. И тяжело вздохнул. Вот тут Юкинага попал в точку. Хидэтаде и правда казалось, что все постоянно обсуждают его за спиной. Несколько раз он ловил на себе любопытные взгляды и подумывал даже не ходить в замок, пока все не утрясется.

Проклятие, а он-то надеялся, что позорный эпизод останется за закрытыми дверями. Теперь же получалось, что сплетни дошли до Юкинаги. И еще неизвестно, в каком виде.

— Так… — Хидэтада потер переносицу и выставил ладони вперед. — По-видимому, мне следует кое-что тебе объяснить.

— Я бы сам… с удовольствием объяснил тебе… кое-что. Но не желаю марать руки о такую мразь, как ты! — выкрикнул Юкинага. Слова Хидэтады звучали настолько нелепо, что хотелось смеяться.

— Юкинага! Ты способен держать себя в руках, как мужчина, а не как истеричная девица?! — Хидэтада тоже повысил голос и пристально посмотрел на Юкинагу. Насмешки насмешками, а такие оскорбления он терпеть не собирался.

— Конечно, роль девицы больше подходит к твоей смазливой мордашке! — резко выдохнул Юкинага ему в лицо.

Губы Хидэтады искривились в усмешке, глаза потемнели:

— А я и не знал, Асано, что Киёмаса взял тебя в наложницы.

— Что ты сказал?! Что ты сейчас сказал?! — Рука сама метнулась к рукояти меча. И тут же прямо перед глазами появилось побелевшее лицо Хидэтады, а на руку опустилась его ладонь. Холодная и неприятная, словно вырезанная из куска камня.

— Не здесь. Не в замке. — С этими словами Хидэтада отпустил руку Юкинаги, развернулся и быстрыми шагами направился к ступеням.

Юкинага также молча последовал за ним. В нем клокотала ярость, когда он глядел на эту ненавистную прямую спину. Только то, что выродок прав, и им следует покинуть замок, не позволяло Юкинаге кинуться на него прямо сейчас.

В таком же холодном молчании они дошли до ворот.

Хидэтада уже почти успокоился и взял себя в руки. Возможно, стоит попытаться что-то объяснить этому несдержанному хаму. Если он придет в себя, пока они идут. Но объяснять не хотелось. Если этот Асано настолько туп, то в объяснениях нет никакого смысла. Только еще больше позора… И если он посмеет еще раз нанести оскорбление — получит свои слова себе же в глотку.

Спину Хидэтады буквально жгло от ненавидящего взгляда Юкинаги. И, когда они, наконец, вышли за ворота, Хидэтада сразу отскочил в сторону, обнажая меч.

И вовремя. Если бы он опоздал хотя бы на мгновение — уже лежал бы на земле с распоротым горлом. Почти без труда отбив летящий в него клинок, Хидэтада развернулся и принял защитную стойку.

«Не смотри на оружие, смотри в глаза. Взгляд быстрее руки».

Хидэтада слегка наклонил голову. Взгляд.

…Лучше бы он не смотрел в эти глаза. Он ожидал увидеть ярость, злобу, ненависть или обиду. Но глаза, да и все лицо его противника просто излучали предвкушение. Казалось, Асано Юкинага начисто забыл, из-за чего он вообще схватился за меч. По спине Хидэтады пополз противный холодок. Лицо Юкинаги… широко раскрытые глаза, полные совершенно детского восторга, верхняя губа слегка приподнята, обнажая зубы. В этом лице не осталось ничего от того юноши, с которым Хидэтада разговаривал совсем недавно. Он много раз слышал сравнения воина со зверем, но — нет. Так смотреть мог только человек. Ни одно животное не способно испытывать наслаждение от желания убивать. А меч в руках этого человека наверняка видел больше крови, чем Хидэтада даже мог себе представить. Молодой Асано не просто был способен прикончить любого без малейших колебаний, ему действительно, по-настоящему нравилось убивать.

Хидэтада никогда раньше не видел ничего подобного. Да о чем говорить? Правда, страшная правда заключалась в том, что сам он в первый раз в жизни поднял меч, защищая свою жизнь. Все тренировки, не важно, с учителями, отцом, друзьями, даже игра, в которую с ним играл Като Киёмаса — это было совершенно другое. Никто из них не хотел никого убивать по-настоящему.

«Хочешь победить зверя, стань им». Только сейчас Хидэтада понял, что означают эти слова. Его противником был человек. Значит, чтобы выиграть, нужно во что бы то ни стало остаться человеком.

Выиграть? Глупое слово. Выжить.

Хидэтада медленно отступал к стене, понимая, что если его к ней прижмут — ему конец. Тело уже жило собственной жизнью — блок, поворот, шаг в сторону и назад. Пусть противник думает, что теснит его, пусть ослабит бдительность. Очень кстати, что у него с собой легкий меч: можно спокойно удерживать его в одной руке, это дает некоторые преимущества, например маневренность.

Острое лезвие пролетело прямо над ухом, увернуться удалось, но до стены осталась всего пара шагов. Надо успеть. Успеть развернуться так, чтобы в этом тесном пространстве оказался не он, а противник. Проклятье, он слишком много думает. А главное — слишком медленно.

Силой и опытом Хидэтада серьезно уступал Асано. И все, на что он мог надеяться и рассчитывать, было его превосходство в тактике.

«Ты должен его убить. Не ранить, не тянуть время. Убить. Убить».

Хидэтада даже не замечал, как шевелятся его губы. Вот, один шаг до стены — сейчас! Или он окажется прижатым к ней спиной, и тогда конец. Резкий разворот, блок и… Да! Получилось — они поменялись местами.

Едва сдержав победную улыбку, Хидэтада немедленно перешел в атаку, и в этот момент взгляд его противника внезапно изменился. Хидэтада не успел понять, что может означать это изменение, вскинул руку, защищаясь от удара… и заметил, что она плохо его слушается. Слишком медленно. Отскочив назад, он прижал свободную ладонь к плечу. Поднял ее к лицу. Кровь. Проклятие. Он даже не почувствовал ранения! Быстро отерев руку о штаны, Хидэтада перебросил в нее меч — он свободно владел обеими руками и очень надеялся, что хотя бы это станет сюрпризом противнику.

Но Юкинага почему-то не нападал. Он стоял, прижавшись к стене и как-то странно моргал.

… И только сейчас Хидэтада наконец услышал крики. Чьи-то руки вцепились ему в плечи и обхватили за талию.

А через миг кто-то бросился между ним и его противником и схватил Юкинагу за руку, выворачивая ее.

— Отвечай! Отвечай мне! Зачем?! — Хидэёси вскочил с места, подлетел к Юкинаге и принялся в ярости пинать его ногами.

— Говори! Не смей молчать! Ну?!

Юкинага не издал ни звука, только сильнее вжался лбом в пол. Он надеялся лишь на одно — что господин Хидэёси попросту прикончит его в приступе ярости. Ему вообще не следовало возвращаться домой из Кореи. Да что там — его отец наверняка сейчас проклинал ту ночь, которую он провел с его матерью. Что, что он мог сказать?

— Ты вообще меня слышишь?! — Хидэёси схватил его за пучок волос на затылке и дернул изо всех сил, выворачивая шею и вынуждая поднять голову.

— Ты! Если будешь продолжать молчать, я прикажу швырнуть тебя в яму! Тебя распнут как разбойника! Как вора!

— Ваша светлость…

Юкинага весь сжался, услышав голос отца. И мысленно взмолился о том, чтобы тот не пытался его защищать.

— Замолчи! Закрой свой рот, Нагамаса! Не зли меня еще больше! — Хидэёси повернул к Нагамасе перекошенное яростью лицо. — Ты понимаешь? Ты хоть понимаешь, что натворил твой выродок?

— Понимаю… — Нагамаса опустил голову, стараясь не встречаться с господином взглядом.

— Что ты понимаешь, а?! Ты хоть представляешь, что бы случилось, если бы этот недоумок, мой племянник… Мой племянник, Нагамаса! Если бы он убил сына Иэясу? Ты подумал об этом? Я отправлю Токугаве твою голову заодно с тупой башкой этого идиота!

— Ваша светлость… Умоляю вас! — Нагамаса подполз к Хидэёси и схватил его за рукав. — Это моя, только моя вина! Я же говорил, помните? Вы же должны помнить, я вам говорил. Мне не следовало разрешать ему покидать храм! Я должен был настоять на том, чтобы он обрил голову!

— Ах, ты считаешь, что это я виноват?! Что это я велел тебе вернуть сына?! — Хидэёси ударил Нагамасу коленом в лицо. — Да, конечно… а я-то думал, что ты обманываешь меня…

«Отец… не надо…» — Юкинага сжал зубы, прикусывая до крови нижнюю губу. Он понимал, что делает его отец. Хочет перенести гнев господина на себя. Он поднял голову, намереваясь привлечь внимание его светлости, но тот даже не смотрел в его сторону.

— Конечно, я, всегда я во всем виноват! И что же? Что же я должен делать теперь? Скажи мне, Нагамаса? Раз ты такой умный? А я такой дурак?! Да ты не у меня сейчас должен в ногах валятся, а у Мицунари! Если бы он не заметил и не отправил людей, сын Токугавы был бы мертв!

— Ваша светлость, — подал голос тихо сидящий до этого в углу Мицунари, — это был мой долг. Негоже затевать драки под воротами вашего замка. Я намеревался сам лично наказать виновных, пока не увидел их лиц.

— Так, может, ты мне тогда расскажешь, что произошло?

— Прошу простить меня, ваша светлость, — Мицунари виновато опустил голову. — Мне неизвестна причина их ссоры. Все, что я успел узнать, я уже рассказал.

— Я расскажу!

Двери раздвинулись, и Хидэёси обернулся. Стоящий на пороге Хидэтада медленно опустился на колени и склонил голову:

— Прошу простить меня за задержку. Эти лекари… Не стоило тратить столько времени на перевязку обычной царапины. Одежда и то пострадала больше, чем я.

Хидэтада посмотрел на Хидэёси и улыбнулся. Но тут же улыбка исчезла, и на лице появилось виноватое выражение:

— Но мне следовало поторопиться. Ваша светлость, я готов принять заслуженное наказание вместе с Юкинагой. Нашему отвратительному поведению нет оправданий.

— Что? — Хидэёси шагнул к нему и протянул руку. — Хидэтада, мальчик мой, с тобой точно все в порядке? Это я велел лекарю отнестись к твоему ранению со всей серьезностью. А ну-ка… подними руку!

Хидэтада выпрямился и неловко помахал правой рукой.

— Это повязка мешает. Все в порядке.

— Я рад! Я так рад! И, я надеюсь, хоть ты сможешь рассказать мне, почему этот… человек пытался тебя убить. — Хидэёси ткнул пальцем в сторону Юкинаги.

— Убить?.. — глаза Хидэтады удивленно округлились. — …Меня?.. Вовсе нет… нет! С чего вы так решили?..

Он посмотрел на Юкинагу:

— Юкинага, друг мой… что ты успел тут наговорить? Ты что же, пытался меня оправдывать?..

Тот поднял голову и удивленно вытаращился на Хидэтаду:

— Что?..

— Так ты умеешь говорить? Невероятно! Хидэтада, он до твоего прихода молчал, как пленный синоби, откусивший себе язык. И если ты мне сейчас не объяснишь, что здесь происходит… — Хидэёси помотал головой и развел руками.

— Ваша светлость… Конечно, я расскажу все, тут нечего скрывать. Но, я прошу вас, не наказывайте Юкинагу строго. Его вина лишь в том, что он столь же нетерпелив, как и я, и поддался на мои уговоры решить наш спор немедленно. Нам следовало удалиться в более подходящее место и взять оружие, предназначенное для тренировки.

— Спор? Тренировки?.. Что это значит?..

— Еще раз умоляю простить меня. Я сейчас все расскажу.

— Так рассказывай! — Хидэёси в нетерпении топнул ногой.

Хидэтада выдохнул:

— Дело в том, что мы не виделись некоторое время, и я позволил себе немного посмеяться над тем, что среди монахов Юкинага утратил свои боевые навыки. И высказал предположение, что никакой боевой опыт не сравнится с мастерством владения мечом, если ты обучаешься искусству у настоящего мастера. И мы решили прояснить этот вопрос немедленно, но терпения у нас хватило только, чтобы дойти до ворот. Мы договорились вести бой до первой крови. И, как видите, я проиграл. Увлекся хитрым маневром и пропустил удар. Мне преподали хороший урок. Если бы это был настоящий бой — я мог действительно распрощаться с жизнью. А так… Юкинага лишь слегка меня оцарапал.

Хидэёси нахмурился и поднял руку:

— Стой… стой. Мицунари, ты говорил, что люди видели, как они ссорились, так?

— Да, ваша светлость, именно так. Ссорились и кричали. Оскорбляли друг друга.

— Хидэтада?..

Лицо Хидэтады залила краска. Он опустил глаза и дернул плечами:

— Так и было… Он сказал, что отлупит меня ножнами, даже не вынимая из них меча, как зарвавшегося мальчишку, ну и я не остался в долгу. Поэтому мы и не пошли далеко, хотелось решить этот спор как можно быстрее. Прошу нас простить. Мы оба вели себя как глупые уличные мальчишки. Это поведение недостойно воинов.

— Мицунари?.. — Хидэёси поднял одну бровь.

— Как я говорил, Асано Юкинага напал на юного господина Токугаву первым, как только они вышли из ворот.

— Что ты на это скажешь, Хидэтада?

— Что я и вправду зарвавшийся юнец, как и говорил Юкинага. Я сам дал ему фору, потребовав, чтобы он нападал в любое удобное для него время, с того момента, как мы выйдем за ворота. Но я ведь отбил удар, разве нет? Ну, скажи, Юкинага? Ведь отбил? — лицо Хидэтады озарила горделивая улыбка.

— Да, — Юкинага моргнул и быстро дернул головой. — Да, конечно. Ты дрался блестяще. Мне просто повезло. Прав был ты.

Хидэтада улыбнулся еще шире, и на его лице отразилось ничем не скрываемое облегчение. Но Хидэёси уже на него не смотрел. Он прошелся по комнате и рассмеялся:

— Вот мы все и выяснили… все выяснили… — он внезапно остановился возле Юкинаги и наклонился на ним.

— Ну что же… мой дорогой племянник. Поклянись жизнью и честью своего отца, что не имел намерения убить Хидэтаду.

Юкинага снова моргнул и сглотнул. Бросил беглый взгляд на Нагамасу и поднял голову, глядя Хидэёси прямо в глаза:

— Я… Ваша светлость, я клянусь жизнью и честью своего отца и всего своего рода, что когда моя рука наносила удар — у меня не было намерения убить Токугаву Хидэтаду. — Он поклонился.

— Отлично… Замечательно! Вот видите?! А я говорил! — обрадовано забегал Хидэёси. — Я говорил! Вот все и выяснилось. Обычная мальчишеская драка, ничего более… Так? Ведь так? — Он обвел взглядом присутствующих.

— Да, ваша светлость, — ответил ему нестройный хор.

— Хорошо… И как будем решать этот вопрос? Нельзя же оставлять эту глупую выходку совсем без наказания?

Мицунари поклонился и выдвинулся вперед:

— Разрешите мне высказать свое мнение, ваша светлость?

— Конечно. Мицунари, говори.

— Я обдумал возникшую ситуацию. И мне кажется, что следует передать принятие решения господину Токугаве Иэясу. Ведь это его сын был ранен. — Невозмутимости Мицунари могла позавидовать стена за его спиной.

Лицо Хидэёси просветлело:

— Ну конечно же! Действительно! Ты молодец, Мицунари, как я сам об этом не подумал. Так и сделаем.

Нагамаса бросил на Мицунари такой взгляд, что, казалось, одежда на том вот-вот вспыхнет. Но Мицунари спокойно продолжал смотреть на господина.

— Так, все всё поняли? Вы, двое. Отправляйтесь к Иэясу. Бегом! У меня глаза болят видеть вас обоих!

… Та же дорожка, кусты… вот эту ветку он тогда отбросил в сторону, кипя от злости. Спина Хидэтады в нескольких шагах впереди… такая же прямая. Такой же ровный уверенный шаг… Только одежда другая: сменил после перевязки. А иначе была бы полная иллюзия того, что ничего еще не произошло и можно все остановить, изменить, повернуть время назад.

Остановить? Изменить? Конечно! Ведь не произошло ничего непоправимого! И решение — оно такое простое, что…

— Хидэтада…

— Что?

Даже не повернул голову. Но остановился, а значит — можно говорить, значит — он выслушает.

— Я… не прошу простить меня… — Юкинага сглотнул колючий ком, застрявший в горле. — Но я хотел бы просить тебя о другом.

— И о чем же?

Юкинага не мог видеть его лица. Но хорошо представил себе усмешку, такую знакомую… Насмешливо. Этот голос звучал насмешливо. И что с того? Это дело надо довести до конца.

— Я знаю, что не смею ни о чем тебя просить после того… что произошло. Но ведь ты прикрыл меня. Я понимаю, почему ты это сделал, и моя благодарность не знает границ, и поэтому…

— Что ты понимаешь?! — Хидэтада резко обернулся. И Юкинага отступил на шаг. Никакой усмешки не было на лице Хидэтады, губы кривились, а в глазах стояли слезы.

— Прости… — Юкинага опустил голову.

— Просто скажи, что ты хочешь. И закончим на этом.

— Да… ты прав. Хидэтада, я прошу тебя позволить мне уйти сейчас. Разреши мне самому вспороть себе живот там, где этого никто не увидит. Или, если тебе нужны свидетели, можешь их выбрать, только сам! Без участия в этом господина Токугавы Иэясу.

— Что?! — Хидэтада шагнул вперед, из его горла вырвался смешок. — Что ты несешь, Юкинага?! Что за чушь?! — Он резко вскинул руку, словно намереваясь то ли ударить Юкинагу, то ли ухватить его за ворот, но, поморщившись, опустил ее.

Юкинага выдохнул и тоже подался вперед, но резко остановился, словно наткнулся на невидимое препятствие:

— Я же сказал, что все понимаю. И разве это не наилучший способ разрешить проблемы, что я создал?

— А как, по-твоему, зачем я прикрывал тебя перед его светлостью? А? — Хидэтада прищурил глаз.

Юкинаге испытал такой жгучий стыд, что захотелось провалиться сквозь землю:

— Я же сказал: я не полный идиот и все понимаю. Конфликт между господином Токугавой Иэясу и его светлостью…

— Ты — полный идиот, Юкинага. Я тебя прикрыл, потому что ты мой друг. И меньше всего я хотел, чтобы тебя казнили как преступника из-за того, что мы с тобой вдвоем устроили.

— Друг?.. — Юкинага недоуменно вскинул брови. — Ты сказал: «друг»?! Это после того как я чуть не убил тебя? Ты… шутишь?

— Какие тут могут быть шутки? Да, я до сих пор очень зол на тебя. Но я не желаю твоей смерти.

— Я хотел тебя убить, Хидэтада!

— Да? — Хидэтада хмыкнул. — То есть, когда ты клялся его светлости честью и жизнью своего рода — ты лгал? Так выходит?

— Нет… не так… — Юкинага коснулся ладонью вспотевшего лба, — я…

— Вот именно. Ты бы не стал лгать в такой ситуации. И знаешь еще что? Я видел твое лицо в тот момент. Лекарь осмотрел рану, которую ты мне нанес… не волнуйся, он не расскажет, я заплатил ему за молчание. Если бы ты довел свой удар до конца, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Но ты в последний момент отвел руку, и твой меч прошел вскользь. Это не была случайность. Ты не хотел меня убивать, когда наносил этот удар. Почему? Вот на этот вопрос я очень хочу услышать ответ.

— Ты… ты будешь смеяться, если я скажу…

— Смеяться гораздо лучше, чем рыдать. Разве нет? — иронично спросил Хидэтада.

— Ты прав… А знаешь, я сейчас понимаю, что имел в виду мой отец, говоря о тебе… И поэтому все это так нелепо…

— Почему? Мне действительно важно это знать.

— Понимаешь… когда ты почти завершил свой маневр, ты допустил ошибку, открылся… но не в этом дело. Ты думал, что провел его удачно, и выражение твоего лица стало таким же, как тогда, помнишь, когда я толкнул тебя с моста в реку. Точь-в-точь. И я вспомнил, как ты мокрый выбирался на берег. И… ты ведь тоже меня прикрыл — не стал рассказывать, что произошло на самом деле. И сейчас тоже… Прости. Я не достоин твоей дружбы.

— Вот оно что. Ты вспомнил, каким я был смешным ребенком. И ты тоже, так?

— Ну… да… — Юкинага поднял взгляд и стал внимательно рассматривать облака. — Не обижайся, ты уже взрослый, ну то есть… Это не потому, что я считаю тебя мальчишкой. Ты дрался как настоящий воин, и твои слова и поступки — они достойны взрослого мужчины.

— Брось. Я ведь тоже не солгал его светлости. В главном. «Взрослый мужчина»… мы с тобой оба повели себя так, словно снова оказались на том мосту. Так что мою жизнь спасло то, что тебе внезапно открылась истина, — сказал Хидэтада и хмыкнул.

— А… проклятье… ты говоришь: «мальчишки»?.. Послушай, ты можешь выслушать меня? Ты был прав, от первого до последнего слова. Я именно так себя и вел. Опозорил себя, опозорил господина Като своим недостойным поведением. Даже будь мне тринадцать — и то у меня бы не было никаких оправданий. Мне и правда стоит пойти и надеть на себя женское кимоно.

Хидэтада зажал рот ладонью, но все же не смог до конца задавить смешок:

— Ты думаешь, Киёмаса обрадуется усатой наложнице с выбритой головой? Я не думал что у него… такой экстравагантный вкус.

Юкинага улыбнулся и провел рукой по лицу. Хидэтада расхохотался в голос.

— Правильно, смейся, я заслужил. Понимаешь, это полное безумие. Я не знаю, что на меня нашло. Я взрослый мужчина, воин. Даже когда я был безусым юношей, даже тогда я не позволял своим чувствам заходить настолько далеко, ты понимаешь? Господин Като… он всегда глубоко презирал подобные вещи, и я очень хотел заслужить его уважение, стать похожим на него. И мое место рядом с ним — оно совсем другое, понимаешь? Но я… я должен был радоваться, что нашелся тот, кому он наконец открыл свое сердце.

— Ты… я думал, что ты действительно хорошо его знаешь, Юкинага, — Хидэтада слегка сдвинул брови. — Его сердце всегда открыто хорошей драке и выпивке. А верность Като Киёмасы принадлежит исключительно его светлости.

— Я тоже в этом был уверен. Всегда уверен! Но… А ты? Тогда что? Я не понимаю, — сказал Юкинага, потирая виски.

— Извини. Я не могу тебе ничего рассказать. Като Киёмаса помог мне выпутаться из весьма серьезной передряги. И не только мне. Не один ты делаешь глупости под влиянием эмоций.

— Стой… подожди, Хидэтада… — Юкинага наморщил лоб и вытянул вперед руку. — Я не спрашиваю, нет. Просто скажи, это — политика, да? Что-то, связанное с политикой?

Хидэтада кивнул:

— Да.

— Какой же… какой же я болван! Почему, почему я настолько глуп? Я же должен был сам понять, сам догадаться!

— Вот именно! — вспыхнул Хидэтада. — Я не за то на тебя зол, что ты меня ранил, а потому что ты больше доверяешь глупым слухам, чем мне! Может, стоило сначала спросить меня, что произошло на самом деле, вместо того чтобы оскорблять и хвататься за меч?!

Юкинага отступил на шаг. То, что он чувствовал сейчас, даже стыдом назвать было нельзя. Он был полностью раздавлен. Ничего настолько позорного с ним не приключалось за всю его жизнь. Прав был отец, от начала и до конца прав. Монастырь — это именно то место, где ему следовало остаться навсегда. Но сейчас это уже не было достойным выходом. Одного он не понимал — почему Хидэтада этого не видит. Почему не дает ему сохранить хотя бы остатки своей чести?

— Мне нет оправдания… — он опустил голову и снова провел рукой по лицу. — Хидэтада, если… если ты все еще испытываешь ко мне дружеские чувства… позволь мне сделать то, о чем я просил.

Хидэтада помедлил, словно в раздумье. Потом шагнул вперед, протянул руку, касаясь плеча Юкинаги, и заглянул тому в лицо.

— Сбежать хочешь? Вот так — просто? Ну уж нет, не выйдет, — он усмехнулся, — тебе придется к своим извинениям приложить не одну чашку сакэ, прежде чем моя обида иссякнет.

— Хидэтада… — уже в полном отчаянии воскликнул Юкинага, — пойми, если об этом узнает господин Като… Но это ладно, его презрение я заслужил в полной мере, но ведь господин Токугава… Какое бы он ни выбрал для меня наказание — это навсегда станет пропастью между ним и моим отцом! А… проклятый Исида Мицунари! Это же он… он такое придумал! Чтобы поссорить… ведь так, Хидэтада? Как ты считаешь?

— Исида Мицунари… — Хидэтада рассмеялся, — если тебя это успокоит, в этой истории он опозорился больше всех. Ты бы видел его лицо, когда мы с Киёмасой подписывали этот договор, будь он не ладен. Словно запихал себе в рот неспелую хурму.

— Да? Правда? — Юкинага натянуто улыбнулся.

— Чистая правда. Киёмаса выставил его полным дураком перед его светлостью.

— Он и к этой истории руку приложил?

— Ну да. Все, извини, я больше ничего не могу рассказать.

— Вот скотина… — Юкинага сжал кулаки и поднес их почти к самому лицу. — Клянусь, когда-нибудь именно эти руки… лишат его головы.

— Успокойся. Не хватало еще сейчас сцепиться с господином Мицунари. И по поводу моего отца… Может, Исида Мицунари и хитер, но ты что же, и правда считаешь моего отца глупцом?

— Конечно, нет, как ты мог подумать?

— Тогда давай еще раз утрем господину Мицунари нос. А что касается Като Киёмасы — ты же не собираешься ему ничего рассказывать? Так?

Юкинага насупился и опустил плечи. Даже если бы он хотел — он бы скорее откусил себе язык, чем рассказал господину Като что-то подобное.

Хидэтада усмехнулся и хлопнул его по плечу:

— И я не собираюсь. А больше никто и не знает, ведь так?

Иэясу любил собственноручно заниматься садом. Сажать цветы, постригать кусты и деревья. Это занятие привносило в душу уют и покой, позволяло расслабить тело и разум.

Земля, рыхлая, черная, вязкая, была приятной на ощупь, теплой и мягкой — самая подходящая земля для лилий. Эти будут весенними, ранними, белыми, как отступающий снег. Они будут нежиться в мягкой земле, словно под теплым шерстяным одеялом, а потом заснут, уютно свернувшись в своей постели, пока не настанет время их пробуждения.

Иэясу повертел луковицу в руке, наслаждаясь спокойной тяжестью будущей яркой, пусть и мимолетной жизни, и осторожно положил ее в приготовленную ямку. И улыбнулся, любуясь контрастом белой кожицы и черной земли. Аккуратно и тщательно засыпав луковку землей, он взял еще одну и задумался.

Мало кто догадывался о том, что сад Иэясу — это дневник его мыслей. Всё, чего касались его руки, было, по сути, записками самому себе, напоминаниями об идеях, планах, даже мимолетных желаниях. Еще давным-давно, много лет назад в Сумпу[30], он, не имея возможности ни с кем поделиться своими мыслями и чувствами, нашел для себя верного и доброго слушателя. Земля принимала все его горести и радости, давала ответы на его вопросы. И надежду. Мимолетные мысли и желания становились цветами, планы и надежды — кустарником и деревьями. Ему было приятно знать, что он, вот так неприкрыто выставляя душу на всеобщее обозрение, продолжает сохранять свои тайны.

…Когда он вернется в Сумпу, то первым делом посмотрит, как сейчас выглядит его сад.

Иэясу снова улыбнулся, вдыхая терпкий, несколько резковатый запах недавно распустившихся хризантем. Многие не любят осень, считая ее печальным временем года, завершающим цикл жизни. И сравнивают с человеческой старостью.

…Но ведь именно осенью распускаются хризантемы. И показывают скрытую ранее в земле силу и красоту.

«Надо посадить пионы, розовые и красные. Хидэтада очень любит пионы», — Иэясу присыпал землей следующую луковицу и потянулся. Стульчик слегка затрещал под ним, и это вызвало очередную улыбку: среди этих цветов он как полководец в своей ставке. Только вместо боевого веера — совочек для посадки. Впрочем, вещи не всегда являются тем, чем выглядят, главное — суть.

Спокойствие. Вот что самое главное перед боем. Уж он это знал лучше, чем кто-либо другой.

За спиной послышал негромкий хруст камешков, которыми была посыпана дорожка. Иэясу обернулся и увидел в конце аллеи Хидэтаду. Его сын был не один. Юноши замерли, словно смущались подойти ближе. И он медленно встал, выпрямляя спину. А затем приветственно улыбнулся.

— Хидэтада… Почему же ты не предупредил меня, что придешь с другом? Я бы хоть руки вымыл! — он притворно нахмурился.

— Отец! — Хидэтада прошел вперед и опустился на колени, склоняя голову. — Прошу прощения, мне сказали, что вы в саду, и я не подумал…

Его спутник, помедлив несколько мгновений, тоже опустился рядом в низком поклоне.

— Ничего, ничего, мальчики. Хидэтада, подай мне полотенце.

Хидэтада вскочил, метнулся к столику, стоящему под высокой раскидистой вишней, и, схватив полотенце, тщательно смочил его нагретой на солнце водой. И подал Иэясу, опять встав на колени, с таким почтением, словно это была часть доспеха прославленного предка. Это снова вызвало улыбку Иэясу. Он тщательно вытер руки и наклонил голову, рассматривая гостя.

— Почему ты не представишь своего друга? Хотя постой… Асано… — Иэясу поднял руку, словно указывая на родовой герб, вышитый на спине юноши. — Молодой господин, вы — старший сын Асано Нагамасы, ведь так?

— Да, господин Токугава. Именно так. Мое имя Юкинага, — юноша проговорил это, все также не поднимая головы.

— Что же… Очень рад видеть в своем доме сына своего старого друга. И вдвойне рад вашей дружбе с моим Хидэтадой.

— Господин Токугава… — Юкинага опустил голову настолько низко, что уперся лбом в галечник, — цель моего прихода сюда — не просто дружеский визит. Прошу вас выслушать меня.

Иэясу приподнял брови:

— Тогда что же? Говорите свободно, другу моего сына нечего смущаться в этом доме.

Юкинага шумно выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Похоже, господину Токугаве ничего не известно об инциденте, и это усложняло задачу. Впрочем, а на что он надеялся? Что кто-то позаботится о том, чтобы облегчить ему тяжесть заслуженной ноши?

— Я прошу вас выслушать меня. Поступок, совершенный мной, не предполагает прощения, поэтому я его и не прошу. И мне нечем оправдаться, поэтому я не буду даже пытаться.

— О… — протянул Иэясу и нахмурился. — О чем вы говорите? Что за поступок вы совершили?

— Я затеял ссору с вашим сыном, господин Токугава. И вынудил его принять мой вызов и обнажить меч. И ранил его.

Юкинага хотел добавить что-нибудь еще, но больше не нашел подходящих слов. Впрочем, самое важное он сказал, разве нет?

— Хидэтада? Ты ранен?! — Иэясу повернулся к сыну. — Насколько серьезна твоя рана?

— Ничего серьезного, отец. Лекарь его светлости уже осмотрел меня и перевязал.

— Ах вот оно что… его светлости, ты говоришь? Это значит, вы затеял драку во дворце его светлости? Я правильно понял?..

— Нет, не совсем… — Хидэтада запрокинул голову, чтобы видеть лицо отца. — Наш поединок произошел перед воротами замка.

Иэясу вздохнул и опустил руки. Потом медленно шагнул к Хидэтаде и наклонился:

— Скажи мне, сын, только честно и не скрывая ничего. Ты мог избежать этого поединка?

— Да, отец… — Хидэтада, не выдержав пристального взгляда, уставился в землю.

— Тогда почему я слышу о том, что ты «подрался»?! И был ранен?!

От резкого крика Хидэтада вздрогнул:

— Простите, отец… это была моя ошибка. И моя вина.

— Ошибка? Вина?! — лицо Иэясу слегка покраснело, а левый глаз дернулся. — Это все, что ты можешь мне сказать? В свое оправдание? Я задал тебе вопрос. Тебе следует ответить на него.

Хидэтада судорожно сглотнул:

— Я боялся предстать трусом и слабаком в глазах своего старшего друга. Опытного и умелого воина.

— Вот как… — Иэясу перевел взгляд на куст жимолости, обнимающий ствол, и некоторое время рассматривал цветы. Наконец он снова вздохнул: — Скажи мне, Хидэтада, много ли чести принесла бы тебе смерть из-за пустяковой ссоры с товарищем? А вам, юный Асано? Много ли пользы вы бы получили, убив моего сына? О чести я сейчас даже не говорю.

— Господин Токугава! — Юкинага подполз поближе и, пользуясь тем, что Иэясу обращается к нему, быстро заговорил: — В том, что произошло, нет вины Хидэтады. Ссору затеял я, оскорблял его тоже я. И я же напал на него первым.

— Мне нет дела до того, кто затеял ссору, юноша. А Хидэтада, я уверен, прекрасно понимает, в чем именно заключается его вина, поэтому и не спорит. Погибнуть или получить рану из-за того, что вступил в безнадежный бой по причине пустого бахвальства, — это верх глупости. И ваше воспитание — не моя задача, это дело вашего отца. Передайте ему, что я хочу его видеть как можно быстрее, чтобы обсудить ваше поведение. А пока идите в дом, оба. Хидэтада, распорядись насчет обеда, я проголодался. Да и тебе с твоим товарищем тоже стоит перекусить.

Обед прошел в полном молчании. Юкинага не чувствовал ни голода, ни вкуса пищи, но ел старательно, чтобы не обидеть хозяина. В голове было тесно от мыслей. Неужели это все?.. Так просто? Передать отцу приглашение на разговор? Не важно было, о чем господин Иэясу собирался с ним говорить, важно лишь то, что решение о наказании он предоставляет принять семье Асано. А значит, отношениям их семей ничто не повредит. Юкинага был озадачен. Неужели Хидэтада настолько безразличен своему отцу, что поддерживать дружбу с семьей Асано важнее? Или?.. Возможно, он, Юкинага, чего-то не понимает? Он сам слышал, как господин Токугава отругал сына, хотя в произошедшем не было вины Хидэтады. Теперь Юкинага просто терялся в догадках. Впрочем, даже в мыслях невежливо вмешиваться в дела чужой семьи.

Тем временем Иэясу закончил с обедом и вытер рот салфеткой, которую ему, с глубоким поклоном, подала совсем юная служанка в простом голубом кимоно. Иэясу улыбнулся девочке, отчего та покраснела и смущенно отошла в сторону. А Иэясу откашлялся:

— Кхм… на полный желудок многие вещи кажутся проще и понятнее. Я хочу, мальчики, чтобы вы хорошенько выслушали меня. Да, сейчас слова такого старика, как я, могут показаться вам лишенными смысла, но я как минимум дожил до своих лет, при этом не раз участвуя в сражениях, с этим вы согласны? А значит, я могу сказать слова, которые не мешает послушать, ведь так? — он негромко и добродушно рассмеялся.

Оба юноши молчали, опустив глаза. Вопрос Иэясу не требовал ответа. А его лицо стало серьезным.

— Я хорошо помню себя в юности. Я сам был таким же, как вы, поэтому хорошо знаю и понимаю, что движет вашими мыслями и чувствами, — он сделал небольшую паузу, словно задумавшись, а потом проговорил резко и жестко: — Вы — ничтожества. Никто. У вас нет ничего, кроме ваших имен. И даже они — принадлежат не вам.

Юкинага мгновенно вскинулся, словно желая возразить, его ноздри затрепетали, но с явным усилием он подавил вспышку накатившего гнева. Не то место и не то время, чтобы рассказывать о своих боевых заслугах.

Иэясу сощурился и едва заметно улыбнулся:

— Именно в этом и состоит ваша ошибка. Вы жаждете проявить себя, стремитесь к подвигам, желая прославить свои имена. Боитесь, что вас заподозрят в трусости или слабости, не заметят, не отметят ваших заслуг. Что отрубленные вами головы присвоит кто-то другой. И получается, что в конечном итоге вы думаете о себе, и только о себе. Ведь никому не хочется ощущать себя пустым местом, ничтожной песчинкой. Это стремление совершенно естественно для юноши, не успевшего в достаточной степени проявить себя. Именно чувство собственной ничтожности и заставляет человека двигаться вперед и побеждать. Но как ночь — это обратная сторона дня, так и в этом стремлении кроется основная ловушка. Вы не оглядываетесь назад. А если смирите свою гордыню и оглянетесь — знаете, что вы там увидите? — мгновенно посерьезнев, спросил он.

Две пары внимательных глаз уставились на него. Казалось, Юкинага и Хидэтада забыли, как дышать. Иэясу едва удержал на лице достойное своих слов выражение. Его слушатели определенно ожидали услышать от него некое откровение.

— Хидэтада, оглянувшись назад, ты увидишь там меня. А вы, юный Асано, — господина Нагамасу. Вы — не «пустое место», вы неотделимая часть вашей семьи. И все заслуги ваших предков — ваши заслуги. И мы также разделяем с вами ваши победы и поражения. Поэтому, оглядываясь назад, вы должны видеть своих предков, а глядя вперед — своих потомков. Твоя жена, Хидэтада, и твои не рожденные еще дети будут нести на себе весь груз твоих ошибок, так же как ты несешь на себе груз моих. Но и славу твою они тоже разделят. И семья состоит не только из отцов и детей. Ваши вассалы, слуги, наложницы — тоже часть вашей семьи. И о них вы должны думать в первую очередь, не о себе. Вы — лицо своего рода. Роняя свое достоинство в грязь, вы унижаете свой род. Поэтому стремиться надо не к личным заслугам, а лишь к тому, что принесет пользу вашему роду. И вот когда вы сможете понять это, и не только понять, а ощутить в полной мере, — вы избавитесь от чувства, что вы ничтожны. А сила для движения вперед останется с вами. Знаете, почему его светлость, господин Тоётоми Хидэёси вынес смертный приговор своему племяннику Хидэцугу? Потому что тот, мучимый страхом остаться никем, пошел на поводу у своих личных желаний. И этим отрекся от своего рода. Преступление, воистину достойное смерти. Но это тоже еще не все. Связав себя узами дружбы, вы тоже становитесь семьей. А разрушая эти узы из-за бессмысленных ссор и мимолетных желаний — вы совершаете преступление.

Иэясу замолчал. Стояла полная тишина, даже служанка, тихо сидящая у дверей, замерла, словно раскрашенная хорошим художником статуя. Иэясу прикрыл глаза, вслушиваясь в эту тишину, а потом его лицо озарила добрая и ласковая улыбка:

— …Но вы, мальчики, с честью прошли это испытание. Ваша дружба выдержала его, а чего стоит дружба, не проверенная разладом? Поэтому у меня нет никаких причин наказывать никого из вас. А вас, господин Юкинага, я должен поблагодарить за тот урок, который вы преподали моему сыну. Я уверен: он отлично его усвоил. Ведь так, Хидэтада?

— Да, отец, — Хидэтада поклонился.

— И это все, что ты можешь сказать? — Иэясу нахмурил брови. — Нет, я хочу услышать от тебя, что именно ты понял.

— Я понял, что с противником, который заведомо сильнее тебя, лучше дружить, чем воевать, — Хидэтада едва заметно улыбнулся.

Иэясу расхохотался так, что в уголках глаз выступили слезы.

А Юкинага наконец сумел вздохнуть полной грудью. Так вот в чем дело? Оказывается, все так просто? То, что сказал господин Токугава, он и сам не раз слышал от своего отца. Но не так это звучало, совсем не так. Со слов отца он всегда воспринимал долг перед семьей как тяжкий груз, который нужно просто нести на себе. И заботу, эту постоянную заботу о себе, как о маленьком ребенке, считал унизительной. А, получается, отец заботился и не о нем вовсе? И он, Юкинага, обязан так же заботиться о своем отце? Обязан? Да ведь он делает ровно то же самое!

Лицо Юкинаги просветлело, он улыбнулся и тоже низко поклонился Иэясу:

— У меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность за такие прекрасные и верные слова. И я прошу разрешить мне задать вам вопрос.

— Конечно, юноша, задавайте. Беседовать с вами — одно удовольствие.

Юкинага смутился и прижал ладонь к губам. Да, господин Иэясу был прав в своей насмешке: за все время пребывания в этом доме в качестве гостя, он заговорил от силы раза два.

— Вы сказали о дружбе… но что если для того, кого ты считаешь другом, эта дружба ничего не стоит? Разве не были господин Като и господин Исида друзьями? И разве помешало это господину Исиде? Разве дружба для него значит хоть что-то?

Иэясу согласно кивнул:

— Хороший вопрос, юноша. Но между мной и господином Исидой есть одна весьма существенная разница. И, увы, боюсь, именно она рано или поздно приведет его к гибели. Дело в том, что господин Исида Мицунари не верит в дружбу. А я — верю.

Хидэтада спустился в сад, когда подступали сумерки. Солнце уже скрылось за горизонтом, но все еще раскрашивало скопившиеся на западе облака в яркие цвета: от нежно-розового до темно-фиолетового. Он остановился на нижней ступеньке, любуясь сменой оттенков, вдыхая прохладный осенний воздух и не решаясь ступить на дорожку, чтобы звуком своих шагов не спугнуть тишину.

Покой. Именно его излучал засыпающий сад. Осенние цветы ошеломляюще пахли перед наступлением ночи и, слегка колыхаясь, создавали причудливые тени. Хидэтада шагнул. И хруст камешков под сандалией неожиданно не нарушил тишину, а лишь подчеркнул ее. Он медленно пошел вперед по дорожке, вслушиваясь в каждый свой шаг и глядя в закатное небо. Остановился возле чернеющего свежей землей пятна. Наклонился, прикоснулся к чуть влажной почве ладонью и поднес ее к лицу, вдыхая запах.

Что отец посадил здесь? Хидэтада этого не знал. Он никогда не спрашивал — старался учиться сам разгадывать подобные загадки. Теперь, когда отец снова уедет, Хидэтада будет ждать весны, чтобы понять его потаенные мысли и чувства. И знать, ощущать его присутствие. Даже сквозь сковывающий зимний холод.

Он опустился на колени и наклонился совсем низко, касаясь щекой земли. Запах был сильным, чистым и свежим, запах скрытой, затаившейся силы.

…Словно сам Хидэтада на мгновение стал частью этого вечернего засыпающего сада. Каждым зеленым стеблем, уже начинающим ощущать увядание, каждым распустившимся бутоном, который радуется жизни и не думает о ее мимолетности. Стволами юных деревьев, устремивших свои ветки к небу. Всем своим телом он ощутил влажные капельки росы на листьях.

И покой наконец-то окончательно пришел в душу Хидэтады. Он долго думал о том, что сказал отец за обедом, думал и постигал сердцем все его слова. И только сейчас окончательно осознал, что тяготило и мучило его последние годы, чего не хватало и что заставляло сердце мучительно сжиматься в долгие периоды разлуки.

Он никогда не ощущал себя целым. Никогда, если отца не было рядом. Что бы он ни делал, как бы ни увлекался — чувство одиночества не покидало его. Оно дремало внутри в шумной компании друзей, в жарких объятиях искушенных в любовных делах красавиц. Даже общество господина Хидэёси лишь заставляло это чувство заснуть немного крепче. Когда он был ребенком, он иногда плакал по ночам. Беззвучно, стараясь не привлечь никого всхлипами, он прижимал к мокрым глазам платок, который потом стыдливо прятал от слуг. Потому что это были позорные слезы слабости. И даже теми тоскливыми горькими ночами его душу согревала мысль, что он выполняет свой долг. И что в награду отец похвалит его, оценит и будет гордиться своим сыном.

…Но разве его отец хвалил себя за заслуги? Или наказывал за неудачи и промахи? Нет, он радовался победам и огорчался поражениям, исправлял ошибки и гордился свершениями. И что бы ни сделал Хидэтада — любовь отца к нему останется неизменной. И только от самого Хидэтады зависит, будет ли его отец доволен или огорчен. Отец… Нет, они оба.

Как же жестоко он ошибался, позволяя своему чувству одиночества разделить их. Ведь где бы ни был Хидэтада, что бы он ни делал — он был, есть и останется Токугавой. Сыном своего отца, частью семьи. И есть ли разница, какое расстояние их разделяет? Да, он всегда прекрасно понимал, что, находясь при дворе его светлости, он — глаза, уши и руки своего отца. Но не понимал того, что они оба — на самом деле части одного тела, имя которому — род. Род Токугава.

Одиночество? Не было его никогда. Отец всегда был и будет рядом с ним.

Легкое прикосновение к плечу вывело его из того странного состояния единения, в котором он пребывал. Хидэтада вздрогнул, поднял голову и медленно обернулся.

Он совершенно не слышал шагов. Неужели отец подошел настолько тихо? Или это он так погрузился в свои мысли и чувства, что не замечал ничего вокруг.

— Страшно было? — тихо спросил Иэясу.

Хидэтада мгновенно понял, о чем он говорит, и, вздохнув, так же негромко ответил:

— Очень.

Иэясу покачал головой и коснулся кончиками пальцев волос сына:

— Очень хорошо, что ты это почувствовал. Нередко, поддавшись эйфории первого боя, юноши не испытывают страха. И потом очень этим гордятся. А гордиться тут совершенно нечем. Битва не должна начинаться ради удовольствия. И настоящим полководцем может стать лишь тот, кто способен испытывать страх.

Хидэтада задрал голову повыше, стараясь поймать взгляд отца.

— Да, Като Киёмаса тоже говорил что-то подобное. А вот Асано Юкинага, несмотря ни на что, вряд ли бы с вами согласился, — он улыбнулся.

— Не смейся над ним, Хидэтада. Этот юноша способен стать тебе настоящим другом. Он прямолинейный, честный. Да, простоват и вспыльчив, но это пройдет с возрастом. И я с тобой согласен. Никто бы не осмелился поднять руку на такого ценного заложника, как ты. Никто, кроме твоего приятеля, которому неведом страх. Но ты так себе шею свернешь. Или встань, и прогуляемся, или принеси мне подушку, я сяду рядом с тобой.

Хидэтада быстро поднялся на ноги и дернулся в сторону крыльца, но потом, передумав, махнул рукой в конец аллеи:

— Сегодня тихий вечер. Может быть, пройдемся к реке?

— Замечательная идея, — Иэясу улыбнулся, — я люблю гулять в темноте. Да и прогулка перед сном мне точно не помешает. — Он выразительно похлопал себя по животу.

Хидэтада было потянулся, чтобы взять его под руку, как он часто делал во время прогулок с господином Хидэёси, но тут же отпрянул и даже покраснел от неловкости. Иэясу, заметив эти метания, рассмеялся:

— Потерпи, сын. До того печального времени, когда для прогулок мне понадобится твоя крепкая рука, осталось не так уж много времени.

— Прошу… прощения, отец. У меня и мыслей не было насчет вашей слабости. Впереди еще долгие и долгие годы…

— …И эти утешающие слова оставь для его светлости. Поверь мне, меня вовсе не страшит старость. С годами дряхлеет тело, но разум закаляется подобно клинку.

— Это не утешительные слова! — в голосе Хидэтады послышались нотки возмущения. — Во время нашей прошлой тренировки я выиграл один бой из трех и очень этим гордился! Я просто говорю правду!

— Молодец, что отметил. Именно об этом я и говорю. Ты двигаешься быстрее меня. Ты сильнее, меньше устаешь, и тебе не ведомы болезни, приходящие с возрастом. А побеждаю — я. А? — Иэясу снова рассмеялся.

— А зачем мне побеждать? Я же — ценный заложник, никто не посмеет меня тронуть, — Хидэтада расхохотался в ответ.

— Нашелся один, видишь же? Но этому стоит скорее радоваться, чем огорчаться. Родственники его светлости почитают тебя за ровню. Мне такое даже не снилось, пока я не женился на госпоже Тсукияме.

— Семья Имагава не принимала вас?

— Конечно, нет. Кто я был такой? Наследник захудалого клана Мацудайра[31], чьи земли зажаты в тиски между Ода и Имагава и почти раздавлены? И правит ими наместник, назначенный господином Ёсимото. Зато, — Иэясу многозначительно поднял указательный палец, — я действительно был ценным заложником. Если бы я умер — Микаву бы принялись рвать на куски, и еще неизвестно, достался бы Имагаве Ёсимото хоть придорожный камень. Так что обращались мной, как с дорогой вазой. Но… я и был для них вещью. Нужной, ценной вещью. Понимаешь разницу?

— Мне очень повезло, отец. Благодарю вас за это.

— Меня? Хидэтада, ты благодаришь меня? Это целиком и полностью твоя заслуга. Меня тут и близко не было, когда ты с другими такими же сорванцами воровал сладкие булочки у госпожи Онэ.

— Вы… и об этом знаете? — едва заметно усмехнулся Хидэтада.

— Конечно. Ничто так не сближает людей, как совместные проказы в детстве и юности. Кстати, — Иэясу остановился и задумался. — А ты знаешь, за что я всегда любил и ценил его высочество, господина Оду Нобунагу? И почему, не задумываясь, отдал бы за него жизнь?

Хидэтада тоже остановился, внимательно слушая отца, и отрицательно покачал головой.

— Когда я был пленником в семье Ода, не заложником, Хидэтада, именно пленником, чья жизнь не стоила ровно ничего, он был единственным, кто рискнул приблизиться ко мне. Я не могу осуждать остальных: кому было дело до шестилетнего мальчишки, которого в любую минуту могли подвергнуть мучительной смерти просто потому, что у господина Нобухидэ испортилось настроение и в этот момент он вспомнил о Мацудайра? Никто не хотел вместе со мной испытать на себе его гнев. Да и я, надо сказать, не вызывал у сверстников дружеских чувств. Целыми днями я сидел взаперти и измышлял планы мести своему дяде, предавшему отца и продавшему меня. Я мысленно выкалывал ему глаза, варил в масле, отрезал ему голову бамбуковой пилой. И, разумеется, считал это занятие куда важнее игр с детьми врага.

И только наследнику клана, Сабуро[32], было абсолютно безразлично мое мнение по этому вопросу. Ему было четырнадцать, и он был гораздо выше и сильнее меня. Поэтому просто брал меня подмышку, не обращая внимания на возмущенные вопли и попытки драться, и нес туда, куда ему захочется. И он оказался прав: охота на уток и катание на лошади в шесть лет куда привлекательнее ненависти к врагу. А огромный воздушный змей с перьями окончательно уничтожил последний оплот моей гордости[33].

Иэясу тихо рассмеялся, явно погрузившись в воспоминания. И снова двинулся вперед, медленно покачивая головой. Хидэтада шел чуть позади, стараясь не нарушить единения отца с его памятью. Но не сумел надолго сохранить молчание:

— Прошу прощения, отец… я давно хотел задать вам этот вопрос. Его светлость… Разве когда вы встретились возле Нагакутэ — ваши силы не были равны? И ведь вы почти одержали победу… — Хидэтада замялся, не зная как продолжить.

— Почему я не довел дело до конца? Ты об этом хочешь спросить? И вместо того, чтобы сейчас сидеть на его месте, — принес ему клятву? — Иэясу вновь остановился и обернулся к Хидэтаде.

— Простите… если я задал вопрос, оскорбивший вас… — Хидэтада потер рукой подбородок.

— А? Нет, совсем нет, — Иэясу усмехнулся, — сам-то что думаешь? Ведь думал же и, я уверен, думал много.

— Так и есть, отец, — Хидэтада улыбнулся в ответ, — я действительно много думал об этом. И пришел к выводу, что раз вы решили так, а не иначе, значит, это было нужно вам. И… прошу простить мою дерзость… но я пришел к выводу, что вы сочли его светлость более подходящим на роль правителя страны.

Иэясу кивнул и легонько похлопал Хидэтаду по плечу:

— Так и есть. А знаешь почему?

— Почему? — эхом ответил Хидэтада.

— Да потому что я терпеть не могу войну. Война — ужасно невыгодное и утомительное занятие. Кроме того, на войне могут убить. Когда-то я пошел за господином Одой Нобунагой, обещавшим мир в стране и способным сдержать это обещание. А тогда, под Нагакутэ, я понял, что Хасиба[34] Хидэёси тоже не бросает слов на ветер. Но еще долго наблюдал за ним, прежде чем принять решение. Каждый из нас по отдельности не смог бы завершить начатое господином Нобунагой. Но, объединившись, мы, в конечном итоге, сделали это. У Хидэёси множество недостатков, но он отлично справляется, сам видишь. По крайней мере — пока.

— Пока?.. — Хидэтада вопросительно поднял брови.

— Видишь ли, Хидэтада… завоевать страну и управлять страной — не одно и то же. Совсем не одно и то же. Не думай, что тебе достались скучные времена. Самое интересное еще впереди, уж не знаю, к добру или к худу.

Что это? Тень от ветки или притаившийся за углом человек? Лучше не думать об этом, совсем не думать и не оглядываться по сторонам. Ночной город — не самое безопасное место для молодой девушки, быстро семенящей с крохотным фонарем по темным улицам. А на освещенные дороги и того опаснее выходить: люди, не спящие в конце стражи быка[35], — совсем не та компания, которая ей в данный момент нужна. Если увидят ее сейчас — закутанную в простую темную накидку — что должны подумать? Чья-то служанка бежит ночью по тайным делам своей госпожи. Нет, не разбойники и пьяницы для нее сейчас главная опасность.

Го нащупала свободной рукой теплую рукоятку кинжала, спрятанного на груди. Она может постоять за себя, она не беспомощная служанка. Вот будет сюрприз тому, кто захочет на нее напасть. Да и идти осталось совсем не далеко. Да, наверное, стоило взять с собой охрану — но у любого человека есть язык. Так — надежнее. А страх… он связан вовсе не с неверными тенями.

Остановившись перед темным проходом между домами, Го глубоко вздохнула. Еще немного, и она достигнет аллеи, ведущей в густой сад. Уже видно, как мигают маленькие огоньки фонариков в светильниках. Здесь с ней ничего плохого не случится. Тот, к кому она спешит на встречу, защитит от любой беды.

Но кто защитит ее от него?..

Как мышь, завороженная немигающим взглядом змеи, девушка шагнула на темную аллею.

Вот и черное зеркало пруда. Го остановилась и огляделась по сторонам. Сердце глухо бухнуло в груди и оборвалось. То, что она приняла в темноте за каменный постамент, приготовленный для будущей статуи, оказалось скрытым в ветвях кустарника паланкином. Шаг, еще один шаг — и она, помедлив немного, опустилась на колени прямо в сырую холодную траву.

И только сейчас поняла, насколько ей на самом деле страшно.

— Вы пришли.

Голос, послышавшийся из-за глухой дверцы паланкина, напомнил ей шорох осенних ветвей и шелест увядшей листвы. И снова — колючий холодок вдоль позвоночника.

— Да… Разве я могла не прийти?..

Смешок, больше похожий на кашель.

— Вы удивляете меня, госпожа Ого. Что же… Если ваш жених застанет вас здесь, со мной, он будет иметь полное право убить меня. Тем более, сейчас это даже ему не составит особого труда.

— Он… — Го сглотнула твердый комок, едва протолкнув его сквозь пересохшее горло, — он не знает, не может знать, где я.

— Вы уверены? Что он не приставил парочку своих синоби следить за вами?

— Нет… — Го смутилась и вздрогнула. Она действительно совершенно об этом не подумала.

…И снова шелестящий, похожий на кашель смех:

— Я думаю, ему не до этого сейчас, ведь так? Рассказывайте, у нас не так много времени. Да и вы наверняка замерзли. Что на вас надето?

— Хлопковое кимоно… и шерстяная накидка, тонкая… Не волнуйтесь, меня никто не сможет узнать в таком наряде. Ну, кроме, может быть, госпожи Онэ: она подарила мне эту одежду.

— Как любопытно… Для тайных свиданий, надо полагать? Никогда не доверял женщинам.

— Но вы здесь. И разговариваете со мной.

— А ведь вы правы, госпожа. Но у меня нет выхода. Только женщины умеют рожать детей. Так что нам, мужчинам, остается с этим смириться.

— Вам недостаточно сына моей сестры? — Го стиснула зубы. Грубость собеседника как ничто другое помогает преодолеть страх перед ним.

— Глупо держать все монеты в одной связке, госпожа. И вы это не хуже меня должны понимать. Токугава Хидэтада. Расскажите про него. Землетрясение, признаться, оказалось полной неожиданностью для меня. Никто не должен был пострадать.

— Никто и не пострадал. А господина Хидэтаду его светлость считает героем. И полностью ему доверяет. В том числе и жизнь моего племянника.

— Отлично. Как к этому отнеслась ваша сестра?

— Не слишком хорошо. Ходят слухи, что его светлость хочет усыновить господина Хидэтаду и назначить его кампаку.

— Госпожа Тятя… Не о том думает. Впрочем, тут она права, этого нельзя допустить.

— Почему? — удивилась Го. — Разве вы хотели не этого?

— Я говорил уже: нельзя все монеты хранить в одной связке. Какой будет от него толк, если он перестанет быть наследником Иэясу? Невероятно тяжело иметь дело с женщинами. Вы удивительно глупы. Впрочем, вы, госпожа, в этом плане лучше вашей сестры.

— И поэтому вы решили выбрать мою сторону? — Го рассмеялась горьким смехом.

— …И очередная глупость. Вы прекрасно знаете, на чьей я стороне. И всегда на ней был и останусь.

— Да, я знаю. Род Адзаи. И вы верны мне в той же степени, что и Тяте, и господину Хироимару. Это была не глупость, а всего лишь оскорбление.

На этот раз смех из паланкина действительно перешел в кашель. Дверца отодвинулась и рука, затянутая в перчатку, медленно высунулась наружу.

— Дайте мне свою руку, госпожа. Я хочу прикоснуться к вам. Не думаю, что мне еще раз предоставится такая возможность.

Го вздрогнула и вложила замерзшие пальцы в протянутую ладонь. Она надеялась ощутить через перчатку хоть немного тепла, но то, что сжало в ответ ее руку, меньше всего напоминало человеческую плоть.

— Я… вы же прибыли на мою свадьбу. И будете там… Разве нет?

— Буду. Ваш жених милостиво отправил мне приглашение. Но если вы прилюдно прикоснетесь ко мне, боюсь, даже этот влюбленный в вас юноша не сможет справиться с отвращением.

— Вы… слишком плохо думаете о нем.

— Вовсе нет. Подобная брезгливость нормальна для любого живого человека. Я не чувствую ваших пальцев в своей руке, но отвращение и дрожь — это ощущаю даже я.

— Вы ошибаетесь. Это — страх. Я боюсь вас. Почему я вас боюсь? Ведь вы единственный человек, кому я могу всецело довериться, — Го протянула вторую руку и легонько сжала в ладонях руку, затянутую в холодную плотную ткань.

Из паланкина послышался тяжелый вздох:

— Мертвецов все боятся. Особенно женщины и дети. А такие, как я, которые двигаются и говорят, хотя на самом деле давно уже мертвы, — пугают даже воинов. Знаете, о чем я жалею всю свою жизнь? О том, что не мои руки вынесли вас из пламени.

— А о том, что всю жизнь служите убийце моего отца и матери, вы не жалеете? — вырвалось у Го, но она тут же испытала такой острый приступ стыда, что щеки облило жаром. — Простите…

— Вы зря просите прощения. А ваша сестра — рожает от него детей. Но это не значит, что у вас нет права судить. И, знаете, я часто думаю о том, что именно грязь моей души заставляет гнить мое тело. Однако даже это не меняет того, что мстить — глупо и бессмысленно. И ненависть разрушает душу куда сильнее, помните об этом.

— Да… вы много раз говорили нам это. Но Тятя считает иначе.

— Это не так. Поверьте мне, я знаю, что она думает и чувствует лучше нее самой. Самое страшное — это признаться себе, что любишь того, кого должен ненавидеть.

— Вы… правда сумели простить и полюбить его светлость?

Тишина была ей ответом. На мгновение Го показалось, что она в этом саду совершенно одна, и она еще крепче сжала руки.

— Ой… прошу прощения, если причинила вам боль.

— Госпожа, если бы я мог ощущать боль… Впрочем, это уже не имеет значения. Вы хотели ответа на ваш вопрос — вот он: люди, за которых я готов отдать даже не одну, десять своих жизней, любят этого человека всей душой. И я всегда служил ему честно и верно. И буду продолжать это делать до последнего мига своей жизни.

— Вы… необыкновенный человек.

Глаза Го наполнились слезами, и плечи мелко задрожали.

— Не стоит меня жалеть, глупая женщина, — рука дернулась и исчезла за дверцей паланкина.

— Я не вас… себя. Всех нас. Эту несчастную страну.

— …А вот теперь вы мыслите в верном направлении. Наклонитесь ближе и внимательно слушайте, что вам нужно будет сделать.

Глава 7

Утро выдалось холодным совсем по-осеннему. Киёмаса проснулся еще до рассвета от странной тяжести на душе. Похоже, ему опять привиделисьдурные сны. Он потянулся и встал. Тело от неудобной позы затекло, в голове стоял туман, будто вчера он выпил лишнего. Повертев туда-сюда головой и разгоняя сонную одурь, он вышел в темный коридор.

Дом спал. Было еще слишком рано — воины Киёмасы просыпались вместе с ним с первыми лучами восходящего солнца. И он привык слышать по утрам их перемежающиеся с зевотой жалобы на трудную жизнь, которые смутно долетали до него из их комнат. Это вызывало у него добродушную усмешку и казалось необходимым ритуалом начала дня.

Вернуться к себе и подождать, пока рассветет? Киёмаса тряхнул головой. Что это с ним? Неужели он начинает стареть? Проклятые сны…

Он вышел на крыльцо заднего двора, сделал несколько глубоких вдохов. И, срываясь с места в бег, помчался по дорожке вниз, к озеру. Не останавливаясь, прыгнул на мостки, и спустя мгновение его тело окутало приятное тепло — вода все еще была теплее, чем утренний воздух. Но освежала гораздо лучше.

Туман в голове пропал, тяжесть в теле исчезла, Киёмаса вынырнул и довольно улыбнулся. И тут же нахмурился. А что если… И противный холодок снова пополз по телу. Его светлость… Да, Киёмаса только вчера был в замке, они с его светлостью разговаривали, но…

Киёмаса пулей вылетел из воды. Одеться. Срочно в замок. И не важно, какими словами на этот раз обзовет его Мицунари.

Стоп. Мицунари. Там, с его светлостью, — Мицунари. Если нужно — Мицунари пришлет гонца, он обещал…

«Проклятье!» — Киёмаса сжал кулаки. Да что же это с ним такое? После этого проклятого землетрясения он сам не свой. Много от него будет проку, если он начнет впадать в панику из-за плохих снов? Следует съездить в монастырь на несколько дней — это должно вернуть в душу гармонию.

Итак, сейчас тренировка, потом он поест и поедет в замок. По делу. Какому-нибудь.

На востоке небо постепенно начало светлеть. Киёмаса решил, что прогуляется по саду и проверит боеготовность дежурных, заодно перебросится с ними парой слов. И найдет себе кого-нибудь в пару: одному упражняться сегодня совершенно не хотелось.

Он поднялся по ступеням вверх, прошел по аллее вдоль кустов и фонтана и внезапно остановился как вкопанный. В самом центре главного двора, под раскидистой сакурой, окруженной резными деревянными столбиками, возвышался наглухо закрытый паланкин. Вокруг него сидели воины — кто на траве, кто на песке, а двое устроились прямо на мостике, переброшенном через декоративный ручей. Киёмаса удивленно заморгал и даже приоткрыл рот. Он что, на самом деле продолжает спать?…И оружия при себе нет… Впрочем, на нападение это похоже меньше всего.

— Господин!

Киёмаса вздрогнул от неожиданности, обернулся и уже через миг сжимал рукой горло человека, обратившегося к нему.

Нарутака. Его же собственный дежурный часовой.

— Ты! Ты что, спал что ли? — прорычал сквозь зубы Киёмаса, не разжимая пальцы.

— Нет, господин… — сдавленно прохрипел парень.

— Тогда что все это значит? Ну? — Киёмаса встряхнул Нарутаку так, что тот всхлипнул.

— Я… мне приказали не беспокоить вас, господин… доложить, когда вы проснетесь…

— Кто?! — взревел Киёмаса.

— Я, — внезапно донеслось из паланкина.

— Вот как… — Киёмаса отпустил часового и зашагал в центр двора. Подошел к паланкину и наклонился к занавешенному окошку. — И… давно ты командуешь моими людьми, Ёсицугу?

— С тех пор, как они начали меня слушаться. — Дверца паланкина с негромким скрежетом отъехала в сторону, и голова Отани Ёсицугу высунулась наружу.

Киёмаса помрачнел еще сильнее. Темные провалы глаз особенно ярко выделялись на фоне белой ткани, скрывающей лицо Ёсицугу. И сам взгляд… Ёсицугу смотрел куда-то мимо Киёмасы, хотя, может быть, Киёмасе это просто казалось в неверном свете еще не взошедшего солнца.

— И что ты замер как пень? Ты поможешь мне отсюда выбраться или нет? Или тебя тошнит от одной мысли, что ко мне надо прикасаться? — Из паланкина показались руки и плечи.

— Я всего лишь не хотел тебя оскорблять. Но вижу: ты не торопишься с ответной любезностью. — Киёмаса, подхватив Ёсицугу под мышки, рывком вытащил его из паланкина и поставил на ноги.

— Так лучше?

— По сравнению с перспективой выползать на коленях — просто замечательно. У тебя тут сад, что ли? — спросил Ёсицугу, медленно оглядываясь по сторонам.

— Ну… да… — почему-то смутился Киёмаса, — я тебе эту историю потом расскажу.

— Расскажешь… — Ёсицугу запрокинул голову и прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то. — Я тоже последнее время этим увлекся. Цветы, они очень яркие. И запах. У тебя найдется место для моих людей?

— Да, конечно. Нарутака! Займись размещением гостей.

— Да, господин! — отозвался Нарутака откуда-то из кустов — видимо, старался не попадаться Киёмасе лишний раз под руку.

— И пусть приготовят мне фуро, — Ёсицугу открыл глаза и повернулся к Киёмасе.

— Да, конечно. Я вот как раз об этом и думал, когда ты меня тут в брезгливости подозревал.

Ёсицугу вопросительно наклонил голову.

— Я думал: предложить тебе ванну с дороги или сначала составить мне компанию в утренней тренировке? — пояснил Киёмаса.

— Ах, вот оно что! — из-под белой повязки раздался хриплый смешок. — Действительно, слишком сложное решение для тебя. Согреть воду для фуро — не быстрое дело. Пойдем.

— Жалкое зрелище, не правда ли? — Ёсицугу тяжело опустился на ступеньку и сжал рукой, облаченной в перчатку, стойку перил.

— А? — Киёмаса поставил шесты под навес и оглянулся. — Если честно, я думал, что будет гораздо хуже.

Он вытер пот с лица рукавом и направился к крыльцу.

— Это потому, что по тебе очень сложно промахнуться… — Ёсицугу протянул руку, и Киёмаса помог ему подняться. — Мицунари я бы вряд ли уже смог зацепить. Если бы он снизошел до тренировки со мной, разумеется.

— Злишься на него? — Киёмаса пошел вперед, показывая дорогу.

— С чего ты это взял?

— С того, что ты решил остановиться у меня, а не у него.

— Киёмаса, ты знаешь, что я не выношу, когда ты прикидываешься дурачком, — произнес Ёсицугу, останавливаясь.

Киёмаса оглянулся через плечо и усмехнулся:

— Да ладно. Я прекрасно понимаю твое желание спрятаться подальше от нашей заботливой мамочки.

Ёсицугу издал недовольный возглас. Киёмаса вскинул брови в притворном удивлении.

— Я ненавижу, когда меня жалеют. И ты это прекрасно знаешь, — прошипел Ёсицугу.

Киёмаса хохотнул:

— Тогда ты действительно по адресу. Тут нет ни одного безумца, который бы рискнул тебя пожалеть.

— Превосходно. А лекарь, умеющий держать язык за зубами, у тебя найдется?

— Лекарь? Мы не на войне, Отани. Зачем мне лекарь?

Ёсицугу хрипло, с каким-то странным присвистом расхохотался, вздрогнул и внезапно поднес ладонь к горлу.

— Хоть что-то не меняется в этом мире, — сдавленно просипел он. — Ну, тогда тебе придется пережить несколько неприятных минут. Меч и копье мои руки еще способны удержать, а вот с узлом пояса им уже не справиться.

Фуро занимало бóльшую часть ванной комнаты. Горячий пар поднимался над водой, и довольно просторное помещение было словно окутано туманом.

— Ничего себе… — Ёсицугу приблизился к бортику и заглянул вниз. — Да тут утонуть можно.

— Это я приказал поставить. До меня тут была ванна размером с чайную чашку, у меня туда даже ноги с трудом влезали.

Ёсицугу одобрительно хмыкнул. Потом обернулся к Киёмасе с задумчивым видом:

— А побрить ты меня сможешь? Так, чтобы не оставить ни одного пореза на коже?

— Да я тебе могу голову отсечь так, что она повиснет на кусочке кожи! — Киёмаса возмущенно передернул плечами.

— Благодарю за предложение, но пока не нужно. Однако буду иметь в виду. — Ёсицугу расставил руки в стороны. Киёмаса рассмеялся и взялся за узел его пояса.

— У меня осталось очень мало моментов, когда я ощущаю себя живым… и это один из них, — Ёсицугу вытянулся в воде во весь рост и закрыл глаза, явно наслаждаясь, — хотя, конечно, жалко портить столько воды сразу.

Киёмаса опрокинул себе на макушку ковш с горячей водой и замотал головой, отфыркиваясь. Потом потер лицо ладонями, задумался и подошел к ванне:

— Слушай, а зачем ты вырядился, как монах? Ну, эти тряпки на лице. Оно у тебя как раз выглядит вполне… нормально.

— Именно поэтому. Чтобы так оставалось подольше. Я говорил — малейшая царапина тут же начинает гнить и превращается в язву. Но под этими тряпками, как ты выразился, все чудовищно чешется. Поэтому любой монах бы позавидовал моему терпению.

— А мазь?.. Она что, совсем не помогает? Я с тебя ее, точно, пару ведер смыл.

— Почему же? Помогает… немного, — Ёсицугу вздохнул, — хорошо, что напомнил. Прикажи, чтобы ее принесли.

— Хоть что-то ты взял с собой. Надеюсь, чистую одежду тоже. А то твою уже унесли стирать.

— Да? — Ёсицугу оперся на бортики руками и сел. — А ты не боишься, что твои мальчики ее просто выкинут или сожгут?

Киемаса закатил глаза и наклонился:

— Мои косё не в первый раз в жизни стирают одежду, пропитанную кровью и гноем, поверь мне. И я уже не уверен, что не сверну тебе шею до конца сегодняшнего дня. — Он перебросил ногу через бортик и забрался в ванну.

Ёсицугу прищурился и глянул исподлобья слегка насмешливо:

— Ты знаешь, Киёмаса, довольно часто твое бесстрашие граничит с идиотизмом.

Киёмасе до сих пор мучительно хотелось врезать Мицунари. Так, чтобы тот пролетел через две стены и потом ходил опять несколько дней с примочками. Киёмаса прекрасно понимал причину его обиды и что на самом деле стояло за словами «у меня слишком мало свободного времени, чтобы тратить его на пьянки и пустые разговоры», но… Но ёкаи бы его подрали с его обидчивостью и заносчивостью! Впрочем, Киёмаса уже давно зарекся вмешиваться в дела этих двоих, сами разберутся.

Ёсицугу сидел на подушке, прислонившись спиной к стволу той самой сакуры, под которой ночью стоял его паланкин. Глаза его были закрыты. Киёмаса остановился в нескольких шагах, опасаясь его потревожить. Спит? Или о чем-то задумался? Уходя, Киёмаса проверил все в приготовленных покоях, чтобы гость мог как следует отдохнуть с дороги.

— Что он сказал? — медленно произнес Ёcицугу, не открывая глаз. — Не придет?

— Нет. Он очень занят. Зато придет Масанори, если это тебя утешит.

Ёсицугу хмыкнул и приоткрыл веки. И выпрямился, осторожно потягиваясь.

— Мне сейчас не легко много говорить. Масанори в такой ситуации почти идеальный собеседник. Киёмаса, у меня к тебе есть один важный вопрос.

— Какой? Может быть, стоит пойти в дом и поговорить? Или тебе здесь удобно?

— Можно и в дом… так даже лучше. Пойдем, проводишь меня в мою спальню.

— Ты уже хочешь лечь?

— Я отлично выспался, пока ты был в замке. Я хочу кое-что тебе показать.

— В спальне?..

— Именно.

Киёмаса помог Ёсицугу подняться, буравя его вопросительным взглядом. В ответ тот лишь пожал плечами и двинулся по аллее в сторону дома.

Спальня совершенно не изменилась с того момента, как Киёмаса ее видел в последний раз. Он удивленно огляделся по сторонам и вновь с недоумением посмотрел на Отани.

— Подними футон.

Киёмаса вздрогнул и опустил глаза.

— Я тебя все объясню… — пробормотал он едва слышно.

— Нет, ты подними, подними. Мне самому тяжело наклоняться.

Киёмаса послушно нагнулся к изголовью постели и отвернул край.

Ёсицугу подошел сзади и указал рукой на лежащий на полу пожелтевший от времени лист бумаги.

— Расскажи мне, Киёмаса, что это может быть такое? — тихо, почти ласково произнес он.

Киёмаса бережно поднял листок и осторожно прижал к груди.

— Как ты его нашел?..

— Какая разница? Ты мне обещал, Киёмаса. Давно уже обещал.

— Я обещал не читать над тобой Сутру Священного Лотоса и не привозить к тебе монахов. Но это же совершенно другое!

— То есть это — не Сутра Священного Лотоса? Так? А что же? Похабный анекдот, начертанный рукой самого великого Нитирэна[36]?

— Не смей говорить так! — Киёмаса вспыхнул и, осторожно свернув листок, спрятал его на груди. — Эти священные строки и правда написаны его рукой! И есть множество свидетельств, что они исцеляли проказу!

Ёсицугу иронично кивнул:

— Да, согласен, это совершенно другое. Зачем читать, если можно просто подсунуть это мне в постель. Сколько ты заплатил за эту бумажку?

— Это не бумажка, Ёсицугу! Возьми свои слова назад, немедленно! Даже тебе я не позволю оскорблять бесценную реликвию! — Киёмаса резко развернулся и ожег Отани гневным взглядом.

Плечи Отани мелко задрожали, он сделал шаг назад и поднял руки.

— Я и не думал оскорблять, успокойся, — слегка сдавленно произнес он. — Я лишь хотел сказать, что ты абсолютно безответственно относишься к этой реликвии.

— Что?.. — Киёмаса непонимающе уставился на Ёсицугу.

— А ты сам подумай. Разве лишь проказу могут исцелить эти святые строки? И разве не преступление — расходовать их целительную силу на ничтожного меня? Есть люди, куда более достойные.

Лицо Киёмасы просветлело, он раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его и радостно заулыбался:

— Ёсицугу… а ты ведь прав… какой же я дурак! Благодарю, от всей души благодарю тебя за совет! Завтра же отвезу Сутру в замок! Но… как же мне вручить реликвию его светлости? Не сочтет ли он этот жест оскорбительным? — Киёмаса снова нахмурился.

— А как ты подсунул его мне?

— Хм… но ведь ты его нашел?

— Киёмаса… — Ёсицугу укоризненно покачал головой и направился к дверям. — Как же медленно ты соображаешь порой. Лист надо зашить в футон. Доверь это Мицунари — он точно придумает, как это сделать.

— Да! Ты прав, так я и поступлю! — Киёмаса двинулся следом.

— К тому же я уже достаточно на нем поспал, а, как ты считаешь? И, я тебе уже говорил, на меня священные слова без сакэ не действуют, — улыбаясь, произнес Ёсицугу.

— Итак, всё и правда настолько плохо, — Ёсицугу залпом опрокинул в рот содержимое чашки и откинулся на приготовленные подушки.

— Ты о чем?

— Я о здоровье его светлости, разумеется.

— Как ты!.. — Киёмаса стукнул кулаком по полу, но тут же плечи его поникли, и он опустил голову. — Глупо пытаться от тебя скрывать, да?.. Его светлость… он действительно выглядит хуже некуда. Словно внезапно резко состарился. Очень сильно устает: эта война, переговоры… Землетрясение это, будь оно неладно. Заговоры. Даже юношу все это способно лишить сил, а тут… да… — Киёмаса выпил, налил снова себе и Ёсицугу и тут же опять опустошил чашку.

— А что лекари? Кто-нибудь сумел сказать, что это за болезнь?

Киёмаса поднял глаза и некоторое время рассматривал узор на потолке. Потом наклонился к плечу Ёсицугу и зашептал:

— Ты знаешь, я боюсь, что это не болезнь.

— Что? — Ёсицугу отставил чашку на край столика. — Ты… думаешь, что кто-то… что это яд?

— Эх… если бы все было так просто… Мицунари с ног сбился, разыскивая злоумышленника. Человека можно найти и убить. Любого живого человека, — слово «живого» Киёмаса особенно подчеркнул.

— Ты что же думаешь?..

— Да, Ёсицугу, я думаю: это проклятие. Ты же помнишь: всю жизнь его светлости сопутствовала удача. А тут — сам видишь. Его брат умер, матушка покинула этот мир, маленький Цурумацу… — глаза Киёмасы наполнились слезами. Он шмыгнул носом и провел по лицу ладонью.

— Проклятие, значит… — задумчиво протянул Ёсицугу.

— Да. А эта война? Мы должны были просто смести этих ничтожных рабов и их изнеженных безмозглых хозяев! Их король удирал от нас, поджав хвост, как трусливая собака! И? Что в итоге? Мы завязли в этой войне, как в болоте.

— А, так это проклятие, значит, вот как… — губы Ёсицугу растянулись в кривой усмешке, от которой его лицо исказилось так, что Киёмаса вздрогнул.

— Я не оправдываться тут пытаюсь!

— Никто и не говорит о том, что пытаешься. Да только проклятие это заключалось в том, что ты и Кониси забыли свои мозги на родине. И я, помнится, об этом уже говорил.

— Ты не понимаешь! Да, будь оно все проклято, ты прав. Я никогда не посмею сказать это его светлости, но мы — мы ничто без него. Пыль под ногами. Жалкие крысы, возомнившие себя воинами, — Киёмаса сжал в кулаке чашку, и на пол посыпались осколки.

— Успокойся, — Ёсицугу поднял руку, — я понимаю, к чему ты клонишь. Неудачи, болезни, смерть, предательство. Так?

— Да, — Киёмаса глотнул сакэ прямо из ковшика и заорал: — Кто-нибудь, принесите еще чашку!

— Вот, отлично. Пусть на всякий случай принесут побольше, — хмыкнул Ёсицугу, — и не думай, что я отпущу тебя спать на закате. Я отдохнул и готов сидеть хоть до утра.

— На закате только Масанори объявится, так что будет тебе компания, даже если я тут на полу засну.

— Ну, тогда не долго уже ждать, — Ёсицугу глянул на окно.

В комнату быстро вошел молодой слуга с подносом, на котором стояли несколько чашечек и блюда с вяленой хурмой. Опустился на колени и стал быстро и аккуратно расставлять принесенное по обоим столикам. Закончив, поклонился и быстро покинул комнату.

— Они тут меня так хорошо слышат или тебя так хорошо знают? — произнес Ёсицугу, указывая на содержимое столиков.

Киёмаса посмотрел вслед юноше и улыбнулся:

— Толковый парень. Я его после землетрясения подобрал. Его отец вспорол себе живот из-за меня. Может, он мне когда-нибудь во сне горло перережет, но пока дело свое знает хорошо.

Откуда-то из глубины коридора послышался грохот и треск. И громовой голос:

— Эй, что это за двери вообще?! До них дотронуться нельзя!

— А вот и Масанори… рановато… — усмехнулся Ёсицугу.

— Торопился тебя увидеть, надо полагать. Да и почему рановато? Вон, темнеет уже.

— Да? — Ёсицугу растерянно посмотрел на окно.

Дверь отъехала в сторону, и в комнату просунулась голова Фукусимы Масанори.

— О! Вот вы где! А я вам, смотрите, кого привел! — Масанори отодвинул створку дверцы ногой до упора и втолкнул в комнату Мицунари, на лице которого отражалась крайняя степень возмущения.

— Привел?! Это кретин меня из постели вытащил!

— О… И что же Масанори делал в твоей постели, Мицунари? — медленно проговорил Ёсицугу, с невозмутимым видом поднимая пустую чашку.

— Он врет, он даже не собирался ложиться, я его выволок из кабинета и тащил на руках аж до паланкина.

— Этот придурок врет! И убери, наконец, от меня свои грязные руки!

— Они чистые! Я их, между прочим, утром мыл! — Масанори сощурился, разглядывая столики. — Это все?! А нормальные чаши тут есть вообще?! А еда? Киёмаса, ты нас не ждал, что ли? Или эта мумия все слопала?

— Сейчас все принесут, — пообещал Киёмаса. — Твое прибытие сложно пропустить. И специально для тебя ребята ловили рыбу пожирнее. А вот чем Мицунари кормить, даже не представляю. Могу приказать в тушечницу бумаги накрошить.

Мицунари не удостоил его даже взглядом. Он прошел по комнате, остановился напротив Ёсицугу и замер как статуя, уставившись на него.

Тот спокойно посмотрел на него и протянул руку, указывая на место справа от себя:

— Садись, Мицунари, сейчас принесут столик.

— Ах-х-ха-а-а! — громко расхохотался Масанори и плюхнулся на маты рядом с Киёмасой. — Я дорого бы дал, чтобы посмотреть, как он все это сожрет.

— Я не понимаю, чему ты удивляешься, ты что, часто видел на столике перед ним что-то другое?

Мицунари сжал губы так, что они превратились в тонкую полоску, но аккуратно присел на указанное место, всем своим видом выражая неодобрение:

— Да… Не этого я ожидал.

— А чего же? Ты хочешь сказать, что впервые видишь Като и Фукусиму? — улыбаясь, поинтересовался Ёсицугу.

— Я не об этом, — Мицунари повернул голову и пристально посмотрел Ёсицугу прямо в глаза. — Ты знаешь, что Като Киёмаса хотел тебя убить?

— Знаю, — ответил Ёсицугу с той же улыбкой, — он хочет это сделать с первого дня нашего знакомства. Есть еще какие-нибудь новости?

В комнату бесшумной тенью проскользнули три мальчика — один из них заходил прежде — и принялись расставлять перед гостями столовые приборы и угощение, а затем также незаметно исчезли. Перед Масанори оказалась чаша, больше похожая на вазу для фруктов.

— О!.. Вот это уже мой размерчик! — обрадовался Масанори и, вцепившись в чашу обеими руками, протянул ее Киёмасе. — Наливай. Или мы еще кого-то ждем?

— Никого… я просто задумался, может, тебе сразу бадью дать? Впрочем… — Киёмаса повернулся к слугам, — принесите и мне такую же!

— О! Верный подход, — Масанори от души двинул Киёмасу в плечо. — А что это, у тебя тут женщин вообще нет, что ли? А?

— Почему же? Есть, на кухне. Можешь сходить, только самой младшей уже хорошо за тридцать, и ее муж запросто навешает даже тебе.

— Кто? Мне? Навешает?! Ты бредишь, Киёмаса! Зови его сюда!

— Что я вообще здесь делаю?.. — Мицунари начал подниматься с места.

— Сядь, — тихо скомандовал Ёсицугу.

Лицо Мицунари побагровело, но он послушно опустился назад. И снова, не мигая, принялся смотреть на Ёсицугу. Губы его дрожали.

— Но… Почему? — наконец, не выдержав, выпалил он.

— Потому что, — внезапно резко выдохнул Ёсицугу. — Иначе я бы никогда не смог собрать вас всех в одном месте. А это, скорее всего, последняя наша встреча.

— Собираешься помереть к утру, а? — хохотнул Масанори, но смешок получился какой-то неуверенный.

— Закрой свой рот, грязное животное! — внезапно рявкнул Мицунари.

— Ага, уже заткнулся, смотри! — Масанори приложился к наполненной чаше и довольно забулькал.

Киёмаса с таким же невозмутимым видом зачерпнул ковшом сакэ из бадьи и разлил его по чашкам. Ёсицугу поблагодарил его легким поклоном, а Мицунари вздохнул недовольно, но все же взял чашку в руки.

— Тогда… я внимательно тебя слушаю, Ёсицугу, — опустив глаза, произнес он.

— Мицунари, как ты сам-то себя выносишь, вот чего никак понять не могу… — Киёмаса тоже взял свою чашу двумя руками и приложился к ней. Сделал несколько глотков и вытер губы рукавом.

— Киёмаса, после того что ты устроил, я не понимаю, как тебя вообще выносит земля.

Дверь снова отъехала, пропуская слугу, который расставил по углам светильники и тут же удалился.

— И больше чтобы никто сюда не заходил, пока не позовут, — крикнул ему вслед Киёмаса. — А увижу кого-то возле дверей — голову оторву.

Мицунари нахмурился и покосился в его сторону вопросительно:

— Итак, это не просто пьянка и встреча старых друзей? Почему-то я так и думал.

— И какого ёкая лысого ты тогда выделывался? — пожал плечами Масанори.

— Так что же устроил Киёмаса? Ты продолжай, Мицунари, я уже сказал, что не в курсе последних новостей.

— Не вижу смысла рассказывать. Сам взгляни, — Мицунари достал из-за пазухи несколько листов и протянул Ёсицугу, — это копия. Я специально для тебя ее делал… но, похоже, не стоило так стараться.

Ёсицугу взял протянутые листы, исписанные крупными жирными мазками — в несколько раз больше, чем обычно принято писать слова, и, слегка повернув к свету, принялся внимательно читать.

— Что это за хрень? — ткнул Киёмасу в бок локтем Масанори.

Киёмаса наклонился вперед, вглядываясь в слова, и громко хмыкнул. Выпрямился и ударил себя кулаком в грудь:

— Список моих побед на любовном фронте!

— Чего-о? — удивленно протянул Масанори и расхохотался.

— Ты все еще находишь это смешным? — Мицунари криво усмехнулся.

— Я? Это Масанори ржет, я же сама серьезность.

— Идиот. Два идиота, — резюмировал Мицунари и обратился к Ёсицугу. — А ты? Ты что по этому поводу думаешь?

— Я по этому поводу думаю, Мицунари, что очень странно ты «никуда не собирался». Ты всегда носишь с собой копии важных документов? — Ёсицугу оторвался от чтения и повернул голову к Мицунари. И несколько раз моргнул, фокусируя взгляд.

— Я… — Мицунари густо покраснел и отвернулся.

— Я сейчас дочитаю и все скажу. — Ёсицугу вернулся к бумагам.

— Так, похоже, девушек и драк не ожидается… — Масанори тяжело вздохнул и опять приложился к чаше.

Киёмаса задумчиво почесал щеку. По лицу Ёсицугу было сложно судить, как именно он воспринимает прочитанное, но вот наблюдать за Мицунари было редкостным удовольствием. Он то метал на Киёмасу гневные взгляды, то поворачивался к Отани, стараясь сохранить некое подобие спокойствия на лице.

— Да… Киёмаса, ты действительно меня удивил… — Ёсицугу отложил бумаги, и его губы вновь растянулись в странной гримасе. — Ты, я посмотрю, не теряешь времени даром. Парень Асано, наследник Токугава… Кто у тебя следующий на очереди? Мори Хидэнари? Или… он уже несколько староват для тебя?

Киёмаса прыснул в кулак, и его плечи затряслись:

— Всегда любил твои шутки.

— А я вовсе не шучу. Мицунари, тебе бы следовало поучиться у Киёмасы. Вот кто воистину озабочен своим будущим.

— Что?.. — лицо Мицунари вытянулось, и он уставился на Ёсицугу с настороженным недоумением.

— Что слышал. Ты хотел, чтобы я тебе сказал, что об этом думаю? Ты услышал мой ответ.

— Так… Значит, я не ошибся, считая Киёмасу предателем.

— Что?! — Киёмаса вскочил и навис над Мицунари. — Еще раз повтори!

— Ты глухой, Киёмаса, или до такой степени туп?

Киёмаса схватил Мицунари за воротник и рванул вверх.

— О, может, и девушки подойдут? — обрадовался Масанори, отодвигаясь и отводя подальше руку с чашей.

— Заткнись! — прошипел Мицунари и задергался, освобождаясь. — Ты, Киёмаса, и твои друзья Токугава выставили его светлость на посмешище, устроив этот спектакль!

— А ты… не слишком ли много на себя берешь?

— Эй, Киёмаса! О чем речь? Какой спектакль? Почему я ничего не знаю?..

Ёсицугу наклонился к Масанори и негромко прошептал:

— Тихо, не мешай им. Мицунари не верит в искренность чувств Киёмасы к Токугаве Хидэтаде.

— Что? Эй, ты правда того… — Масанори сделал характерный неприличный жест, — …сынку Иэясу? Ого! Почему мне не рассказал? — он оглушительно расхохотался.

— Да, да, Киёмаса. Расскажи всем, — освободившийся Мицунари поправил ворот и сел ровно.

— Все. Довольно, — Отани проговорил эти слова едва слышно, но внезапно наступила полная тишина. Только Киёмаса шумно выдохнул, опускаясь на свое место. — А теперь мне можно сказать?

Никто ничего не ответил, и Ёсицугу удовлетворенно кивнул:

— А теперь я хочу, чтобы все послушали меня. Внимательно послушали. Я думаю, ни для кого из присутствующих не секрет, что его светлость скоро умрет.

— Что? Не смей! — Киёмаса опять вскочил и сжал кулаки. — Проклятье, кто меня за язык тянул?!

— Ёсицугу! — лицо Мицунари побелело, и он вцепился Отани в рукав. — Возьми свои слова назад. Я серьезно. Как ты можешь такое говорить?!

Ёсицугу не пошевелился и даже не поднял головы, лишь издал негромкий хриплый смешок:

— Приятно видеть ваше единодушие хоть в чем-то. Неужели именно мои слова убивают его светлость? И от того, что я буду делать вид, как будто он молод и здоров, он немедленно вылечится и проживет долгие годы? Или я расстроил вас, сказав вслух то, что вы и так прекрасно понимаете, но изо всех сил скрываете даже от себя, пытаясь держаться за свои успокоительные фантазии? Его светлость — умрет. Очень скоро. Но я — я умру раньше. Поэтому разрешите не тратить время, утешая вас, — он осторожно высвободил рукав из пальцев Мицунари.

Киёмаса хотел что-то сказать, но не смог. Его губы задергались, искривляясь, а по щекам внезапно покатились слезы. Он сжал руками голову и глухо зарычал. Потом опустил руку, схватил чашу и запустил ею в стену. В получившуюся дыру заглянула поднимающаяся луна.

— Масанори, врежь ему, тебе ближе, — Ёсицугу прикрыл ладонью глаза.

Масанори качнул головой, соглашаясь, и с разворота заехал Киёмасе по уху. Тот повернулся, и его лицо исказилось яростью.

— Эй! Киёмаса! — Масанори бросился вперед, схватил его за плечи и начал отчаянно трясти, заглядывая в лицо. — Ты что? Брось, это же Отани Ёсицугу! У него все умрут! И все будет плохо! Он же всегда так говорит — вон, и про войну с Кореей тоже твердил, что проиграем.

— Ты… выбрал хреновый пример, Масанори, — рыкнул Киёмаса, вцепляясь в ответ в плечо брата и опрокидывая его на спину.

— Так, понятно… это надолго, — сказал Ёсицугу. — Мицунари, налей мне, пожалуйста, сакэ, я как раз успею выпить.

Мицунари не шелохнулся, словно вообще не слышал его. Лицо его окаменело, в уголке рта показалась кровь.

— Отлично, — хрипло выдохнул Ёсицугу и потянулся за ковшиком.

Ручка ковшика показалась слишком тонкой, и понадобилось довольно сильно сконцентрироваться, чтобы ее ухватить. Ёсицугу очень надеялся, что все слишком заняты своими переживаниями и не видят его манипуляций. Наконец он довольно крепко зажал ковшик в руке и зачерпнул из бадьи. Остальное сделать не сложно. Всего лишь донести ковшик до чашки, налить и поставить обратно.

Самые обычные вещи ему теперь давались с таким трудом, словно он был беспомощным младенцем. Да, он быстро смирялся и привыкал, но стоило ему справиться с одной проблемой, как немедленно появлялась новая. Это иногда очень сильно выводило из себя. Можно сколько угодно смеяться над Киёмасой и его гневом. Если не вспоминать, сколько листов бумаги им самим было смято и разорвано, сколько посуды он разбил, пытаясь ухватить ее негнущимися, похожими на гнилые корни пальцами.

Ему все-таки удалось поднести ковшик ближе и подставить чашку. И в этот момент рука дрогнула, ковшик выскользнул из непослушных пальцев, и по хакама расползлось большое мокрое пятно.

Ёсицугу прикрыл глаза, призывая себя к спокойствию.

— Ёсицугу! — сдавленно вскрикнул Мицунари и сжал его запястье. И принялся, нелепо суетясь, вытирать разлитое сакэ рукавом своего кимоно. Затем внезапно замер, словно осознав, что делает что-то не то. — Ёсицугу… прошу, прости меня.

— Что?

Мицунари, как будто внезапно ослепнув и онемев, принялся ощупывать и оглаживать одежду Отани и беззвучно шевелить губами. И наконец снова сдавленно произнес:

— Прости…

— Мицунари… — медленно проговорил Ёсицугу.

— Нет, подожди, — Мицунари вздернул руку и выставил ее ладонью вперед. — Я… я не смел тревожить тебя, боялся, что поездка плохо скажется на твоем здоровье. И писал тебе письма так… чтобы ты мог их сам читать… и вот, ты здесь, выпиваешь с Киёмасой как ни в чем не бывало… я радоваться должен был, а я… прости, что я вел себя, как последняя сволочь. И думал только о себе! — Он ударил себя кулаком в грудь.

Киёмаса отпустил Масанори, которого держал за горло, и не спешаразвернулся.

— Заткнись! — рявкнул он. — Я до обеда мыл его и брил. Чтобы ты тут этих соплей не разводил! И ты спрашиваешь, почему он у меня остановился?!

— Замолчите все! — захрипел внезапно Ёсицугу и отчаянно закашлялся, содрогаясь всем телом. Сжал горло рукой и попытался сделать вдох.

— Ёсицугу! — все трое кинулись к нему.

— Я же сказал: тихо! — Ёсицугу махнул рукой, и она со стуком опустилась на столик.

Все замерли, словно этот жест парализовал их.

— Нет, это невозможно… — Ёсицугу справился с кашлем, но голос его был тих, словно слова давались ему с трудом. — Вы… Ты… Киёмаса… тебе уже было шестнадцать, когда ты выпускал кишки жителям деревни, отказавшейся сдать оружие? И приматывал ими людей к деревьям вдоль дороги? А ты, Масанори? Сколько было тебе, когда ты приказал грузить отрубленные тобой головы в повозку, чтобы доставить их для осмотра? Мицунари? Скольких ты обрек на голодную смерть, когда тебе было поручено любой ценой достать продовольствие для отступления? А ведь тогда вы все были детьми. Но вы все никогда и ни во что не ставили ни свои жизни, ни жизни людей вообще. Так почему же, стоит только смерти коснуться кого-то, кто близок вам, вы немедленно превращаетесь в сопливых баб?! Его светлость умрет. И я умру. И ты, Киёмаса, — тоже. Так же, как и ты, Мицунари. Просто примите это как данность.

— А я?! — возмутился Масанори.

— Ты тоже умрешь, — успокоил его Ёсицугу, — от пьянства.

— На красотке?

— Сразу на трех.

— Вот так-то лучше! — обрадовался Масанори и потянулся за ковшом, распластавшись по полу. — Ты не мог его, что ли, поближе уронить?..

Но Киёмаса перехватил ковш на мгновение раньше. Взял чашку Отани, налил и протянул ему. И выпустил из руки только тогда, когда понял, что Ёсицугу ее держит достаточно надежно. И только потом налил себе и Масанори.

— Мицунари? — он наклонил голову, не опуская ковшик.

— У меня есть выбор? — с вызовом спросил Мицунари, но все же взял свою чашку и протянул Киёмасе. Тот налил и ему, затем поднял свою чашку почти к самым глазам. Долго смотрел на нее, потом одним движением вылил содержимое себе в рот.

— Вот и пей теперь из маленькой… — пробормотал Масанори, прикладываясь к своей огромной чаше.

Ёсицугу пил долго, крохотными глотками, словно наслаждаясь вкусом сакэ. После чего отвел руку с пустой чашкой в сторону и медленно оглядел присутствующих.

— Я полагаю, с лирикой покончено, наконец. Перейдем к делу. Так вот, в отличие от всех вас, его светлость прекрасно понимает, что жить ему осталось недолго. Да, может произойти чудо, и мы все будем молить богов о нем. И если оно произойдет — мы все будем счастливы. Только вот глупо полагаться на чудеса — надо исходить из реального положения вещей. И, я думаю, ни для кого не секрет, что после смерти его светлости власть над страной перейдет в руки Токугавы Иэясу.

— Так все-таки именно он за всем этим стоит… я не ошибся… — прошептал Мицунари.

— Разумеется, ты не ошибся, Мицунари, — сказал Ёсицугу, — ты слишком умен, чтобы закрывать глаза на очевидные вещи. Так что, повторяю, я восхищен сообразительностью Киёмасы.

— И?.. Ты будешь продолжать утверждать, что он не предатель?!

— Я ничего подобного не утверждал.

— Ёсицугу?.. — Киёмаса вытаращил глаза и подался вперед.

— Помолчи, — Ёсицугу поднял руку, — я сейчас пытаюсь донести до Мицунари то, что тебе понятно и без моих пояснений.

Мицунари криво усмехнулся:

— Ты что же, считаешь меня глупее Като?

— Нет, не считаю. Поэтому надеюсь, что ты не станешь говорить и делать глупости. Итак, Токугава Иэясу на данный момент уже обладает очень большим влиянием. Равных ему просто нет, за исключением его светлости, разумеется. И его окончательный приход к власти — лишь вопрос времени. У его светлости нет преемника. Малыш Хироимару не в счет. Как ты можешь хорошо помнить, Самбоси[37], родной внук господина Оды Нобунаги, не остановил его светлость. Даже сыграл ему на руку. Токугава Иэясу ничуть не глупее нашего господина, а сейчас даже гораздо влиятельнее, чем он был в то время, — Ёсицугу снова окинул всех странным пристальным, немигающим взглядом, остановив его на каждом и посмотрев прямо в глаза.

Киёмаса прикрыл веки и, соглашаясь, кивнул.

— И ты молчишь?! И даже ничего не скажешь в свое оправдание?! — Мицунари посмотрел на него так, словно хотел испепелить.

— Я смотрю — ты любишь заставлять меня оправдываться, Мицунари.

— Ты… Мы должны остановить его, а не… заигрывать с ним и его отродьем.

— Сибата Кацуиэ[38]. — Ёсицугу помахал в воздухе пустой чашкой, и Киёмаса, взяв ковшик, под яростным взглядом Мицунари снова наполнил чашку Отани.

— Что — Кацуиэ?

— Он рассуждал так же, как ты, Мицунари. И напомнить, что произошло с ним? И… — Ёсицугу сделал паузу, — с госпожой Оити?

— Сибата Кацуиэ был глупцом! Ты что же, равняешь меня с ним?

— Мицунари, — Отани вздохнул, — в твоей голове мозгов в тысячу раз больше, чем у Сибаты. Только от нее, выставленной на всеобщее обозрение, будет мало толку.

— Господин Хироимару… — медленно проговорил Киёмаса.

— Именно. Чтобы наследник его светлости смог правит страной — ему для этого следует вырасти. Детей врагов обычно казнят — я думаю, никому не надо об этом напоминать. И его светлость — о, он прекрасно это понимает. Также думаю, Мицунари, мне не надо объяснять тебе, о чем я говорю. Я тут упоминал о чудесах. Так вот. То, что выжили сестры Адзаи, дважды выжили, Мицунари, — это уже чудо. То, что госпожа Тятя родила его светлости наследника, — чудо вдвойне. Может, стоит перестать уже уповать исключительно на чудеса?

— Ёсицугу, — Мицунари взял его за руку, — послушай меня. Это не чудо. Это воля богов. Понимаешь? То, что именно кровь его светлости соединилась с кровью Адзаи, чтобы род нашего бывшего господина не сгинул в веках, — это не чудо, повторяю. Это справедливость. Высшая, недоступная людям. И я жизнь отдам за то, чтобы эта справедливость восторжествовала. И уничтожу любого, кто встанет у нее на пути.

Мицунари отпустил руку Ёсицугу и сжал кулаки.

— Если Токугава Иэясу хотя бы помыслит взять себе то, что принадлежит роду Тоётоми, я убью его.

— Отлично. Убьешь. А дальше что? Потом ты убьешь Мори Тэрумото, Уэсуги Кагэкацу… кого еще?

— Если вырвать корень…

— …То дерево упадет, Мицунари. И если бы только тебе на голову.

Киёмаса моргнул, озадаченно наморщил лоб и потер его рукой.

— Если честно, Ёсицугу, я вообще ничего не понял.

— Эй! Это я хотел сказать! — Масанори хлопнул его по плечу и, зачерпнув сакэ из бадьи, хлебнул прямо из ковша.

— А тебе и не надо, Киёмаса. Тебе, Масанори, тем более. У вас один мозг на двоих, и увы, а может, и к счастью, он не в твоей голове.

Масанори оглушительно расхохотался, прыснув сакэ:

— Ты наговариваешь на Киёмасу, он бы обязательно поделился.

— Ты мне лучше вот что скажи, Киёмаса, — Ёсицугу старательно проигнорировал выкрик Масанори. — Ты доверяешь его светлости?

— Что?..

— Еще раз повторяю: я терпеть не могу, когда ты корчишь из себя дурачка. Ты доверяешь его светлости? Уверен ли, что он поступает верно?

— Не хочешь получить глупый ответ — не задавай глупый вопрос. Его светлость умнее всех нас вместе взятых настолько, насколько человек умнее лягушки.

— Мицунари, ты это слышал? Вот и ответ на твой второй вопрос. А сам ты — как? Считаешь, что его светлость не ведает, что творит, только на основании того, что ты этого не понял? Вот Киёмаса не понял. И совершенно не беспокоится на этот счет.

— А о чем мне беспокоиться? Какую политику ведет его светлость в отношении семьи Токугава, я понятия не имею. Если мне прикажут убить Токугаву Иэясу — я пойду и убью. А еще я знаю, что его светлость не станет приближать к себе людей, которым не доверяет.

— Киёмаса! Тебе разве не сказали перестать строить из себя дурачка? — Мицунари подался вперед. — Господин Ода Нобунага тоже доверял Акэти Мицухидэ, разве нет? Даже самого умного и проницательного человека можно обмануть.

— Мицунари, — хмыкнул Киёмаса, ты сам-то понял, что сказал?

— Да с чего вы вообще ведете тут разговоры о каком-то доверии? Вы что, всерьез полагаете, что его светлость принимает решение исходя из того, доверяет он кому-то или нет? Да, обмануть можно кого угодно. Только вот я сильно сомневаюсь, что он позволит себя обмануть. В отличие от тебя, Мицунари, он прекрасно понимает, кто именно займет его место. И… — Ёсицугу коснулся рукой принесенных Мицунари листов, — он принимает меры.

— Меры?.. — Мицунари нахмурился. — О чем ты сейчас? Ты же сам говорил, что это забота Киёмасы о своем… будущем. В семье Токугава, надо полагать.

— Именно. Его светлость очень заботится о будущем Киёмасы, ты это верно подметил. И именно в семье Токугава.

— Мицунари! Я же говорил: Отани Ёсицугу все объяснит, — Киёмаса расхохотался.

— Пока, Киёмаса, мне ясно лишь только то, о чем я говорил.

Ёсицугу вздохнул и снова коснулся документа:

— Странно, что ты этого не заметил, Мицунари. То, что делает наш господин, — настолько просто и очевидно, что это даже тонкой игрой не назовешь. Он старается связать свою семью с Токугавой как можно более прочными узами. И, вероятнее всего, именно Иэясу его светлость назначит опекуном Хироимару в случае своей смерти. Или усыновит сына Иэясу. Потому что, Мицунари, убить того, кого тебе доверили защищать, особенно ребенка, — это верх низости. На такое мало кто способен пойти, а уж политик и умный человек точно не совершит такой ошибки. Потому что тогда ему начнут плевать вслед даже собственные вассалы.

— А что ему может помешать править страной от лица наследника его светлости? А потом, когда ребенок станет не нужен, попросту убрать его, не важно как. Отравить, устроить несчастный случай. Просто… отослать в дальние провинции и лишить даже надежды на власть?

— Вы все: ты, Мицунари, ты, Киёмаса, даже Масанори, — сказал Ёсицугу. — Поэтому о вашем будущем и заботятся.

— Ты знаешь, Ёсицугу… — Киёмаса задумчиво повертел чашку в руке, потом, словно внезапно вспомнив, зачем она нужна, наполнил ее, — Мицунари мне может не верить сколько угодно. И я ничего не могу сказать в этом плане о Токугаве Иэясу. Но Хидэтада честный и порядочный человек. В этом я уверен абсолютно. Он не даст в обиду господина Хирои. Он жизнь готов отдать за него, я это сам видел.

— А вот это, Киёмаса, действительно хорошие новости. И тем более ваш с ним «роман», пусть даже он существует только на бумаге, — очень хороший ход. Разрывать такие узы враждой не менее подло, чем предавать того, кого тебе доверили защищать. Это все гораздо сильнее, чем даже брачные соглашения. Если ты собрался править — о своей репутации нужно хорошо заботиться.

Мицунари молча протянул свою чашку Киёмасе. Тот усмехнулся и наполнил и ее тоже.

— Ээх… давненько я не видел пьяного Мицунари, — хихикнул Масанори и подставил свою чашу.

— Что? Меня тут вообще решили не замечать? — помахал рукой Ёсицугу.

— Ёсицугу… — Мицунари озабоченно посмотрел на него, — ты уверен?..

— В чем? В том, что я хочу как следует выпить? Абсолютно уверен. А если ты о том, что мне вредно, то я все равно скоро умру, так что — какая разница?

Киёмаса хмыкнул и снова погрузил ковшик в бадью. Плеснул в чашку Ёсицугу, а остальное заглотил одним махом.

— Во! А я что говорю? Сколько уже можно этих заумных разговоров? Давайте веселиться! — Масанори опустошил свою чащу с громким хлюпающим звуком и стукнул ею по полу.

— Танцевать хочу!

Киёмаса смерил его взглядом с головы до ног и криво улыбнулся:

— Ты у меня на берегу сходни видел?

— Видел, а что? — уголки губ Масанори тоже медленно поползли вверх, а в глазах заблестели крохотные огоньки.

Киёмаса кивнул, все также усмехаясь, и ткнул его в бок:

— Я тебя с них в воду спихну — ты даже моргнуть не успеешь!

— Что? Да ты не успеешь «один» сказать, как будешь с каппой обниматься!

— Карп тебя взасос поцелует, плавает тут один, с тебя размером!

Масанори вскочил на ноги и упер руки в бока. Киёмаса тоже поднялся, швырнул на пол ковшик, и тот покатился прямо к ногам Мицунари.

— Много болтаешь, братишка! — он буквально вытолкал Масанори за порог комнаты.

Мицунари, не торопясь, протянул руку и поднял с пола ковшик. Молча повертел его между пальцами, затем покачал головой:

— А я ведь надеялся, что с возрастом у них ума прибавится… хоть немного. На что я рассчитывал? С таким же успехом можно ожидать от южного ветра хорошей погоды.

— Хватит ныть, Мицунари. Они ушли, чтобы оставить нас вдвоем. То, что ты не стыдишься своих чувств, еще не значит, что они не смущают окружающих.

— Кого? Киёмасу? Масанори?.. Ёсицугу, ты… — Мицунари вдруг снова швырнул ковшик на пол, а затем неожиданно спокойно и твердо сказал: — Вот что. Завтра на рассвете ты переезжаешь в мое поместье.

— Почему это? — Ёсицугу посмотрел на пустую чашку печальным взглядом. — Мне и здесь совсем не плохо.

— Да потому что он тебя убьет.

— Киёмаса?

— Да.

— Что ж… не самый худший расклад, не находишь?

— …А его светлость прикажет ему совершить сэппуку. Это, по-твоему, тоже хороший расклад?

— Не прикажет. Вопреки слухам и домыслам, его светлость вовсе не выжил из ума.

Мицунари вздохнул. Снова поднял ковшик и аккуратно налил себе и Отани. И тихо произнес:

— Я очень хорошо понимаю, сколько сил ты вкладываешь в то, чтобы просто жить и дышать. Но ты сам говорил об этом, говорил весь вечер. Ты сейчас нужен, очень нужен его светлости, господину Хироимару, сестрам Адзаи и… — он сделал паузу и опустил глаза, — …мне.

Ёсицугу коснулся губами края чаши и прикрыл глаза. Потом осторожно и медленно, глоток за глотком осушил ее.

— Я думаю, Като все понимает не хуже тебя.

— Да, только его рука быстрее, чем его голова.

— Он не убьет меня. Я в этом абсолютно уверен. И ты не сомневайся. Я слишком хорошо его знаю. Теперь — не убьет. Но я завтра отдам приказ своим людям собираться и к закату буду у тебя, обещаю. Я ведь тебя и правда… в последний раз вижу, — сказал он и протянул пустую чашу Мицунари.

Киёмаса остановился возле сходней, развязал сандалии, снял их и таби[39] и повесил на куст. И зашлепал босыми ногами по влажным холодным доскам.

— Скользко… — протянул у него за спиной Масанори, также закинув обувь на ветки.

— А я что говорил? Идеально! — Киёмаса резко развернулся, но не успел напасть первым — руки Масанори уже вцепились ему в пояс.

— Ах, вот ты как! — рассмеялся он и толкнул брата грудью, стараясь удержаться на ногах. Масанори подставил ему подножку, но не удачно — там, где только что была нога Киёмасы, оказались скользкие доски. Масанори обиженно выдохнул и уперся головой Киёмасе в грудь. Тот обхватил его за плечи и рывком поднял вверх.

Потеряв опору под ногами, Масанори дернулся и ударил ребром ноги под колено противнику. И тут же получил удар в грудь, которым из легких вышибло весь воздух. Но одновременно с этим он почувствовал под ногами мокрое дерево. И, согнувшись, словно пытаясь прикрыть живот, изо всех сил боднул Киёмасу головой в грудину. Киёмаса захрипел и отступил, отпустив его на мгновение. Этого Масанори хватило, чтобы освободить руку. Он схватил брата за запястье и, выворачивая, резко дернул на себя. И тоже получил сильный удар в колено, однако руку не выпустил, также продолжая выкручивать запястье, а затем, понимая, что падает, увлек Киёмасу за собой. Тот постарался вывернуться, но тут же получил свободным кулаком в горло, под челюсть, и зарычал. Схватил противника за лицо и изо всех сил надавил на нос. Братья покатились к краю и оба едва не свалились в воду, но Масанори в последний момент вывернулся из-под тяжелого тела, так и не выпустив руку из захвата, и с победным воплем прыгнул сверху, заворачивая ее за спиной Киёмасы. И для надежности треснул локтем по затылку.

— Ну что? Легче? — он наклонился к поверженному противнику.

— Нет, — прорычал в доски Киёмаса и попытался достать Масанори ногой. Попал, но не сильно, и Масанори, хмыкнув, уперся пальцами босой ноги в щель между досками и столкнул Киёмасу вниз, выпустив его руку только в последний момент.

— А так? — осведомился он, когда голова брата показалась из воды.

Киёмаса ничего не ответил, молча выбрался обратно на мостки и сел, мотая головой и разбрасывая вокруг себя брызги. Потом опять зарычал и врезал кулаком по доскам так, что они хрустнули.

— Да ладно, в первый раз что ли? — самодовольно произнес Масанори.

— Заткнись.

— Если бы я дал себя победить, лучше бы было, что ли?

— Никакого долбанного ёкая ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет! — Киёмаса резко обернулся и снова двинул кулаком по доскам. — Я тренировался с ним утром! Я двигался, как протухшая на солнце черепаха! А он даже не заметил этого!

— Хорошо, если не заметил… — Масанори плюхнулся рядом и положил руку Киёмасе на плечо. Тот дернулся, но Масанори крепко сжал пальцами мокрую ткань.

— Ты не понимаешь. Мне никогда, слышишь? Никогда его уже не победить. Сколько бы ни тренировался, сколько бы ни оттачивал свое мастерство! Сотни, тысячи побед — что толку? Я проиграл ему. Проиграл окончательно. Навсегда. И ничего уже не исправить.

— Не все так плохо. Ты же слышал, что он говорил. Главная битва еще впереди. Что тебе мешает сойтись с ним на поле боя не как с воином, а как с генералом?

Киёмаса медленно повернул голову и стиснул пальцами пальцы Масанори на своем плече:

— Ворона на поле боя утешает лучше, чем ты, Масанори.

— Зато я тебя положил на лопатки и столкнул в воду, — рассмеялся Масанори.

Киёмаса снова замолчал, задумчиво глядя на отражение луны в воде. Пошевелил ногами, пуская волну, и полукруг луны пошел рябью, расплываясь на множество серебристых пятен.

— Как ты думаешь, его светлость действительно скоро покинет нас? — спросил он, не сводя глаз с этих блестящих чешуек.

Масанори задумался, потом тряхнул головой:

— Брось. Отани Ёсицугу прав. А чего ты хотел? Мы уже сами давно не юноши. Старики умирают, ничего с этим не поделать.

— Чего я хотел? Умереть я за него хотел! Но даже это у меня не вышло! На что я вообще годен?

— Эй, Тора! Вытри сопли! — Масанори отпустил плечо и еще раз с силой заехал Киёмасе по затылку. Тот даже не пошевелился.

— Вот что. Когда его светлость покинет этот мир — я последую за ним. Хочу, чтобы ты знал.

— Вот как… А господин Хироимару? Ты же слышал, что говорил Ёсицугу?

— Слышал. Ты останешься. И Мицунари останется. Будешь его слушать. И остановишь, если он начнет делать глупости.

Киёмаса закинул ноги на мостки, рывком вскочил и зашагал на берег. Остановился на мгновение возле куста, махнул рукой и двинулся по тропинке наверх.

— А кто мне скажет, что он глупости делает? А? Киёмаса? Кто? — закричал ему в спину Масанори. Потом тоже встал и направился следом, остановившись только, чтобы обуться.

Мицунари сразу обратил внимание, что на Киёмасе другая одежда. И едва заметно усмехнулся. Но от Киёмасы эта усмешка не укрылась. Он поставил на пол новую бадью, которую принес с собой, и, демонстративно кряхтя, уселся сам.

— Если бы ты знал, Мицунари, как полезны для здоровья ночные холодные ванны! Не желаешь?

— Прошу позволить мне отказаться от столь щедрого предложения.

— А давай его за руки и за ноги? А? Макнем, чтобы протрезвел?

— Я и так трезвый, — заметил Мицунари.

— Сейчас исправим, — Масанори принялся откупоривать новую бадью.

— Разве мы уже все выпили? — спросил Ёсицугу.

— А разве нет? Мы же тебя тут оставляли?! — удивленно вскинул брови Масанори.

Створка двери отъехала в сторону, и в комнату вошла совсем юная девушка с сямисэном[40].

— Вот ты брехло… — вытаращив глаза, возмутился Масанори, — девочек нету! А это кто? Мальчик что ли? Переодетый?

— Она будет нам петь, — кивнул на девушку Киёмаса и, повернувшись к Масанори, с добрейшей улыбкой проговорил: — Это младшая дочь моего главного вассала. Протянешь руки — оторву по локоть.

Глава 8

Юкинага отчаянно скучал. В отличие от Хидэтады, который явно был привычен к подобным мероприятиям и все то время, пока их отцы раскланивались и обменивались нескончаемыми приветствиями, сидел сбоку от господина Токугавы Иэясу с неизменно дружелюбной и вежливой улыбкой на лице.

Сначала обсуждали погоду. Потом — прогнозы на урожай в Канто и в Каи и давали друг другу полезные советы на этот счет. Дальше речь пошла о новинках столичной моды и о том, как продвигается восстановление Киото, и о здоровье Императора.

Когда начали беседовать о цветах — Юкинага едва не взвыл. Но тут же одернул себя — на самом деле то, что он слышал сейчас, должно было казаться изысканной музыкой для его ушей. Ведь ни господин Иэясу, ни отец не торопились перейти непосредственно к делу — к тому, что привело Асано в дом Токугавы. И это было превосходно. Это означало, что ссоры между ними нет, разногласий — тоже.

Юкинага был уверен, что отец начнет встречу с извинений, но ничуть не бывало. Перейдут ли они когда-нибудь к тому, ради чего собрались? Или этот разговор про цвет осенних бутонов бесконечен?

— Какой смысл обсуждать предмет, не видя его? — сказал наконец Иэясу. — Прошу вас, господин Нагамаса, не откажите мне в милости посетить мой небольшой садик. Я приказал, чтобы стол накрыли в беседке. Там свежий воздух, и это очень способствует пищеварению, что немаловажно в нашем с вами возрасте. Кроме того, Хидэтада приберег для меня немного западного вина и, я думаю, не станет возражать, если я разделю его с вами. Ты же не станешь, Хидэтада?

— Конечно, нет, отец! — Хидэтада улыбнулся еще светлее и дружелюбнее, хотя Юкинаге и так казалось, что дальше некуда. Создавалось ощущение, словно семья Токугава действительно принимает у себя близких друзей. Впрочем, в подобных играх Юкинага мало что понимал, поэтому просто повторял за отцом все, что тот делал.

— О… У меня нет слов для благодарности за такую огромную честь, господин Иэясу! Я давно мечтал побывать в настолько прекрасном и изысканном саду, как ваш! О ваших талантах в этой области ходят легенды.

— Нет нужды хвалить меня. Это целиком и полностью заслуга Хидэтады, — улыбнулся Иэясу, поднимаясь.

Хидэтада спустя миг после него тоже встал.

— Воспитание сына — полностью заслуга отца. — Нагамаса последовал их примеру, и все вышли на веранду. И, лишь спустившись по лестнице, Нагамаса склонился перед Иэясу до самой земли:

— Благодарю вас за то, что вы воспитали такого прекрасного сына.

— Я тоже очень благодарен вам. И очень рад, что наши мальчики подружились, — Иэясу поклонился в ответ.

Нагамаса выпрямился и покосился на Юкинагу, слегка прищурив глаза:

— Я бы хотел просить вас, господин Иэясу, чтобы Хидэтада приглядывал за моим сыном. Ваш сын умен не по годам, кроме того, Юкинаге было бы неплохо поучиться у него хорошим манерам.

— О, несомненно, Хидэтаде это общение тоже пойдет на пользу. И, полагаю, мальчикам не слишком интересно слушать стариковские разговоры, вы согласны со мной? — Иэясу повернулся в сторону беседки и махнул рукой: — Мы ведь можем вдвоем посидеть на мягких подушках и предаться отдыху души и тела? А юношам по сердцу более активные развлечения. Хидэтада явно едва не заснул, пока мы обсуждали цветы, верно?

— Я счастлив слышать любое слово из ваших уст, отец, — Хидэтада поклонился, — но не согласиться с вами не могу. Я хотел бы показать Юкинаге конюшню и тренировочную площадку, если на то будет ваша воля.

— Конечно, это великолепная идея! Вы согласны со мной, господин Нагамаса?

— Разумеется, — Нагамаса кивнул и повернулся к сыну: — Юкинага, отправляйся с Хидэтадой, развлекитесь как следует.

Юкинага только стоял и хлопал глазами. И это все? Он ожидал, что извинения будут простой формальностью, но не думал, что все закончится вот так, просто. И, когда почувствовал, что напряжение покинуло его окончательно, громко и шумно выдохнул. И тут же услышал смешок за спиной. Резко обернулся — Хидэтада улыбался все так же, и только сейчас Юкинага понял, что эта улыбка — искренняя. И что с самого начала Хидэтада прекрасно все знал и все это время пытался таким образом его ободрить и успокоить.

— Пойдем, я покажу тебе свою лучшую лошадь. И даже позволю сесть на нее, если у тебя получится.

Словно по молчаливому уговору они не касались темы, на которую сейчас могли беседовать их отцы. Хидэтада уже знал, насколько для отца важна эта встреча, и ничуть не удивился, что он и его гость уединились в беседке, — там было гораздо сложнее подслушать разговор. Хидэтаду терзало легкое беспокойство, но, давно привыкший доверять отцу, он не давал этому чувству превратиться в тревогу. Если будет нужно — ему все расскажут. А если нет — значит, лучше ему и не знать. Он внимательно перечитал свой договор с Като Киёмасой, уже без лишних эмоций, и понимал теперь, насколько далеко Токугава Иэясу заглядывает даже в мелочах. Между отцом и его светлостью шла сложная и напряженная игра. Впрочем, она ведь и не прекращалась ни на минуту, сколько Хидэтада вообще помнил себя.

«Ты уже взрослый, Хидэтада, — сказал ему отец. — И должен продолжать свой путь с открытыми глазами. Я знаю, как ты привязан к господину тайко и его сыну, и не корю тебя за это — это правильно и хорошо. Но не о них ты должен думать и даже не обо мне. Ты обязан думать о том, что произойдет, когда Хидэёси покинет этот мир. А это вопрос года, может быть, пары лет. Старая Обезьяна взвалила на себя очень тяжелый груз — спина человека не может нести его слишком долго. Достойного наследника он за это короткое время воспитать уже не успеет. Многие думают что власть — это площадка наверху смотровой башни. Но это ошибка. Площадка — это страна, а сама башня — правитель. Одна трещина, одна подгнившая балка — и все рухнет. Именно мне придется стать этой башней, хочу я этого или нет. А тебе — тебе нужно стать несущими балками. Как я уже сказал, одному человеку не под силу нести этот груз. Поэтому ты должен быть прочным и твердым как камень. Но это еще не все. Ты должен сам со временем стать горой, на которой люди построят свои дома и распашут поля. Башня — слишком непрочная конструкция».

Всю ночь Хидэтада думал над этими словами. И мысленно непрестанно благодарил отца за откровенность. О чем сейчас думает Юкинага? Может, о том же самом?

Хидэтада повернул голову и посмотрел на молча едущего рядом Асано. Они с этим человеком должны стать хорошими друзьями, это очень важный союз.

Юкинага поймал его взгляд и улыбнулся. Но тут же слегка смущенно отвел глаза:

— Как твоя рана?

Хидэтада едва успел прикусить кончик языка и не спросить в ответ: «А твоя?» — по скуле Юкинаги расплывался очень хорошо заметный и уже желтеющий синяк, а когда младший Асано садился на лошадь, Хидэтада заметил, что он бережет спину и левую ногу. Но сейчас был не самый подходящий момент для насмешек, поэтому Хидэтада слегка дернул головой и тоже улыбнулся:

— Отлично. Я не врал, говоря, что это всего лишь царапина, ну, почти не врал, — он рассмеялся. Сейчас он тоже почти не лгал.

— А знаешь, — задумчиво проговорил Юкинага, — я много думал о нашем с тобой поединке. Всю ночь думал. Если хочешь — я скажу тебе, в чем заключалась твоя ошибка. Твоя техника безупречна, ты в отличной форме и даже — быстрее меня. Полагаю, если бы мы сражались на турнире — ты выиграл бы без сомнений.

Хидэтада хмыкнул на эту явную лесть, а потом с недовольством в голосе произнес:

— Ты сказал: «ошибка». Про нее и говори. Есть множество людей, которые не поскупятся на похвалы. Но друзья ведь не для этого, так?

— Конечно, — Юкинага придержал лошадь, — но я вовсе и не думал тебя хвалить. Я имел в виду, что твое мастерство хорошо для турнира и несомненно зажгло бы огонь в сердцах юных девиц, но на войне тебя убьют. Причем одним из первых.

— Мы все же решили поспорить на эту тему, пусть хоть и задним числом? — рассмеялся Хидэтада.

Юкинага расхохотался:

— Зато теперь никто не посмеет назвать тебя лжецом.

— Ты говорил об ошибке, — напомнил Хидэтада. — Звучит так, словно она одна.

— Да, так и есть. Одна. Ты защищал свою жизнь, но при этом не хотел моей смерти.

— И это ошибка? Я уже говорил тебе: ты мне нравишься, ты мой друг.

— Хидэтада… как только желание убить тебя покинуло мое сердце — я опустил меч. Не обнажай меч, если у тебя нет намерения убить человека.

Хидэтада снова хмыкнул:

— Мудрые слова.

— Не смейся, я и сам только сейчас окончательно понял их смысл. Ты думаешь, я всю ночь только о тебе думал?

Они рассмеялись оба, однако Хидэтада быстро оборвал смех и нахмурился:

— Мой наставник говорит, что не нужно много ума, чтобы разрубить человека пополам, — достаточно широких плеч и острого клинка. А мой отец считает, что лучшая победа — это вообще не вступать в сражение.

— И как? Сильно помогли тебе эти мудрые наставления, когда я на тебя напал?

— В этом была моя вина.

— Это не важно. Есть вопросы, которые не решить словом. Будь господин Като на моем месте — тебя бы не спасли ни слова, ни искусство владения мечом. Если он взялся за меч — он убивает.

— Я… понял, о чем ты, — еще сильнее нахмурился Хидэтада, — иногда бывают случаи, что битвы не избежать.

— Именно. На симпатию к врагу у тебя будет полно времени, когда ты победишь. Оплачешь его, если он мертв, или протянешь руку, чтобы помочь подняться, если жив. На ненависть — тоже. Я ведь совершил не меньшую ошибку, вступая в поединок в ярости.

— Так что же мне делать?

Юкинага остановил коня, перекрывая Хидэтаде дорогу.

— Скажи мне: ты когда-нибудь кого-нибудь убивал?

— Нет… — Хидэтада смущенно потупился.

— Я так и думал, — на лице Юкинаги появилась та же легкая полуулыбка, от которой Хидэтаду едва не бросало в дрожь во время их поединка.

— Завтра с утра приготовь неброскую одежду и шляпу. Я тебя отведу в одно очень интересное место.

Юкинага появился с первыми проблесками рассвета. Хидэтада не любил так рано вставать, но его настолько разбирало любопытство, что он проснулся еще затемно, а к приходу товарища успел уже умыться и даже позавтракать.

Юкинага осмотрел его с ног до головы и махнул рукой:

— Пойдет. Главное, чтобы мы не выделялись на фоне остальных горожан: сплетни нам ни к чему.

— Надеюсь, мы не собираемся делать ничего противозаконного? Нападать на стражу, например? Или грабить торговцев сакэ? — спросил Хидэтада, стараясь придать своему голосу шутливый тон.

— Нет, конечно, все вполне законно. Но потерпи, сам все увидишь.

Хидэтада в свою очередь оглядел Юкинагу. Его одежда соответствовала статусу не бедного, но и не слишком знатного воина: синие, без рисунка хакама, хаори в цвет, но из более плотной и дорогой ткани, и широкая соломенная шляпа, не очень хорошо, но все же закрывающая лицо. Впрочем, как понял Хидэтада, шляпа нужна была, чтобы закрыть не лицо, а прическу, которая бы моментально выдала их обоих. Через плечо Юкинага перекинул чехол для боккэнов[41] и, судя по всему, не пустой. Интересно, это часть маскировки, чтобы они выглядели, как юноши, спешащие в додзё[42] к наставнику, или предполагается пустить их в ход? Впрочем, не было смысла гадать: Юкинага сказал, что вскоре он сам все поймет. И Хидэтада без колебаний последовал за ним.

Они покинули центральные кварталы и вышли на окраину города, где Хидэтада ни разу прежде не бывал. В столице ему несколько раз доводилось посещать такие места — он раздавал деньги беднякам перед праздниками. Многие, не желая себя утруждать, просто подавали милостыню нищим возле храмов, но Хидэтада знал, что эти люди вовсе не нуждаются. Просто они лентяи-попрошайки, которые не желают работать настолько, что даже страх быть выпоротыми их не останавливает. Да, интересно выходит: ленивые зарабатывают на чужой лени.

Хидэтада улыбнулся свои мыслям и подумал, что если бы знал, куда они идут, то взял бы с собой побольше мелких денег. Перед предстоящей свадьбой нельзя упускать ни одной возможности призвать милость богов.

Он на мгновение замешкался, остановившись возле одного из домов. Строение действительно было занятным — словно части разных построек взяли и склеили между собой. Дом не был ветхим, но строили его явно из остатков построек более состоятельных людей. Высокий порог этого сооружения вообще был резным и из хорошего дерева — возможно, хозяева дома его украли, но, вероятнее всего, подобрали на свалке.

— Подожди немного, я сейчас, — Хидэтада отошел за угол узкой улицы, вытащил монету в один рё[43] и осторожно просунул в щель между балками. Услышал, как она стукнула и отскочила от пола. И быстро зашагал по улице, посмеиваясь и представляя, как удивятся хозяева дома, когда ее найдут.

Вскоре домики закончились, и друзья вышли к высоким крепким воротам. Юкинага остановился и пнул по ним ногой.

— Эй, открывайте, — закричал он.

И Хидэтада, наконец, понял, куда они пришли.

— Тюрьма? Ты что же, хочешь, чтобы я казнил преступника? — криво усмехнулся он.

— А, вовсе нет, — Юкинага поднял руку, — все еще интереснее, не торопись.

Створки ворот распахнулись, и навстречу им вышел человек. Судя по рисунку на его хаори — начальник охраны.

— Заходите, благородные господа, заходите, — забормотал он, низко кланяясь и пропуская их вперед.

Хидэтада прошел первым, с любопытством косясь на постоянно кланяющегося человека. Или Юкинага все подготовил заранее, или его здесь хорошо знали.

Двое стражников закрыли ворота за их спиной, и начальник охраны махнул им, указывая на низкое строение в глубине широкого двора.

— Ведите, — скомандовал он и повернулся к Хидэтаде и его спутнику. И разулыбался во весь рот: — Вам сегодня очень повезло, господин, очень повезло. Не какой-нибудь грязный разбойник, настоящий воин, самурай.

Стражники тем временем подошли не к дверям здания, а к стене и, взяв длинные крюки, подняли решетку.

«Яма», — догадался Хидэтада. И, словно в ответ на его мысли, до него донеслись крики и грязная ругань.

Один из стражников взял прислоненную к стене лестницу и сунул в яму. И оба, наклонившись, выставили вперед копья.

— Ты! Мумэй! Выходи! — стражник ткнул копьем куда-то вглубь. И, спустя некоторое время, над ямой показалась лохматая голова. Стражники схватили появившегося человека под мышки, выдернули из ямы и закрыли решетку, держа у его горла наконечники копий. Затем, снова подхватив преступника под мышки, поволокли по земле.

— О… — довольно произнес Юкинага, — похоже, и правда воин. Тебе на самом деле повезло. Мне в первый раз достался грабитель и мародер, который и копья толком держать не умел.

Хидэтада сглотнул застрявший в горле кисловатый комок. Он понял, зачем Юкинага привел его сюда. И зачем взял деревянные мечи.

— А ты… Сколько лет тебе было тогда?.. — прочистив горло, с нарочитой небрежностью поинтересовался он.

— Мне было четырнадцать, когда господин Като привел меня в такое же место. В Киото. Но и здесь ничуть не хуже, я проверял, — Юкинага рассмеялся. — Правда, в прошлый раз троих пришлось зарубить, прежде чем я хотя бы разогрелся. Так что цени — можно сказать, от сердца открываю.

Юкинага приблизился к распростертому на земле грязному, с отросшими спутанными волосами и всклокоченной бородой человеку. Тот действительно был сложен, как воин, а так как из одежды на нем было лишь что-то, в чем смутно угадывались штаны, то Хидэтада мог оценить, что еще совсем недавно этот человек был в очень хорошей форме.

— Как твое имя, ронин? — Юкинага ткнул лежащего в шею ногой.

Преступник поднял голову и оскалил рот в усмешке, показав дыру на месте выбитых передних зубов:

— Мумэй.

— Встань, — Юкинага достал из чехла боккэн и бросил его на землю, — ты будешь сражаться. Поэтому назови свое имя.

— Зачем имя мертвецу? — ронин встал на колени, взял боккэн и повертел в руках.

— И с чего ты взял, парень, что я буду сражаться?

Один из стражников молча ударил его ногой в живот. Ронин согнулся пополам и хрипло расхохотался:

— Все эти приличия покойнику тоже ни к чему.

Юкинага повернулся к начальнику стражи:

— В чем вина этого человека?

— Грабеж, убийство, изнасилование, поджог. Обычное дело, — снова поклонился тот.

— Приговор уже вынесен?

— Да, господин. Его должны были казнить сегодня на рассвете.

— Видишь, и тебе тоже повезло! — сказал Юкинага ронину. — А сражаться ты будешь, потому что лучше погибнуть от меча, как воин, чем висеть на кресте, как обычный вор.

— Это правда, — ронин провел рукой по дереву и вновь расхохотался: — Ты мне предлагаешь сражаться этим? Палкой? Похоже, ты не держал в руке ничего тверже собственного члена.

Стражник снова занес ногу для удара, но Юкинага остановил его жестом.

— Ты будешь сражаться не со мной. С ним, — он указал на Хидэтаду. — И знай, что тебе оказана великая честь. Твою жизнь отнимет господин Токугава Хидэтада.

— Вот оно что… — ронин прикрыл глаза и опустил голову. — Ты прав, юноша… мне очень, очень повезло. Мое имя — Тагари Цукэру. Пусть все запомнят это имя. Имя моего господина — Ходзё Удзимаса. — Он перехватил боккэн и с места прыгнул вперед:

— И мне достаточно палки, чтобы раскроить череп щенку проклятого тануки.

Начальник стражи шагнул было к нему.

— Взя… — но договорить он не успел — кончик меча Юкинаги коснулся его горла.

— Не вмешиваться.

Начальник поднял руку, останавливая стражников, и судорожно сглотнул. Растопыренные пальцы на его вытянутой руке дрожали.

«— Вы мертвы, молодой господин.

Хидэтада ощутил, как гладкое дерево скользнуло по его шее. И вздохнул.

— Еще раз.

— Сколько раз мне это делать? Я только и делаю, что вынимаю меч из ножен и убираю обратно!

— До тех пор, пока это не спасет вашу жизнь».

Клинок сверкнул в воздухе и взметнулся вверх за мгновение до того, как боккэн вплотную приблизился к шее Хидэтады, но деревянный меч смог лишь скользнуть по подставленному лезвию. Хидэтада ушел в сторону, едва не вывернув руку — настолько силен был нанесенный ронином удар. Не успей он — валялся бы уже на земле с раздробленной на куски челюстью и сломанной шеей.

…Сколько раз он уже должен кланяться в ноги наставнику Мунэнори? За мучительные и казавшиеся совершенно бессмысленными часы? Впрочем, он был ребенком и мало что понимал.

…И сейчас он все еще учится. Только цена плохо усвоенного урока — смерть.

Хидэтада вновь выбросил руку вперед и вверх, на этот раз защищаясь от прямого удара в голову. Боккэн опять скользнул вдоль клинка и с такой силой врезался в цубу, что руки, сжимающие рукоять, онемели и Хидэтада едва не выпустил оружие.

«Это маневр. Это был маневр. Обман. Стратегия», — Хидэтада дернул головой, едва не пропустив удар в правое плечо. До чего же быстро двигается этот человек. И наносит удары так, чтобы меч противника лишь плашмя соприкасался с боккэном. И его цель — выбить оружие или повредить руки, голову, ноги… Хидэтада слегка улыбнулся, понимая, что тело можно не защищать: деревянный меч не сможет серьезно ему навредить.

И, сконцентрировавшись на защите головы, слишком поздно заметил прямой колющий удар в грудь. Отшатнулся назад и, потеряв равновесие, только и успел, что отбить удар вскользь.

Юкинага шагнул к сражающимся, занося меч. Но слегка нахмурился и опустил его. На лице ронина Тагари Цукэру усмешка превратилась в оскал, он рванулся вперед и… Хидэтада едва коснулся левой рукой земли, оттолкнулся от нее и, твердо встав на ноги, опять взялся за меч обеими руками. Скорость. Противник очень быстрый, слишком быстрый для обычного воина. Кто он такой? Впрочем, это сейчас значения не имело. Хидэтада стоял, уперев ноги в землю, словно врастая в нее корнями, и выставил клинок в базовую стойку, медленно поднимая вверх. И в последний момент, когда боккэн уже почти коснулся его колена, изменил угол удара и резко опустил руки вниз, рассекая деревянный меч на две части. И обратным ударом повел вверх.

Отрубленная кисть ронина шлепнулась на землю рядом с куском дерева. А он сам, наклонив голову, с досадным удивлением смотрел на глубокую рубленую рану на животе. И, постояв так несколько мгновений, медленно опустился на колени.

— А ты… неплох, маленький тануки… — он оперся целой рукой о землю и хрипло рассмеялся: — Не мой… сегодня ветер…

Хидэтада опустил меч, тяжело дыша. Юкинага подошел сзади и хлопнул его по плечу:

— Молодец. Я, конечно, хотел посмотреть на красивый бой, но ты правильно поступил, не став играть с таким сильным противником.

Начальник стражи словно очнулся от ступора. Он открыл рот, потом снова закрыл — подбородок его дрожал.

— Вы! — он ткнул рукой в охранников. — Этого! На крест! Пусть висит, пока не подохнет, проклятое отродье!

— Нет! — Хидэтада вскинул руку в запрещающем жесте. — Не трогать.

Он подошел к ронину, чей смех уже перешел в булькающий кашель, схватил за грязные спутанные волосы и задрал его голову вверх. И нанес один удар по горлу, затем сразу же второй, сзади, отсекая голову. Подождал, пока тело упадет, и аккуратно положил ее рядом. И повернулся к начальнику стражи:

— Пусть его погребут как подобает. Вот.

Он вытащил не глядя несколько монет и бросил их на землю. И, больше не оборачиваясь, зашагал к воротам тюрьмы.

Юкинага догнал его уже на дороге.

— Хоть меч вытри, — посоветовал он и хлопнул Хидэтаду по руке.

— Сейчас… — Хидэтада остановился и, подняв меч, стал рассматривать его, словно видел в первый раз.

— Вот, возьми, — Юкинага протянул ему тряпку, в которую были завернуты боккэны.

Хидэтада, не говоря ни слова, взял ее, тщательно протер клинок, повертев его во все стороны, чтобы не осталось ни следа крови, и также молча убрал меч в ножны.

— Да что с тобой? Тебе разве не понравилось?

— У него была палка. Просто палка… — Хидэтада старательно не смотрел на товарища.

— А я что тебе говорил? Но ты и правда молодец. Правильно решил все закончить одним мощным ударом. Никогда нельзя недооценивать врага. Чем быстрее ты убил — тем меньше шансов быть убитым самому.

— Я хочу побыть один. Подумать. Прошу извинить меня, Юкинага, — попросил Хидэтада, все-таки поворачиваясь к нему.

— Ну уж нет! — рассмеялся Юкинага. — Брось. Думаешь, я не понимаю? Меня в первый раз тоже трясло и вообще чуть не стошнило! Мы сейчас пойдем в одно очень хорошее место. Первое лекарство в таких случаях — сакэ. Второе — милая девушка, которая выполнит любые твои желания.

Юкинага крепко взял Хидэтаду за плечо и двинулся вперед по дороге, увлекая товарища за собой.

Хидэтада осторожно убрал руки девушки со своих плеч.

— Все, довольно, лучше станцуй мне еще… только налей сначала. — Он наклонился, беря в руки чашечку, и слегка покачнулся. Тонкие пальчики скользнули по его запястью, когда девушка брала чашечку. Он отдернул руку несколько поспешно и поймал ее недоуменный, слегка расстроенный взгляд. И виновато улыбнулся:

— Прости… Я не помню, как тебя зовут…

— Умэнохана, господин.

— Это… правда твое имя?

— Так меня зовут… — она опустила глаза.

Хидэтада коснулся ее длинного рукава:

— Не надо обижаться на меня. Ты красивая, ты очень красивая. И это имя подходит тебе. Не так часто можно увидеть цветок сливы в середине осени. Удачный сегодня день для меня.

— Благодарю, мой господин, — волосы девушки заструились по ее плечам, когда она коснулась лбом его коленей.

— Не надо… просто танцуй. Я хочу смотреть на нежные розовые лепестки и думать, что лето не кончилось, а только начинается.

Юкинага давно ушел, увлекая за собой совсем юную девочку. Она смеялась в такт его смеху и обнимала его волнами сиреневого шелка, и Хидэтада только с улыбкой посмотрел им вслед — даже если бы и хотел что-то сказать, то не смог бы: почти сорвал голос, когда они пели. Сейчас, за те часы плавной тишины, нарушаемой только легким шелестом подола кимоно Умэноханы по полу, он снова обрел и голос, и ясность сознания.

…А может, девушка просто устала для него танцевать?

— Если ты устала, то спой. Или просто посиди, а я посмотрю на тебя.

— Нет, что вы! Я вовсе не устала, мой господин!

Розово-лиловый вихрь взметнулся вверх. Хидэтада вытер рукавом зачем-то подступившие слезы и поднес чашечку к губам.

…Она была очень похожа на госпожу Ого… Может, именно поэтому Хидэтада не нашел в себе сил даже прикоснуться к ее гладкой коже?..

Город встретил его ранними сумерками. Двери домов уже были задвинуты, чтобы не выпускать тепло, и сквозь тонкую бумагу просвечивали оранжевые пятна очагов и светильников и призрачные тени, скользящие между ними. Спускаясь вниз, Хидэтада оказался со всех сторон окружен мерцающими теплыми квадратиками. Остановившись возле одного из домов, он заглянул за изгородь. Женщина несла ведро с водой, придерживая руками передник, в котором что-то лежало. Она остановилась возле входа, поставила ведро, поправила платок на голове и, приоткрыв дверь, ловко прошмыгнула внутрь. Служанка? Младшая дочь? Невестка? Хидэтада хмыкнул, прикрыв рукой рот. И подумал, что за каждым из этих оранжевых пятен скрывается чья-то жизнь. Он представил, как эта девушка, жена старшего сына, выкладывает из передника тщательно вымытые белые сосульки дайкона, а пожилая женщина с нахмуренными бровями перебирает их, соскабливая ногтем несуществующую грязь.

Интересно, угадал он или нет? Хидэтада, улыбаясь, пошел дальше и внезапно остановился. Огни вдруг закружились вокруг него: он словно погрузился с головой в землю и, проваливаясь все глубже, увидел над собой огни, сотни огней, складывающихся в причудливый узор.

«Улицы…», — догадался он. А вот это, самое яркое пятно в центре — Осакский замок. Совсем близко — протяни руку и коснешься сводчатой крыши или фонаря в саду. Он протянул руку, чтобы дотронуться до ярких квадратиков окон, и внезапно отдернул ее в ужасе — ему показалось, что он сейчас порвет тонкую бумагу и выпустит скрытое за ней пламя на свободу. И огонь охватит и крышу, и сад. И узор улиц в ответ тоже полыхнет волной пламени.

Он вскрикнул и очнулся, ощутив под лопатками холод осенней земли. Сел и огляделся по сторонам. Оранжевые квадратики все также уютно мерцали. И он подумал внезапно, что приложит все возможные силы, чтобы огонь нес в эти дома лишь покой и свет. И чтобы самой большой бедой в жизни девушки с ведром было то, что ее отчитает свекровь за плохо вымытый дайкон.

Хидэтада поднялся, отряхнулся и посмотрел вверх, определяя по созвездиям, где запад, а где север. Постоял, подумал немного и решительно отправился на запад, в сторону замка.

Уже подходя к дому госпожи Ого, он остановился и задумчиво почесал затылок. Где же среди ночи, осенью, найти подходящие цветы? Цветочные лавки закрыты так поздно, да и улицы, где можно было хотя бы попытаться разбудить хозяев, он уже прошел. Хидэтада осмотрелся по сторонам. И его осенило. Тут ведь кругом сады! А в них — в них полно цветов, и наверняка найдется что-нибудь подходящее. Он свернул с центральной улицы в тень деревьев и прошелся вдоль одной из оград, пытаясь вспомнить, чье это поместье. Но решил, что это не важно, от хозяина явно не убудет, если взять немного цветов. Вот он сам бы, например, только порадовался, если бы кто-то нашел цветы в его саду достойными того, чтобы подарить своей возлюбленной. И, не колеблясь больше, Хидэтада подпрыгнул, подтянулся на руках и перемахнул через ограждение. Приземлившись с обратной стороны ограды, он присел и осмотрелся. Было тихо, и он, слегка пригнувшись и стараясь не шуршать галечником тропинки, двинулся вперед.

Яркие пурпурные шары георгинов он обнаружил около пруда с декоративным водопадом. Подошел поближе, стараясь держаться тени деревьев, потрогал цветы и решил, что они достаточно хороши. Присел, снова потрогал жесткие стебли и пожалел мысленно, что он не в своей обычной одежде — обычно у него всегда был с собой небольшой нож. Нащупав рукоять вакидзаси[44], он вынул меч и осторожно начал срезать цветы, один за одним.

— Кто здесь? — внезапно услышал он окрик за спиной и подскочил от неожиданности. И увидел в десяти шагах от себя пожилого мужчину, хорошо освещенного луной. Как, как он, Хидэтада, мог его не заметить?! Кто это? Садовник? Охранник? Оружия при нем не было. Хидэтада поднял руку, призывая человека к спокойствию и желая объясниться, но тот внезапно ломанулся в самую гущу кустарника.

— Тревога! Разбойники! Нападение! — раздались истошные крики.

Хидэтада замер на мгновение, а потом, убрав меч в ножны, подхватил срезанные цветы и кинулся обратно, к изгороди.

В саду поднялся шум и замелькали огни.

— Вон он! Там! — услышал Хидэтада. И, зажав стебли в зубах, начал карабкаться через ограду. С этой стороны стена оказалась немного выше. Хидэтада уперся ногами, так, чтобы не мешали мечи, и одним движением забрался наверх. Огляделся и представил, как его хорошо видно в лунном свете. Что же, остается надеяться лишь на то, что преследователи не сумеют рассмотреть его достаточно хорошо. Он спрыгнул вниз и бросился бежать по улице. До дома госпожи Ого отсюда было совсем недалеко.

Дыхание сбилось от быстрого бега. Но шума он больше не слышал: или ему удалось оторваться от погони, или охрана поместья вообще не стала его преследовать, удостоверившись, что он покинул сад. Если так — то он бы на месте хозяина примерно наказал подобных охранников. А если бы он и вправду оказался убийцей?

Хмель из головы почти выветрился, пока он бежал. И мысль наведаться к госпоже Ого уже не казалась Хидэтаде настолько хорошей. Но — не отступать же, когда почти достиг цели? Это было бы совсем глупо. Хидэтада остановился возле стены, окружающей дом и садик госпожи. А если она спит? Что же, тогда он просто положит цветы в ее комнату и уйдет. Так будет лучше всего.

Хидэтада усмехнулся, понимая, что ему снова предстоит брать штурмом стену ограды. Но попадаться на глаза охране и слугам госпожи Ого — не самая лучшая мысль. Он остановился и отдышался. Еще не хватало, чтобы его поймали в этом саду.

Го очень нравились осенние ночи. Когда можно лежать в постели, слегка приоткрыв створку окна и вдыхать ароматный прохладный воздух. Теплое одеяло защищало ее от сквозняков, и светившая в щель луна мягким серебром украшала спальню, придавая обычным предметам таинственный и сказочный вид. Вот, например, бабочка на заколке. Тени деревьев так причудливо играют отблеском украшающих ее камней, что кажется: она трепещет крылышками и вот-вот сорвется вверх по лунному лучу. Го проследила взглядом траекторию ее возможного полета и — внезапно лунный луч исчез. Го чуть было не вскочила от неожиданности — темная тень на фоне затянутых тонкой бумагой окон полностью заслонила лунный свет. Крикнуть? Позвать на помощь? Нет, если это убийца — он успеет раньше, чем стража, а если вор — лучше будет потерять драгоценные заколки, чем жизнь. Го прикрыла глаза, чтобы видеть из-под опущенных ресниц, и осторожно высунула руку из-под одеяла. Нащупала свой танто и тихо подтянула его к себе, крепко обхватив пальцами рукоять.

Створка окна отъехала в сторону, и в щели показалась рука, сжимающая букет темных пурпурных георгинов. Го отпустила рукоять и облегченно рассмеялась.

— Вы… Я вас разбудил, госпожа?.. — Хидэтада, отодвинув створку до конца, шагнул с балкона в комнату и опустился на колени: — Прошу… простить меня.

— Вы еще и напугали меня, господин Хидэтада, — тихо проговорила Го и поднесла ладонь к губам, призывая говорить тише.

— Простите… я вовсе не хотел… госпожа… — Хидэтада низко нагнулся, продолжая держать цветы в руке, и, словно внезапно вспомнив о них, выпрямился и протянул их девушке.

Го выбралась из-под складок одеяла и присела рядом, взяв его за руку.

— Вы… вы такой трогательный и милый, господин Хидэтада, — она вновь тихо рассмеялась, но, рассмотрев юношу, нахмурилась:

— У вас такой потрепанный вид. И ветки в волосах! — Го протянула руку и начала легкими движениями отряхивать его волосы. — Где и как вы добывали эти цветы?

— Я бился за них с драконом, охраняющим сад, где растут цветы, дарующие вечную любовь. Это опасный дар, поэтому дракон пожирает всех, кто приближается к этому саду. Но я храбро бился, и он удовлетворился моей шляпой! — Хидэтада с новым поклоном все же вручил Го букет.

Го, не выдержав, все же расхохоталась, но тут же зажала ладонью рот.

— Подождите, я сейчас, принесу чай. Или, может быть, вам согреть сакэ?

— Нет, благодарю вас, госпожа, сакэ не нужно. Я его и так сегодня выпил… более чем достаточно. И чая тоже не надо. Я сейчас уйду и больше не буду мешать вашему сну.

— Ну уж нет. Вы что же, пришли лишь за тем, чтобы меня напугать?

— Что вы! Нет! — Хидэтада протянул к ней руку, но тут же отдернул. — Я… даже в мыслях у меня подобного не было! Мне очень неловко… я ввалился к вам ночью… в таком виде…

Хидэтада смущенно опустил глаза и попытался расправить складки на хакама.

— Давайте я вам помогу. И не корите себя — вы восхитительны. И невероятно романтичны. Благодарю вас за цветы. Вы ведь сражались за них! — сказала она, улыбаясь. — И рассказываете прекрасные сказки. Хотя, признаю, свидания у нас с вами немного странные.

— Да уж… — Хидэтада потер щеку, — я должен был стоять на балконе и читать вам стихи, наблюдая за вашей тенью в лунном свете. А я сижу у вас в комнате, и вы вытаскиваете ветки из моих волос. Но я могу выйти и сделать все по правилам!

— Что вы! — Го вновь взяла его за руку, словно останавливая. — Я ведь не юная девушка, краснеющая от мужского взгляда так, что это видно даже под слоем белил. Я дважды была замужем… — Ее лицо вдруг стало серьезным, и она прикрыла его рукавом:

— Простите, господин Хидэтада, мне… не стоило об этом упоминать.

— Нет, почему же… — Хидэтада растеряно заморгал, но тут же улыбнулся: — Это не важно, совсем не важно! Даже самая юная красавица будет казаться рядом с вами мокрой взъерошенной вороной. Да и я тоже был женат. Правда, моей супруге было всего шесть лет… А мне — двенадцать… Наверное, это не считается?

Го склонилась совсем низко, не отводя руку от лица:

— Я не об этом… я хотела сказать… никто и никогда так за мной не ухаживал… простите… — ее плечи дернулись.

— Потому что никто и никогда вас не любил так, как я, госпожа, — Хидэтада все-таки коснулся рукой ее волос. Я считаю часы до того дня, когда мы с вами сможем обменяться клятвами и испить из своих чаш.

Го стремительно подалась вперед и обвила его шею руками:

— Господин Хидэтада… — прошептала она ему в самое ухо.

Хидэтада замер, тело словно окаменело. Да, госпожа Ого уже обнимала его… но… не в такой момент и не в такой обстановке. Сердце застучало гулко и бешено, он ощутил самой сутью своей запах ее волос и, не сдержавшись, поднял непослушную руку и провел ладонью по ее затылку. И снова отдернул, резко убрав за спину.

Го медленно отстранилась и провела пальцами по его лицу. По щеке, носу, губам. Хидэтада тихо вздохнул и, перехватив ее руку, задержал возле своих губ.

— Нити лунного шелка нежнее

Чем яблони лепестки

Но нежнее тонкого шелка руки любимой.

Го улыбнулась и, убрав пальцы от губ юноши, взяла его за запястье и потянула к себе раскрытую ладонь:

— Крепка и тверда сталь клинка

Но сильней и надежней

Возлюбленного ладонь.

Она прижалась щекой к его руке на мгновение и неторопливо, словно нехотя отпустила запястье:

— Мне все же стоит сходить за чаем. Вы выглядите усталым. Похоже, и правда, бились с драконом.

— Нет, не нужно! — Хидэтада внезапно испугался, что если перестанет видеть девушку, то она исчезнет, как лунный призрак. И поразился ее проницательности.

— А ведь вы правы… я действительно сражался сегодня… если это можно назвать таким героическим словом. Только в этой сказке я вовсе не был героем… — он опустил голову.

— Вы сражались? Вот оно что… Вы не ранены? — Го взволнованно стала его оглядывать.

— Нет, госпожа, совсем нет. Это не стоит вашего беспокойства. Я… я сегодня убил человека.

— Вот оно что… Но я уверена, что это был злой, плохой человек. Иначе и быть не может.

Хидэтада покачал головой:

— Да, в этом вы правы. Мятежник, убийца и насильник.

— Тогда вы — без сомнения герой, господин Хидэтада.

— Вовсе нет, — Хидэтада поднял руку. — Нет в этом деянии ничего достойного. Я не спас чью-то жизнь, не схватил разбойника… у него даже оружия не было. Деревяшка, тренировочный меч.

Го взяла его руки в свои и посмотрела пристально в глаза:

— Расскажите мне, господин Хидэтада, расскажите, как все было.

Травяной отвар пах резко и одуряюще. Казалось, вся комната наполнилась и даже пропиталась этим запахом, несмотря на то что все створки дверей были распахнуты настежь, так как Ёсицугу жаловался на духоту. Но даже свежий ночной ветер не мог справиться с этим пряным ароматом, который, казалось, пробирал до самых костей. Мицунари ненавидел это запах всей душой. С тех пор, как почувствовал его в первый раз.

Лаванда. И пион. Эти цветы не росли у него в саду. Он не хотел лишний раз нарушать покой своей души. Ему необходим ясный разум и чистое сердце.

Слегка наклонившись, он протянул чашку Ёсицугу, и тот взял ее обеими руками, поблагодарив легким поклоном.

От его одежд тоже пахло лавандой. Но теперь даже она не могла заглушить другой, пока еще еле уловимый, но все равно уже различимый запах.

Мицунари сжал зубы до боли. И отвернулся. Поднял голову, якобы глядя на едва различимую светлую полоску в небе, и широко раскрыл глаза, чтобы из них не вытекли скопившиеся слезы.

— Не скрипи зубами. Думаешь, я не слышу? — Ёсицугу коснулся чаши губами и отставил ее в сторону.

— Эта дрянь давно не помогает. Прикажи, чтобы принесли сакэ.

Мицунари медленно повернулся, посмотрел на чашку и заставил себя взглянуть Ёсицугу в глаза.

— Нет, — медленно выдохнул он.

— Почему? Я говорил тебе не раз, что хуже мне все равно уже не будет.

— Потому, что я не хочу, чтобы ты убивал и свой разум тоже! — глаза Мицунари сверкнули, верхняя губа дернулась, обнажая зубы.

Из-под белой повязки на лице Ёсицугу раздался скрипящий шелест, и его плечи затряслись.

— Вот таким ты мне нравишься куда больше, господин Исида.

Мицунари ничего не ответил, только снова отвел взгляд в сторону.

— Ты зря злишься на Като. Ведь это благодаря ему я здесь. Парню Токугавы самому бы и в голову не пришло меня пригласить. А я… я хочу в последний раз увидеть малышку Го. Надеюсь, хоть этот брак принесет ей счастье, — произнес Ёсицугу.

— Ты же сам знаешь, как я отношусь к этому браку. Но если Токугавы будут…

— Брось, Мицунари. Никаких «если». Лучше сделай так, чтобы я смог на свадьбе найти время и место, чтобы повидать девочек наедине. Тятя ведь не может пропустить свадьбу сестры, так?

— Так… — как эхо отозвался Мицунари, задумавшись. Потом повернулся вполоборота и постучал пальцами по татами[45]. — Насчет Го я подумаю, а вот что касается Тяти… боюсь, это невозможно. Ее повсюду сопровождают доверенные служанки его светлости. Сам понимаешь, после этих слухов…

— …И этих казней… — Ёсицугу хмыкнул, но сделал вид что закашлялся.

— А что было делать?! Думаешь, мне это было по нраву?! — вскинулся Мицунари. — Но если не пресечь сплетню в зародыше, то…

— …То потом ее уже за хвост не поймаешь, так? Брось, не говори ерунды. Еще не хватало мне осуждать его светлость и его решения. Я бы тоже приказал казнить всю смену стражи. Потому что в следующий раз они прохлопают не наглеца с углем, а убийцу с мечом. Но слухи — они на то и слухи. Что было бы, если бы надпись на стене, повествующую о том, что его светлость не отец своему сыну, просто стерли? Об этом досадном инциденте поговорили бы в замке и забыли. А так что? Раз такая жесткость, значит, господин кампаку и правда что-то скрывает. Или… сам сомневается. Разве нет, Мицунари? А ты сам как думаешь? Его светлость действительно отец Хироимару?

— Что?.. — Мицунари от неожиданности икнул и вытаращил глаза. — Т-ты… как…

Тело Ёсицугу задергалось, словно в конвульсиях. И хриплый булькающий хохот вырвался из его горла.

— Ты бы видел себя сейчас, Мицунари, ты бы видел! — он согнулся и закрыл лицо руками.

— Это была очень плохая шутка.

— А я и не шутил, — Ёсицугу резко перестал смеяться и положил руку на колено Мицунари. — Я серьезно. Ты уверен? Ты же сам понимаешь, как это важно.

— Абсолютно, — Мицунари коротко кивнул.

— И основания твоей уверенности?..

Мицунари наморщил лоб и, слегка сжав руку Ёсицугу, наклонился к нему. И заговорил, тихо и уверенно:

— Накануне того дня, когда я узнал о том, что Тятя снова в тягости, мне приснился сон. Наш… бывший господин держал в руках дитя и протягивал мне. Я узнал умершего малыша Цурумацу. Он просил позаботиться о нем. Когда я проснулся, то сразу отправился к Тяте, чтобы рассказать ей о своем сне и сопроводить в храм, чтобы вознести молитву за душу ее сына. Но она расплакалась и сказала, что снова ждет ребенка. И теперь точно знает, что это будет мальчик.

— …Хм… Мицунари… ты рассказывал об этом его светлости?

— Да, конечно, а что?

— Да так, ничего… я бы на его месте казнил тебя просто так, на всякий случай, — Ёсицугу снова хмыкнул.

— Это еще не все… — Мицунари покачал головой, — через несколько дней после того, как неизвестный злоумышленник написал порочащие Тятю слова на стене, господину Хидэёси также приснился сон. К нему приходила госпожа Оити и тоже просила позаботиться о ее дочерях и внуке. Его светлость плакал, когда рассказывал мне об этом. Он до сих пор не может простить себе, что не смог спасти госпожу.

— Ему следовало отправить меня, а не Киёмасу… — Ёсицугу пошарил свободной рукой вокруг и нащупал чашку. Захватил ее ладонью и приподнял. Мицунари было дернулся, чтобы помочь, но тут же осекся.

— Я сам. — Ёсицугу, отодвинув скрывающую лицо ткань, поднес чашку к губам. И осушил в несколько быстрых глотков. — Какая мерзость… Мицунари, может все-таки сакэ? Давай не будем портить такой хороший вечер отвратительным чаем?

— Хорошо, — вздохнул Мицунари, — я сейчас распоряжусь. Пусть его согреют, и я выпью с тобой. Ты доволен моим ответом?

— Да. Главное — чтобы у его светлости не возникло и тени сомнений, ты меня понимаешь?

— Конечно, понимаю. Более чем. А что касается семьи Токугава…

— Мицунари, наклонись ко мне, пожалуйста, еще раз, — Ёсицугу протянул к нему руку.

Мицунари наклонился, и Ёсицугу громко зашептал:

— А что касается семьи Токугава — держись от них как можно дальше. Иэясу сотрет тебя в порошок и выпьет в саду с видом на любимые лилии. Но если ты не будешь к нему соваться — он тебя не тронет. Это ты тоже понимаешь?

— Да. Это я понимаю прекрасно. Сакэ. Отлично. Сейчас я сам за ним схожу.

Он встал и направился было вглубь дома, но внезапно откуда-то издалека раздались крики, и в комнату влетел запыхавшийся слуга:

— Господин! Нападение, господин! В саду убийцы!

— Что?! — Мицунари резко обернулся и бросился к стойке с мечами. Слуга посеменил за ним.

Ёсицугу медленно встал и тоже потянулся за мечом.

— Сколько их? Не знаешь, — спросил он слугу.

— Не знаю. Садовник поднял тревогу. Он видел человека с мечом в саду.

— Отлично. Мицунари, проводи меня в сад. Хочу взглянуть на разбойников, — он сжал рукоять меча и вытянул его из ножен.

— Ты уверен? Но, может быть…

— Брось. По-твоему, я не справлюсь даже с простыми воришками? — отрезал Ёсицугу и, повернувшись к слуге, скомандовал: — Веди в сад.

По саду метались люди с фонарями, проверяя каждый куст.

— Вот, вот здесь я его и увидел. Он крался, и у него был меч! — садовник, испуганно дрожа, указывал на изрядно потоптанную убегавшим клумбу. — И он украл цветы!

— Цветы?.. — нахмурился Мицунари, посветив на землю. Действительно, из травы торчали пеньки срезанных стеблей.

Зашуршали кусты, и появился стражник. Увидев Мицунари, он немедленно упал на колени.

— Прошу простить нас, господин! Мы не смогли найти убийцу! Мы нашли лишь его следы, где он перелез через ограду! Он потерял вот это, господин, — стражник протянул Мицунари соломенную шляпу.

Тот взял ее и покрутил в руках. И внезапно от удивления даже приоткрыл рот.

— Ёсицугу! Ты видишь это?! Ты это видишь?

— Я вообще ничего не вижу, кроме пятен ваших фонарей, — уныло пробормотал Ёсицугу. В его голосе сквозила явное разочарование из-за побега преступника. — Послушай, может, мне казнить старшего стражника?..

— Ёсицугу! Да посмотри же! Вот здесь! Здесь, на ленте — мальва Токугавы!

— Что?

— Вот что! — лицо Мицунари искривилось. — Не тронет, ты говоришь?! Иэясу подослал ко мне убийцу! Значит, значит, я прав! Прав!

— Хм… а зачем, по-твоему, убийце георгины? Это ведь они, я не ошибаюсь?

— Нет… — Мицунари сосредоточено потер подбородок. — Точно. Георгины. Красные. — Он повернулся к садовнику: — Посчитай, сколько цветов пропало. Это важно. Должно быть, это предупреждение. И я должен понять, что оно означает.

Глава 9

Хидэтада с сомнением теребил в руках узорчатый шелк:

— Вы… уверены, что это необходимо?

Го в ответ лишь тихо рассмеялась, прикрыв ладошкой рот.

— До нашей свадьбы, — она начала загибать пальцы один за другим, — один, два, три, четыре! Четыре дня. И на исходе пятого вы сможете выйти из моей спальни с гордо поднятой головой. А не завернутый в покрывало.

Щеки Хидэтады полыхнули, и даже шея залилась румянцем. Он смущенно опустил голову, и его лицо скрылось в мягких складках ткани.

— Вы такой милый, когда смущаетесь… — Го легко взмахнула рукой, словно ненароком касаясь его щеки под тонкой тканью, и подтолкнула к выходу. — В восточной стороне сада есть калитка, она выходит к большому ручью. Там такие заросли ивы, что вас точно никто не заметит.

Хидэтада поклонился и, не разгибаясь, быстро посеменил по тропинке к вишневым кустам. Его и самого разбирал смех. Если кто его сейчас увидит — все равно узнают или догадаются, но приличия соблюдены, и это забавное приключение ему определенно нравилось гораздо больше, чем то, с чего начался вчерашний день.

Несмотря на то что госпожа Ого почти всю ночь его утешала, а под конец он, о счастливый миг, даже ненадолго заснул, положив голову на ее колени, на сердце все равно было тяжело и неспокойно. Но он знал, кто сможет снять груз с его души и все объяснить. Поэтому по мере того, как он приближался к дому, ему становилось все спокойнее. Шелковую накидку он снял и спрятал за пазуху сразу же, как выбрался за калитку. И теперь, ощущая на груди мягкое приятное тепло и думая о том, как вернет накидку хозяйке, уже став законным супругом, не мог не улыбаться.

А когда слуга открыл ему ворота родного поместья, на сердце стало совсем спокойно — отец все ему объяснит, без малейших сомнений.

Хидэтада прошел в свои покои, подождал, пока ему принесут теплой воды, чтобы умыться, переоделся и, приказав будить его к завтраку, упал на футон и уснул.

— Господин, господин! — нежные тонкие женские пальчики легко коснулись его плеча. Хидэтада открыл глаза, и на секунду ему показалось, что он снова в покоях госпожи Ого, а весь путь до дома ему просто приснился. Он часто заморгал. И улыбнулся. Нет, конечно, это не госпожа Ого, это малышка Момо, девочка, которая, похоже, очень приглянулась отцу. Хорошая девочка, воспитанная и смышленая — вероятнее всего, отец возьмет ее с собой, когда будет уезжать. При мысли об отъезде отца в груди у Хидэтады что-то неприятно сжалось, но он вздохнул и снова улыбнулся служанке.

— Вода? Одежда? — спросил он, заранее зная ответ.

— Все здесь, молодой господин, — Момо низко поклонилась и замерла, сложив руки на коленях и ожидая его распоряжений.

Вода оказалась не теплой, а прохладной и пахла мятой. Умывшись, Хидэтада окончательно пришел в себя и решил, что следы ночных похождений не слишком заметны на его лице. Но просчитался. Едва он перешагнул порог столовой, как отец повернул к нему голову и рассмеялся.

— Прошу… прошу прощения, отец, что опоздал к завтраку, — Хидэтада поклонился и почтительно присел в углу возле стены.

— Глупости, ты вовсе не опоздал, я только понюхать все это успел, — Иэясу жестом пригласил Хидэтаду к столу.

Хидэтада снова поклонился и пододвинулся к столикам с расставленной на них снедью. Еда не вызывала особого аппетита, но по сравнению с тем днем, накануне которого он пил с Киёмасой, его состояние можно было назвать превосходным. Хидэтада взял небольшой ломтик лосося и принялся задумчиво его жевать.

— Э-эх… — рассмеялся Иэясу, прожевав онигири[46] с креветкой, который только что целиком засунул себе в рот, не забыв полить соусом, — друзья… Друзья! — Он поднял указательный палец. — …Друзья — это очень, очень полезно для карьеры и войны. Но очень накладно, а главное, вредно для живота… впрочем, все вредно для живота, если разобраться. — Иэясу потянулся к блюду с тэмпурой[47]. — Вот попробуй, отличная вещь! Я бы только ее и ел, но… — он глубоко и печально вздохнул и погладил себя по животу, словно сочувствуя его состоянию.

— Благодарю, — Хидэтада послушно взял предложенный кусочек жареного в масле угря и откусил немного. И с трудом проглотил.

Иэясу улыбнулся:

— Ешь. Легче станет, верь моему опыту. И пей побольше. Воды, я имею в виду, — он снова рассмеялся.

Видно было, что отец пребывает в отличном расположении духа. И Хидэтаде казалось неправильным начинать неприятный разговор. Поэтому он, успокоив себя тем, что такие вопросы за едой обсуждать не стоит, тоже взял онигири, обмакнул в соус и принялся старательно пережевывать рис.

Наконец Иэясу закончил с едой и, блаженно прикрыв глаза, откинулся на подушки. Хидэтада отставил блюдо в сторону и откашлялся.

— Отец, — решительно начал он, — я бы хотел с вами поговорить.

— М-м? — Иэясу приоткрыл один глаз. — Я понимаю, что разговор будет серьезный, иначе ты не откладывал бы его. Так?

— Так… — Хидэтада резко и шумно выдохнул, собираясь с мыслями.

— Тогда говори.

— Отец… — Хидэтада слегка замялся и, наконец, выпалил: — Мятеж Ходзё. Ведь это вы сами его организовали, да?

— О-о-о… — протянул Иэясу, приподнимаясь с подушек и слегка наклоняясь вперед. — Это действительно серьезный разговор. Да, я. Более того, я еще и финансировал зачинщиков мятежа. И среди них были мои люди, которых я же потом и казнил. Но они знали, на что идут. — Иэясу выпрямился и пристально посмотрел в глаза Хидэтаде.

Хидэтада выдержал это взгляд, только слегка сдвинул брови, отчего на лбу образовалась морщинка.

— Но, это же… — он смутился и еще сильнее наморщил лоб, пытаясь подобрать подходящее слово.

— …Подло? Бесчестно? Отвратительно? Не стесняйся, говори, что думаешь, — Иэясу слегка усмехнулся, продолжая сверлить Хидэтаду внимательным взглядом.

— Нет… не это, — Хидэтада на миг опустил глаза, — я просто хочу знать, насколько это было необходимо… так поступать.

— …Так? То есть — некрасиво, подло и цинично? Хорошо, на твой вопрос я отвечу. Только сначала ответь ты. Как, по-твоему, зачем я все это затеял?

— Я думаю: это было необходимо, чтобы появилась веская причина отказаться от участия в войне.

— Правильно. Нечего мне было делать в Корее. И тебе тоже — не смотри на меня так. Но это только ботва дайкона. Листья, которые торчат над землей. А вот почему старая хитрая Обезьяна поверила мне, ты знаешь это? Ты думаешь, господина тайко легко обмануть?

Хидэтада медленно покачал головой.

— Да потому что я и не обманывал его, вот в чем дело. И вот что, сын. А не желаешь ли ты со мной сыграть партию в го? — неожиданно предложил Иэясу и, не дожидаясь ответа, хлопнул руками и поманил стоящего возле дверей слугу. — Принеси доску. И пусть уберут лишнее.

Когда доску принесли, Иэясу поставил перед Хидэтадой две коробочки — с белыми и черными камешками:

— Выбирай.

Хидэтада молча положил руку на черные.

— Земля… — улыбнулся Иэясу, — почему я не удивлен? Что же, хороший выбор. А мне надо привыкать к тому, что выбираешь ты, а я лишь следую за тобой. — Он принялся расставлять камешки на доске.

Хидэтада молчал. Он задал все интересующие его вопросы и теперь с нетерпением ждал, что ответит ему отец.

— Скажи мне, Хидэтада, ты когда-нибудь ловил рыбу? Не в специальном пруду, где карп прыгает на крючок, едва ты закинул его в воду? А в обычной реке? — спросил Иэясу, наконец все расставив.

— Да, отец, — Хидэтада посмотрел, куда отец двинул фишку, и сделал ответный ход, положив свою.

— Так вот. Что же нужно для того, чтобы в одном месте собралось много рыбы?

— Прикормить? — догадался Хидэтада.

— Именно. Можно, конечно, использовать сеть. Но в сеть попадает много мусора. И мелкой рыбы, которая не годится в пищу, а погибнет, не успев вырасти. Ты понимаешь меня?

— Кажется, да… — Хидэтада снова нахмурился: белые камешки со всех сторон начали обступать его позиции. Он двинул вперед еще одну фишку, и лицо его разгладилось: здесь он сможет прорваться во время следующего хода. И здесь.

— Отлично. Так вот. А теперь еще один вопрос. Как ты думаешь, зачем господин Хидэёси отнял у нас земли и отдал нам земли Ходзё?

— Это просто, — Хидэтада радостно смотрел на доску: черные камешки вовсю теснили белые и даже почти окружили добрый десяток. — С одной стороны, бывшие земли Ходзё намного больше и плодородней, а значит, у вас нет причин чувствовать себя ущемленным и проявлять недовольство, а с другой — переселение и подчинение новых земель должно занять вас надолго и не дать возможности подготовить выступление против его светлости.

— Великолепно! Ты уже почти извлек дайкон из земли! Но… Послушай меня, послушай хорошо. Ты помнишь осаду Одавары?

— Да, разумеется… хотя меня и не взяли туда. Но там и осады как таковой не было, даже Тятя сопровождала его светлость!

— И поэтому ты решил, что там было интересно и весело? О, вовсе нет. Да, под стенами главной крепости Ходзё развернулся настоящий походный театр. И отнюдь не боевых действий. Осаждающие пили, веселились, смотрели представления. Не думаю, что тебе нужного объяснять, зачем это было сделано. Ходзё — единственные, кто так и не признал по-настоящему власть Тоётоми Хидэёси. И их следовало примерно наказать. А что больше ранит дух осажденных, вынужденных довольствоваться скудным рационом, как не пир и веселье под их стенами? И тем не менее Одавара не сдавалась полгода… — Иэясу прикрыл веки, предаваясь воспоминаниям, потом снова посмотрел в глаза Хидэтады. — Ты знаешь, я очень, очень уважал Ходзё Удзимасу. И не только я. Все его вассалы очень сильно уважали своего господина. И любили. И многие сдали свои крепости только после того, как Одавара пала. Понимаешь уже? Или еще нет?

Хидэтада с некоторым сомнением глядел на отца.

— Ясно, — Иэясу слегка усмехнулся. — Тогда слушай дальше. Эти верные люди только сделали вид, что сдались и смирились. И если бы Хидэёси отдал их земли кому-то еще, например Като Киёмасе, — что бы произошло?

— Като Киёмаса превратил бы эти земли в выжженную пустыню! — выдохнул Хидэтада. Да. Он понял. Он, похоже, действительно понял.

— О! — Иэясу поднял руку в одобрительном жесте. — Именно. Мятежи бы вспыхивали один за другим, их бы приходилось постоянно подавлять, искать зачинщиков, жечь деревни, где прячутся мятежники и провокаторы. В общем, ловить рыбу сетями. Господин Хидэёси прекрасно понимал, что мало кто способен справиться с этой задачей. Я способен. Как видишь. Мятежа в любом случае было не избежать. Но самый лучший способ решить этот вопрос — сделать так, чтобы он вспыхнул в нужное время в нужном месте. Удобном тебе. Разгадал ли господин тайко мой ход или нет — он все-таки отлично понимал, что мне никак нельзя разбрасываться войсками направо и налево. А в Корее прекрасно обошлись без меня. Да и, честно признаться, в штабе от меня больше проку, чем на поле боя.

— Я все понял, отец, благодарю за пояснение… — Хидэтада низко поклонился.

— Я рад, что смог успокоить твою душу. Кстати, — Иэясу звонко щелкнул фишкой по доске, — ты проиграл, Хидэтада.

— А? Что? — Хидэтада ошалело уставился на ряд белых камней, окруживших его последний квадрат.

— Проиграл… а знаешь, почему? — Иэясу хитро подмигнул.

— П-почему?..

— Да потому что слушал меня, раскрыв рот, и совершенно не смотрел на доску, — расхохотался Иэясу. — А теперь иди, иди… и это все забери. Я хочу отдохнуть после обеда.

— Но, отец… это был завтрак…

— Да? Отличная новость. Значит, обед еще впереди, — Иэясу во второй раз откинулся на подушки и закричал, запрокинув голову: — Момо! Момо-о! Где мой сладкий персик?! Мне срочно нужно помассировать пяточки!

Хидэтада собрал доску, вышел из комнаты и двинулся вперед по коридору. Внезапно из-за угла вылетела Момо, едва не сбив его с ног. В руках у нее был поднос с маслом, лепестками и солью. Она смущенно улыбнулась и мелко-мелко закивала головой.

— Беги, — по-доброму сказал ей Хидэтада, и девочка поспешила в комнату, которую он только что покинул.

Он посмотрел вслед Момо, и в груди снова что-то кольнуло. Но ничего: впереди свадьба, радость, веселье. А до отъезда отца — еще долгие недели. И кто знает, что может произойти потом.

Хидэтада не смотрел ни на священника, ни на собравшихся на церемонию в храме. Его взгляд был прикован к госпоже Ого. Вот она подносит к губам одну чашечку сакэ… вторую… третью… До последнего глотка его не отпускала навязчивая мысль: вот сейчас произойдет что-то страшное и помешает им, все испортит.

Он сам не понимал причину своей тревоги. Возможно, всему виной Исида Мицунари? Он не родственник и даже не друг ни ему, ни невесте — так что он делает на церемонии?

Само празднество будет проходить в замке его светлости: господин Хидэёси настоял на этом, называя Хидэтаду своим сыном, а госпожу Ого — любимой дочкой. И занимал во время обряда место ее отца.

А лицо его отца не выражало ровным счетом никаких эмоций. Ни радости, ни беспокойства. Может, ему тоже не нравилось присутствие господина Исиды? Который глаз с него не сводил до самого начала обряда. Да, Исида Мицунари главный распорядитель торжеств, на это тоже была воля его светлости. Но ему следовало заниматься своими делами в замке, а не здесь.

…Но когда Хидэтада взял в руку чашку со священным сакэ, то сразу забыл обо всем. Он думал только о госпоже Ого. Неужели совсем скоро он сможет называть ее просто Го?

Как же она красива… В этом нежно-белом шелке она похожа на цветок яблони ранней весной. Может, от этого его тревога? Что он просто не смеет поверить своему счастью?

На выходе из храма их ожидали приглашенные. Не все: большая часть гостей уже, наверное, собралась в дворцовом парке возле накрытых столов. И все это были родственники и друзья — Хидэтада успел заметить возвышавшуюся над всеми лохматую голову Като Киёмасы. Люди выкрикивали поздравления, некоторые подбрасывали в воздух цветы. Хидэтада оглянулся и остановился на миг. Он знал, что госпожа Ого следует за ним, но вдруг она испугалась шумной толпы? И его сердце в который раз кольнула тревога: госпожа Ого не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к стоящему у обочины закрытому паланкину. Хидэтада присмотрелся к гербу — две бабочки. Это, вероятно, паланкин Отани Ёсицугу, которого он пригласил по просьбе Киёмасы. Госпожа Ого, без сомнений, смотрела именно туда. Хидэтада вздохнул. Глупости. Он позже спросит. Еще не хватало ревновать свою жену к больному старику.

А госпожа Ого, словно почувствовав его взгляд, повернулась к нему и улыбнулась. Так весело и уверенно, что Хидэтада ощутил легкую дрожь в спине. Ему захотелось немедленно заключить свою супругу в объятия и никогда не отпускать от себя.

— А ну-ка, помоги мне выбраться отсюда! — Хидэёси схватил протянутую Хидэтадой руку и тут же обнял его, почти повиснув у него на шее.

— Ты совсем, совсем уже взрослый, сынок! — воскликнул он и негромко зашептал Хидэтаде на ухо: — Смотри, не ударь в грязь лицом перед моей девочкой сегодня! — И он громко и заливисто расхохотался.

Хидэтада дождался, пока господин Хидэёси отпустит его, и почтительно поклонился:

— Позвольте мне проводить вас.

— Не спрашивай у меня, это твой праздник! Веди, куда хочешь! — весело сказал Хидэёси, подставляя ему локоть, а затем, отвернувшись в сторону, закричал: — Мицунари, эй, Мицунари! Все готово? А то я проголодался и ужасно хочу пить! И только посмей подсунуть мне воду!

— Да, ваша светлость, — склонился Мицунари и, взяв Хидэёси осторожно за другой локоть, вместе с Хидэтадой повел господина к высокому, специально подготовленному помосту, украшенному богаче и ярче, чем помост, предназначенный для жениха и невесты, который был куда скромней и значительно ниже.

Хидэёси с помощью Мицунари и Хидэтады поднялся по ступеням и опустился на мягкие шелковые подушки. Мицунари махнул рукой, и служанки понесли столики с едой и напитками.

— Иди, иди к невесте! — Хидэёси подтолкнул Хидэтаду в сторону ступенек, а Мицунари прихватил за рукав: — А ты останься. Хватит бегать туда-сюда.

Хидэтада спустился вниз и направился к своему месту. Он там оказался первым: госпожу Ого служанки увели переодеваться к банкету. Оглядевшись по сторонам и увидев, что на него никто не смотрит, он украдкой налил себе сакэ в подготовленную чашку, залпом выпил и облизал губы. Стало немного легче. Так. Теперь главное — не напиться. А то насмешки его светлости могут обернуться печальной реальностью.

Наконец Ого появилась на тропе, и тут же со всех сторон послышались восхищенные выкрики. И действительно — расшитое серебряными журавлями и ярко-оранжевыми цветами алое кимоно, накинутое поверх церемониального белого, сделало девушку еще прекраснее, хотя мгновенье назад Хидэтада мог бы поклясться, что это невозможно. Но он видел это собственными глазами. Лицо стало еще белее, губы — еще ярче, госпожа Ого приветливо улыбалась, демонстрируя идеально черные зубки[48], а на непоткрытых и уже распущенных волосах сверкали, отражая лучи солнца, дорогие камни. Словно богиня сошла с небес, чтобы стать супругой простого смертного. Хидэтада замер, завороженный. Госпожа Онэ и госпожа Тятя сопровождали ее, а служанки — девочки одиннадцати-двенадцати лет, тоже ярко наряженные, несли сзади подарки.

Из ступора Хидэтаду вывел выкрик его светлости:

— Эй! Жених! Откажись от невесты! Я на ней сам женюсь! — и довольный смех, на который эхом отозвались все присутствующие.

Хидэтада тоже улыбнулся и встал, приветствуя супругу. Затем помог ей подняться по ступенькам. А госпожа Онэ и госпожа Тятя направились к помосту его светлости и сели по обе стороны от него. И Хидэтада отчетливо увидел, как госпожа Онэ просунула руку в прорезь хакама его светлости, и тот внезапно вскрикнул: судя по всему, госпожа Онэ ущипнула его. И довольно чувствительно.

Служанки привели Хироимару и подвели к отцу. Мальчик вежливо поклонился ему, сел между ним и матерью и замер как изваяние. А сам господин Хидэёси вдруг закричал:

— Иэясу! Эй, Иэясу! Иди сюда, выпей со мной! Нам есть за что!

Иэясу медленно и с трудом поднялся со своего места, на котором уже устроился, и поплелся к помосту. Поднимаясь по ступеням, он изо всех сил пыхтел и демонстрировал, как ему тяжело.

— Мицунари, налей ему, — скомандовал Хидэёси, когда тот поднялся. А когда полная чаша оказалась в руках Иэясу, вдруг привстал, взмахнул веером и воскликнул: — Начинаем!

И тут же со всех сторон заиграла музыка. На площадку словно ворвался хоровод осенних листьев — танцующие девушки, одетые в оранжево-алый шелк, вздымали вверх свои длинные рукава-крылья. Следом за ними выскочили носатые тэнгу[49], и восторженный рев потряс ряды гостей.

А Иэясу поднял свою чашу, и наконец на его лице заиграла довольная улыбка.

И Хидэтада почувствовал, как и его тоже оставила тревога, и радостная эйфория затопила его душу. Между отцом и его светлостью шла все та же игра. Кто выиграл этот раунд — Хидэтада пока не знал. Но одно было ясно: сегодняшний праздник ничто не омрачит. А значит, его семейная жизнь будет долгой и счастливой.

Он взял пустую чашку и протянул ее госпоже Ого. И девушка с улыбкой наполнила ее.

Киёмаса прислонился к помосту и, одной рукой держась за резные золоченые перильца, почти висел на них. Он попытался было взгромоздиться на угол, но мешали мечи за поясом, поэтому он просто перегнулся и снова вручил Хидэтаде пустую чашу. Тот покачав головой, передал ее госпоже Ого.

— …Так вот… Э… — Киёмаса мотнул головой, — …я забегаю на второй этаж, а там госпожа Тятя уже держит госпожу Ого за волосы. И кинжал. Во, смотри. — Он вытянул вперед руку: — Вот за этот палец меня госпожа Ого и укусила! До крови прокусила, веришь? — Онрассмеялся.

Хидэтада взял у госпожи Ого чашу и вложил Киёмасе в протянутую руку.

— О! — cказал Киёмаса, запрокинул голову и вылил содержимое чаши себе в горло, громко булькая. И со стуком почти швырнул на помост. — …А госпожа Тятя полоснула меня по руке. Я сейчас покажу, шрам до сих пор остался, веришь? — Киёмаса принялся закатывать рукав, но скользкий шелк его парадного одеяния, словно живой, выворачивался из-под пальцев.

— А-а, проклятье… до чего же неудобное тряпье… — Киёмасе все-таки удалось обнажить локоть, и он вывернул его, демонстрируя едва заметную белую полоску на загорелой коже. — Вот! Я ее за руку схватил, и тут твоя жена…

— Ты штаны сними — покажешь, куда она тебя пнула, — посоветовал подошедший к ним Масанори.

— Эй! Тебя там не было! — Киёмаса метнул на брата яростный взгляд и двинул его локтем. И тут же снова рассмеялся, поворачиваясь к Хидэтаде: — В общем, не стал я церемоний разводить — все уже в дыму было. Врезал госпоже Тяте по шее и перебросил через плечо. А госпожу Ого — под мышку. А госпожа Хацу бежала сзади и ревела, ее уже на выходе подхватили. Так и выбрались. — Он снова попытался сесть.

— Зачем вам два меча? — Хидэтада попытался перевести тему. — Они же вам только мешают веселиться.

— Эх, мой юный друг, — Киёмаса дотянулся и потрепал Хидэтаду по плечу, — если бы ты только знал, скольких хороших людей зарезали на их собственных свадьбах. Я тебе сейчас расскажу одну историю…

Хидэтада облегченно выдохнул и наклонился, всем видом демонстрируя желание слушать.

Мицунари поднялся по ступеням и опустился на колени, незаметно поправляя сбившийся в сторону пояс. И кивнул в сторону Хироимару. Мальчик наелся и спал, пристроившись у матери на коленях.

Хидэёси покачал головой и приложил ладонь к губам, призывая говорить тише.

— Не надо, пусть спит, — зашептал он и указал на площадь, — смотри, все довольны и веселятся.

И действительно, музыка продолжала играть, к танцующим девушкам и артистам давно присоединились гости, с нескольких сторон доносилось пение. Мицунари покачал головой. Лично он считал, что Хироимару следует унести в спальню и уложить отдыхать. Такие мероприятия явно не подходили для ребенка. Но все же он спал под этот шум…

— Ваша светлость, все очень, очень довольны, — вполголоса обратился он к Хидэёси, а затем демонстративно посмотрел в сторону помоста молодоженов, на котором продолжал висеть Киёмаса, и покачал головой: — Особенно некоторые…

Хидэёси проследил за его взглядом.

— Чем ты недоволен опять? — он тихонько хихикнул.

— Киёмаса пьян, ваша светлость. Совершенно пьян. И, судя по всему, сейчас рассказывает юному Токугаве о том, как мы брали Китаносё.

— О, ты отсюда слышишь? — Хидэёси прыснул и округлил удивленно глаза.

Мицунари вздохнул:

— Я несчетное количество раз слышал эту историю. В том числе — на свадьбе вашей светлости и госпожи Тяти. Вы помните, что было потом?

Хидэёси нахмурился:

— Пожалуй что… и что ты предлагаешь?

— Я предлагаю объявить мужские игры. Сумо, перетягивание каната. Мои люди уже подготовили луки. Если вам будет угодно — можно устроить скачки.

— О, Мицунари, правильно! Отличная идея, пока все еще не напились! Но только на условии — ты тоже участвуешь!

— Ваша светлость… — смутился Мицунари, — разве только лук…

— Брось, — притворно рыкнул Хидэёси, и Хироимару заворочался и закряхтел.

— Ваша светлость… — Тятя наклонилась к Хидэёси. — Можно тогда няня все же заберет Хирои? Сейчас будет очень шумно, и кроме того…

— А ну замолчи! — теперь не притворяясь, рявкнул Хидэёси. — Нечего из парня бабу растить! Проснется — пусть смотрит, как развлекаются мужчины! Или нет! Мицунари, распорядись, чтобы принесли и его лук тоже! Он будет участвовать в соревнованиях!

— Конечно, сейчас, — Мицунари поклонился, уже собираясь уйти.

— Стой, — поймал его за рукав Хидэёси, — приведи сюда Хидэтаду. Он со мной сегодня еще не пил.

Исида Мицунари, одетый в роскошный парадный костюм из темно-багрового, расшитого золотыми и темно-синими узорами шелка, степенно поднялся по ступенькам и согнулся в глубоком вежливом поклоне. Нарочито глубоком и демонстративно вежливом. И только поднимаясь, он едва заметно улыбнулся Го — тепло и ободряюще.

Го не знала причины неприязни своего теперь уже мужа и господина Исиды, но саму эту неприязнь трудно было не заметить. За безукоризненными манерами обоих даже сейчас чувствовалось скрытое напряжение.

Ничего, позже она расспросит Хидэтаду и выяснит причину. И, может быть, ей удастся их примирить. Сама она относилась к Исиде Мицунари так, как, вероятно, могла бы относиться к своему старшему брату, останься тот в живых. Но брата своего она совершенно не помнила, как и родного отца, а вот господин Исида… В ее память навсегда врезалась картинка, как почерневшая от горя и отказывающаяся от еды Тятя, все время сидящая в углу комнаты, словно каменная статуя, вдруг оживает и бьется в рыданиях у него на плече.

Исида Мицунари как никто заботился обо всех троих сестрах. И всегда был рядом, если самой Го нужна была поддержка или просто жизнь поворачивалась своей темной стороной. Он каким-то волшебным образом узнавал о ее печалях и бедах. И если они не могли увидеться лично, то письма, полные единственно правильных и подходящих слов утешения, всегда приходили вовремя. Го знала, что многие, очень многие не любят Исиду Мицунари. Но они просто совершенно его не знали. И, кроме того, у таких честных, верных и порядочных людей всегда море врагов.

Она тоже тепло улыбнулась в ответ и наклонила голову и плечи.

— Господин Токугава… — Мицунари сделал паузу, — его светлость желает лично поздравить вас с этим знаменательным днем и поэтому призывает вас подойти к нему и разделить с ним чашу. Соблаговолите не мешкать.

— И в мыслях не было задерживаться, когда мне оказана такая высокая честь! — Хидэтада коснулся руки госпожи Ого, словно извиняясь, и встал. А когда он спустился вниз, Мицунари обратился к Киёмасе:

— Тебе я тоже советую уйти.

— Ты меня прогоняешь? С чего это? — с угрозой спросил Киёмаса.

— С того, что сейчас будет борьба сумо. И тебе стоит пойти переодеться, если ты не хочешь запутаться в своих роскошных цветастых штанах.

— О! Спасибо, Мицунари! Дай я тебя обниму! — Киёмаса потянулся обеими руками через ограждение, но Мицунари увернулся. И, едва заметно наклонившись, слегка сжал руку Го.

Го тихонько сжала его пальцы в ответ. Сначала она решила, что это просто дружеский жест поддержки, но внезапно почувствовала, как небольшой свернутый кусочек бумаги скользнул в ее ладонь. Она подняла голову. Исида Мицунари слегка прикрыл глаза, отвернулся, спустился вниз и, совершенно бесцеремонно взяв двумя пальцами за рукав Киёмасу, повел того прочь. И Киёмаса неожиданно послушно последовал за ним.

Го была очень благодарна господину Исиде за то, что он увел Като Киёмасу. Нет, она не питала к нему такого страха и ненависти, как Тятя, но все равно… он не был тем человеком, которого она сейчас хотела видеть. И тем более — слышать. Она нагнулась словно бы за розовым шариком моти[50], быстро развернула записку и, прикрыв рукавом нижнюю часть лица, словно она ест, быстро прочитала написанное.

«Виноградный павильон, восточная сторона сада»

Холодок пополз у нее по спине. И в то же мгновение ей стало ужасно стыдно за свой страх. Не один Исида Мицунари был рядом с ней в тяжелые времена.

В свете дня, да еще и в обрамлении слегка желтеющих листьев, Отани Ёсицугу не казался ей пугающим. Наоборот, ее сердце вдруг наполнилось теплом и участием к этому человеку. Она постаралась рассмотреть его хорошенько — тогда, в темноте, он казался ей ночным призраком, духом юрэй[51]. Сейчас же она чувствовала с ним странное родство душ, а его глаза смотрели так, словно видели в ней что-то, недоступное обычному человеческому взгляду. Он сидел на подушке у стены павильона, тяжело привалившись к ней спиной, и Го поняла, скольких трудов ему стоило дойти сюда одному.

— Присаживайтесь, госпожа, — он слегка приподнял руку.

Го опустилась на колени рядом, и некоторое время они молчали. А потом хриплый тихий голос господина Отани нарушил тишину:

— Вас видел кто-нибудь?

— Нет, думаю, нет. Я ушла переодеться из торжественного наряда в одно из кимоно, которые подарил мне на свадьбу мой супруг. Все заняты состязаниями.

Отани удовлетворенно прикрыл глаза и снова открыл:

— Вы все сделали?

— Да… конечно. Тятя сумела убедить его светлость не казнить младшую дочь господина Хидэцугу, и никого не удивляет, что она ходит иногда навещать малышку. Она нашла все письма и сожгла их.

— Отлично, — Ёсицугу наклонил голову, — если бы их нашел Мицунари, то рано или поздно докопался бы до истины. Мои письма к вам тоже сожгите, даже самые невинные. И, умоляю вас, будьте предельно осторожны с отцом вашего супруга. Вы должны стать самой верной и ласковой женой на свете. Надевайте свои лучшие наряды и делайте все, что там должна делать женщина. Возьмите несколько уроков у таю. Токугава Хидэтада не должен вылезать из вашей спальни, пока вы не родите ему хотя бы двух сыновей.

Го улыбнулась:

— Это будет несложно. Господин Хидэтада без памяти влюблен в меня.

— А вы?

— Я… я тоже очень люблю его. Он очаровательный юноша.

— Очень хорошо… — Отани опять замолчал, глядя куда-то вдаль сквозь густую листву. А потом медленно протянул руку и провел по волосам девушки: — Будьте… счастливы. Видят боги, больше всего под этим небом я хочу, чтобы вы наконец были счастливы.

Го прошла через кусты акации и, подхватив длинные полы своего нового кимоно, чтобы не замочить их в воде, перебралась через ручей по маленькому декоративному мостику. Отпустила полы, позволив подолу тянуться за ней по разноцветной плиточной мозаике дорожки, гордо выпрямилась и степенно пошла по направлению к площадке, откуда доносились крики и рев. Именно там, похоже, проводились состязания. Но женщине они не интересны, поэтому она сделает вид, что просто прогуливается в саду.

— О… какой замечательный рисунок… и эти мальвы на подоле… вы выбрали этот наряд, чтобы еще больше понравиться моему сыну или же чтобы впечатлить меня?

Го обернулась от неожиданности довольно резко. Но быстро взяла себя в руки и опустилась на колени, склонив голову и глядя в землю, — почтительная и воспитанная невестка. Токугава Иэясу стоял в тени китайского дуба, и за те секунды, что Го успела его рассмотреть, она заметила, что его взгляд был полон любопытства.

— Встаньте, девочка, ну встаньте же! Нельзя прятать такое красивое личико, — Иэясу шагнул на дорожку.

Го немного более поспешно, чем требовалось, поднялась на ноги и снова поклонилась.

— Какая ткань… — Иэясу протянул руку и, продолжая восхищаться нарядом, потрогал шелк ворота. — Но неужели юные девушки сейчас переодеваются не в своих покоях, а в саду, в кустах? Когда я был молод, подобное было недопустимо! — Он сокрушенно покачал головой и всплеснул руками.

— Я… — по спине Го словно прополз большой муравей, — я просто прогуливалась… хотела отдохнуть от шума, но я уже…

— Отдохнуть… — протянул Иэясу задумчиво, — хорошее дело, я сам, как видите, тоже вышел на прогулку. В моем возрасте уже нечего делать среди борцов, а смотреть на других — съедает черная зависть, а это сгущает желчь. Очень плохо для пищеварения. Прошу, давайте прогуляемся вместе. Мне будет веселее, да и вы больше… не забредете в кусты акации, колючие ветки которой могут легко повредить ваши роскошные одежды.

Щеки Го вспыхнули, и ее бросило в жар. Она порадовалась, что за толстым слоем белил не видно, как покраснело ее лицо. Коротко кивнув, она медленно посеменила по дорожке рядом со своим свекром.

Некоторое время Иэясу шел молча, а потом, словно невзначай, обронил:

— Скажите мне, дорогая, вы сегодня вышли замуж. Вы любите Хидэтаду или просто смирились с этим браком, как подобает приличной девушке?

Го облегченно выдохнула. Так вот что заботит этого человека. Всего лишь семейное счастье его любимого сына. Она повернулась вполоборота и широко улыбнулась:

— Я люблю господина Хидэтаду всем сердцем! — с жаром заверила она. — Никто и никогда не посвящал мне столь прекрасных стихов! Стать его женой — была моя самая сокровенная мечта!

— Вот оно что… — в голосе Иэясу появилась задумчивость, — звучит красиво… Но если вы так его любите, то зачем же нанимали синоби, чтобы его убить?

Го остановилась настолько резко, что даже покачнулась. Горло перехватило, в глазах потемнело, и в следующую секунду она сама не заметила, как ноги ее подкосились и вот она уже распростерлась у ног Токугавы Иэясу. Из глаз хлынули потоком горячие слезы.

— Господин… Господин! — она вцепилась руками в его колени и прижалась к ним лбом, оставляя на синем шелке его хакама белые следы. — Я никогда… Господин Хидэтада не должен был пострадать! Все было не так! Никто, никто не должен был, ни его светлость, ни мой племянник!

— Что? — в голосе Иэясу теперь послышалось крайнее удивление. Он наклонился и принялся рассматривать девушку, словно диковинного зверька, а потом высоко поднял брови, и его тон сменился на восхищенный: — Так я, выходит, угадал? Это и правда вы? Невероятно!

Он наклонился еще ниже и схватил Го за руку. Рывком подняв девушку с земли, он бесцеремонно потащил ее к ручью.

— Нам есть о чем поговорить, вы не находите, дорогая?

Возле самого ручья спряталась прикрытая плющом беседка, нижние ступени которой уходили в воду. Иэясу втолкнул девушку под зеленый свод и только тогда отпустил ее руку. Го прижала руку к груди и потерла запястье — кисть ощутимо ныла. А Иэясу присел на верхнюю ступеньку, так что его ноги почти касались кромки воды, и шлепнул ладонью рядом с собой.

Го села. Несколько секунд она безуспешно пыталась что-то сказать, но в результате просто снова залилась слезами. Иэясу помолчал немного, а затем осторожно положил руку на колено девушки. Го вздрогнула и повернула к нему заплаканное лицо. И увидела в его взгляде такое неподдельное участие, что от удивления перестала плакать. А он, слегка похлопав ее пальцами по колену, мягко и добродушно улыбнулся:

— Вам незачем плакать. От слез ваше очаровательное личико постареет раньше времени. Не бойтесь, вы теперь — Токугава. Вы принадлежите моей семье. И я смогу вас защитить от чего угодно и кого угодно. Вы верите мне? — он склонил голову к плечу, повернулся и с той же участливой улыбкой заглянул ей в лицо.

Го быстро кивнула.

— Вот, очень хорошо. Но чтобы я мог вам помочь, вам придется рассказать мне все. Всю правду, понимаете, моя девочка?

Го вздрогнула и сжалась, боясь дышать. И поняла, почему ее собеседник получил прозвище «тануки». Токугава Иэясу и вправду напоминал сейчас толстого добродушного енота. Но — кто знает, чем он обернется в следующий миг?[52] Она прекрасно понимала, что его могущества действительно хватит на то, чтобы защитить ее от кого угодно, но… Она прекрасно помнила, что этот человек когда-то казнил собственную жену и старшего сына за участие в заговоре против ее дяди, Оды Нобунаги, и самого Токугавы Иэясу. Но злые языки говорили, что вовсе и не было никакого заговора. Что это был лишь повод для того, чтобы сделать наследником своего рода сына любимой женщины.

Го глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки.

— Я бы никогда не посмела причинить никакого вреда господину Хидэтаде! Наоборот! Я это сделала ради него!

— Вот как? — глаза Ияэсу стали совсем круглыми, и ему в самом деле сейчас настолько не хватало красного платка и соломенной шляпы, что Го даже улыбнулась. И решила, что лучше и правда рассказать ему все. Если он увидит ее искренность — кто знает… Может быть, он ее пощадит хотя бы ради тех чувств, которые питает к ней его сын.

— Да, — твердо сказала она, — именно так. Я хотела, чтобы господин Хидэтада выглядел в глазах его светлости героем. Героем, спасшим его светлость и его сына.

— О… — восхищенно протянул Иэясу, — какая достойная цель… И ваши труды увенчались успехом, да еще каким!..Вот только совершенно не ясно — зачем? Разве и без этого его светлость, господин Хидэёси, не выделял Хидэтаду среди других? Разве ваш брак с моим сыном не был уже делом решенным?

— Да, но… Разве может быть мало славы и почета?

— Разве может быть мало правды? — эхом ответил Иэясу.

Го опустила глаза.

— Говорите, милая, говорите, — еще более мягко произнес Иэясу, — вы же понимаете, что часть правды — это почти ложь. А мы же с вами договорились — мы одна семья. Я теперь ваш отец, и вы не должны от меня ничего скрывать.

— Я… я не скрываю. Я действительно хотела славы для господина Хидэтады, но вы правы, это была не единственная цель, — прошептала она, низко опустив голову.

— Рассказывайте, — с легким напором сказал Иэясу.

— Это было покушение на маленького господина. Точнее, должно было выглядеть, как оно. Чтобы его светлость принялся искать того, кто пытался убить его сына. И затем нашел его. Я сделала так, чтобы убийцу нашли там, где нужно.

— И… кто был этим «убийцей»? — Иэясу даже приоткрыл рот, весь превратившись во внимание.

— Господин Хидэцугу.

— О… а-а-а… — Иэясу закивал, словно сочетая удивление с пониманием, — так вот оно что… Только не говорите, что заговор с его участием организовали тоже вы.

— Так и есть, — Го вздохнула и коснулась рукой горла. Она теперь уже почти успокоилась. Чему быть, того не миновать. Она расскажет этому человеку все.

Почти все. Почти правда — это не ложь.

— Ну? Да не тяните же! Я умираю от любопытства! Не заставляйте меня пытать вас! — хохотнул Иэясу.

— Я… я сейчас все расскажу, — Го мысленно проговорила все то, что собиралась сказать вслух, и осталась довольна: — Я подготовила несколько поддельных писем. Многие даймё были против войны с Корей и хотели бы ее прекращения любой ценной, и это было письмо от одного из них. С просьбой к господину Хидэцугу принять клятвы верности не роду Тоётоми, а лично ему. Список этих людей прилагался, а также заверения в том, что они только и ждут от него этого предложения. Господин Хидэцугу… он был послушный, но не слишком умный: он отправил предложение всем этим людям. Некоторые, я думаю, действительно приняли его. Но кое-кто донес до сведения его светлости.

— Потрясающе! — совершенно искренне восхитился Иэясу. — Одного только не могу понять. Для чего это все нужно было вам… поэтому думаю, что вы кого-то выгораживаете. Того, кто на самом деле стоит за всем этим. Это так?

Го на секунду прикрыла глаза. Нет, она больше не попадется в эту ловушку.

— Нет, господин. Я не выгораживаю никого. И я сказала правду — я хотела лишь славы для господина Хидэтады. Но… Я сказала уже: господин Хидэцугу был глуп и труслив. И, получив должность кампаку, ни за что бы не пожелал с ней расстаться. Его светлость… он болен, тяжело болен. Если бы он умер, оставив все господину Хидэцугу, — тот первым делом избавился бы от моего племянника и моей сестры. А они… они и Хацу — все, что у меня осталось от моей семьи. Из глаз Го снова брызнули слезы.

— Вот как… это вы сестру, стало быть, свою прикрываете…

— Нет! Вовсе нет! Тятя тут ни при чем… я лишь использовала ее, она совершенно, совсем ничего не знала!

— Вот оно как, значит… — Иэясу взял ее за запястье и принялся внимательно рассматривать ладонь. — Надо же… такие тонкие и нежные пальчики… а ведь на этих руках кровь сорока ни в чем неповинных женщин и маленьких детей…

Плечи Го затряслись, она всхлипнула и зарыдала в голос.

— Я… мне бы даже в голову не пришло… я не думала! Тятя… она днями и ночами молила его светлость проявить милосердие и пощадить семью господина Хидэцугу! Это же его родня, его кровь! Никто не ожидал… Я, не переставая, молюсь за их души с того ужасного дня…

— Вы ходили взглянуть на их казнь? Или отсиделись в храме, прикрыв лицо рукавами ваших одежд? Тятя, значит… — он наклонился совсем низко над плачущей девушкой, взял ее пальцами за подбородок и повернул лицом к себе: — А теперь послушайте. И слушайте хорошо, и запомните на всю жизнь. Я теперь ваша единственная семья. Вы вышли замуж за моего сына. И будете рожать моих внуков, — слово «моих» он особенно подчеркнул голосом, — и если вы свой дьявольский ум пустите на благо нашей семьи — я буду счастлив. Но если вы хоть в мыслях своих допустите причинить вред моему сыну — я вырву ваш хвост. Даже если у вас их девять[53].

Иэясу отпустил ее и вытер пальцы о траву:

— Вы хорошо меня поняли, девочка моя?

Но ответить Го не успела.

— Отец! Госпожа Ого! Вот вы где! — послышалось сверху, и Хидэтада сбежал вниз по косогору к беседке.

— Като Киёмаса выиграл состязания по сумо! А соревнования по стрельбе из лука — вы не поверите, кто выиграл! Юный господин Хироимару! И… — он осекся, остановился и даже забыл закрыть рот, только всплеснул руками. — Вы… что с вами?! Почему вы плачете?.. — Он кинулся к жене и тут же повернулся и, нахмурившись, посмотрел на Иэясу: — Отец! Почему она плачет?! Вы что-то сказали ей?..

Иэясу развел руками.

— Понятия не имею… и именно это и пытаюсь выяснить у девочки. Когда я ее нашел здесь — она вовсю заливалась слезами. Впрочем, у тебя это выйдет лучше, а мне стоит удалиться и оставить вас вдвоем, — он поспешно поднялся и поспешил вверх по тропинке. И вскоре скрылся за кустами.

Хидэтада присел рядом с женой и робко коснулся ее плеча. Он понятия не имел, что нужно делать, если девушка плачет. Почему отец ушел? Он же гораздо больше понимает в таких вещах. Впрочем, он прав: это его жена, и учиться придется самому… Хидэтада вздохнул:

— Не плачьте… почему вы плачете? Что случилось?

Го прикрыла лицо рукавом:

— Прошу, не смотрите на меня, господин! Я ужасно выгляжу! — она мельком взглянула на свое отражение в воде — размазанные по лицу белила и потеки черной туши. Яркая помада превратилась в бесформенное пятно. От этого зрелища ей захотелось рыдать еще горше. И это свадьба, которую она так ждала. Но… господин Иэясу ничего не сказал Хидэтаде… А это значит… Стоит ли рассказывать ему? Нет, ни в коем случае. По крайней мере, не сейчас.

— Да что же это… — Хидэтада широко расставил руки, касаясь ее одежды то одной рукой, то другой, — не плачьте же! Кто вас обидел? Клянусь, я прикончу его немедленно!

— Нет, нет, господин Хидэтада, не надо никого убивать. Ничьей вины в этом нет. Просто… после рассказа господина Като я вспомнила матушку… и господина Кацуиэ, нашего отчима. Он был так добр ко мне и сестрам! Простите меня, прошу, я испортила вам свадьбу… — она всхлипнула.

— Ну что вы! Госпожа Ого, моя Ого… не надо плакать, ничего вы не испортили! — Хидэтада обнял ее и нежно прижал к груди.

— Но… Мое лицо. Как я покажусь гостям в таком виде?..

Хидэтада с облегчением вздохнул и улыбнулся. С этой бедой он знал, что делать.

— Сидите здесь и никуда не уходите. Посмотрите на радужную форель. Я сейчас вернусь. — Он бросился по тропе к площадке, где проходило празднество. И, увидев одного из своих слуг, которого узнал в лицо, схватил его за рукав:

— Срочно, бегом, найди и приведи ко мне Момо. И пусть возьмет белила, помаду… — Хидэтада задумался на мгновение, — в общем, все эти девичьи штуки. И побольше. Ясно?

Слуга низко поклонился и убежал. А Хидэтада прислонился спиной к дереву и прикрыл глаза. Все шло неплохо. Совсем неплохо.

Эпилог

Жесткие волокна циновки больно впивались в лоб. Но Киёмаса только сильнее вжимался головой в пол — так, что шея, казалось, вот-вот хрустнет. Вкрадчивый и обманчиво ласковый голос его светлости раздался над самым ухом:

— Итак… Значит, я — выживший из ума и помешанный на самовосхвалении старик. Так? Или не так?

Киёмаса понимал, что отмолчаться не получится. Но язык словно прилип к нёбу, и все, что он мог, — это шумно дышать. Ну не умел он оправдываться, никогда не умел. Нога в твердой деревянной сандалии с размаху врезалась ему в щеку. Не больно. Его светлость не злится, просто очень обижен.

— На меня смотри! В глаза мне смотри и скажи в лицо! Я сумасшедший старикашка?

Киёмаса медленно поднял голосу, упираясь руками в пол. Его светлость стоял, наклонившись совсем низко и вытянув голову с покрасневшим лицом.

— Ваша… ваша светлость! Я… никогда, я не посмел бы! Мне и в мыслях!..

— Тогда кто, как не ты, назвал присуждение победы моему Хироимару «стариковским бредом»? Кто? Не ты? Только не говори мне, что был настолько пьян, что ничего не помнишь!

— Я не был… точнее был, но… я не говорил, я не это… я не вас!.. — невнятно бормотал Киёмаса, пытаясь найти нужные слова, пытаясь объяснить, что не оскорблял его светлость, что даже мысли такой у него не было. Наоборот, он был обижен, что другие, в своем стремлении льстить и услужить с восторгом приняли такое решение. И даже не дали его светлости возможности отказаться и поступить по справедливости.

— А кого? Кого ты имел в виду, а, Киёмаса?

— Дядю… Нагамасу! Это он был главным судьей. И я сказал лишь, что это признак старости — так умиляться при виде младенца с луком…

— А… так ты имел в виду, что это Нагамаса хотел оскорбить меня и выставить на посмешище? Так?

— Нет! — Киёмаса испуганно вытаращился на господина Хидэёси и задышал еще громче.

— Ну да. Ты имел в виду, что я — выживший из ума старикашка, а мой брат Нагамаса хотел посмеяться надо мной. А мой сын — всего лишь обычный младенец с луком, каких полно босиком бегает по улицам! — Крик его светлости резанул по ушам.

Киёмаса зажмурился. А когда открыл глаза — увидел, что господин Хидэёси смеется.

— Ох, Киёмаса… какой же ты болван… Я в жизни не видела такого пня, как ты. Ну-ка, скажи мне: ты, выходит, считаешь такое решение судей не справедливым?

— Ваша светлость… — Киёмаса уперся взглядом в пол, — но… господин Хироимару просто попал в мишень, и все. С краю. Это, без сомнения, очень достойно…

— Киёмаса! — снова заорал Хидэёси. — Он попал! Попал во взрослую мишень! Из детского игрушечного лука! В три года! Это не просто «достойно»! Это можно сравнить со взятием Сеула!.. А ты взял Сеул, а Киёмаса? Или, может, ты привез мне в подарок корейского короля? Чего молчишь? — Хидэёси сощурился и снова наклонился над ним.

Киёмаса опять поднял голову. Лицо его внезапно просветлело.

— О! — Хидэёси поднял палец. — До тебя, я смотрю, начинает доходить. Ты видел, с какой гордостью мой сын нес свой приз? Который едва не в два раза его длиннее? Да он ужом будет вокруг него виться, ожидая, когда дорастет до взрослого лука! И ты представляешь, как он будет стрелять? Да про его мастерство сложат легенды! А печально знаешь что? Что вот такие, как ты, слишком глупы, чтобы понять, что означает настоящая победа.

— Простите, простите меня, ваша светлость! Я дурак! — Киёмаса захлопал глазами и ударился лбом в пол.

Хидэёси вытащил из-за пазухи веер и звонко стукнул его по макушке:

— Повтори!

— Дурак!

Снова звонкий удар.

— Дурак!

Удар.

— Дурак!

Хидэёси громко расхохотался.

— Ваша светлость! — в дверях внезапно возник человек. Поспешно упал на колени и опустил глаза.

Было заметно, что больше всего на свете он бы хотел сейчас оказаться от этой комнаты как можно дальше. Киёмаса его видел впервые. А вот человек — тот, похоже, его знал.

— П-п-прошу… п-п-прощения… — заикаясь и не поднимая головы, пробормотал вошедший.

— Говори, что тебе? Раз ворвался!

— Это срочно… П-послы… п-п-прибыли.

— Послы? От Мин[54]? — аж подпрыгнул Хидэёси.

— Д-да…

— Да что это такое?! Разве так нужно докладывать об этом?! — Хидэёси сжал кулак, прошел по комнате до дверей, поднял веер и с громким стуком опустил его на голову гонца:

— Дурак! — И залился довольным и веселым смехом.

Солнце уже довольно высоко поднялось над деревьями, но все равно Хидэтаде казалось, что еще совсем раннее утро. Или сумерки. Или пасмурная погода. Кортеж отошел от ворот, когда солнце уже встало — отец, сонный и тоже какой-то унылый и недовольный, попрощался с сыном довольно прохладно и отстраненно. Хидэтада понимал, почему. Он и сам не поехал провожать процессию даже до городских ворот — знал, что потом проводит еще немножко, потом еще… Нет, лучше попрощаться дома, как положено.

Но, проклятие, он все, действительно все, хорошо понимал, но до последнего надеялся, что отец задержится еще на несколько дней. Проклятые китайцы! Сейчас Хидэтада по-настоящему их ненавидел и был готов сражаться, пусть в одиночку, с целым войском.

Даже цветы, не до конца раскрывшие после ночи свои бутоны, казалось, грустно свесили вниз головки.

Хидэтада прошел по тропе и уже шагнул было на первую ступеньку лестницы, ведущей в дом, как вдруг услышал тихие горестные всхлипы. Плакала женщина. Он прислушался и пошел туда, откуда доносился звук.

Угловая пристройка почти полностью заросла виноградом, и вот оттуда, из глубины тронутых желтизной листьев, и раздавались приглушенные рыдания.

Хидэтада отодвинул листву и увидел Момо. Девочка сидела, прислонившись к стене, и прижимала к груди большую лакированную шкатулку, украшенную перламутром. Ее личико было прикрыто рукавом, а плечи вздрагивали в такт всхлипам.

— Момо?.. — вздохнул Хидэтада и присел рядом на корточки.

Девочка убрала рукав, открыла личико с дорожками слез на щеках и красными опухшими глазами.

— Господин забы-ы-л… — она протянула ему шкатулку, и из ее глаз потоком полились слезы.

— Что это? — Хидэтада взял шкатулку из ее рук.

— Лекарства господина! Он забы-ы-ыл! А вдруг… вдруг ему в дороге станет плохо?.. Заболит живот… или спина-а-а… — она уже, не стесняясь, зарыдала в голос.

Хидэтада отложил шкатулку в сторону и вдруг схватил девочку и прижал к себе. Он сам еле держался, чтобы не заплакать. Но он даже шесть лет назад не мог себе позволить такой роскоши. Так пусть эта девочка поплачет за него!

— Ничего… Он вернется, он обязательно вернется… или… или я поеду в Эдо и возьму тебя с собой, — он отпустил Момо и снова взял в руки шкатулку. И улыбнулся, пожав плечами. — А ее я отвезу. Они недалеко уехали, я догоню. Хорошо? — Он словно спрашивал разрешения у маленькой служанки.

Момо изо всех сил затрясла головой, а потом, опомнившись, принялась кланяться, путаясь волосами в тонких лианах.

Он и правда довольно быстро нагнал кортеж. В конце концов, у него был самый что ни на есть весомый и серьезный повод — Момо права: нельзя пускаться в дорогу без лекарств. Бедная девочка… все были абсолютно уверены, что она тоже уедет сегодня утром. Хидэтада даже удивился, обнаружив ее в доме, но…

Вот его никто не мог забрать с собой. Да и не нужно это. Он должен быть здесь, рядом с его светлостью. Он давно уже не ребенок, он женат. И Го обязательно скоро подарит ему сына, и тогда он уже сам станет отцом.

Догнав процессию, Хидэтада пустил лошадь шагом.

— Остановиться… остановиться… остановиться… — пронеслось по цепочке.

Сначала встали конные впереди. Потом пешие воины охраны. Остановились слуги, несущие вещи и сопровождающие кортеж. Наконец остановились носильщики. Из паланкина высунулась голова отца. Он недовольно щурился на солнце, видимо, в дороге опять успел заснуть.

— Э? Что случилось? Почему стоим? Уже переправа?

— Отец! — откликнулся Хидэтада. — Отец, это я! Вы забыли… — Он потянулся к седельной сумке.

— Хидэтада?.. Что я забыл? — он потер лоб и нахмурился. И вдруг стукнул себя по лбу ладонью. — Точно! Как я мог! Я же забыл Момо! В этой чертовой спешке! Кто мне будет мять спину в дороге?!

Хидэтада спешился и протянул отцу шкатулку.

— Вот. Ваши лекарства.

— Точно! Вот голова дырявая… хоть ее не забыл, и на том спасибо, — Иэясу несколько раз хлопнул ладонями. — Так, всем остановиться. Кто-нибудь — немедленно возвращайтесь за Момо! Мы подождем здесь.

— Хидэтада, видишь вот этот пригорок? — обратился он к сыну и потер ладони, словно моет руки. — Вот здесь-то мы и перекусим, пока ждем.

Багрянец и золото. Осенний сад полыхал увядающей роскошью, и тонкие ароматы спешащих явить себя последним теплым дням цветов смешивались с едва заметным еще запахом увядания.

Юкинага замер на широкой центральной аллее и прикрыл глаза, чтобы насладиться тишиной и ароматами прозрачного осеннего воздуха. Сад молчал. Не стрекотали цикады, не вскрикивали птицы, даже жуки не жужжали в воздухе. Только едва слышный шелест перебираемых слабым ветром листьев. Если вот так стоять — можно себе представить, что это место совершенно пустынно и люди давно покинули его.

— Ты заснул что ли?!

Юкинага даже вздрогнул от внезапного резкого выкрика и открыл глаза. Като Киёмаса стоял поперек дорожки, широко расставив ноги, и перебрасывал из одной руки в другую здоровенную тыкву-горлянку. По всей видимости, в ней было то самое сакэ, за которым он ходил в дом.

— Я думал, ты на берегу уже. Захочешь жрать — скажи, там, на кухне, вроде что-то оставалось.

Юкинага улыбнулся:

— Конечно, скажу. Но пока сакэ меня привлекает больше, — он дернул плечами, словно сбрасывая легкое оцепенение, охватившее его тело, и быстро пошел к ступеням, ведущим к воде.

Киёмаса, ухмыляясь, двинулся за ним, все так же перебрасывая фляжку.

— Вы… вы не выглядите удрученным, — кривоватая усмешка скользнула по лицу Юкинаги, когда они спустились вниз.

— А должен? — Киёмаса сжал свободный кулак и потряс им в воздухе. — Когда эти размалеванные бабы[55] зачитали свое хамское письмо — я был готов отрезать им носы прямо там же. Ты представь! Эти скоты посмели в лицо его светлости заявить, что их ничтожный правитель «милостиво разрешает» господину Хидэёси стать «Императором Японии»[56]! Его светлость просто дар речи потерял от такой невероятной наглости. Императором… нет, ты это слышал? — Киёмаса хохотнул.

— Вот я и говорю… Его светлость страшно, невероятно оскорбили и унизили, но вы ничуть не удручены этим… И даже словно радуетесь.

— А-а-а — Киёмаса откупорил фляжку и присосался к горлышку. Выпив, вытер губы ладонью и протянул фляжку Юкинаге.

— Кониси конец теперь. Это ж надо было так облажаться. Мицунари хвостом ходит за его светлостью, умоляя сохранить голову этому дураку.

— Но… ведь господина Кониси тоже обманули, разве нет? Сказали, что послы пришли поклониться его светлости от имени их Императора. Разве не так?

— А… Тебе это тоже Мицунари рассказал?

— Нет… — Юкинага опустил голову, — отец…

Киёмаса вскинул брови:

— Старик Нагамаса… Хоть в чем-то они с Мицунари солидарны, удивительно. Но глупая старая лиса Кониси в этот раз сам себя перехитрил. Впрочем, схожу, пожалуй, тоже за него попрошу. Война, Юкинага! Снова война! Не это вялое перебрасывание письмами! Я уже поклялся его светлости, что швырну к его ногам голову Императора Мин за то оскорбление, за ту пощечину, которые наш господин получил от него. И никаких глупостей. Только честный бой и честный победитель.

— Да… — Юкинага улыбнулся и вздохнул полной грудью, — вы правы, это ожидание было невыносимо. Вы считаете — в этот раз победа будет за нами?

— Конечно! Если дураку Кониси оттяпают башку, то больше никто не будет тащить нас в эту чертову трясину «мирных переговоров». И потом — смотри, как ты вырос! Да десять тысяч китайцев ничто против твоего меча! Выпил? Чего стоишь? Раздевайся!

— Вот никогда не любил холодную воду.

— Вот кто тебя спрашивает? — Киёмаса снова хохотнул и сделал вид, что толкает Юкинагу со сходней.

— Тогда… подождите немного, — смущенно пробормотал тот и сунул руку за пазуху. Вынул оттуда вышитый мешочек и, глядя куда-то в сторону, протянул Киемасе. — Вот. Подарок.

— О? Что это? — Киёмаса развязал мешочек и сунул туда нос. Поморщился и чихнул.

— Это семена. У вас же есть сад.

— А-а-а! — расхохотался Киёмаса. — Теперь мне можно дарить цветочки! — Он высыпал семена в ладонь, поковырял пальцем и, не глядя, швырнул за спину.

Юкинага вздрогнул. Прикусил губы и выдохнул.

— Что? Что такое? Заплачь еще! — Киёмаса покачал головой и снова приложился к фляжке.

— Я… нет. Я просто хотел…

— Я знаю, чего ты хотел, — Киёмаса хлопнул его по плечу. — Не хочу знать, что это и где вырастет. Я уезжаю завтра в Кумамото, буду готовить войска к отправке. И с тобой мы, вероятнее всего, увидимся только в Нагое. А когда мы вернемся сюда, вернемся с победой, ты мне покажешь эти цветы. Ясно?

— Да, — улыбнулся Юкинага.

— Вот и отлично. И не бойся, все прорастет. Семя, посеянное мной, прорастает всегда, — Киёмаса подмигнул и внезапно прыгнул, все-таки сталкивая Юкинагу в воду. — Ты зря потратил предоставленное мной время!

— Теперь будешь сушить штаны!

Киёмаса скинул одежду, разбежался и нырнул следом.

Примечания

1

Нэнэ — супруга Тоётоми Хидэёси. «О» — уважительная приставка к имени.

2

Хакама — традиционные японские длинные широкие штаны.

3

Дзёси — совместное самоубийство влюбленных.

4

Фундоси — традиционное японское мужское нижнее бельё.

5

Дзисэй — предсмертный стих.

6

В стихах высмеивался родовой герб семьи Асано, на котором изображены перья сокола.

7

Каппа — согласно японской мифологии, существо, живущее в воде, обычно неопасное, но может утащить ребенка или старика на дно и утопить.

8

Косодэ — вид кимоно, который надевается под хакама и вообще под традиционную одежду. Первоначально считалось нижним бельем.

9

Косё — юноша, выполняющий при самурае обязанности оруженосца, слуги и тд.

10

Кайсяку — помощник при совершении обряда сэппуку. Кайсяку должен был в определенный момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию.

11

Данго — японские сладости в виде шариков, приготовленные из рисовой муки.

12

Фуро (офуро) — традиционная японская ванна.

13

На гербе рода Асано изображены перекрещенные перья сокола.

14

На гербе Като изображен «глаз змеи» (баранка).

15

Стража змеи — 9–11 часов утра, стража кота — 5–7 часов утра.

16

Ри — японская мера длины, составляющая три тысячи девятьсот двадцать семь метров.

17

Тятя и Го (госпожа Ого) — родные сестры, племянницы правителя Японии, Оды Нобунаги. Их отец, Адзаи Нагамаса, совершил сэппуку, будучи побежденным Одой Нобунагой и Тоётоми Хидэёси.

18

Подлинный предсмертный стих Комэ-химэ.

19

Танто — короткий меч.

20

Кампаку — титул и должность высшего советника императора в древней и средневековой Японии. Аналог турецкого визиря или европейского канцлера.

21

Тайко — кампаку в отставке (главный советник императора, отошедший от дел).

22

Павлония — цветок этого растения изображен на гербе клана Тоётоми. Клановый герб Токугава — цветок мальвы.

23

Час (стража) тигра — 3–5 часов утра.

24

Моду на европейские вещи и предметы обихода ввел Ода Нобунага.

25

Юката (дословно «одежда для ванны») — традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

26

Коку — японская мера объема. Исторически коку определялся как среднее количество риса, потребляемое одним взрослым человеком в течение года. 1 коку риса = 150 кг. Являлось мерой богатства и служило денежным эквивалентом в средневековой Японии: размер жалованья самурая, доходность провинций измерялись в коку.

27

Герб Исиды Мицунари представлял собой иероглифы (в средневековой Японии были также гербы на основе растений, животных, узоров и тд.; герб Токугавы Иэясу — цветок мальвы).

28

Таю — высший ранг дорогих публичных женщин.

29

Цуба — аналог гарды у японского клинкового оружия.

30

Сумпу — столица провинции Суруга, принадлежащей Имагаве Ёсимото, у которого Токугава Иэясу с юных лет находился в заложниках.

31

Мацудайра — небольшой самурайский род. Детское имя Токугавы Иэясу — Мацудайра Такэтиё.

32

Сабуро — детское имя Оды Нобунаги.

33

История детской дружбы будущих правителей Японии, Оды Нобунаги и Токугавы Иэясу, описана в рассказе «Тануки».

34

Хасиба — прежнее имя Тоётоми Хидэёси.

35

Стража (час) быка — 1–3 часа ночи.

36

Нитирэн — японский монах, основавший школу Нитирэн-сю, одну из основных буддистских школ Японии. Ее приверженцем был Като Киёмаса. Нитирэн особо выделял Лотосовую сутру и утверждал, что только ее изучение и почтительное отношение к ней может обеспечить благоденствие Японии и счастье ее почитателям.

37

Тоётоми Хидэёси пришел к власти, официально став опекуном Самбоси, малолетнего наследника правителя Японии Оды Нобунаги. Но практически сразу Хидэёси стал править страной от своего имени, а Самбоси был забыт.

38

Сибата Кацуиэ — полководец, вассал Оды Нобунаги. После его смерти боролся за власть с Тоётоми Хидэёси, проиграл и совершил сэппуку вместе со своей женой Оити, сестрой Оды Нобунаги, матерью Тяти и Го (Кацуиэ был ее вторым мужем, первый ее муж Адзаи Нагамаса также погиб, проиграв битву Хидэёси в те времена, когда тот еще служил Нобунаге).

39

Таби — традиционные японские носки высотой до лодыжки с раздельным большим пальцем; их носят и мужчины, и женщины с дзори, гэта и другой традиционной обувью с ремешками.

40

Сямисэн — японский щипковый трехструнный музыкальный инструмент. Ближайший европейский аналог сямисэна — лютня.

41

Боккэн — деревянный макет японского меча, используемый для тренировок.

42

Додзё — (яп. — место, где ищут путь). Слово имеет несколько значений. В данном случае — школа боевых искусств.

43

Монета в один рё — довольно крупная золотая монета, равная 3 коку (150 кг) риса.

44

Вакидзаси — короткий традиционный японский меч. Его носили на поясе самураи в паре с катаной.

45

Татами — маты, которыми в Японии традиционно застилают полы домов. Плетутся из тростника игуса и набиваются рисовой соломой.

46

Онигири — блюдо традиционной японской кухни из пресного риса, слепленного в виде треугольника или шара. Обычно в онигири кладут начинку и заворачивают в лист сушеных водорослей нори.

47

Тэмпура — популярная категория блюд японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, приготовленных в кляре и обжаренных в масле.

48

Японская традиция чернения зубов, популярная вплоть до периода Мэйдзи — охагуро (яп. «чёрные зубы»). Чернота лака считалась красивой и утонченной, однако у нее было и утилитарное назначение: лак восполнял недостаток железа и помогал сохранить зубы здоровыми. В обозначенный в романе период охагуро применяли члены императорской семьи, знать, невесты.

49

Тэнгу — (яп. «Небесная собака») существо из японских поверий. Представляется в облике мужчины огромного роста с красным лицом, длинным носом, иногда с крыльями.

50

Моти — лакомство из истолченного клейкого риса.

51

Юрэй — призрак умершего человека в японской мифологии.

52

Тануки — традиционные японские звери-оборотни. Обычно описываются в виде енотовидных собак. Тануки часто изображают добродушным толстяком в соломенной шляпе.

53

Иэясу сравнивает Го с кицунэ — разновидностью ёкая (демона из японской мифологии), лисьим духом-оборотнем, который может принимать в том числе облик обольстительной красавицы, юной девушки. У кицунэ может быть до девяти хвостов.

54

Мин — Великая Минская империя, государство под властью династии Мин, правившей в Китае после отделения Китая от монгольской империи Юань с 1368 по 1644 г.

55

Като Киёмаса имеет в виду послов Мин, прибывших заключить окончательный мир между Кореей и Японией (Корея, с которой воевала Япония, была вассальным государством Мин).

56

Хидэёси был оскорблен посланием Императора Мин по нескольким причинам: вассал Хидэёси Кониси Юкинага, который вел мирные переговоры между Кореей и Японией, уверял, что Император выделит Японии часть корейских земель, которые были захвачены японцами. Вместо этого тот лишь даровал Хидэёси, который и так являлся правителем Японии, титул Императора Японии. Во-первых, Япония не была вассальным государством Мин, и Император Мин не имел таких прав. Во-вторых, хотя Император Японии в то время уже был чисто формальной фигурой, он считался, как и все Императоры Японии, священным потомком Богини солнца, и императорская власть передавалась лишь по наследству.

Content

Виктор Фламмер
Цветок с тремя листьями

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания