Сперанский 2. Становление

От автора

От автора.

Вашему вниманию предоставляется вторая книга из цикла «Сперанский» — «Сперанский. Становление». Наш современник, Михаил Надеждин, сотрудник министерства юстиции Российской Федерации, одновременно и внедренный в систему управление министерством сотрудник ФСБ, в ходе внутриполитических интриг в высших эшелонах власти, погибает.

Что-то, или кто-то переносит сознание Надеждина в тело еще только начинающего свою карьеру Михаила Михайловича Сперанского. Тот, кто в иной реальности, стал великим русским чиновником и реформатором, корпит над заданием князя Алексея Борисовича Куракина. Это экзамен и новый человек, с объединившимся сознанием, справляется с задачей, заполучая свое место подле Алексея Куракина.

После было путешествие в имение князя, Белокуракино, первые, пока скромные, но весьма успешные, попытки прогрессорства, знакомство с управляющим Тарасовым, который становится членом только-только формирующейся команды Сперанского.

Герой занимается восстановлением физической формы и навыков, которыми владел Надеждин, но которые нельзя было применять неподготовленному телу. Знакомится и берет по свою защиту ювелира-беглеца от французской революции, Каспара Милле, с непогодам развитой дочерью.

Попаданец, может и не стал бы сразу корректировать историю, но обстоятельства вынуждают его стрелять в фаворита императрицы Платона Александровича Зубова. Екатерина слегла с очередным приступом больного сердца и тут… Стреляли в Платошку. И пусть он выжил, оставшись калекой, но сердце Екатерины Алексеевны не выдержало и она, ровно так же, как и в иной реальности, умирает.

Восходит на престол деятельный Павел Петрович, полный надежд и уверенный в себе. Недалеко от самых важных господ, вершителей судеб людей в Российской империи, валяется на кровати в Зимнем дворце Михаил Михайлович Сперанский, ожидая, когда он пригодится и когда его оценят, и размышляя, как дальше реализовывать грандиозный свой стратегический план.

Глава 1

Глава 1

Петербург. Зимний дворец

16 декабря 1795 года. Раннее утро (интерлюдия)

Фантасмагория. Наверное, именно это слово лучше других подходило для того, чтобы кратко, но емко описать все происходящее.

Тут плачь и стенания, здесь же радость и здравницы новому государю с высокоподнятыми бокалами с вином. В саду так же пьют вино, но украдкой. Есть и парочки, которые и в морозное утро стремятся оказаться наедине. Ну а как же? Лучше всего руки греть в под шубкой симпатичной дамы!

В саду были те, кто уже отдал должное и продемонстрировал свое присутствие. Эти люди не видели особых моральных запретов, чтобы не жить дальше и не заниматься привычным делом: любить и быть любимыми, пока мужья и жены скорбят по почившей императрице.

У спальни государыни неизменно было не протолкнуться, при том, что сам император находился в своем, уже своем, кабинете и делал то, что он считал единственно правильным в ситуации, когда только несколько часов назад умерла его мать, императрица российская. И пусть она узурпаторша, пусть злой человек, несостоявшаяся мать, но нормы христианской морали кричали о том, что нужно пустить скупую слезу, или просто сделать задумчивый вид, побыть подле почившей. Этого ждал двор, толпясь в надежде на появление Павла Петровича.

Увы, но нет, Павел не хотел показывать то, что он на самом деле не чувствует. Но и свои переживания, лишь косвенно связанные со смертью матери, государь не стремился демонстрировать. Император прятал эмоции за неуклюжими движениями и поступками, которые пока воспринимаются, как растерянность Павла Петровича.

— Господа, а кому мне доверить самый важный документ в жизни любого монарха? — Павел Петрович обвел глазами двух людей, которые были с ним в кабинете почившей императрицы, это были князь Куракин и граф Безбородко. — Вам, Александр Андреевич? Или вам, Алексей Борисович?

Тон монарха был игривый, веселый, он забавлялся моментом, он пребывал в эйфории, или прикрывался ею. Творить! Работать! Срочно делать так, чтобы Россия воспаряла от этой пошлой спячки, в которую она погрузилась в последние годы правления Екатерины Алексеевны.

— Пожалуй… Князь, вам доверяю сочинить воззвание к народу. А вы, вице-канцлер, побудете при мне, нужно срочно, нынче же подписать ряд документов. Морской закон требовалось принять еще полвека назад, а то и раньше. Но я исправлю все глупости женского правления, — сказал Павел Петрович, резко поднялся с кресла, подошел к окну, ко второму, перешел к третьему и только там замер. — Работайте, господа!

Павел Петрович призывал к работе, но два его верноподданных, волею судьбы, или еще каким иным превратностям, оказавшиеся подле правителя, не до конца поняли свои задачи. Нет, с Куракиным все ясно — иди в иное помещение и сочиняй воззвание, которое граф Безбородко мог накидать «на коленке». Но вот что именно делать самому вице-канцлеру, который уже, если быть честным, рассчитывал стать канцлером? При подписании такого указа, о своем назначении, Александр Андреевич Безбородко, с превеликим удовольствием побыл.

Алексей Борисович Куракин чинно поклонился и поспешил из кабинета. Он хотел найти своего секретаря, который, может, и Божественной волей, находился тут, во дворце.

— Нет, не Морской указ, не он, иное нужно писать прежде всего! — вдруг, громко сказал Павел Петрович и сел за стол писать. — Мы, император…

— Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, но нынче же Вы не можете писаться императором, в причину правил языка юстиции и законов, — поправил государя Безбородко.

— Эх! Но, да, вы, граф, правы. Негоже мне. Вот…- лицо Павла Петровича сделалось задумчивым. — Вот будет Манифест о восшествии на престол, то да. Но, граф, составьте мне этот указ, как положено [Указ о престолонаследии — первый указ Павла Петровича, который был принят чуть позже, из-за волокиты с ратификацией в Сенате].

— Да, не извольте беспокоиться, Ваше Величество, — Безбородко обозначил поклон.

— И еще… Александр Андреевич… — Павел не решался задать вопрос. — Понимаете, вот была Софья, в девичестве Ушакова, вы, непременно о той истории с нашей любовью осведомлены. Ну так вот, мне сказали, что она почила. После узнаю, что жива моя Софьюшка. Может… с батюшкой моим так же? В крепости какой скрыт, али в Сибири в деревне живет? [по свидетельствам современников, Павел, действительно, справлялся о своем отце, продолжая верить, что он спрятан]

— Ваше Величество, боюсь не оправдать ваши чаяния, но Петр Федорович мертв, — Безбородко сделал скорбное выражение лица.

Павел ничего не ответил, но стал грустным и несколько растерял свой порыв работать.

Он все прекрасно знал, не хотел лишь верить. Пусть Никита Иванович Панин был еще тем плутом, но по секрету, хранить который клятвенно обещал тогда еще юный наследник, рассказал, как обстояли дела в злосчастное лето 1762 года. Панин поведал об убийстве Петра Федоровича. Сделал это, скорее для того, чтобы быть уверенным в Павле Петровиче, что тот поддержит людей, которые постараются его, законного правителя, посадить на трон Российский, подвинув мать. На трон Павел не сел, но именно тогда была прочерчена линия между сыном и матерью, которую уже никто не пересек, чтобы обняться, или, хотя бы пожать руки.

Но все лгут, потому искрилась надежда в Павле, пропитанная в том числе и образом Емельяна Пугачева, представлявшегося Петром Федоровичем. Если человек искренне во что-то хочет верить, он выдумает тысячу, после еще столько же, поводов и причин, чтобы не терять веры. Если мама злая, то должен же быть родитель, который добрый. Должен, у всех детей так. Но не у Павла.

— Пусть с этим… Нужно удостовериться, что отец погиб, ну и отдать все должные ему почести, — сказал Павел Петрович, вновь возвращая к себе рабочее настроение.

Императору в голову уже пришла мысль о том, что можно сделать, как восстановить справедливость. И пусть на пути к справедливости и будут действия, которые мало укладываются в христианскую мораль и даже здравый смыл, он пойдет на это. Семья будет восстановлена.

*………….*…………*

Я задремал. А что еще делать, если делать нечего? Сижу тут в чьей-то спальне и даже поработать нет возможности. Не смог найти писчие принадлежности, а гвардейцы, якобы, не знают, где их взять. Врут. Попробовали бы они ответить отказом, если попросит император. Мне бы только бумагу, да чуть песка, а чем писать со мной всегда имеется.

Вначале хотелось пойти в ту часть дворца, где происходят какие-то события. Должны же происходить, умерла императрица, как-никак, но после перехотелось. Это словно в какой-нибудь праздник в будущем. Хочется пойти в город, посмотреть, что там происходит, люди же едут за чем-то, значит и мне нужно.

Но вот отчего-то пришла уверенность в том, что приди я хоть к спальне государыни, так ничего существенного, важного, занимательного, не узрел бы. Как и в будущем, когда все-таки собираешься, едешь в центр города, а там все так, как и всегда и ничего такого этакого нет. Задаешь себе вопрос: а что именно должно быть «такого этакого», но и сам ответить не можешь.

Открыл какую-то книжку. Хотя почему это какую-то? Самую что ни на есть «Историю сэра Чарлза Грандисона» Самуэла Ричардсона. При чем книжка английского автора была издана на французском языке.

Почитал. Как же это… Никак. Уж пусть меня простит Ричардсон, но так мужчина писать не может, если он не латентный. Сколько экспрессии, сколько слез и чувственности. Нет, не мое, даже с учетом острого дефицита развлечений. А для женщин, уверен, самое то.

— Вы все еще здесь, Михаил Михайлович? — спросил очевидное Алексей Борисович Куракин.

Князь ворвался в помещение, где я дремал, заставил меня вздрогнуть и первым делом подумать о том, что произошло что-то плохое. Почему-то всегда думается о худшем.

— Как видите, ваша светлость, здесь. Чем могу быть полезен? — отвечал я.

— Миша, помогай! Нужно быстро написать воззвание, Манифест, к народу о восшествии на престол Павла Петровича, — говорил Куракин чуть задыхаясь, наверное, сильно спешил.

И вновь игра с «ты» на «вы». Но в данном случае «ты» не холопье какое-нибудь, а дружественное, панибратское.

— Вас, Алексей Борисович, решил проверить государь? — спросил я, не называя князя по титулу.

Пора переходить и на имя-отчество. Пусть наше сотрудничество взаимовыгодно, но… да плевать. Просто пора. Как пора и делать меня дворянином. Он, Куракин, оказался одним из, насколько я понимаю, двух лиц, которые наиболее приближены в данный момент к царскому стулу. В иной реальности было не совсем так. Так что я уже имею право чуть меньше пресмыкаться перед тем, кто не может написать всего-то шаблонный Манифест о восшествии Павла Петровича. Хотя… Нет, существуют подводные камушки в процессе написания такого документа.

— С чего вы решили, что он проверяет меня? — озадачено спросил Куракин.

— С того, Алексей Борисович, что тут нельзя написать о преемственности от Екатерины Алексеевны, это так, для примера. Уж простите великодушно, что вновь лезу не в свое дело, — сказал я и по реакции понял, что князь непременно бы написал про Екатерину.

Вообще, если следовать шаблону, новому императору принято писать о преемственности, это своего рода и доказательство легитимности «заступающего на вахту» государя, ну и некий намек верноподданным, в каком направлении будет развиваться, как минимум, внутренняя политика.

— Хорошо… Не Екатерина, как и иные… — я чуть замялся, потому что в своих словах хожу по краю, но ведь это сказано самим императором. — Как наш отец-император сказал: «бабы на престоле». Потому писать о преемственности нужно от Петра Великого. Далее государь наш православный, так что нужно отсылаться к писанию, ну и к греческим василевсам, чтобы еще более подчеркнуть право повелевать. А еще… [описание Манифеста, написанного в РИ]

— Михаил Михайлович, ты… вы… так прекрасно понимаете иных людей и как бы они написали нужное. Не забуду те письма, что вы за меня писали. Читаю, так, словно, сам их писал в долгих муках. А у вас… — Куракин включил, как он полагал, наверное, всесокрушительную улыбку. — Напишите! Мы же мой секретарь! А я повышу жалование…

— Десять тысяч рублей, уж простите, но все на благо России, но десять тысяч рублей, — сказал я и понял, как низко это прозвучало.

— Коммерциант! Сибарит! Как можете вы? Вам дают возможность прикоснуться к сакральному, к русской православной императорской власти, а вы… — впрочем, сильного осуждения я не заметил.

— Я не сочту за оскорбления ваши слова, ваша светлость. Но сколь денег вы дали на открытие школы поваров? Но доля же ваша в этом есть, на том уговор. Я знаю о ваших стесненных средствах, оттого ничего не просил. Однако, мы живем в мире, где все имеет свою цену. И я сделаю так, как нужно, — сказал я и демонстративно стал молчать.

— Бог с вами, Михаил Михайлович, но таких средств у меня нет. Доходы от имений пошли на погашение некоторых кредитов. Извольте обождать! — сказал Куракин, чуть отворачиваясь, будто ему, действительно, противно говорить в такой час о деньгах.

А мне не противно. Мне нужно готовить деньги для покупки трактиров, а еще было бы неплохо заказать на Петербуржской верфи хотя бы фрегат. Замахнулся на неисполнимое? Отчасти. Но корабль — это всегда хороший актив, а так получилось, что одна из главных русских верфей нынче не загружена ни строительством, ни ремонтом. А вот когда будут деньги, так не найду где и корабль заказывать. Еще нужно было бы узнать, а могу ли я, как частное лицо купить себе корабль, пусть без вооружения? Ну да были бы деньги.

— И последнее, прежде чем я начну писать… — Куракин оживился и теперь уже его выражение лица было более чем натуральным, не наигранным, наверняка, решил, что требования продолжаться. — Мне не приносят писчие приборы.

— Ух! — даже не скрывал своего облегчения Куракин.

Уже через пять минут я писал, зачитывая вслух, какой именно сейчас появляется текст на бумаге:

— Божиею Милостию Мы Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский… — я напрягался вспоминать полный титул императора, который не так давно заучивал наизусть. — Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем Нашим верным подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов. По вступлении Нашем на Прародительский Наш Императорский Престол.

Еще из разговоров Куракина с Павлом я знал, что новый император считал себя продолжателем и наследником титулов своего отца Петра Федоровича, что отразилось в титуловании «Наследника Норвежского и герцога Шлезвиг-Голстинского». Также Павел Петрович объявлял себя в праве считаться наследником Норвегии, Ольденбурга. Уж не знаю, правильно ли я сделал, что включил в полный титул русского императора и эти земли, но подобное должно польстить и потешить эго Павла Петровича. Между тем, я продолжал.

— Возвещаем о сем верным Нашим подданным… На подлинном написанном Собственной Его Императорского Величества рукой так: Павел Петрович, — я выдохнул и посмотрел на изумленного князя.

— Как можно вот так быстро написать такой величественный документ? — спросил князь, посыпая песком на бумагу.

— Подождите, Алексей Борисович, вот здесь! — я указал на место пропущенной строки. — нужно написать дату коронации. Вы ее знаете?

— Нет. Его императорское величество не говорил, — все с тем же озабоченным видом отвечал Куракин.

— Перепишите это своей рукой чтобы прямо в присутствии Его Величества дописать необходимое, — сказал я, отдавая бумагу в руки князя.

Алексей Борисович быстро переписал текст на чистый лист бумаги, взял документ, направился к выходу и з комнаты. Уже у двери остановился, повернулся и с совсем иным выражением лица весело воскликнул:

— Пятнадцать минут и десять тысяч рублей! Только никому об этом не рассказывайте!

Князь ушел, а я подумал, о чем именно не рассказывать. Сказано было в таком тоне, будто о заработанных мною деньгах. Куракин не подумал о последствиях того, что может быть, если хоть кто-нибудь узнает о том, кто ему сейчас написал Манифест о восхождении Павла. Это мне все равно, или даже на пользу, так как мое имя прогремит, а вот князь позора не оберется.

* * *

Петербург

Дом Николая Зубова на Мойке

16 декабря 1795 года. Утро (интерлюдия)

Если бы была хоть какая-то мера измерения «уровня траура и скорби», то одна точка в столице резко выделялась бы среди прочих. Да, было немало людей, которые искренне сожалели о почившей Екатерине. Однако, скорее, они горевали не по ушедшей из жизни женщине, человеку, да хоть императрице, а по стабильной эпохе, где давно ничего не менялось, и жизнь казалась предсказуемой и комфортной.

Даже в Зимнем дворце, где проводилось бальзамирование тела государыни, не было столько горя, сколько было в доме Зубовых. Да, здесь также была горечь о потерянной эпохе, но чего не отнять, Зубовы любили Екатерину и как человека. Как же не уважать и не любить женщину, которая лично участвовала в судьбе этих людей, благодаря которой младший брат Зубовых Валериан остался в живых, а англичане по специальному заказу сделали лучший в мире протез, доставленный на самом быстроходном фрегате Российской империи, который только имелся в Балтийском флоте.

Сложно утверждать, что Платон Александрович не любил государыню. Нет, не так, что не любил женщину Екатерину Алексеевну. Он и сам не смог бы ответить, что чувствовал к императрице, но то, что Платон не был к ней безразличен, — это точно. Однако, пока спрашивать не у кого. Нет, бывший фаворит бывшей императрицы не умер. Более того, скорее всего, останется жить. Но, с постели более не поднимется.

Николай Иванович прибыл домой, чтобы проведать братьев, ну и переодеться. Он не стал вызывать слуг во дворец, чтобы те привезли сменную одежду. Да и более, как посчитал старший из Зубовых, во дворце находиться ему не следовало, пока не следовало. Он уже скоро вернется в Зимний дворец, но, как только получит полную информацию о произошедшем во время его отсутствия.

— Брат, я должен поехать с тобой, я должен проститься с Великой императрицей, — сказал Валериан Зубов, встречающий брата на первом этаже особняка.

— Это можно, Валериан, — устало отвечал Николай Зубов. — Я правильно сделал, когда решил первым сообщить Павлу, что государыня при смерти. Ублюд… Э… Его императорское величество пообещал нам простить все прегрешения.

— Как мы допустили, что вынуждены вымаливать прощение за то, что искренне служили государыне и Отечеству? — спросил Валериан, с тоской посматривая в сторону комнаты, где все еще без сознания лежал Платон Зубов.

— Бог даст, брат, и ты еще завоюешь славу на Кавказе, — без уверенности в голосе сказал Николай.

Валериан ничего не ответил. Он, двадцатичетырехлетний генерал, был не самым глупым человеком в России. Понимал, что поставлен командовать русскими войсками в будущей русско-персидской войне, способной перерасти и в войну с Османской империи, лишь только по решению государыни. При дворе, тем более в армии, Павла не поняли бы, если он оставит Валериана командовать большим воинским соединением. В России нет недостатка в генералах, а есть еще и Суворов.

— Николай, я тут подумал, а что, если попробовать уговорить императора поставить над войсками Суворова? — спросил Валериан после долгой паузы.

Лакеи уже приносили новый мундир Николаю Ивановичу Зубову, уже стояла кадь с теплой водой и мокрыми полотенцами. Слуги в доме знали свое дело и понимали, что их хозяин не станет подниматься на верх в свои спальни, чтобы переодеться. Уже повара приготовили перекус и доводили до готовности запеченных голубей. Захочет поесть хозяин или не захочет — это дело его. А вот слуги должны быть предупредительными, особенно, когда в доме нет недостатка в средствах.

Сегодня у слуг будет шикарный обед, потому как Николаю Ивановичу, не смотря на то, что он не ел более суток, кусок в горло не полезет. А вот водки он выпить был не против.

— Степан, хлебного вина мне! — потребовал старший из братьев Зубовых, когда на нем уже застегивали пуговицы на мундире.

В миг обернувшись, уже через две минуты, ливрейный слуга Степан держал на подносе графин с водкой, две стограммовые рюмки, а так же тарелочку с солеными маленькими огурчиками, которые более остальных закусок предпочитал хозяин, хотя была и нарезанная ветчина.

— Давай, брат, за упокой! — сказал Николай Зубов, подходя ближе к Валериану.

Степан проследовал за хозяином.

Выпили молча. Никто ничего не казал, даже не сморщился. У двух мужчин было такое состояние, когда водка долго не берет. Ну а что говорить? Мужчины испытывали схожие эмоции. Казалось, что рушиться мир, уходит опора под ногами.

— Дозволено ли мне будет обратиться к вам, ваше сиятельство? — дождавшись, когда Зубовы выпью и закусят, спросил лакей Степан.

— Ну, братец, говори! — доброжелательно ответил Николай Иванович.

Степан служил давно и никогда не осмеливался подымать личные темы, всегда понимал момент, имел чувство такта, и не был назойливым, осознавал свое место. Потому Николай Зубов был готов слушать слугу даже в такое время и с таким угрюмым настроением.

— Ее сиятельство, Наталья Александровна, отправляла слугу с тем, что она сегодня же возвернется, — сообщил Степан.

Николай Иванович не стал говорить, что его жена, та самая «Суворочка» нынче не к месту и лучше бы ей находится в имении своего родственника Дмитрия Ивановича Хвостова. Наталья Александровна поехала повидаться со своей кузиной Аграфеной Ивановной, в девичестве, Горчаковой. Хвостовы перед Рождеством всегда отправлялись в небольшое имение недалеко от Петербурга, чтобы там, в семейном кругу, отмечать такой важный праздник.

— Это к лучшему, брат. Молодая жена вернется, да напишет письмо батюшке своему. Удачно, что ты поспешил со свадьбой, не стал тянуть, как Салтыковы, упустившие возможность породниться с Суворовым. Нынче, когда мы в сложном положении, Александр Васильевич не согласился бы на такой брак. Ты не робей, прорвемся! У нас не такая слабая партия, — сказал Валериан, подбадривая брата.

На самом деле, — да, Зубовы были в той или иной степени, но в отношениях со многими видными людьми. Пусть после смерти императрицы большая часть этих вчерашних друзей и знаться не захотят, но другая часть останется. А тут отношения и в английском посольстве и среди военных.

— Поехали, Валериан, покажемся при дворе, а то, еще больше потерям людей в приятелях! — сказал Николай Иванович, обращаясь к брату. Уже на выходе из дома, бросил лакею. — Прибудет ее сиятельство, передай мою волю, чтобы была дома и присматривала за медиками у постели Платона Александровича.

Уже скоро два брата поехали в Зимний дворец. За долгое время они ехали в место сосредоточения власти в России не как хозяева положения, а, как на войну. Да, сейчас им придется воевать, перешагивать через чувство собственного достоинства, лицемерить, врать и хитрить. Но иначе нельзя. Останься братья дома и все, про них немного посплетничают, а после, не увидев по близости, сметут с доски, как битые фигуры.

*……………*………….*

Петербург. Зимний дворец

16 декабря 1795 года. Утро (интерлюдия)

Павел Петрович еще не успел совместными усилиями с Безбородко сформулировать и половины указа о престолонаследии, как пришел Алексей Борисович Куракин.

— Князь? — недоуменно спросил Павел Петрович, задумавшийся только что о том, как еще более понятно написать в указе, чтобы более никакие женщины не занимали Российский престол. — Вы хотели бы что-то спросить? Или фраппируете мою волю?

Последние слова Павел сказал не шутя, это был тон самодержца, чувства которого были задеты. Куракин несколько растерялся. Он быстро вернулся, вероятно, император посчитал, что задание князем было провалено.

— Князь, Алексей Борисович, вы пришли с бумагой? Это результат вашей работы? — нашелся Александр Андреевич Безбородко.

— Да, так и есть, — пришел в себя Куракин и протянул бумагу императору.

— Читайте! — повелел Павел Петрович.

— Божией милостью… — начал читать князь Куракин текст, аккуратно переписанный его же рукой.

— Все так, — Павел Петрович по своему обыкновению резко встал из-за стола, подошел к окну. — Удивлен, что вы, не согласовывая со мной, включили в полный титул и владельца Норвегии и иное. Вот же зять мой, шведский король, обрадуется такому титулу у российского императора!

Павел Петрович залился смехом, который пришлось поддержать и Куракину и Безбородко. Хотя последний нисколько не разделял веселье императора. Александр Андреевич понимал, что Павел Петрович начинает эпатировать, а внешняя политика эпатажа не признает, тут профессионализм, замешанный на гибкости и изворотливости нужны.

— Впрочем, я намерен все-таки сократить титул, но лишь в Манифесте, — Павел изучающе посмотрел на Куракина. — Вы продолжаете меня удивлять, князь. Я подумаю, где ваше рвение и способности лучше всего можно применить. А вот эту бумагу необходимо размножить. Ступайте, Алексей Борисович, в редакцию газеты, пусть печатают. А после домой, отдохните! Не желаю видеть вас еще два дня.

Куракин поклонился, и спешно покинул кабинет. Князь, действительно, сильно, мертвецки устал. Он не понимал, как, почему еще держится император. Наверное, Павел Петрович накапливал силы более двадцати лет, чтобы сейчас оставаться энергичным и после двух дней без сна. А вот Алексей Борисович привык спать достаточно и регулярно.

Во дворце так же уже становилось тише, менее людно. Не получая больше сенсаций, придворные разбредались, оставляя только некоторых людей, чтобы те, если что, так сразу, предупредили остальных и залы Зимнего опять наполнятся зеваками.

Заканчивал свою работу и лейб-медик Роджерсон, которому не сообщили о намерениях императора побыстрее захоронить мать. Государынь могли хоронить и через месяц, два, а то и три. Потому бальзамирование — важный процесс, требующий долгой работы.

В это же время, в кабинете, который впору называть не государыни, а государя, вице-канцлер Александр Андреевич Безбородко использовал все свои актерские способности, всю, ранее казавшуюся безграничной, выдержку, чтобы слушать императора и не перечить ему. Его императорское величество описывал свое видение, как должны проходить похороны родителей. Именно так: и матери, и отца!

Глава 2

Глава 2

Петербург

16 декабря 1795 год

Пришлось немало потрудиться над собой, чтобы успокоится, собраться с мыслями и начинать уже, наконец, нормально анализировать ситуацию. А все эти эмоции, когда чувство сопричастности к происходящему довлели, отринуть.

Мы вместе с князем отправились домой. При этом мне не понравилось, что Алексей Борисович, придя в ту комнату, что я занимал, предупредил, что будет меня ждать уже за воротами Зимнего дворца. Мне приходилось вновь какими-то служебными входами-выходами покидать дворец. Впрочем, поповский сын, не дворянин во дворце? И хочет выйти через парадную? Но я, осознавая сословные порядки, все равно хотел.

— Говорите же, почитай уже, надворный советник! — сказал Алексей Борисович Куракин, как только мы сели в карету и даже еще не тронулись.

Понимаю, не терпелось князю сообщить мне, что вот так резко становлюсь чиновником 6-го класса и… получаю дворянство. Да не какое-то личное, а потомственное [чин, равен подполковнику. До реформы 1845 года надворный советник получал потомственное дворянство, после только личное. В РИ Сперанский так же получил надворного советника быстро].

Наверное, я должен был изобразить счастливое безумство, может открыть дверцу кареты и прокричать на весь Петербург: «Йо-хо!» Но нет, я воспринял подобное, как данность, как новую вводную в мои оперативные и, тем более, стратегические планы. Так было в иной истории, когда мой реципиент меньше чем через месяц после смерти Екатерины Алексеевны, стал тем самым надворным советником. Ну и почему в этой реальности должно быть иначе? Я не замечал за собой серьезных промахов, напротив, считаю, что чуть более удачно выстраиваю путь на вершины.

— Неужели вы не рады, Михаил Михайлович? Признаться, я был уверен в ином вашем настроении, после таких новостей, — разочарованно выкрикивал Куракин, стараясь быть чуть громче, чем шум от езды по мостовой.

— Чин и следующее с ним дворянство — это не только безусловное благо, но и великая ответственность, требовательность к себе, собранность и честность в служении императору и Отечеству, — пафосно отвечал я.

— Порой вас послушать, так хочется записывать слова. Правильно вы все сказали. Но поверьте, Михаил Михайлович, я, как ваш друг… да, нынче, когда вы считай дворянин, я могу называть вас другом. Так вот скажу: мир дворянства, к превеликому огорчению, не всегда честен и справедлив, пусть к тому и стремится, — словно умудренный старец мальцу, говорил Алексей Борисович.

Я не ответил. Ну хочет человек чувствовать себя наставником, старшим товарищем, проводником с суровый мир дворянства, пожалуйста! Выслушаем и потешим княжеское эго. Куракин нужен, пока.

— Я так понимаю, Алексей Борисович, что вы заберете меня своим секретарем в Правительствующий Сенат? — спросил я, непроизвольно чуть поморщившись, когда произносил название этого государственного института.

Все знали, но не говорили в слух, что Сенат нынче — это позерство бездельников.

— Да, вы будете личным помощником генерал-прокурора, при этом частью отрабатывать и за товарища генерал-прокурора Правительствующего Сената, — снова «обрадовал» меня благодетель.

Понятно, что работа, скорее всего, ляжет на меня. По крайней мере, именно на это рассчитывает Куракин. Но я сам этого хотел. И без работы, да такой, с креативом, самоотдачей, даже с самопожертвованием, не получится стать тем, кто будет шептать власть имущим и о котором будут говорить правящие круги. Ну а чем более сложной будет казаться работа изначально, тем больше плюшек после.

— Я понял вас, Алексей Борисович. Когда приступаем к работе? — сухо говорил я.

— Вот и не помню, Михаил Михайлович, когда это я вам дозволил обращаться ко мне по имени-отчеству? — опомнился Куракин.

Да я уже полдня никак иначе, кроме как «Алексеем Борисовичем» не называю князя.

— Нет, я не против, но как-то… сие резкий переход, — задумчиво оправдывался Алексей Борисович.

Я не стал акцентировать внимание на таком, как по мне, так не стоящим, вопросе. Тем более, что я потомственный дворянин. Да и кто только что пел о дружбе? Хорошая такая дружба рождается в воспаленном мозгу Куракина, как рабовладельца с рабом.

Лишь механически отвечая и поддерживая разговор с Куракиным, между долгих монологов воодушевленного князя, я успевал и подумать о том, что делать дальше.

Нет, планы есть, и они не меняются. Более того, я, несколько рискуя, что может и не получиться со сменой власти, я уже отправил некоторые письма.

Николай Петрович Рязанов, оказывается, небезызвестная и нынче фигура. В Петербурге можно узнать многие слухи, даже со всей России, с удаленных ее уголков. Да чего там, и с Европы тоже, стекаются в столицу многие сплетни. И как же тут было не узать о том, что некий обольститель, Николай Рязанов, «приятсвенного» вида мужчина, смог сговориться с таинственным «американским» купцом, владельцем Северо-Восточной компании Шелиховым Григорием Ивановичем. Ну а дальше шли фантазии на тему баснословных сокровищь Шелихова, которыми завладел Рязанов.

Бывший гвардеец, помощник статс-секретаря императрицы Державина, Рязанов, женитьбой на Анне Григорьевне Шелиховой получил право распоряжаться не только огромными суммами денег, но, что еще важнее, иными активами почившего тестя. Поселения на Аляске, более пятисот лихих охочих человек в распоряжении, пакетботы и торговая инфраструктура в Иркутске, как и в строящемся Ново-Архангельске.

Так вот, через Гаврилу Романовича Державина, я отправил письмо авантюристу-администратору Николаю Рязанову. Прекрасно понимаю, что нынче не потяну влезать в американские дела, но все течет и развивается и по плану уже через год я смогу представлять из себя вполне платежеспособного человека.

Я смогу и больше. Есть у меня уже написанный план развития «Русско-Америсканской компании». Да, в бизнес-план нужно добавить данные об объемах добычи зверя, количества людей, задействованы, степени сопротивления местных аборигенов, политика террора с которыми провалилась. Но костяк, рыбий скелет плана, есть и это грандиозный план, который нужно реализовывать в определенный период.

Ведь то, что Рязанову в иной истории удалось наладить продовольственные поставки из Калифорнии на Аляску, было скорее вопреки, чем логично. Может сыграла роль любовная линия с дочерью испанского губернатора, но Россия и Испания официально, через Наполеона, были в состоянии войны.

Однако, для того, чтобы начать активно действовать в этом направлении, нужно и юридическое оформление и материально-техическая база. У РАК должна быть своя ЧВК, ну и одна, пусть и небольшая, но морская флотилия.

Армия компании — может еще более важный для меня проект, чем сама РАК. Я не могу влиять на русскую армию, если только не какими-то убеждениями полководцев и армейских чиновников. И считаю, что уговорами того же Аракчеева я могу добиться только частичного успеха. Порой, человек, администратор, военачальник, должны удариться много раз лбом, чтобы принимать новое. Тут убеждать о смене тактики сражений, или о новой системе обучения, новых, специальных подразделений, почти бессмысленно. Нужно увидеть работу тактических групп, и лучше осознать результат.

А вот ЧВК — это кладезь возможностей для всего, хоть и для модернизации артиллерии, пусть и в малых количествах. Главное, это…

— Вы меня слышите? — требовательный голос Куракина вырвал из размышлений.

Неудобно получилось. Видимо, все-таки усталость берет свое и я слишком погрузился в свои мысли.

— Простите, князь, устал, видимо. Такие события произошли… — я чуть поклонился в знак извинений.

— Да, мы все устали. Нужно выспаться. Но прежде, я приглашаю вас со мной отобедать. Ложиться спать с пустым животом не стоит, — сказал Алексей Борисович Куракин, когда мы уже прибыли в дом.

Быстро приехали. На мостах уже нет заслонов, лишь посты рядом, но никто никого не проверяет. И вообще, Петербург успокоился, получил свою порцию слухов и отправился передохнуть. Люди уже перемыли косточки всем вельможам, ну и пошли выпить за здоровье нового императора. Все стабильно: престол перешел от матери к сыну, все остальное от Лукавого.

— Простите, Алексей Борисович, я, как ваш секретарь, был обязан напомнить вам, что нужно Манифест о восшествии отправить в печать, — всполнил я.

— Ха! В первый раз вы что-то забыли. Все отдано, Михаил Михайлович, во дворце было много людей, готовых выполнить любую просьбу, — порадовался моему апломбу Куракин.

А я не стал указывать князю на то, что отдавать в чужие руки такой наиважнейщий документ — это преступление. Надеюсь, что все обойдется.

Следующие три дня я сделал сильно больше, чем ранее за всю неделю. Понимая, даже зная, что в скорости придется на работе ночевать, поспешил решить ряд вопросов.

Прежде всего, я поспешил к Гавриле Романовичу Державину. Теперь, когда уже стало известно о том, что Алексей Куракин назначается генерал-прокурором Правительствующего Сената, можно запрашивать встречу у такого важного человека, так как я дворянин. А сам же Державин, как-никак тоже сенатор. Указом Его Величества я назначен собственным секретарем генерал-прокурора, но не личным, а именно генерал-прокурора, без привязки к личности. Пусть это назначение не было индивидуальным, а списком, все равно, главное — я потомственный дворянин.

Павел Петрович не стал медлить, спешит ставить своих людей на важнейшие посты. Может это и правильно, так как уменьшает возможности старой екатерининской элиты. Могут же попробовать некоторые, кого явно отстранят от власти, переменить ситуацию, даже переворот вероятен. И вот тут, несвойственные эпохе, быстрые действия Павла сыграли большую роль.

С Державиным удалось заключить договор на то, что только что зарегистрированное долевое товарищество «Земледельческое компанство», до февраля следующего года проведет аудиторскую проверку его имений, которые расположены ближе к Москве. Ну а по итогам, мы заключим иной договор, уже на реализацию плана обустройства хозяйства в имениях.

И как же хорошо, что в этом времени никто не станет попрекать бизнесом и не нужно переоформлять имущество на родственников. Это нормально, если чиновник имеет свое дело, завод, имение, главное, это справно работать на благо Отечества. Что далеко не каждый делает.

Так что Тарасов, в сопровождении Богдана Стойковича, поедут в Москву, когда в Первопрестольную вновь проложат санный путь, который сильно замело недавно.

По предворительным сведениям, подкрепленными документами, доход от имения Державина составлял восемь тысяч, с учетом того, что людей у Гаврилы Романовича больше, чем в Белокуракино, да и не одну, а сразу четыре деревушки имеет бывший статс-секретарь императрицы. При этом, там нет ни одного крупного предприятия.

Так что даже поставленный винокуренный заводик уже принесет больше прибыли. Рядом Москва и агломерация вокруг ее, да и дороги с Петербурга на Юг идут через древнюю столицу. Будет кому сбывать продукцию. Кроме того, как я успел узнать, винокуренные заводики то и дело начали появляться, но пока это не такое массовое явление, каким станет уже в ближайшее время. Так что рынок можно и нужно быстро занимать.

Гложит ли меня совесть о том, что русская народность спивается? Да простят меня моралисты, или не простят, но, нет, не гложит. И тут дело не только в том, что не я, так другие предоставят алкоголь в свободную продажу и заработают на этом большие деньги. Я считаю, что запрещать пьянство — это как запретить простужаться. И то и это — болезни. А вот, чтобы меньше этой болезнью болеть, нужно наказывать за злоупотребление во время работы. Хотя, да, я перед собой же и лукавлю, так как главная цель — это деньги.

Между тем, много ли помогли сухие законы, которые принимались в Российской империи и СССР? Нисколько. Но какое-то странное совпадение: в обоих случаях держава перестала существовать, как только ввели сухой закон. И, нет, не совпадение, нельзя недооценивать роль бытового сознания в формировании общественного мнения.

Ну, да ладно, может так быть, что я просто ищу оправдания.

Кстати, я получил ответ на письмо к Алексею Григорьевичу Бобринскому. Писал, как личный порученец князя Куракина. Призывал раззнакомиться, ну и выгодно сотрудничать. И пришел ответ, что при оказии Алексей Григорьевич посетит князя Алексея Борисовича Куракина в Петербурге.

Как же удачно вышло, что письмо внебрачному сыну Екатерины Алексеевны, Бобринскому, пока даже не графу, пришло к нему до смерти императрицы. Все знали, что государыня не жалует и этого сына от Григория Орлова. Алексей Григорьевич и сам, конечно, был не подарочек, когда куролесил в Европе и постоянно попадал в курьезные неприятности. Но так любите детей и уделяйте их воспитанию время, так может они и не будут так протестовать и подсознательно выискивать хоть какого-то внимания, пусть и негативного!

В отношении Бобринского сработало то самое послезнание. Я помнил о почти уже графе то, что именно он станет одним из первопроходцев в деле создания сахарной, свекольной, индустрии. Не знаю что именно подвигнет Бобринского вложиться в это дело, но я хотел предложить свои знания, ну и максимальную помощь, чтобы только войти с ним в кооперацию. Нужно, так и именем Куракина прикроюсь, если новоиспеченный дворянин Сперанский окажется тут не по чину.

Есть идея создания большого холдинга по производству сахара в России. В такой холдинг могут входить и многочисленные винокуренные заводы, мы можем не только производить водку для внутреннего производства, но и продавать лить суррогат за рубеж.

Большое значение я предаю производству абсента. Именно он должен идти на импорт. Этот напиток, который, я считаю, нужно запретить широко потреблять в Российской империи, еще не получил распространение. Не знаю, создан ли, но в начале следующего века Францию, Швейцарию, да и другие страны, захлестнет бум потребления абсента [считается, что первый абсент был создан в 1792 году, но начал получать распространение на рубеже веков, причем лавинообразно].

Горькую полынь найдем, ромашек хоть ешь, и не обязательно только ртом, мелисса будет. Так что нет серьезных препятствий для производства, тем более, если не иметь зависимость от поставок тросникового сахара с Центральной Америки. Можно и нужно зарабатывать и, тем более, формировать экспортные мощности всей России. Тут абсент, там виски, еще и чай. Не нефтью и газом… Тьфу не пенькой и парусиной единой должна кормиться Россия.

Все взаимосвязано. Тут и деятельность Русско-Американский компании с покупкой в Китае чая, и сахарно-винокуренный холдинг. И пусть все это кажется грандиозным проектом, но ничего невозможного нет, только приложить силы, найти партнеров и работать.

Поиском партнеров я и занимаюсь. Ищу, к примеру, себе хорошую партию для брака. Если мной движет идея, цель, то не могу позволить себе жениться по любви. Знаю, что у моего реципиента была любовь, с которой он мог бы встретиться буквально через два года. И опасаюсь, чтобы проведение не посмеялось надо мной и не влюбило в молоденькую английскую девушку, из-за которой я могу потерять себя. Поэтому присматриваюсь сейчас, где, у кого есть девушки на выданье, или будут таковые через год-два.

Пока я еще так себе жених. Только потомственное дворянство не даст хорошей партии, а вот дворянин, который работает в высших эшелонах власти, пусть и секретарем в Сенате, да имеет большое состояние — это партия, выгодная для многих. Это я так пренебрежительно про должность секретаря в Правительствующем Сенате? Закушался. Вернее, зажрался, еще не начав обедать.

Будь у меня выбор, так женился бы на Агафье, которая меня во всем удовлетворяет, может только кроме уровня образования. Но она девушка не без способностей к обучению, читает бегло, пишет сносно. Сам бы образовал «чему-нибудь и как-нибудь». Но не могу себе позволить. Я, как неженатый мужчина, — это так же актив, которым нужно с умом распорядится, чтобы иметь чуть больше возможностей.

Вот будь в иной реальности к Михаила Михайловича Сперанского хорошая поддержка из родственников жены, так еще нужно посмотреть, решился бы Александр сослать реформатора, или же было кому заступиться за Сперанского. А вот то, что не было силы рядом с ним, делало беззащитным.

*……………*……………*

Петербург.

Здание Правительствующего Сената

17 декабря 1795 год

Смерть императрицы Всероссийской оказалась неожиданной для многих вельмож. Жизнь текла мерно, некоторые отъехали в свои имения, или же контролировали коммерческие дела, связанные с удачной продажей не самого плохого урожая 1795 года. Ну как тут найти время для того, чтобы регулярно собираться на заседания Сената?

Правительствующий Сенат был, возможно, ошибкой Великого Петра. Ну не играет в условиях самодержавия этот институт сколь-нибудь важную роль. Скорее, это собрание почетных пенсионеров, которых почетно послали к черту.

Между тем, эти самые сенаторы сами виноваты в том, что Сенат стал болотом с иногда кричащими «птичками-куличками». Дел накопилось просто невообразимо много, но Сенат может принимать решения только в том случае, где нет никаких сложностей.

Вот только легкие дела, не спорные, редко приходили в Сенат. А имущественные тяжбы, которые тянулись годами, порой и десятилетиями, решались крайне редко. Опять же, подобные дела Сенат мог быстро решать в том случае, если они касались напрямую кого-либо из сенаторов, ну или родственников.

Император Павел Петрович знал о таком положении дел, но проблему он видел лишь в том, что его матушка не обращала внимание на работу Сената, погрузившись в амурные дела со своими фаворитами. Нет, Екатерина знала, что такое болото уже невозможно растормошить. Тут нужно иное — грубая чистка рядов сенаторов. А на такие шаги, полюбившая тишину внутри своей державы, государыня, пойти не могла.

— Господа! Вы после государя, опора нашему Отечеству! — выступал перед Сенатом Павел Петрович.

Лишь две трети сенаторов смогли прибыть. И об этом пока император не знает, иначе воодушевление государя еще быстрее сменилось бы на гнев.

— Грядут изменения. Но никакие перемены нельзя начинать без того, чтобы не завершить старые дела! — продолжал Павел Петрович. — Скажите, сколько дел у вас на решении!

Наступила гробовая тишина. Сенаторы прятали глаза, понимая, что ситуация не просто дрянная, тут дело уголовное, преступное. Будь нынче Петр Великий, так уже на плаху пошли, без сантиментов.

— Ну же, я жду! — терял терпение Павел Петрович, который счел молчание, как проявление недолжного уважения к царственной особе. — Александр Николаевич, я жду!

Генерал-прокурор Самойлов Александр Николаевич, совмещавший эту должность с постом государственного казначея, прекрасно понимал, что сейчас будут его стращать, унижать. Племянник одного из главных фаворитов Екатерины Алексеевны, Светлейшего князя Григория Потемкина, уже вчера смирился с потерей всех своих должностей. Но Самойлов рассчитывал на то, что Павлу Петровичу хватит такта и понимания, чтобы не отчитывать чиновника публично.

Тактичности? Павлу? Тому, кто уже приказал отправить отряд, чтобы разрушить, сравнять с землей, могилу ненавистного Светлейшего князя Потемкина? Хватит. Вот на казнь, решимости не найдется, а отругать, сослать, запросто.

— Ваше императорское величество, нынче на рассмотрении Сената более одиннадцати тысяч дел, — смиренно сказал уже не генерал-губернатор.

— Много, это, я считаю, очень много. И когда вы, Александр Николаевич, сможете закрыть все старые дела и передать пост новому генерал-прокурору? — спрашивал государь, не до конца понимая, что одиннадцать с половиной тысяч дел — это невообразимо много, это работа запорота напрочь.

Правительствующий Сенат — банкрот, провалил свою деятельность.

Казалось, что не только генерал-прокурор стал ниже ростом, но и многие сенаторы. Государь не совсем понимал, и это спасало от еще большего разноса. За год невозможно разрешить все дела, не то, что в ближайшее время.

— Сколько времени у вас уже пылятся дела? — догадался о причинах молчания император.

— Есть очень сложные дела, которые лежат давно… — после неприлично долгой паузы, сказал бывший генерал-прокурор.

Павел закипал, он хотел сдержаться, первоначально не собирался давить на сенаторов, многие из которых влиятельные люди. Это фигуры старой эпохи, которые нельзя смести со стола в одно мгновение.

Воодушевленный своим воцарением, император искренне рассчитывал, что теперь все начнут работать. Пришел природный государь, воцарилась справедливость. Он, Павел Петрович, настроен править деятельно, вести Россию в будущее. Но, столкнувшись только с работой Сената, император начал теряться, что делать.

— Александр Николаевич, я подпишу ваше прошение об отставке, всем остальным предписано находится на работе и закрыть все дела, как можно раньше. Ночуйте здесь! — выкрикнув эти слова, Павел Петрович, бурча под нос про «Авгиевы конюшни», поспешил удалиться [примерно так было и в РИ, когда сенаторы некоторые даже ночевали на работе].

Император как можно быстрее собирался провести реформу в Сенате, сделав из него только судебный орган, своего рода, Трибунал. Но как проводить реформы, если столько накопленных дел?

— Уж коли не проявит себя Алексей Борисович Куракин на новом поприще, то и не знаю, что делать, — говорил Павел Петрович, направляясь к своему выезду в сопровождении пока еще полковника Алексея Андреевича Аракчеева.

Зная характер и манеру общения императора, Аракчеев не посмел высказывать свое мнение. Он, как человек военный, был приверженцем более жестких мер по отношению к неисполнительным чиновникам. А вот, как человек, в восхождением Павла входящий в состав русской элиты, не мог и подумать насчет того, чтобы обрушиться на высшую аристократию, из которой и формировался Правительствующий Сенат.

Вообще Аракчеев был в замешательстве. Он нынче полковник. Это уже удача, но государь успел повысить в чинах до полковника еще вчера секунд-майора Антона Михайловича Рачинского, пребывающего в непосредственным подчинении Аракчеева, так же только что получившего чин полковника. Такой долгожданный дождь наград пока не обрушился на Алексея Андреевича, но именно он сопровождает государя в Сенат.

— На тебя, Алексей Андреевич уповаю. Ты наведи в Петербурге порядок. А то едешь, словно по деревне. Люди снуют, зеленые мундиры все никак по местам квартирования не расходятся. Завтра же подпишу указ о твоем назначении комендантом столицы. А еще… Ты молчишь, но в гатчинских войсках непорядок, нужно тебя генерал-майором сделать, а то полковников много, тебя в чинах иные догнали, — сказал Павел Петрович, а Аракчеев посмотрел на пасмурное небо, искренне поверив, что его мысли были услышаны Богом.

Глава 3

Глава 3

Петербург

18 декабря 1795 года. Утро.

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Я прихожу к своим друзьям, едва забрезжит утро! [Заходер Б. Третья песенка Винни-Пуха]

Можно ли того человека, к которому я набился в гости, назвать моим другом? Нет, нисколько. Но по этому поводу я не переживаю. Друг, или даже недруг. Тут определяющее то, что он — русский химик, скорее всего, лучший на данный момент. И может, если только хватит решимости, и будет беспринципным, прославит и себя и Российскую империю.

Я собирался передать чуточку своих знаний по химии. Именно передать, чтобы не быть совсем уже выскочкой. Хватит мне славы пиита, как и философа, как и государственного деятеля, как и… Короче, и так всего много, чтобы влезать еще и сюда, в теорию, которая для современников может показаться спорной.

В том, что я собирался передавать русским ученым некоторые знания, кроме естественных целей двигать русскую фундаментальную науку, есть еще один смысл. Вот можно ли будет назвать Россию «варварской страной», если русские ученые окажутся на шаг впереди любых иных? Такие обвинения будут звучать, будто сказавший расписывается в собственном бессилии. Какая Россия варварская, если тут химия на голову сильнее, чем где-нибудь в иной стране? Или физика, математика. Так что идеологический и патриотический подтекст в моих действиях так же присутствует.

— Мое имя Михаил Михайлович Сперанский я секретарь генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина, — сообщил я немолодому слуге, когда пришел к дому Якова Дмитриевича Захарова.

— Да, барин ждет вас, сударь, проходите! — сказал слуга и открыл дом.

Не так, чтобы хорошо у нас живут адъюнкты в Российскую Академию наук. А еще и брат родной не из последних архитекторов.

Дом был двухэтажным, но небольшим, даже, казалось, комично небольшим. Возникал вопрос: зачем нужен был второй этаж, если и первый неказист. Ну да ладно, на жалование в рублей триста или даже четыреста нормальную недвижимость в Петербурге не приобрести, даже в этом не самом престижном районе у Куликова Поля.

— Сударь, — приветствовал меня Яков Дмитриевич. — Законы гостеприимства заставляют меня принимать вас с утра, да и имя вашего покровителя нынче на слуху у каждого образованного человека столицы. Но я решительно не понимаю, чем могу быть вам полезен.

Еще относительно молодой человек, не старше тридцати лет, Яков Дмитриевич явно несколько себя запустил. Нет, он не был толст, или, напротив, худой. Одежда — оболочка человека, часто очень многое говорящая о личности. И вот она была не самой дешевой, но неряшливой, неуместной. Может так и должен выглядеть ученый?

— Где мы можем с вами поговорить? Прошу меня извинить, но я не располагаю временем, — не стал я обращать внимание на это интеллигентное послание к черту.

Хотелось еще добавить, что добираться к нему было не так, чтобы и быстро. Живет у черта на куличках.

— Прошу! — несколько недоуменно сказал Захаров указывая направление на всего одну комнату.

А куда еще идти, если справа скудненькая столовая, а справа лишь одна комната. Впрочем, я вообще без собственного жилья, так что нечего тут разводить критиканство.

— Скажите, вы по собственной воле посетили меня, или я заинтересовал князя? — спросил хозяин дома, как только мы зашли в небольшой кабинет.

Между прочим, хозяин и чашку чая не предложил. Ах, да, чай в этом времени — это дорого.

— Я по собственной воле. Вот примите, прошу, — я протянул папку с исписанными листами.

— Что это? — спросил ученый, не спеша раскрывать папку и изучать содержимое.

— Это огромный труд великого химика Якова Дмитриевича Захарова — ученого, который прославит…

— Замолчите! Паяц. Я имею честь вызвать…

— Это вы замолчите, пока не произнесли непоправимого! — жестко сказал я, понимая, что сейчас чуть не прозвучал вызов на дуэль.

Я не боюсь дуэлей, я хочу избежать курьеза. Если кто узнает о поединке, а о нем обязательно узнают, то как объяснить обиду? Что я вообще делал у Захарова?

— Просто выслушайте и откажете, если посчитаете нужным. Тогда мне придется передать эти бумаги иностранцам, ибо в Российской империи более достойного химика нет. С иной же стороны, такие открытия, что я предлагаю, принесут не только славу и признание, но и значительные средства на ваши изыскания в области воздухоплавания, — сказал я и стал ждать.

Захаров был химиком, но еще больше он был фанатом полетов на воздушном шаре. Ученый хочет построить свой прототип такого изделия, но по всему видно, что в средствах ученый стеснен.

Захаров прожег меня взглядом, но все же приступил к изучению бумаг.

— Это… Это… Очень спорно, моль… Вы даже единицу измерения приняли. Отчего молекулы, как вы пишите, все имеют одинаковый вес? Почему не вы сами выдвинете сию теорию? — засыпал меня вопросам Захаров.

— Сударь, я не хочу быть еще и химиком. Сильно много в чем уже заявил свое имя. Кроме прочего, у меня нет время на опыты, — отвечал я.

— А как возможно прийти к таким выводам без опытов? А теория восходящих потоков, ее не составить без того, что бы не побывать в небе? — Захаров задавал вопросы, но мне казалось, что он не так чтобы сильно жаждал ответов.

Ученый, сам того еще не осознавая, начал свое исследование прямо сейчас. Ведь прежде исследователь подымает вопросы, а уже после тратит годы и здоровье, но, как правило, находит ответы на них.

— Яков Дмитриевич, берите эти бумаги, работайте над ими, прославляйте российскую науку, чтобы любые ученые стремились к нам, в Россию, за ответами. Но моего имени звучать не должно, — сказал я, ища возможности уйти.

Еще полчаса пустых разговоров и я наконец услышал слова согласия. Вот и хорошо. Теперь русский ученый, а не итальянец Авогадро откроет фундаментальный химический закон, по которому в равных объемах различных газов, взятых при одинаковых температурах и давлениях, содержится одинаковое количество молекул. Теперь и формула воды Н2О будет выведена. А впереди… много чего, та же таблица Менделеева. Но пусть Захаров справится с тем грузом, который я закинул на его спину, чтобы далее еще больше утяжелять ношу ученого.

— Да, Яков Дмитриевич, мне было бы интересно поработать с вашим братом, не могли бы вы ему передать мою просьбу о встрече? — спросил я, когда уже находился в дверном проеме.

— У вас, господин Сперанский, и по архитектуре есть прорывные идеи и прожекты? — усмехнулся Захаров.

— О, нет, слава Богу, в области архитектуры, я не силен. Но вот заказ вашему брату может сложиться, если его заинтересует. Спаси Христос, Яков Дмитриевич, вы спасли меня, приняв бумаги! Честь имею, — сказал я и решительно пошел к карете.

Мне нужен архитектор, который смог бы воплотить в жизнь те мои задумки, которые станут внедряться в будущей сети ресторанов. И, надеюсь, я такого нашел.

*…………*…………*

Петербург

18 декабря 1795 года. День.

— Ты, Милетий, сможешь такие поставки сделать? — спрашивал я у купца Пылаева.

— Воот! — протяжно, мотая головой в жесте неодобрения, говорил купец. — Еще вчера, знамо быть, был Милетием Ивановичем, а нынче воно так.

— Ты от темы не бегай! Я же не требую, чтобы ты меня высокоблагородием или даже превосходительством окликал, а мог бы. Так что отвечай! Может мне иного поставщика искать? — Пылаев быстро собрался и опять стал мучить голову жестами, в этот раз крутя ею в отрицании так, что пышная борода купца разметала в метре от себя все снежинки, медленно спускающиеся на землю.

— Сам справлюсь, Михаил Михайлович. Зачем же иного? Нужно, так иных людишек найму, с кем сговорюсь, но готов на любые поставки, — спешно говорил купец.

— Оставляй себе список, ознакомься, что мне нужно будет и сколько сперва и сколько после! Пока найди, откуда все это поставлять. Ну а после сговоримся и о цене и о количестве, — сказал я, указывая на исписанные листы бумаги.

Мне нужен был поставщик продуктов и не только. Еще необходимы чугунки, жаровни, сковороды, посуда, хотя фарфоровую придется отдельно изыскивать. Важно, чтобы при открытии уже первого ресторана, не нужно было каждый день бегать по Петербургу и выискивать тот, или иной ингредиент, а чтобы был ответственный поставщик, который привезет весь заказ и будет иметь про запас ходовые продукты.

Пылаев, конечно, тот еще типчик, но пока он не подводил: исправно платил и мне откат и снабжал дом Куракина. Ну и нужно же кому-то доверить такое важно и большое дело. Милетий ушлый малый, пусть и стремящийся к легкой поживе. Если за ним присматривать, то многие моменты со снабжением можно закрыть.

— Михаил Михайлович… — замялся купец. — Тут такое дело…

— Ну же! — потребовал я.

— Барон просил, как только вы появитесь, сказать ему об этом. Я отправил уже мальчонку. Так что, коли уйти желаете, то нынче же, а то опосля придет тать, — роняя взгляд в пол, говорил Пылаев.

— Ты, скотина, чего добиваешься? Мне искать иных поставщиков? Что? Не найду? Еще как сыщутся, — говорил я жестко, но жесткости внутри не чувствовал.

Постращать купца нужно, это сделает его сговорчивым. Чувство вины — оно такое, делает человека более покладистым, готовым предоставлять скидки. Но менять Пылаева ни на кого не стану. Он скотина, ну уже такая, своя гадина.

Через несколько дней мне предстоит марафон по разбору дел в Сенате. Приходил посыльный от императора с предписанием. Так что нужно успеть решить, как можно больше вопросов, чтобы сконцентрироваться на одном.

— Ты меня скотиной не кличь! Я по чести тебе сказал, — обиделся купец и решил пойти на обострение.

Он решил обострять, а я нет. Просто подождал еще минут десять, пока не увидел быстро шагающего в мою сторону того самого Барона, в сопровождении двоих прихлебателей.

— Пошли! Поговорить нужно! — без приветствия сказал Барон и по-хозяйски зашел в лавку Пылаева.

Я остался на месте, контролируя действия бандитов. Те не спешили «убеждать» меня насилием.

— Пошли, говорю… твое благородие! — процедил сквозь зубы Барон.

— Высокоблагородие, — поправил я и все-таки вошел в лавку.

— Вон пошли! — рыкнул на своих сопровождающих Барон.

— Что случилось? Отчего такой настрой суровый? — спокойным голосом спросил я, присаживаясь на лавку.

— Я расскажу тебе, семинарист… — тяжело дыша попытался говорить со мной грубо Барон.

Резко встал с лавки и ударил бандита в солнечное сплетение.

— Ты, мужик безродный, с потомственным дворянином говоришь, — сказал я, взяв за волосы бандита и придвинув его лицо к себе.

— Ты тоже, — задыхаясь сказал Барон.

Или не Барон?

— Вот сядь, расскажи про себя, выскажи, от чего на меня осклабился! — спокойным голосом сказал я.

Барон зло посмотрел на меня, но не стал ни звать своих головорезов, ни угрожать, или оскорблять, а лишь сел напротив.

— Это ты стрелял на Мойке. Я знаю, — сказал, пришедший в себя Барон и внимательно посмотрел на мою реакцию.

Я оставался невозмутимым. Знал бы Барон, что это точно я, так продал бы информацию уже давно. А так, может и есть какие догадки, но ничего более.

— Все? — спросил я, нарушая затянувшуюся паузу.

— Я знаю, что ты хорошо стреляешь, что знаешь штуцера, а еще, что ухваткам обучен и оттого мог убить моих людей, когда они те штуцеры продавали, — Барон устало опустил голову. — У меня осталось только пять человек, остальных порешили. Я те штуцеры сам покупал, чтобы перепродать. Вот так и вышли на меня.

— Тебя успокоит, если я скажу, что ни причём? — спросил я.

— Да уже все одно. Отстали ото всех. Но я более не смогу быть с тобой в делах. Мало людей, мало страха и возможностей, — сказал Барон и мне даже на мгновение стало его жаль.

Это, на самом деле, ужасно, когда мужчина вызывает жалость.

— Рассказывай о себе, подумаю, чем помочь! — сказал я.

На самом деле, даже не представляю, чем помочь. Скорее не так. Я не знал, чем мне может пригодиться этот человек.

Янош Михал Крыжановский был шляхтичем, который спокойно жил и не тужил, владея небольшим поместьем между Пропойском и Быховом. Но пришли русские. Как рассказывал нынешний бандит, мало что изменилось для тех, кто поспешил присягнуть императрице, у них даже не проверялись документы с подтверждением шляхетства.

Отец Яноша, Михал Анжей Крыжановский, не только отказался покорятся новой власти, но и всячески обвинял и оскорблял императрицу. Ну а когда отец собрал отряд из крестьян и еще десятка иных шляхтичей, то его схватили и повезли в Петербург. Жена, взяв десятилетнего сына, отправилась в столицу ненавистной империи, с целью или вызволить мужа, или оставаться с ним по близости.

— Мать умерла через два года тут, в Петербурге. У нас закончились все деньги, об отце никто ничего не говорил. Я не так давно, пять лет назад, узнал, что отец не доехал даже до Петербурга, он затеял драку, будучи еще в Смоленске, ну и был заколот, — рассказывал поляк.

— И ты решил остаться в столице? Для чего? — спросил я.

— Я не собирался убивать императрицу. Так случилось, что я в двенадцать лет оказался сирым и пришлось промышлять, чтобы жить. Вот и добился признания тут, у разбойничьего люда. А тут появляешься ты и у меня все рушится. Не знаю я, ты это или не ты стрелял. Знал бы, то уже убил бы. Но я за другим пришел, — Барон посмотрел на меня странным взглядом, в котором одновременно читалась и просьба и требование. — Ты привечаешь людей из имения князя Куракина, отчего не приветить и меня с людьми? Знаю я, что прибыли из Слабожанщины и ты им дома снял.

— Ты почему мне все это рассказал? — спросил я, пока не отвечая на вопросы странного бандита.

— Про себя? Так нужно было вспомнить корни. Да показать тебе, что я не подлого сословия. А как звучно, по-шляхетски звучит мое имя! — Янош Михал Крыжановский улыбнулся.

— Ну а то, что ты обо мне узнал должно показать твою полезность? — спросил я.

— Да, как и предупредить вас, ваше высокоблагородие, что умею узнавать о людях… многое, — вновь улыбка бандитская осветила темное помещение лавки Пылаева.

Умный малый. Бывают люди, которые даже от природы обладают аналитическим складом ума. Янош-Барон из таких. Может чему-то и получилось обучиться, пока мать жива была, но все же такой гибкий ум — Божий дар. Понятно, почему смог стать бандитским лидером. Ну и меня он почти просчитал. Понимает, что я такой ресурс буду иметь про запас.

Банда из пяти человек — это не банда, а объект для удара. Ну а я что? Если пару своих человек дать, того же Северина, да кому-то платить за поддержку, то и маленькая банда способна оставаться на плаву. Мне от этого есть выгода, потому, да, — помогу.

— Хорошо, все в силе. Уходи из своих остальных грязных дел, работай только по трактирам! Гибче будь! Я так понимаю, что с силой уже не очень хорошо, людей потерял, в крайнем случае, прикройся мной. Я предупрежу своих людей, что по необходимости оказали помощь. Ты уже знаешь, кто я, нужен буду — найдешь. А дальше подумаем, — сказал я.

— Так это вы стреляли на Мойке? — спросил, ухмыляясь Янош.

— Ха-ха. А вы, пан Крыжановский веселый! — я искренне рассмеялся.

— Попробовать стоило бы. Ходят слухи, то за стрелка кое-кто готов платить пять тысяч серебром, — усмехнулся и бандит, который, как я думаю, готов стать на путь исправления.

Только еще чуточку грязных дел сделает для меня, ну и все, можно становиться правильным.

*……………*……………*

Петербург

18 декабря 1795 года. Вечер

После Пылаева, я направился на квартиру к одному человеку, через действия которого хотел, чтобы русский поход на Кавказ состоялся.

Вечером я стремился завершить дела, чтобы уже послезавтра полностью сконцентрироваться на работе в Сенате. Взяв подготовленное письмо, выверенное, не раз переписанное, я поехал к Мириану Багратиони, ну или как его еще именовали, Мириану Ираклиевичу Грузинскому.

Грузинская диаспора в Москве и Петербурге разрасталась и она, как было известно многим, близко к сердцу восприняла известия о Крцанистской битве, ну и о последующем разграблением и практическом уничтожении Тифлиса. Даже тот самый, который уже позиционировал себя, как русского человека, Петр Багратион, и тот стремился всеми силами уговорить Екатерину Алексеевну ускорить процессы формирования экспедиционного корпуса на Кавказ. Не успел.

Павел Петрович уже заявил о том, что он не желает воевать с кем бы то ни было. Армия замерла в ожидании реформ и возвращения старых порядков, со всеми буклями, косичками и шагистикой. Потому был большой риск, что действия Ага Мухаммад-хана Каджара останутся без внимания России. А это значит, что мы, русские, вновь будем создавать себе проблемы, чтобы после героически их преодолевать. Сперва отдадим весь Кавказ персам или туркам, они там укрепятся, а после кровавыми штурмами мы их выбьем. При этом теряя своих людей, ресурсы, ну и кровью восстанавливая к себе уважение.

В письме, которое удалось передать младшему сыну картли-кахетинского царя Ираклия II, коим и являлся Мириан Ираклиевич, была не просьба о помощи, а мольба к русскому монарху. Ни слова про то, что Российская империя должна выполнить свои обязательства, предписанные в Георгиевском трактате, но были намеки на это. А еще, письмо было составлено, словно оскорбленная девушка Грузия просит сильного и честного рыцаря, русского царя, защитить честь и достоинство той, которой была обещана защита. Именно так, чтобы Павел Петрович — рыцарь — как он себя позиционирует, не имел шансов отказать, без того, чтобы не растоптать свою честь.

И письмо это должно исходить от того, кто имеет непосредственное отношение к Картли-Кахетии. Повезло, что Мириана Багратиони не оказалось дома и письмо было отдано слуге. Встречаться и объясняться не хотелось.

Не получится так достучаться до императора, тогда буду думать, как действовать дальше. Важно, чтобы те силы, которые уже готовы выступать, все-таки отправились на Кавказ, пока еще не слишком поздно. Не придет Россия в регион сейчас, дальше восстанавливать репутацию среди кавказских народов, будет ой как сложно.

С Павлом Петровичем я решил «работать» тонко, через эмоции и творчество. Как сейчас с письмом.

Что сделать такого, чтобы имя сразу же прозвучало очень громко? Ну и чтобы иметь возможность заработать на эмоциях государя? Я знал, что император начнет свой аукцион щедрости в самое ближайшее время. Павел Петрович осуждает свою мать за фаворитизм, утверждая, что она много земли и душ передала любовникам. И это так.

Но Павел… Если он поведет себя таким же образом, как и в иной истории, то сам за время своего правления раздаст земли едва ли не больше, чем мать. При том, что править Павел Петрович будет несравненно меньше, ну если я не подкорректирую историю своим вмешательством.

Моему покровителю уже обещано полное погашение долгов, а это более трехсот тысяч рублей — линейный корабль, два фрегата и почти стоимость плавания до Калифорнии. Так, просто выкинул транжире Куракину, вместо того, чтобы вложить эти средства в полезное дело.

А что может получить человек, который сочинит сверхпафосное стихотворение и в добавок к нему вероятный гимн Российской империи? Надеюсь, что хоть что-то.

Вот в этом есть некоторая прелесть для попаданца. Можно войти в доверие, вспомнить хотя бы школьную программу и выдать публике все стихи и «Парус одинокий», «Белую березу». Может рановато для стихов народолюбца Некрасова, но вот многие иные подойдут.

— Боже, Царя храни, славному долги дни дай на земли! Гордых смирителю, слабых хранителю, всех утешителю — все ниспошли! — зачитывал я свой вирш [Жуковский В. Молитва русских. Полное стихотворение в приложении].

Это же чудо, как подходит к характеру Павла Петровича. Всех утешать… Это он, это император. И пусть Павел никого и не будет никогда утешать, но от этого он не перестанет ощущать себя этаким рыцарем, который строптивого укротит, ну а слабого утешит.

Если за это стихотворение я не получу чего-нибудь полезного, хотя бы и денег, то плохо понимаю людей и Павла Петровича, в частности. А, почти уверен, что понимаю. Ведь не только вижу современного монарха, слышу, что о нем говорят, анализирую его поступки, но я знаю и то, что он будет делать, или уже сделал, но в иной реальности.

— Боже, Царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, царя храни! — спел я вероятный гимн [полный текст гимна Российской империи с 1832 года].

Нужно найти музыкантов и композитора, которые не только бы написали ноты, но и могли сами исполнить перед государем такое произведение. Вот спросит Павел Петрович, чем меня отблагодарить, попрошу линейный корабль и два фрегата. Шутка? Нет!

А музыкантов найти нужно будет попросить Куракина. Не захочет ли он тогда примазаться к виршу и тексту гимна? Нет, не должен. Это же не законопроект, который он еще мог бы сформулировать, наверное, это творчество, которое, далеко не каждому дано. Да и я уже в случае чего взбрыкну. Хватит Куракину и того, что я его личный секретарь.

Тихий стук в дверь заставил меня свернуть работу. Так стучит только одно существо в этом доме, а, может, и в мире. Маленькое такое, симпатичное существо.

— Входи! — сказал я, собирая бумаги и пряча их в шкаф.

Доверяй женщинам, но не забывай прятать при этом все документы и деньги! Впрочем, относительно мужчин, такая фраза так же актуальна.

— Что делаешь? — спросила Агафья, обнимая меня.

— Жду тебя, — соврал я.

Порой, чтобы сохранить ровное психическое состояние, нужно чуточку приврать. На самом деле, я не особо сегодня хотел бы видеть девушку. Дело не в том, что она мне разонравилась, нет, но хотелось бы просто выспаться впрок.

— Ты завтра уедешь? В доме говорят, что можете с князем и ночевать там, где-то… А куда вы? — спрашивала Агафья и, казалось, что она хочет что-то выведать.

Да, нет же, на воду дую. Впрочем, это же не государственная тайна, что завтра вступает в свою должность новый генерал-прокурор Правительствующего Сената князь Алексей Борисович Куракин. Ну и тянет за собой в Сенат незаменимого личного секретаря.

— Ну иди уже сюда! — сказал я.

А про себя подумал: «Коли пришла».

*………….*…………*

(Интерлюдия)

Николай Иванович Салтыков уже устал злиться. Уж были выпороты слуги, что попались под горячую руку, прозвучали скверные слова, даже жена Наталья Владимировна, и та была обругана. А теперь граф просто устал от бурных эмоций.

Вот только недавно все было хорошо. Салтыков играл роль моста между государыней и наследником, был воспитателем старших внуков императрицы. И все, вдруг, рухнуло. Почему? Это сделал тот самый Куракин? Николай Иванович знал Алексея Куракина, потому не верил в резкое изменение его ума и характера.

Но вот был еще один человек, появившийся рядом с Куракиным. Именно тогда и начал князь покорять разум Павла Петровича. Мало того, даже императрица стала произносить имя Сперанского. А потом…

— Нет, он не мог, это слишком, — озвучил свои мысли граф.

— Ваше сиятельство, прошу простить меня, вы что-то повелели? — спросил личный помощник Салтыкова Иван Владимирович Радков.

Радков был из бедных дворян, при этом получил подобающее образование, благодаря, прежде всего, Николаю Ивановичу. Все догадывались, что Иван был ублюдком, ну или бастардом, самого Салтыкова. У матери Радкова имелся грешок, вот только никто точно сказать не сможет, чей все-таки Иван сын.

— Иван, за Сперанским точно никто не стоит? — спросил Салтыков Радкова.

— Никто, ваше сиятельство. Так спрятать общение нельзя, — отвечал помощник Николая Ивановича.

— Не находишь, Иван, что этот Сперанский презанятная фигура? Стихи пишет, был во дворце. Я сам его видел, как он садился в карету к Алексею Куракину. Если все успехи князя Куракина только лишь от Сперанского, то я смогу свалить этого выскочку. Или он масон? Нет, вряд ли, — бурные эмоции вновь начали захватывать уже старого человека.

— Ваше сиятельство, я узнал, что Михаил Сперанский родился Черкутино, — сказал Радков.

— И что мне это даст? — Салтыков замер. — Это мое Черкутино? То, что под Владимиром?

— Да, ваше сиятельство. Там семья Сперанского. Отец — настоятель храма отец Михаил, в миру Васильев.

Граф Салтыков задумался. Ему очень хотелось насолить пусть и Сперанскому, если до Куракина пока не получится добраться. Еще несколько лет назад Николай Иванович отправил часть крестьян из Черкутино Владимирской губернии, под Воронеж, где основал на своей земле новую деревню Новочеркутино. Так от чего не сделать так, чтобы на землях Салтыкова под Владимиром не осталось крестьян? На зло бабушке отморожу уши? Да, такая поговорка более всего подходит под обстоятельства. Но чего не сделаешь, чтобы только чуточку насолить недругам.

— Распорядись, Иван, от моего имени переселить всех крестьян из Черкутино в Новочеркутино. Там и земли лучше и больше… — от мелкой пакости Салтыкову даже стало легче.

Он лишит отца Сперанского паствы. Вот так, росчерком пера, или даже небрежно брошенной фразой, Салтыков распорядился судьбами людей и оставил храм почти без прихожан. Ну а после нужно посмотреть, насколько родители ценны для Сперанского. Может быть, это его болевая точка, на которую можно исподволь давить?

Глава 4

Глава 4

Петербург

19–24 декабря 1795 года

Утром 24 декабря 1795 года два русских вельможи и я, пока что только клерк, но с нюансами и с большими амбициями, прибыли в здание Правительствующего сената. Кроме меня и самого главного человека в Сенате, только что назначенного генерал-прокурором Алексеем Борисовичем, прибыл и Гаврила Романович Державин.

Русский поэт пришел не для того, чтобы продекломировать свои новые стихи, отнюдь, здесь и сейчас находился чиновник высокого ранга, сенатор. Ранее, в прошлой жизни, я знал о поэте Гавриле Романовиче, ну и о том, что тот был личным секретарем государыни Екатерины Алексеевны.

Я считал, что такая должность для творческого человека была даже не дана, а дарована, по причине его деятельности на литературном поприще. Ну пишет вирши — молодец, но нужно же еще сытно кормиться в условиях слабо развитой коммерции в издательском деле. Потому дали должность, где и работать не нужно, пусть дальше вирши сочиняет.

И был я в корне неправ, вот вообще. Державин был великолепным знатоком русского законодательства, что уже, в причину бессистемности оного, делает Гаврилу Романовича человеком со сверхспопобностями. Я, к примеру, несмотря на память самого Сперанского, не могу пока себя назвать знатоком русских законов.

Державин уже был больше трех лет сенатором и знал всю подноготную работы, ну или бездействия этого государственного института Российской империи. Можно, даже нужно обвинять и Гаврилу Романовича в том, что Сенат стал болотом в непроходимой чаще русской бюрократической системы. Мало того, в последнем разговоре он сам признался в своих проступках.

Но так было ранее принято — числиться, но не работать. Вся Россия знала, что Сенат — это отстойник… так все же нельзя, но по смыслу… Да можно, и так! Если только вслух не говорить.

Сняли с должности человека, который успел заработать себе авторитет на иных постах, оброс он связями, или же первоначально был из самых высших кругов русского общества, так вот — в сенат. И все, и власть и сам чиновник, знают, что это своего рода ссылка, правда, в некоторых случаях и кадровый резерв. Посидел, стало быть, в Сенате, стало понятно, что ранее на определенной должности работал достойно, ну или чуть нового назначенца, так и возвращайся!

Нередко случалось и так, что сенаторы совмещали должности, как тот же Державин, являющийся еще и Президентом коммерц-коллегии. Правда, и тут Гаврила Романович получил чемодан без ручки, так как такая коллегия просто не работала. Там не было даже сотрудников, но жалование Президенту платили. Чем не жизнь⁈ Не работай, числись, но деньги и положение в обществе имей! Да при такой системе самый целеустремленный, перспективный, работоспособный человек уже скоро разочаруется и перестанет что-либо делать. Поэтому нужно вдвойне ценить тех, кто работает и работал на благо Отечеству, вопреки всему.

И вот мы — три человека, на которых и возложена большая миссия по очистке свинарника, стоим с лопатами в резиновых сапогах и с респираторами на лицах. Вот только наши лопаты — это ворох русских законов, по которым и стоит разгребать дела; резиновые сапоги, чтобы сильно не запачкаться в кучах навоза — это указ государя о назначении Алексея Куракина генерал-прокурором и о его полномочиях; ну а респираторы… пусть будут те помощники, которые оказались в нашем распоряжении.

Для помощи в разборе сенаторских завалов были привлечены некоторые семинаристы из Главной семинарии. Это я, от имени князя Куракина попросил митрополита Гавриила о помощи. На первых порах предстоит систематизация дел, составление реестра и ряд рутинной работы, не требующей высокой квалификации.

Однако, уже скоро должны прибыть два десятка студеозусов из Московского университета, которые специализировались на изучении права. Вот с ними, людьми, с еще не до конца зашоренными умами, будем и разгребать накопившиеся дела в Сенате, ну и я стану присматривать себе команду для иных дел. Собрание законов Российской империи само не соберётся, да и в кодексы не систематизируется. А за эту работу я хочу многое получить, как и закрепить свое имя.

А вообще, в задумках процессуальная реформа, с введением института адвокатов, ну и государственных прокуроров. Чуть позже о ней поговорю, так как подобное точно не назрело и нельзя перегрузить изменениям общество, перегреть реформами государственную систему Российской империи. Ну и не хочется, что бы все мои предложения только лишь валялись в архивах для поиска материала для диссертаций историков будущего.

— Для скорого разрешения дел, вводятся новые департаменты: Первый временный казенный, Второй временный апелляционный, Третий временный межевой, — князь, генерал-прокурор Алексей Борисович Куракин зачитывал проект перед членами Сената. — Создается Общее собрание. Все эти департаменты, как и собрание носят временный характер, пока воля государя-императора Павла Петровича не будет исполнена.

Сенаторам было уже все равно, что там создается, какие собрания. Они хотели домой и ждали только одного — свободы. Вот-вот Рождество, Новый Год, который непременно нужно праздновать, так как император подтверждает и возвеличивает дела Петра Великого, в числе которых и утверждение праздника Нового Года. А они, уважаемые люди, томятся тут, даже ночуют.

Стоило заметить, что у каждого сенатора теперь тут, в здании Сената оборудована комната, двое, а то и трое слуг обслуживают своих господ. Так что Сенат нынче гостиница, не иначе, но никак не институт власти [в РИ Павел Петрович заставлял сенаторов ночевать в здании Сената не сразу, а только когда те начали расписываться в бессилие быстро разрешить под 12 тысяч старых дел. Ну а Куракину удалось решить проблему, скорее всего, не без помощи Сперанского, который взял самый сложный кусок работы].

— Кроме сказанного, вводится временное понятие «за сроком давности», когда дела, подлежащие рассмотрению лежат более тридцати лет. Истцам почтой будет отправлено уведомление о закрытии дела и они смогут повторно обратится, в случае, если тяжба все же имеет место быть и по ныне, — сказал Куракин и ошеломленно посмотрел на меня.

«А что, покровитель? Нужно же хотя бы читать те тексты, которые ты получаешь от кого бы то ни было, и которые после зачитываешь перед всем Сенатом!» — подумал я, но ни грамма не раскаялся.

Да такие понятия, как «истец» редко используются в формулировках юридических документах, но само слово существовало издревле, да и обозначало подачу челобитных. Так что никаких особых противоречий тут выйти не должно.

Тогда что смущает генерал-прокурора? По истечению срока давности? А это вообще нормально, что в Сенате есть нерассмотренные дела еще со времен эпохи дворцовых переворотов? Уже черви обглодали истцов, а дела все еще в наличии. Так что, да — закрыть. Ну а проблема осталась — пишите новое заявление и оно будет под 1796 годом, а нормы рассмотрения дел, которые следовало установить, — полгода. Это даже очень щадящий режим для работы, если работать.

Ну а не справились, не рассмотрели в положенный срок, так Сенат вернет стоимость государственной пошлины. Как с пиццами — не принесли вовремя, так отдайте бесплатно, но пицца до страждущего дойти обязана. И подобное — это самое революционное из того, что имеет шансы быть внедрено в бюрократическую систему Российской империи. Можно было еще жестче поступать, но тогда все, поголовно, начнут фраппировать правила.

А вообще, вот что мы за люди такие? Год ничего не делаем, или откладываем дела на потом. И вот приходит это «потом», внезапно, как эякуляция у подростка, и все начинает работать. Мозг, словно получает большое количество стимуляторов, моментально накидывает пару путей решения проблем, ноги уже не устали, не болят, а бегут в нужном направлении, куда еще вчера лень было сходить. Сонливость, как рукой снимает и работаешь, работаешь.

Пятилетку за три года? Пятилетку за две недели! Вот какая «штурмовщина» бывает у чиновников. Умеем мы, русские, как и те представители иных народов, что живут рядом, штурмовать. Причем штурмуем и бюрократические крепости, ну и военные. И тут и там с разным успехом, но свои победы, свой «Измаил», есть всегда и у военных и у чиновников.

На второй день работы, когда были только разложены по стопочкам всего две тысячи дел, ну или около того, стала понятна ненадобность большей части сенаторов.

— Ваша светлость, обращался я к Куракину, ну отпустите вы этих бедолаг! Помощи от них нет, только уныние навевают. Пусть они помогут людьми. У нас почитай, что и нет нарочных, а рассылать дела по державе придется много и часто. Вот и пусть отрядят своих людей, за их кошт! А мы будем готовить письма к истцам и отправлять, — упрашивал я Куракина.

На самом деле, сенаторы, они ведь, может и работу запороли, и заслуживают такое наказание, как спать и дневать в здании Сената. Но без гибкого, аналитического ума у власти долго не продержишься, сожрут быстро, переварят и после… Короче, зевать не приходится. Не стоит на ровном месте ссориться с теми, с кем ссориться не обязательно.

Так что некоторые личности выявили, кто является моторчиком всего процесса. Пусть этот мотор, то есть я, и спрятан под капот и на виду лишь яркие обводы корпуса автомобиля — князя Куракина, но вся эта красота не поедет если не заведется мотор. Вот я и завелся, когда стали то и дело отвлекать от работы. А просьба у все одна, пусть и с разными формулировками и доводами — домой хотят, к деткам, внукам, к нормальной постели ну и так далее. Вот ей богу, я в школе более интересные отмазки придумывал, чтобы отпроситься с последнего урока.

Было в такой ситуации и второе дно, циничное, рациональное, нужное мне для будущей карьеры. Сенаторы просили у меня, так как Куракин включил непоколебимость и даже становился груб. Князь решил выслужиться перед императором, немного позабыв, что каким бы самодержцем не был Павел Петрович, свита все равно делает короля. Ну а будь король упертым, так своя табакерка с шарфом на каждого найдется.

Если после просьбы ко мне, я смогу добиться разрешения для ряда сенаторов уйти домой, то они не только перестанут под ногами путаться, но и не смогут этого забыть. Где честь не позволит, а подобное, на мое удивление, тут имеется. Ну а где и здравый смыл. Тот, кто управляет генерал-прокурором, твоим начальником, тот весьма полезный человек. Получается как? Куракин управляет Сенатом, я управляю Куракиным.

Из послезнания мне ведомо, что Алексей Борисович Куракин превратится в комичную фигуру, которую станут, не всегда заслужено, наделять качествами, сродни глупости. Да сенаторы не посылают по матушке Куракина только потому, что еще не знают, чего еще ожидать от нового императора. А даст Павел чуточку, лишь капелюшечку слабости, так на его людей обрушатся с остервенением. Оно мне надо? Лавировать и вылавировать — вот, что нужно.

Между тем, и так сенаторам предписывалось приходить на работу пять дней в неделю, кроме субботы и воскресенья. Ранее, при Екатерине они обязались посещать собрания только в понедельник и четверг. И то, часто Сенат переезжал вслед за Екатериной, и бывало и по две недели из-за переездов не собирался. Так что нажим на сенаторствующих чиновников оказывался нынче и без того неслабым, сравнительно, конечно.

— Хорошо. Я сам объявлю сенаторам. Пусть приходят на работу, как положено, но могут находиться дома, — сказал Куракин.

А между тем, работа кипела. Мы сортировали дела, среди которых большинство были имущественные дела. Условные «Дубровские» делили земли с «Троекуровыми» [Отсылка к произведению А. С. Пушкина «Дубровский», где помещик Троекуров отобрал поместье у Дубровского-отца].

Тут же, помощниками, искались законодательные акты, которые регулировали бы такие дела. Все архивы были в нашем доступе, архивариусы, видимо, решили смахнуть пыль с себя, или прикоснуться к реальным делам, и спешили на помощь. Условие было только, чтобы в итоговой реляции по результатам работы, некоторые имена были написаны и поданы императору. Да и ладно, если люди делают вклад в общее дело, так и пусть, после моей фамилии, написанной большими буквами будут и другие. Как в титрах к фильму: режиссер такой-то, продюсер этакий, ну а дальше обои с именами, которые никто и никогда смотреть не будет.

Уже на четвертые сутки работы, когда усталость начала пробиваться сквозь картонную стену из кофе, прибыли студенты из Москвы. Семинаристов не отпустили, несмотря на то, что такая договоренность с митрополитом Гавриилом, шефом Главной семинарии, была. Сперва понадобился день, чтобы студенты вошли в курс уже систематизированной работы и стали действенно помогать.

То, что так быстро, несмотря на заснеженные просторы, привезли студентов, заслуга Державина, который сейчас отправился повидаться с родными, ну или просто устал и придумал повод, но помог крепко. Студенты, наверняка, прокатились с ветерком. Тут, может и запряженными тройками доставляли.

И что сказать? Не зря. Это я хорошо придумал насчет такой вот практики студентов университета. У парней горели глаза. Это же просто успех, разбирать дела за Сенатом! Так и сам себя сенатором начинаешь чувствовать. К чести сенаторов, оставались и те, кто постепенно, но вливался в работу и брал то одно дело на рассмотрение, то другое.

Все дела, которые уже рассмотрены и по которым вынесены предварительные вердикты, отправлялись на согласование в Общее собрание Сената, после чего решение по делу утверждалось. Было несколько дел за два дня, которые вернули на доработку, ну и парочка сенаторов направилась в Межевой департамент, чтобы там еще раз все основательно посмотреть по тем двум делам, да вынести «правильный» вердикт. Я понимал, что кому-то наступил своим решением на пятку, оттого не противился изменению вердикта, за что получал благодарность и даже приглашение на обед.

Ну а 24 декабря безумный марафон прервался. Все-таки Рождество и работать в такой праздник, как и в Новый Год, было бы неправильным. Даже государь не одобрил бы.

*………….*…………*

Петербург. Зимний дворец

24 декабря 1795 года. Вечер (Интерлюдия)

Император Всероссийский Павел Петрович пребывал в растерянности. Государь занимался законотворчеством и подписывал указы, которые были готовы еще до того, как наследник престола стал приемником.

Полчаса назад был подписан указ о создании фельдъегерского корпуса. В Пруссии он есть со времен Фридриха Великого, так почему нет в России? Не порядок, должен быть. Впрочем, такое подражание можно считать вполне продуманным и нужным для России.

— Вот, Юрий Александрович, и не знаю, как поступить с двумя людьми, — обращался Павел Петрович к только позавчера назначенному статс-секретарем императора Неделинскому-Мелецкому.

— Дозволено ли мне будет узнать, государь, о ком идет речь? — спросил уже бывший директор Главного Народного училища в Москве.

— Я о Костюшко и о Салтыкове Николае Ивановиче. С поляком несправедливо обошлась моя матушка. Я уже писал Тадеушу, чтобы он присягнул мне и пошел на службу в русскую армию. Такая свежая струя в нашей закостенелой армии нужна. Но он отказался, да еще в наглой форме. Ну а Салтыкова я хотел бы наградить, но не хочу видеть близко рядом со собой, — рассказал о своих печалях император.

Неделинскому-Мелецкому было интересно, почему именно об этих людях думает император, если уже через три дня Павел Петрович наметил похороны матушки, ну и… батюшки, тело которого уже эксгумировали и проводили повторное бальзамирование, чтобы тот мог не пугать своим видом, а быть, словно только что почил. Не о похоронах ли нужно разговаривать?

Однако, Юрий Александрович, еще две недели назад считавший, что никогда не будет более принят в высшем обществе Петербурга, да и в некоторых домах Москвы, не станет перечить своему избавителю от забвения. Нынче Неделинский-Мелецкий сделает все, чтобы остаться рядом с троном.

Это же сладостное чувство, когда те, кто еще двенадцать лет назад отказали Юрию Александровичу в визитах, теперь унижаются, готовы на все, лишь бы выказать новому статс-секретарю свое почтение. Так что, нет, пусть император будет безумным, Неделинский-Мелецкий готов вместе с монархом сходить с ума.

— Скажите, Юрий Александрович, а обязательно ли мне, даруя чин генерал-фельдмаршала, назначать того человека на должность? — спросил император, но не дал ответить статс-секретарю, продолжил. — Да, так верно будет. И почет и высший чин армейский, ну и поместье присмотрю Салтыкову. Людишек и земли не бывает много. Так и сделаю!

— Это мудро, Ваше Императорское Величество, — сказал Неделинский-Мелецкий.

— А с Костюшко… Слово пусть мне свое даст, что воевать супротив державы моей не будет и путь себе в Америки уезжает! Да, так! Пусть все знают, что государь Российской империи не злоблив, но справедлив! — настроение Павла Петровича резко улучшилось, когда он нашел решение волнующих вопросов.

Ну а насчет похорон, так император не волновался. Состоятся, куда деться. Пышностей отдельных не будет. Такие представления, что были когда-то на похоронах Елизаветы Петровны, избыточны. Главное, чтобы коронация прошла успешно, да у присутствующих дам падучая не случилась от того, что мертвеца, пролежавшего в земле более тридцати трех лет, переоденут и на его голову возложат корону.

Ну а как же? Должна же справедливость восторжествовать! А еще, Павел Петрович должен убрать и малейшее инакомыслие по поводу своего права повелевать и быть монархом-самодержцем. Если отец не был коронован, а мать узурпаторша… Можно же всякие дурные мысли положить на эту основу несправедливости. Нет, все будет, как нужно, и он, Павел восстановит порядок.

Был еще небольшой, но значимый повод для того, чтобы перезахоронить Петра Федоровича, отца нынешнего императора. Екатерина намекала при дворе о том, что Павел, сын не своего отца, законного Голштейн-Романова, а Сергея Салтыкова, с которым, тогда еще только жена наследника Российского престола, Петра Федоровича, крутила роман. Конечно, все это не правда, Павел это точно знал, у него даже портрет отца есть и он сравнивал себя и Петра Федоровича. Похожи, даже очень, больше сходства, чем с самой матерью. Но для всех остальных нужно провести неприятную процедуру и показать преемственность от отца к сыну, но никак иначе, чтобы даже стереть с памяти узурпаторство матери.

— Что там у меня еще? Куракин Алексей Борисович? Может войти! А какие сведения от Александра Борисовича Куракина? Едет ли, поспешает? — спрашивал и частично сам же отвечал император.

— Да, Ваше Императорское Величество, генерал-прокурор ожидает в приемной. Александру Борисовичу отправлен нарочный, но из Саратова не так легко добраться по снегу. А вот Степан Борисович Куракин отписался, что прибудет на днях, — отвечал статс-секретарь.

— Хорошо, пусть войдет князь! — повелел Павел и сел за стол.

Через пять минут генерал-прокурор Алексей Борисович Куракин уже докладывал государю о той работе что ведется, что сделана, ну и о сроках, когда все будет готово.

— Я доволен, князь. Мне докладывали, что такое число дел нельзя и за год разрешить, но ваш подход весьма понятен и приемлем, — император усмехнулся. — А ведь на вас поступил донос, Алексей Борисович. Пишут, что тиран, ну это ладно, там, думаю иначе и не сладить ничего. Но еще пишут, что вы сами ничего не делаете, а лишь обвиняете в бездействии иных. Поставили, стало быть, своего секретаря, а он и всю работу выполняет.

Павлу понравилась реакция Куракина. Растерянность, смущение, злость, ну и осознание вины. Значит, все же есть такое, что работу выполняет секретарь.

— Ха-ха! — сдержано посмеялся император. — А вот представьте, князь, что мне придет донос, что помещик не высаживает самолично репу, потат, или сам не доит корову. Так что? Виноват в чем-либо помещик, если и репа уродилась и потат не сгнил, да и молока в хозяйстве много? Нет, помещик все правильно сделал. Ну так в чем разница в вашем случае?

— Вы мудры, Ваше Величество, — с облегчением сказал Алексей Куракин.

— У меня много Куракиных, как и Безбородко и других, главное, чтобы порядок в управлении был и толк, — говорил император с видом, словно озвучил ответ на главные вопросы всего человечества. — Впрочем, ваш… Сперанский, кажется, может далеко пойти. Он принят вами на службу?

— Да, Ваше Императорское Величество, как секретарь генерал-прокурора он нынче надворный советник, — отвечал князь.

— Стало быть, потомственный дворянин и пехотный подполковник. Презанятно. Но я даровал вам полномочия и подобное назначение не считаю за недостойную протекцию. Коли работает справно, так тому и быть. Это же он еще и пиит и проект финансовых преобразований через вас подал… Занятный у вас секретарь, Алексей Борисович, не отдавайте его кому иному, а то… — Павел Петрович рассмеялся.

Павел Петрович не сказал, но подумал, потому и рассмеялся, что не будет такого секретаря и Куракин, как чиновник ничего из себя представлять не будет. Но такое отношение отнюдь не значило, что государь преуменьшает роль Куракина. Дела делаются и всегда в том есть заслуга именно руководителя.

Дождавшись, пока государь отсмеется, нехотя, но все-таки Куракин открыл свою папку и вынул оттуда два листа.

— Что сие? — без особого интереса спросил Павел, даже с нотками укора.

Император посчитал, что Куракин решил воспользоваться ситуацией и будет сейчас просить. А Павел не терпел, когда на него нажимают, он сам решал кому и что даровать. Но, бумагу взял, готовясь ставить генерал-прокурора на место и отчитывать.

— Это вирши, вернее сказать, вирш и текста вероятного гимна. Мой музыкант и ноты подобрал. Если будет угодно Вашему Величеству ознакомится, — сказал Куракин, ловя себя на мысли, что он-то хотел бы, что император не знакомился с такими великими словами, сложенными виршем.

Вот только, Сперанский тогда издаст стихи в журнале, где публикуется, и тогда государь все равно узнает о таких виршах. Не то, что Куракин не мог обмануть своего же секретаря, но тот уже дворянин, значит человек с честью, с которым так же следует честно поступать. Тут же Сперанский и на дуэль вызвать может, а он даже в Сенат вызывает учителя фехтования и тренируется во дворе три раза на неделе. Ну а стреляет… нет, не нужны дуэли, а нужно и дальше брать от Сперанского все, что можно, ну и давать все, что… Нет не все, а так, по необходимости.

— В счастье смирение, в скорби терпение, дай на земли! [Жуковский В. Молитва русских. Полное стихотворение в приложении] — прочитал император и задумался.

— Пропитано… Россией, православием, единением царя и верноподданного народа. И гимн… Боже, Царя храни! Строк мало, но какие же они… сильные. Это же тоже его стихи? Умом Россию не понять?.. — я в восторге. — Музыкантов! Я желаю музыкантов!

На крики государя, в кабинет зашел статс-секретарь Неделинский-Мелецкий.

— Музыкантов! — потребовал государь.

Понадобилось еще минут десять для того, чтобы уговорить императора самому выйти в другое помещение, так как музыканты просто не могли поместиться в кабинете, или сделали бы это, но не складно.

Через сорок минут под сводами Зимнего дворца впервые прозвучали строки «Боже, храни царя». Что еще было важнее для Павла, так то, что не царицу, не какую еще женщину, а гимн взывает к Господу за царя. Прозвучал будущий гимн нескладно, фальшиво, но музыканты заверили, что такое произведение они освоят быстро, найдут певцов, все будет хорошо и уже скоро представят государю.

— Чего желаете вы и ваш секретарь? — спросил государь.

— Я не смею…

— Сметете! — выкрикнул Павел. — Когда я спрашиваю, смеете!

Перед Куракиным встала дилемма. Он прямо сейчас может сильно спустить на грешную землю Сперанского, ведь тот в шутку, или всерьез, но сказал о желании заполучить корабли. Но не скажется ли немилость государя, неизбежно последующая за таким желанием, на самом князе.

— Я уповаю на волю вашу, государь. А мой секретарь строптивость выказать возжелал. Кораблей просит для себя, — сказал Куракин, и на него резко накатило острое желание провалиться под землю.

— А я было начал думать о Сперанском, как о разумном человеке. Но никто не скажет, что за такие вирши государь не отплатил по-царски. Дам ему имение… Где ваши земли? — спросил государь.

— Под Орлом, на Слабожанщине…

— Вот там, на Слабожанщине и дам. Есть там еще землица с людьми. Три сотни душ и земли преизрядно и доброй. А корабли… Я так думаю, что сие или в шутку сказано, может статься и с каким умыслом. Не может ваш, князь, секретарь, что такие вирши пишет и помогает вам с работой глупцом быть. В нашем отечестве не много кораблей, державе они всяко нужны, — сказал Павел задумчиво.

Он уже что-то слышал про корабли, которые хотели приобрести в частные руки такие разговоры имели место еще при живой матушке. Вроде бы просили ее еще о разрешении на монополию в Америке, да и спрашивали про покупку кораблей. Екатерина Алексеевна тогда отказала, так как была против любых монополий. Но он, Павел не против, если на общее благо.

Глава 5

Глава 5

Петербург

27 декабря 1795 года

В 11 утра 27 декабря 1795 года, когда на улицы Петербурга уже стали выходить чуть заспанные обыватели, они узрели картину, которая заставляла одних становится на колени и читать молитвы, иные просто крестились. Кто-то даже ронял скупую слезу. Все провожали в последний путь Великую императрицу. Ну а кто еще может лежать в гробе, который расположился на черном катафалке, ну а позади его шла императорская фамилия? [здесь и далее приближенное описание событий, согласно летописи Александро-Невской лавры].

Узнай горожане, что в гробу лежит только недавно выкопанный из могилы мертвец, то действия людей должны были быть сродни тем, что они, пребывая в неведении, и делали. Может только крестились еще неистовее, да большее количество мирян плюхнулись на колени, приминая неубранный снег. А еще, неизменно иными были бы взгляды, без слез, но с ужасом.

Мерно шел снег, тяжелыми хлопьями устилая мостовые, которые немного оледенели и оттого, казалось, что процессия, следующая за гробом чуть пошатывается, несколько неуклюжа. Так можно идти или в состоянии глубокой печали, или, что и было на самом деле, дабы не упасть на скользких камнях мостовых.

Ни у кого не возникало особого желания думать. Зачем? Разве есть место рациональному в период скорби? Но случись то, что пытливый разум затребует ответов, то первым вопросом будет: а почему они идут со стороны кладбища во дворец, а не наоборот? Впрочем, кто их знает, этих венценосных особ! Они и могилы в храмах копают для своих родственников.

— Охочки! Какоже ему бедняге тяжко! — высказывалась одна пожилая женщина, глядя на человека, который плелся сразу вслед за кавалергардами.

Впереди шел Алексей Григорьевич Орлов, тот самый, что принял деятельное участие в смерти Петра Федоровича, кто написал письмо Екатерине Алексеевне, в котором говорил о нечаянном, непреднамеренном убийстве.

Павел Петрович посчитал, что так, подобным шествием, сродни Крестному, Орлов-Чесменский если и не искупит свою вину, то хотя бы покается в содеянном. Были мысли у Павла Петровича заявить во всеуслышание то, что ему рассказали только по восшествию на престол. Он хотел кричать, карать, потом миловать, после замкнулся и долго смотрел в окно, не замечая происходящего. И лишь идея заставить Алексея Орлова нести корону, которую после возложить на гроб Петра Федоровича, смогла немного затушить бурлящие эмоции и чувства русского императора.

Последний кирпич, одиноко валявшийся около места, где мог быть семейный многоэтажный дом, полный любви и взаимопонимания, и тот, как многие ранее, превратился в труху. Мать убила отца! А убил он — Алексей Орлов.

Брат бывшего, ныне покойного, фаворита Екатерины Алексеевны Григория Григорьевича Орлова, еще не настолько старый человек, чтобы было, действительно тяжело идти. Но мужчина только за сегодняшнее утро постарел лет на десять от понимания, какому унижению он сейчас предается. Он, герой Чесменского сражения, где Россия разгромила наголову превосходящий турецкий флот, он, человек, который половину жизни положил на то, чтобы в России были отличные лошади и, казалось, вечный дефицит в кавалерии оказался конечным. И сейчас все смотрят на убийцу, а не на героя. Все заслуги Алексея Орлова меркнут перед одним эпизодом пьяной драки с уже подписавшим отречение Петром Федоровичем.

Орлов шел, как и другие, стараясь не упасть на скользких камнях, не за себя боялся, а за то, что он, и так уже униженный, может уронить корону, которую нес на вытянутых руках. Напряжение, некоторые боли в ногах из-за варикозного расширения вен, страх, униженность — в итоге Алексей Григорьевич казался болезненным и вышагивающим только на морально-волевых качествах.

Невообразимое, оскверненное, началось сегодня еще до восхода солнца, когда в семь утра, тело Петра Федоровича положили в новый гроб, оббитый золотым глазетом, с императорскими гербами и с серебряными гасами. В Благовещенской церкви открыли гроб для того, чтобы все желающие могли «проститься» с императором. Да, именно так и требовал относиться к своему отцу Павел Петрович, словно тот был коронован. Хотя… церемония перезахоронения еще не закончилось, будет и коронация.

Павел подошел к гробу и первым, среди присутствующих, поцеловал в лоб своего отца. Рядом стояла супруга императора, его дети, жена наследника.

— Ну же, прощайтесь со своим дедом! — заметив смущение, потребовал Павел Петрович.

У императора застило глаза, он перешел в состояние безумия. Павел хотел рыдать, понимая, что у него отобрали жизнь, когда убили отца. Не видя матери, лишь покоряясь императрице, уже давно Павел Петрович идеализировал своего отца, находя в этом отдушину и наделяя такое явление сакральными смыслами.

— Ну же! — теряя последнее терпение, выкрикнул император.

Будущая императрица Мария Федоровна с укоризной посмотрела на своего супруга, после перевела взгляд на детей, сочувствуя им и сопереживая. Сейчас придется целовать уже не человека, а начавшее разлагаться тело, которое пытались бальзамировать вторично, но от этого труп не мог стать приятственным глазу.

Мария Федоровна подошла к гробу, еще раз умоляюще посмотрела на своего супруга, но Павел демонстративно отвернулся и лишь обидчиво чуть поворачивал голову в сторону гроба, чтобы зафиксировать взгляд на том, как лобызают останки его отца. Мария Федоровна поцеловала, резко выпрямилась, приложила платок ко рту и усилием воли сдержала рвотные позывы. Она сделала несколько шагов в сторону и спряталась за колонну. Совершив несколько глубоких вдохов и выдохов, будущая императрица вернулась к гробу и с еще большей укоризной, не отворачивая взгляда, смотрела на своего мужа.

А в это время демонстративно спокойно, даже с некоторой горечью о потере своего дела к гробу подошел Александр Павлович. Внешняя оболочка спокойствия и великолепная актерская игра позволили Александру почти не проявить своего недовольства и брезгливости. Он также поцеловал и руки своего деда Петра Федоровича и лоб, то что от них осталось.

Решительно, синхронно сделали шаг к гробу жена Александра Елизавета Алексеевна и второй сын императора Константин Павлович. Константин замялся. Он не знал, как поступить. По этикету он должен уступить даме право первой попрощаться с усопшим, пусть даже это не ее прямой родственник. Вот только в подобной ситуации такая уступка может расцениваться и как бесчестие, словно не защитил даму перед некой опасностью.

— Прошу вас, Константин Павлович, это же ваш дед, — тихонечко, словно мышка, на французском языке сказала невестка императора.

— Благодарю вас, сударыня, — вполне искренне отвечал Константин.

Константин Павлович не был брезгливым человеком. Да, и тот, кто готовится к военной карьере и грезит сражениями, бояться трупов в любом их виде не должен. Решительно и без сантиментов Константин облобызал своего предка.

— Все, родные попрощались, закрывайте гроб! — повелел Павел стоящим рядом кавалергардам.

И вот после этого и появилась процессия, направляющаяся из Александро-Невской лавры во дворец. Теперь по решению императора два гроба, почившей императрицы и убиенного тридцать три года назад отца нынешнего императора, будут находиться вместе.

По задумке Павла Петровича в закрытом гробу Петра III Федоровича условно коронуют. Корона Российской империи в соседстве со скипетром и державой будет не на императрице Екатерине Алексеевне, а водрузится на гроб не состоявшегося, отрекшегося от трона императора Петра III.

Императорская фамилия воссоединится, словно все эти тридцать три с половиной года правила не узурпаторша, а природный царь, сыном которого является нынешний император.

— Повелеваю всем две недели печаловаться по усопшим моим родителям, — громогласно провозгласил Павел Петрович и приказал капитану-гатчинцу, либо самому, либо кого-то назначить записывать, кто и какое время печаловался, плакал ли.

И в тот же день выстроилась очередь, и весь двор, а после и иные люди высшего света подходили к гробам, чаще игнорируя Екатерину, но отдавая должное Петру Федоровичу.

* * *

Белокуракино

15 января 1796 года (Интерлюдия)

Аннета Мария Мелле была весьма энергичной и любопытной девушкой. Ее любопытство простиралось на многое, но главное, на чем концентрировалась молодая, пышущая жаром, француженка, так это на мужчинах. Девушка испытывала неимоверное удовлетворение, перерастающее в страсть, когда понимала, насколько мужчины теряют самообладание, непременно поддаваясь чарам Аннеты.

Когда ювелир Мелле со своей дочерью переехал из Нанта в Петербург, Аннета Мария еще только формировалась как девушка, но уже и в то время, в тринадцать лет, юная француженка, и откуда все берется, поняла, каким оружием обладает. Уже скоро она поняла, насколько ей самой сладко и приятно разрешать мужчинам пользоваться таким оружием.

Аннета любила отца. Каспар Мелле души не чаял в своей дочери. Мать умерла от болезни живота, когда девочке было восемь лет. Врача не сразу вызвали, и было уже поздно что-либо исправить. Матери не стало, и отец словно зациклился лишь на одном, точнее, на одной — своей дочери.

С того времени дочь своего отца научилась хитрить, играть нужные роли, лгать во благо любимого родителя, сохраняя иллюзию того, что она скромная девочка. Но скромность и Аннета — это противоположности. Мужчины бывали в доме ювелира часто, порой случалось так, что в одной комнате спал отец, а в соседней его дочь работала над отсрочкой платежей по кредитам. Самое противное или удивительное, это смотря какую мораль выбирать, но Аннете такое положение дел нравилось. И, непонятно было девочке, что больше по душа: секс или адреналин, который выделял женский организм во время неуклюжих ситуаций — быть на грани обнаруженной своим отцом.

Когда ювелир со своей дочерью переехал в деревню со сложно произносимым для любого француза названием Буэлокурьякино, Аннета решила, что должна быть с месье Сперанским. Ее тянуло к этому человеку, а Аннета уже научилась чувствовать сильных и перспективных мужчин. Обидно было девушке, что ей отказали, вот она и растерялась, совершила необдуманную глупость. Девушка обрушилась на охраняющего дом Северина Цалко и принуждала того раз з разом пользовать француженку. Впрочем, казак не сильно и сопротивлялся.

Неделю Каспар Мелле сокрушался и откровенно плакал. Рухнули его ожидания. Впрочем, заказ месье Сперанский сам себе не выполнит. Потому ювелир сконцентрировался на работе, словно забыл об остальном. Они вместе с Аннетой завтракали, обедали, но неизменно в тишине, не разговаривали.

Долго маяться от безделья натура Аннеты не могла. Француженка узнала о молодых парнях и девчонках, которые бегают по снегу, валяют друг друга, стреляют из пистолей и фузей, и что-то там еще делают. Интерес к тому, что сильно выбивалось из размеренной тихой жизни деревни, настолько поглотил Аннету, что она стала искать подходы к тем людям, которые устроили эту школу подготовки сирот. Француженка загорелась идеей узнать, к чему готовят парней и девчонок.

И она нашла, как внедриться в эту компанию. Камарин Карп Милентьевич, пусть и был мужчиной немолодым, но и он стал заложником очарования Анеты. После батюшка в храме нарадоваться не мог, от того, что казак истово молился и неизменно помогал храму, замаливая свои грешки. А француженка начала тренироваться.

Вначале она бегала, потрясывая своим бюстом и формируя сладострастные сны и у парней-подростков, с которыми тренировалась, ну и у казаков, которые эти тренировки проводили. Но чем дальше, тем больше Аннета входила во вкус и ей начало нравится получать нагрузки, становится сильной. Обнаружились склонности девушки к точной стрельбе. Она входила в тройку среди воспитанников по такому показателю.

— Девка, все, сил моих нет, — как-то взмолился Карп Милентьевич. — Хлопцы слюни пускают, я на жинку смотреть не могу. Нельзя все это, нельзя. Сие от Лукавого. Живи мы во время дедов моих, так сожгли бы тебя за ведьмаство.

— Не понимать, — звонким голосом с придыханием, от которого у мужчины начинало сильнее биться сердце и не только этот орган волновался, отвечала девушка.

— Как хочешь, но я отписал письмо Михаилу Михайловичу. Пусчай забирает тебя в Петербург. Там тебе быть. Через месяц пятерых недорослей я отправлю к господину Сперанскому, и ты езжай, — сказал Карп и поспешно ушел, чтобы вновь не сорваться и не накинуться на девку.

Позже состоялся разговор с отцом. Каспар Милле не собирался оставаться в Белокуракино больше. Месье Сперанский писал, что более проблем с криминалом не будет. Мало того, с жильем также не должно возникнуть трудностей. А с теми самопишущими перьями, что уже готовы к продаже, весьма вероятно, если только русский заказчик и покровитель не обманет, ювелир сможет обеспечить и себя и дочь.

Так что через месяц отец и его взрослая дочка поедут в Петербург и кто знает, какую судьбу предложит выбрать месье Сперанский и для Каспара и для Аннеты Марии Милле.

*……………*…………*

Петербург

17 января 1796 года. Утро.

Работа в Сенате кипела. Студенты, заручившись обещанием, что пять из двух десятков прибывших на помощь из Москвы останутся служащими в Правительствующем Сенате, рвали жилы, спали по нескольку часов, но делали все быстро и качественно.

Уже стали выделяться некоторые личности, которым удавалось не только сортировать дела, или находить подходящие правовые нормы для решения тех, или иных дел, но и писали свои выводы, где предлагали решения. Мне оставалось только утверждать и отсылать на подпись генерал-прокурору Куракину. Ну а тот, подписывая, складывал пачку бумаги с вынесенными решениями для сенаторов. Сперва те пытались вникать, кому что присудили, но быстро, по мере нарастания объема в предоставленных папках с бумагами, стали подписываться под решениями не глядя.

Особенным пониманием дела, как и работоспособностью выделялся Тимковский Илья Федорович. Сперва я, почти что профессионализм, молодого человека отнес к тому, что он был на последнем курсе университета, ну и имел некоторую юридическую практику. А после, когда накопился круг лиц, и было с кем сравнивать, понял — передо мной талант.

Первым делом в голов всплыла гнилая мысль, чтобы постараться задвинуть парня подальше, дабы не мешался передо мной и не стал конкурентом. После, такие помыслы были отринуты. Хороший парень, такого можно брать в команду. Мало того, он еще и стихи пишет и прозой балуется [в РИ истории Тимковский сменил Сперанского с должности секретаря Сената, так же занимался систематизацией российского законодательства].

Состоялся зловещий спектакль, не понятый в обществе, с эксгумацией Петра Федоровича и захоронением его рядом с Екатериной Алексеевной, начался и быстро закончился траур, все события пролетали где-то рядом и были отголосками той жизни, что временно была отринута. Нужно сделать большую работу — это вызов, который был мной принят. И я делал.

Еженедельно князь Алексей Борисович Куракин ездил к императору на доклад и неизменно возвращался радостным, если не сказать счастливым. Государю доложили, может быть тот же Безбородко, назначенный, наконец, канцлером Российской империи, что разобрать такое количество дел за год представляется сложнейшим или даже героическим мероприятием. Но Куракин приносил доклады, где цифры нерассмотренных дел становились все меньше.

Да, имелись случаи несогласия истцов или ответчиков с решением, уже были вне очереди рассмотрены пятьдесят три апеляции. Но что такое чуть больше пяти десятков апеляций, когда рассмотрено почти семь тысяч дел? Капля в море.

— Что, Михаил Михайлович, устали? — с задором в голосе спросил меня Куракин, выбивая из задумчивости.

— Неразумно было бы отрицать очевидное. Мы все устали, — последней фразой я несколько польстил князю.

За последнюю неделю, он может только часов пять и поработал, и то время было потрачено на подписание документов, и уж никак не на их подготовку, или же на иные особенности работы генерал-прокурора.

Я знаю, что уже тонким ручейком, грозящем стать бурной горной рекой, потекли жалобы и прямые доносы на Алексея Борисовича. Император их игнорирует, что вполне разумно, так как нельзя менять коня на переправе. Ну а что будет, когда завалы в Сенате разгребем? А это время не за горами! От государя можно ожидать многого. Он монарх мудрый, не без этого, но такой… с изюминкой, размером в добрый чернослив.

— Мне нынче по полудни на доклад к государю, ну а позже… я настаиваю, как ваш начальник, непременно жду вас на ужине. Прибыли мои братья и они желали бы познакомится и с вами, в том числе. Особенно, Александр. Так что дайте поручение своим крепостным студентам, — Куракин рассмеялся, придуманному им же каламбуру. — Тому же Тайниковскому, или лучше Цветаеву. И все, Михаил Михайлович, сегодня же жду дома! Будет прием, вы приглашены.

Лев Алексеевич Цветаев отчего-то больше нравился Куракину, как исполнитель, конечно. Как по мне, парень еще не готов к самостоятельной работе, требующей большой ответственности и выдержки. Цветаве всего на втором году обучения, пусть и отличник учебы. Так что придется перепоручать дела Тайниковскому, а самому думать не о том, как вкусно поесть в доме Куракина, да в каком углу зажать Агафью, а о том, как сделать новый шаг, шажище, на пути к Олимпу.

Я знал, что Сперанский, в иной реальности, пусть и был на слуху и о нем знали, но не воспринимали всерьез до того времени, пока он не стал сам ездить на доклад к императору. Именно после этого, к Михаилу Михайловичу, то есть ко мне, но в иной исторической парадигме, стали присматриваться, не только как к исполнителю, но и руководителю, а то и законотворцу.

В своей реальности, я уже более чем на слуху, и как поэт, прожектер [в это время данное слово еще не носит ярко негативной семантики]. Может настало время и появится свет ясные очи государя?

«Только бы я не ошибся с дозировкой, ну или не обманули» — думал я, когда подмешивал князю сильное слабительное на основе стрихнина.

Должно было получиться так, что он не сможет часов пять-семь уходить далеко от горшка. Ничего дурного не может случится, надеюсь. Как-то не уверен я, ну да ладно. Принял решение — действуй! Создай рандеву с горшком своему покровителю, неблагодарная ты тварь!

А я и не хочу быть благодарным. Точнее не так, я считаю, что только благодаря мне, Алексей Куракин сейчас в таком фаворе у государя, что нет семейств, что не хотели бы посетить дом Куракина. Есть в этом моя большая заслуга. А еще это я приблизил на год воцарение Павла Петровича и сильно сберег нервы своему покровителю, который все время боялся, что его как-то накажут за дружбу с опальным наследником. Можно еще перечислять свои заслуги, но я скромный, потому скажу одно: без меня Куракин ничего бы не добился. Тогда получается, что я не скромный. Пусть так.

— Что-то мне нездоровится, — сказал скрученный в позу эмбриона, Куракин. — Через час уже нужно выезжать на доклад к государю. Как же так? Какой апломб!

— Придется отписаться государю, что вам нездоровится. Устали на работе, все же уже какую ночь не спите, — предложил я, сразу понимая, что император не тот человек, который захочет вникать в проблемы профессионального выгорания на работе.

Ну а насчет того, что Куракин не спит по ночам, так нет, спит, сладко и основательно, что уже начал опаздывать на службу.

— Нельзя так с его величеством! Он может сделать вид, что проникся, но уже станет воспринимать меня, как неспособного к работе и порядку. Не уберег себя, вина вся на мне. И отчего так живот крутит? — сказал Алексей Борисович и стал выискивать горшок.

Пришлось выйти. Я знал, что в этом мире вполне нормально было решать даже государственные вопросы, сидя на горшке. Так поступали французские монархи. Но меня к тому жизнь не учила. Так что я вышел и только минут через пятнадцать наш разговор продолжился.

— Ваша светлость, — я наедине иногда все-таки льстил Куракину, «обзывая его светлостью». — Нужно послать кого-либо на доклад к государю. Гаврилу Романовича Державина, или иного сенатора.

— Это еще спасибо господину Державину, он помогал, а кто иной сколь деятельной помощи оказал? А у Павла Петровича всякий хвост распушит и принизит меня. Так что… — Куракин задумался.

«Ну же, решай!» — мысленно сказал я.

Но Куракина озаботило иное.

— И как получится, что я не поеду на доклад, а прием вечером состоится? — задал резонный вопрос князь.

Действительно! А как? Государь узнает, что был прием, это к гадалке не ходи. Отменить? Так только сейчас высший свет стал искать благосклонности Куракиных. Отменить в последний момент прием? Это сильно ударить по самолюбию людей, ну и по их кошелькам.

Для того, чтобы выйти в свет, порой, тратиться столько денег, что деревушку можно прикупить у худого помещика. Впрочем, если каждый раз вместо приемов аристократия покупала деревню, то в России таковые кончились еще полвека назад, а худые помещики вымерли бы, как вид.

Или отказать приглашенным? Нет, это слишком. Потому, раз сказали Куракины, что хотят дать прием по случаю возвращения Александра Борисовича в Петербург, так тому и быть и пока дом Алексея — это лучший вариант для приемов.

— Идти нельзя, и нельзя не идти, — констатировал я.

— Может станет легче, — сказал Куракин.

Было видно, что он и сам не верил в то, что полегчает. А я это знал.

— Прикиньтесь больным, Алексей Борисович. Не срамной болезнью живота, а… — я сделал вид, что задумался. — Лоб расшибли. Повязку можно наложить на лоб. Ну и на приеме всем будете рассказывать, что упали с лестницы, когда самолично лезли за указом государя, пусть Петра Великого, ну и слетели с лестницы. Пробыли без сознания, а тут нужно уже и к государю. Вы, как верноподданный быстро пошли, но… покачнулись и пришлось лечь на кушетку.

— Вы, конечно, пиит и, смею быть уверенным, что хороший. Но такие сказки сочиняете, что в пору русским сказителем стать, — усмехнулся Куракин, но, что важно, идею не отринул. — Вы и пойдете, Михаил Михайлович, как МОЙ секретарь.

На слове «мой» князь сделал такое логическое ударение, что я в какой-то момент даже почувствовал себя рабом, вещью. Но это чувство улетучилось, а на смену пришло другое: нужно же быстро подготовиться, еще раз перечитать доклад, который я же и готовил для Куракина. Не то, что я стал сильно мандражировать, но… Это же оказаться перед императором! Тот самый шанс, что может и не выпасть раз в жизни.

— А где взять крови, чтобы повязка была похожа на правду? — спросил Куракин.

— Ваша светлость, хотите, я вам дам своей крови? — в шутливой манере сказал я и мы рассмеялись.

Никогда не смейтесь во время расстройства желудка, ни к чему хорошему это не приведет!

Глава 6

Глава 6

Петербург

Зимний дворец

17 января 1796 года. День

Мне не приходилось еще видеть, как опытные собаководы рассматривают щенков борзой. И уж точно я не могу знать, что при этом чувствуют любители собак. Может они рады самому существованию щенков, словно родители этих скулящих созданий, или же, напротив, лишь решают, сколь много можно выручить серебра за каждого щенка. Нет, я не знаю чувств собаководов, но я уже примерно понимаю, что могут чувствовать сами щенки, будь у них чуть больше разума.

Я стоял, идеальной стойкой чиновника пред царствующей особой. Тренировался, сравнивал с иными. И, да, — моя стойка близка к идеальной, породистой. Полна аристократизма, но, вместе с тем, есть тут и толика покорности. Глаза смотрят вперед, чуть выше, головы императора. С Павлом Петровичем это очень простая задача, с его-то росточком, не приходится сильно высоко запрокидывать голову, напрягая шею.

А меня рассматривали, обходили стороной, заглядывали в глаза. Щенок… Да я щенок борзой, меня оценивают, как домашнего питомца. И важно, чтобы я, не теряя чести, в тоже время не превращался из щенка борзой в бо́рзого щенка.

Опыта общения с сильными мира сего у меня предостаточно. Все-таки в будущем я занимал высокое положение и по службе приходилось и видеть власть имущих людей, общаться с ними, а для кого-то и быть тем самым имущим власть человеком. В том мире получалось и держать марку и не раздражать начальство своим разумением.

Но тут иное. Царь, император — это нечто сакральное, ибо он помазанник Божий, что накладывает отпечаток религиозности. Он не чиновник-временщик, он печать государства Российского, когда слово — закон. Посему нужно отринуть все модели поведения из будущего и покориться правилам нынешним.

Еще Петр Великий прописал модель поведения перед начальствующей персоной. Я не хотел иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать императора. Думаю, что такое поведение уже не столь актуально. Но некоторая толика истинны в словах Петра Великого, как показало время, присутствует в системе общения подчиненных и начальников во всех реальностях.

— От чего же князь, сам генерал-прокурор, не смог прибыть? — спросил император, продолжая меня рассматривать.

Большое зеркало в приемной перед кабинетом позволило мне еще раз рассмотреть себя, внимательно, даже придирчиво. Не было найдено изъянов, одежда сидела как и положено, все подогнано, все чистое без единой лишней складки. Так что не стоило думать, что государь найдет какое-либо несоответствие во внешнем виде.

— Ваше Императорское Величество, — с придыханием произносил я. — С его сиятельством приключилось незначительная неприятность. Переутомление сему виной. Много дней без надлежащего сна. Он упал с лестницы и расшиб себе голову. Ничего существенного, но кровь не сразу остановили. Князь порывался на доклад, и он прибудет немедля, коли воля Ваша на то будет, но кровь лишь недавно остановили.

— С ним все будет в порядке? — проявил заботу император, правда в его тоне не звучали эмоции, а лишь данность этикету общения, может только чуть раздражительности.

— Ваше Императорское Величество! С ним все хорошо, лишь в повязке побудет день-два. Главное выспаться и несколько отдохнуть, — отчеканил я.

— Иные получают ранения на полях сражений, а генерал-прокурор Правительствующего Сената на своем рабочем посту. Нелепица, не находите? — усмехнулся государь.

— Мы все, Ваше Императорское Величество, солдаты Ваши и Вашей империи и каждый на своем посту, — несколько дерзновенно ответил я, добавив в голос более нужного пафоса.

Император хмыкнул, но промолчал, направляясь к столу.

— Ну же, господин секретарь генерал-прокурора, подойдите ближе и зачитайте свой доклад! — сказал Павел Петрович.

Было видно, что мое замешательство и то, что я остался стоять на месте, как болванчик, ну или потовой солдат, пришлись по душе императору. Есть в нем тяга видеть перед собой покорность.

— Прошу меня простить, Ваше Императорское Величество! — почти что по-армейски отчеканил я, делая чуть ли не строевые шаги к столу.

Ухмыляющийся Павел провожал меня глазами, со все еще оценивающим взглядом. Шагистика моя пришлась по нраву императору. А я мало того, что тренировался, так и в будущем имел понятие о строе.

— За прошедшее время с последнего доклада… — начал я говорить, не глядя ни в какие бумажки.

Конечно же, в письменном виде вся информация так же систематизирована и представлена пред светлые очи императора. Отчет готовил я, ну и львиная часть работы оставалась на мне, так что куда-либо смотреть за подсказками, не было нужды.

Я сыпал цифрами и смотрел за реакцией императора. Если ты погружен в тему, а еще не скован презентацией или откорректированным начальством текстом, то появляется немало возможностей, чтобы реагировать на слушателя, ну или принимающего доклад. Потому, как только государь проявил некоторую рассеянность после очередных цифр по работе Межевого временного департамента, я сразу же перешел к тому, как организована работа. При этом акцентировал внимание на бытовых условностях, которые возникли при налаживании механизма обработки обращений в Правительствующий Сенат.

— И что, сенаторы до сих пор спят на месте? — заинтересованно спросил император.

— Частью, Ваше Императорское Величество, но неизменно находятся на постах с понедельника до пятницы, — отвечал я.

— А я говорил, что работать могут все, если император и сам радеет на благо Отечества и своего народа, — подхватился Павел Петрович, вышел из-за стола и стал ходить по кабинету. — Нареканий у меня нет. Признаюсь, что ожидал худшего. Но работы еще много, по сему нельзя расслабиться в полную меру. Восхвалите Господа нашего Иисуса Христа и снова за работу во благо Отечества.

— Безусловно, Ваше Императорское Величество. В графике работы запланированы выходные дни лишь с двадцать пятого по двадцать седьмое декабря и первого января. Остальные дни рабочие, — докладывал я.

Император снова с интересом посмотрел на меня.

— Ваши вирши пришлись мне по душе. Я велю вам издать «Молитву» и гимн с нотным станом! Не могу сказать, что гимн станет более величественным, нежели вирш «Молитва». Но я хотел бы слышать его на своей коронации. Чего хотели бы вы, господин Сперанский? Я не могу не быть благодарными и, как монарх просвещенный, не ценить пиитов.

— Пуще иного, Ваше Императорское Величество, мне сладостно и почетно отдавать всего себя на службе Вам и Отечеству, — соврал я.

— Скромность хороша, когда просишь государя, но она неразумна, когда сам император спрашивает о награде. Я не могу не одаривать тех, кто служит верой и честью. Оттого, я уже повелел присмотреть вам поместье, — вдруг Павел Петрович рассмеялся. — А вот кораблей не дам, пока чин морской не выслужите. Посему, никогда не дам!

Император посчитал, что он сейчас очень остроумен, смеялся и веселился. Не даст он корабли… Сам куплю, украду, но, если они мне нужны, то значит будут. Ничего, наладится с русско-американской компанией, так и корабли будем покупать.

— Что-то еще? — резко прекратив смеялся. строго спросил Павел Петрович.

— Если позволите, Ваше Императорское Величество, я осмелился бы просить посмотреть прожект, который через два месяца готов предоставить по развитию Русской Америки, — сказал я, смиренно, чуть-чуть более, чем нужно, кланяясь.

Вот сейчас я прочувствовал себя бо́рзым щенком. Взгляд государя изменился, он даже не посерьезнел, а посуровел. Только что сам Павел Петрович говорил о том, что он не любит «прошащих», намекая и на то, что эти просители зачастую выбирают удобные моменты, но неизменно портят государю настроение. А тут… Ну а мог ли я не воспользоваться ситуацией? Не мог.

Уже может и через месяца три должен прибыть Николай Рязанов. И я обязан показать ему свою полезность, так как большим капиталом, сравнительно с тем, что должен иметь сам Рязанов от наследства Шелихова, вложиться не смогу. И самое главное — это принципиальное согласие Павла Петровича на создание такой компании.

РАК — это главное условие для моего прогрессорства и даже возможности влиять на ход истории. Это даже свои войска…

— Доведите одно дело, после беритесь за иное, господин Сперанский. Я доволен вашей работой, мне нравятся ваши вирши, но доказывайте свою состоятельность не прожектами, а исполнительностью воли государя вашего. На сим доклад принят, а вы свободны! — сказал государь и демонстративно отвернулся.

— Ваше Императорское Величество! — сказал я, сделал в поклоне пять шагов спиной вперед, после выпрямился и вышел из кабинета императора.

Ну а выходил не семинарист, не попович, даже не секретарь генерал-прокурора. Я сделал такой вид, будто из кабинета государя вышел Чиновник, с большой буквы, претендующий войти в элиту. Пусть привыкают и уже сейчас ищут со мной встречи, или, по крайней мере, не слишком воротят носы от меня.

Что касается проекта РАК, то главное, что он остался на столе у государя. Любопытство должно свое взять и тогда Павел Петрович подпишет этот документ. В иной истории подписал, в моей реальности имеются многие различия, но не критические для понимания императора. Да и подражание иным странам все-таки есть. Это же почти калька с Ост-Индских компаний.

* * *

Петербург.

Дом Куракиных

17 января 1796 года. День

Я еще никогда в этом мире не был на приемах. Много слышал о таком излюбленном времяпрепровождении аристократии, но мой покровитель Алексей Борисович Куракин был в опале. Нынче же Куракины входили в такую силу, что к дому Алексея Куракина могла выстроиться длинная очередь из желающих хотя бы засвидетельствовать свое почтение и «попасться глаза» входящему в силу вельможе. Вот бы на входе продавать билеты. Все бы финансовые проблемы решились. Но, увы, подобный бизнес в обществе будет не понят.

Меня не пугал прием, на который, межу прочим, я был официально приглашен. И ничего, что я всего без году неделю, как потомственный дворянин, и вообще поповский сын. Мало ли, как именно будет править Павел Петрович, который не скрывает двух своих кумиров, подражать коим император стремится. Фридрих и Петр, оба прозванные великими, были весьма особыми правителями. Нельзя так говорить вслух, но мысли-то еще читать не научились, так что я бы назвал двух монархов людьми с придурью. Ну а русский монарх приближал к себе людей, которых было сложно возвышать в сословном обществе, даже царям. У Петра Великого был Алексашка Меньшиков, не то, что поповский сын, а и вовсе торговец пирожками. Ничего, Светлейшим князем стал.

Так что, кто его знает, кем в итоге могу стать я. Ну а нынче же Сперанский, парень чуть за двадцать лет, служит секретарем Правительствующего Сената. Да и слухи ползут о том, что большую часть работ по наведению порядка в Сенате взял на себя тот самый Михаил Михайлович Сперанский. А еще раскрыта личность таинственного «пиита Надеждина». Так что, да, — я должен быть интересным обществу.

А еще, я уверен, что весь Петербург, или как минимум высший свет, уже в курсе, что я был на аудиенции императора. Так что, на такого зверька всем приглашенным на прием в дом Куракина будет занятно посмотреть.

Это я к тому, что не должен быть слишком лишним на приеме у Куракина. Ну, а остальное все зависит от меня, и Надеждин мне в помощь. Стихи мои многие из собравшихся должны были читать.

Я приехал в дом своего покровителя сразу же после доклада императору. Ехать в Сенат и работать еще час-полтора, чтобы после стремглав лететь и готовиться к приему, было не резонно. Тем более, что я был почти убежден, что со мной захотят пообщаться братья Алексея Борисовича.

Уверен, что главным моим экзаменатором станет Александр Борисович Куракин, личный друг государя, ожидающий сейчас от него назначения. Александр — искушенный в интригах человек и, если чего-то не знает, то способен сопоставит факты и проанализировать, какие были причины для быстрого взлета Алексея Борисовича. И кто, как не брат Александр, будет знать характер, ум и способности брата Алексея.

Я был собран, несколько насторожен, но встречи не боялся. В конце концов, я только что был у государя. И сравнительно того, что мне известно о Павле Петровиче, моя аудиенция у государя прошла очень даже конструктивно, точно не провалена. С иными чиновниками, рангом сильно выше, чем я, Павел вел себя куда жестче.

Уже прозвучала искрометная фраза, сказанная Павлом: «В России велик тот, с кем я говорю, и только пока я с ним говорю!» Так что высший свет уже несколько напрягся и принял выжидательную позицию. Слова монарха означали то, что не будет никого, кто мог бы советовать государю. На самом же деле, такими высказываниями Павел хотел откреститься от фаворитизма.

— Ваше благородие, — обратился ко мне распорядитель дома Алексея Куракина Иван, но я его сразу же перебил.

— «Ваше превосходительство» говорить нужно, остолоп, — я наслаждался моментом.

— Прошу простить меня, сударь, но вас ожидают в столовой. Сказано, если появитесь к обеду, то немедля звать к столу. Ваше высокоблагородие, — сообщил распорядитель дома Иван, внешне не проявляя эмоций.

Но поддел же меня, скотина, поправил на «высокоблагородие». Понимает систему ранжирования в Российской империи, гад этакий.

Может, я к нему и не справедлив и мщу за то пренебрежительное отношение, которое распорядитель выказывал с момента моего появления в доме, но не могу не отметить, что выдержки и профессионализма Ивану не занимать.

Отряхнувшись от дорожной пыли, которой, по сути, и не было. Какая пыль может быть в заснеженном Петербурге? Я направился в столовую.

— Ваша светлость, Алексей Борисович, Ваша светлость Александр Борисович, Ваша светлость Степан Борисович, — приветствовал я трех братьев, каждому умеренно, но с почтением, кланяясь.

Определить, кто есть кто, труда не составило. Братья были словно от разных отцов. И общее описание и характеров, и внешности всех трех Куракиных мне было известно. Также я был наслышан о взаимоотношениях между братьями.

Степан, как самый младший, в компании братьев казался несколько забитым. За счет Степана самоутверждался старший брат. Лидером компании был, безусловно, Александр Борисович. Он считался и мозгом рода, и его двигателем. Ну и то, что именно старший брат являлся личным, может и единственным, другом государя, всегда прибавляло статуса Александру.

Средний из братьев, Алексей Борисович, был, как бы сказали в народе, «ни то, ни се». Отсюда, наверняка, и было удивление у Александра Борисовича, когда он узнал, что именно средний брат, Алексей, смог прорвать опалу и даже заявить о себе в высшем свете. При этом, мой покровитель ходил словно по лезвию ножа, но даже и не поцарапался. И это было не похоже на Алексея ну, совершенно. А еще эти письма от брата… Нет, Алексей был образованным человеком, но образование это было неглубоким, поверхностным. Александр не мог не знать, если это знаю я, что Алексей порой заучивает выражения некоторых великих людей, чтобы при случае процитировать мудрое высказывание, делая это не всегда уместно.

Когда столько нестыковок и новых, до селе незамеченных, вводных в поведении Алексея Борисовича, начинается поиск, кто замешан в подобных метаморфозах. Единственным человеком, кто попадает под подозрение, это я.

Алексей Борисович чинно, но, все же, несколько поспешно и скомкано представил меня своим братьям.

— Не соблаговолите, Михаил Михайлович, разделить с нами обед? Вы почти вовремя. Была только одна смена блюд. Кстати, господин Сперанский, мы испробовали салат, названный «Цезарем». Говорят, что такое кушанье — ваше изобретение, — говорил со мной Александр Борисович, сразу показав, кто, на самом деле, в доме хозяин.

— Смею надеяться, это не единственное блюдо, которое может быть вполне приятным на вкус. Я, ваша светлость, увлекаюсь кулинарией, — сказал я, присаживаясь за стол.

— Слово «кулинария» забавно. Это же латынь? Чудно, как и многое, что вокруг вас происходит, — это уже подал голос младший, Степан Борисович.

Понятно. Это экзамен. И экзаменаторов тут два, студентов же, которым и нужно отвечать на билеты и дополнительные вопросы, так же два.

Я и Куракин нынче проходили свое освидетельствование на профпригодность, наверняка, и на лояльность. Зря они определяют меня в свой клан, мои устремления более возвышенные, чем быть собачонкой Куракиных. Но здесь и сейчас необходимо подстраиваться под действительность, а то можно прослыть заносчивым авантюристом.

— Вы сегодня были на докладе у его императорского величества? Как прошло? — спросил Александр, по-хозяйски так спрашивал, словно я обязан ему докладывать.

При этом, Алексей Борисович все еще молчал. Наверняка, его пропесочили раньше, до моего появления.

— Спасибо, ваша светлость, государь был доволен, — скупо отвечал я, чем намекал, что не только подробностей не будет, но и вообще тема неуместна.

— Да, скажите, от чего вы нас называете «светлость»? Безусловно, это имеет место, если окунаться в глубину веков, откуда и вышел наш род. Гедыминовичи были на одном положении в местничестве с Рюриковичами, но все же, при иных, называйте «сиятельствами», — поправил меня Степан Борисович.

— Михаил Михайлович так и поступает, Степан! — с металлом в голосе сказал Алексей Борисович.

Ну хоть младшего своего братца одернул.

— Полноте, — улыбнулся Александр. — Всяко мы благодарны должны быть. Алексей оказался подле государя. Нынче Павел Петрович всячески благоволит к нам. Думаю, что некая заслуга в том есть и ваша, Михаил Михайлович. Мы, Куракины, умеем быть благодарными.

Экзамен прошел? Я настроился на большее. Ну так лучше. Оценка в зачетке, теперь что? Встал вопрос о повышенной стипендии?

— Михаил Михайлович, — после некоторой паузы начал говорить Александр Борисович. — Вы стремительно вошли в жизнь нашей семьи. При этом, существуют обстоятельства, в коих вы, господин Сперанский, поставили в зависимость от себя моего брата.

— Александр! Я не растерял способность самостоятельно изъясняться! — повышая тон, сказал Алексей Борисович.

— Да я и не умоляю твоих заслуг и способностей, Алексей, но… — Куракин-старший ухмыльнулся. — Имение в Белокуракино по присмотром господина Сперанского, орловские поместья так же уже проверяются людьми господина Сперанского, он пишет проекты, которые оказываются на столе императора.

— Михаил Михайлович, вы не держите обиду на моего брата, что он высказывается о вас в третьем лице, но все действительно так. А теперь еще именно вами отлажена работа в Правительствующем Сенате. По сему мы обязаны понимать то, какой человек теперь рядом с нашей семьей, — весьма дипломатично и даже дружелюбно объяснял Степан Борисович.

А на что я рассчитывал? Ладно Алексей Куракин. Я оказался рядом с ним, когда тот был если не в отчаянии, то явно растерявшимся, запутавшимся в жизни. С такими людьми достаточно просто работать. Даешь им надежду, подкрепляешь ее реальными делами, сдабриваешь обещаниями «по вкусу». И все — блюдо готово.

Александр Борисович иной. Он прибыл в Петербург не как опальный вельможа, а как победитель. Даже в столице распространялись сплетни, на ряду с действительными свидетельствами, что старший брат Куракиных устроил у себя в имении Саратовской губернии, названой «Надеждино», чуть ли не Версаль. Пышность приемов у, казалось бы ссыльного, Александра Куракина уже притча во языцех.

И понятно, почему он это делал. Мстил, доказывал свою состоятельность. Не бежал, чтобы спрятаться, а на показ в очень гибкой форме посылал всех причастных в опале Александра Борисовича к черту. Ну а еще он умный человек, прошедший через множество интриг, но не предавший Павла Петровича, от дружбы с которым князь Александр Борисович Куракин никогда не отрекался.

— Я все, понимаю, господа, — с некоторым вызовом начал говорить я. — Меня нельзя упрекнуть в том, что я хоть что-то сделал вопреки интересов его светлости Алексея Борисовича. И впредь не имею намерений будь каким образом вредить вашей славной семье. Напротив, вы можете мной располагать.

Я говорил несколько обиженным тоном. Тут был определенный расчет. Во-первых, обо мне разговаривали в третьем лице, когда я присутствовал. Уже такое обращение могло быть не причиной, так поводом для дуэли.

Во-вторых, я показывал своим тоном, что посчитал Куракиных недостаточно благодарными. Они меня приютили, вернее это сделал Алексей Борисович? Так нет, всего дали пансион, согласно договоренностям. Мне доплачивали за обучение детей? Кстати, нет. А хороший учитель — это дорого, весьма дорого. А я, смею утверждать, что отличный учитель. А то, что у нас есть договоренность по прибыли имения, так в подобном, когда не нужно вникать в хозяйственные дела, могут быть заинтересованы многие и многие помещики, которые находятся на государственной службе.

— Я уверен, что вы все правильно поняли. В любом случае ответили вы так, как того и мне желалось. Будьте рядом с нашей семьей, мы окажемся благодарными. Мы, согласны с тем, чтобы вы обследовали все наши имения и готовы заключить договор, подобный тому, что у вас имеется с Алексеем Борисовичем,- говорил Александр, прожигая во мне дыру своим взглядом. — Ну и следующее, сегодня на приеме вы будете присутствовать, как наша креатура. Если понадобиться, что прочтете стихи. Обязательно, в таинственной обстановке, по великой тайне, должна прозвучать «Молитва» и гимн. Я уговорил государя принять временным гимном Российской империи именно ваше произведение. Стоит ли объяснять, что именно будет значить то, что гимн империи, как и главный вирш на коронации, прозвучат в доме Куракиных?

Мне оставалось только благодарить, причем делал я это искренне, то и дело, посматривая именно на Александра Борисовича. Да, это был человек прожженный. Он уже включился в систему моих отношений с его братом. Вот и продвинул гимн и мои стихи. Нужно будет быть настороже, вместе с тем, я пока откровенно не желаю зла Куракиным, напротив, мне с ними по пути еще, думаю, до пяти лет.

— И, да, Михаил Михайлович, сегодня ваше поведение у государя получилось, сыграло вам на пользу. Проект будет рассмотрен. Однако, в следующий раз, будь такой состоится, окажитесь более чем скромным. Вторично подобное будет расценено государем за дерзость и неуважение. Так что можно отправится прямо из кабинета императора в Сибирь, — сказал Александр Куракин.

— Я благодарю, вас, ваша светлость, — искренне отвечал я.

Вот за подобные советы, я мог бы многое простить.

Далее мы пообедали. Перед приемом следует быть сытым, даже с учетом, что застолье все равно состоится. Как только я начал есть, меня засыпали вопросы. В этой семье не принято молча употреблять пищу. Но экзамен я сдал, это стало понятным, когда тон беседы сменился на сугубо дружелюбный.

Новые вопросы были сродни тому, какие задают студенты, суетящиеся у аудитории, где идет экзамен. Всем важно спросить, какое у экзаменатора настроение, как он одет, как он спрашивает, можно ли списать. И ты, когда первым сдал экзамен, стоишь в центре внимания с видом мудреца рассказываешь, одобряешь те или иные выводы своих одногруппников.

Вот такие ассоциации у меня возникли, когда закончились серьезные вопросы. Теперь обстановка оказалась уютной. Было видно, что, несмотря на многие внутрисемейные проблемы, братья достаточно близки, чтобы считаться семьей.

Старший брат поддевал младшего, средний служил арбитром, периодически получая шуточки и подначки от обоих родственников. Особо популярной была тема постоянных поездок по Европе жены Алексея Борисовича. Не переходя за грань приличия, но шуточки все же были несколько скабрёзными. Братья знали, что супруга Алексея Борисовича нынче находилась в Риме, оттого они с упоением рассказывали, сколь страстными могут быть римские мужчины.

— Господа, пожалуй пора уже и готовится к приему. Это первый наш прием после опалы. Так что выглядеть должны достойно, — подвел итог посиделкам Александр Борисович и все засобирались по своим делам.

Предстоит подобрать наряд, привести волосы в порядок. Слава Богу, они у меня пока есть и признаков облысения не обнаруживается. Впрочем, вряд ли я изменю то, что уже скоро начну лысеть. А пока есть что причесывать, нужно наслаждаться моментом.

Глава 7

Глава 7

Петербург.

Дом Куракиных

17 января 1796 года. Вечер

Теперь я понимаю, что на самом деле должна была чувствовать на своем первом балу героиня великого произведения Льва Толстого «Война и мир» Наташа Ростова. Также полностью ощутил и философский смысл строк песни про то, как стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребя.

Вот и мы с Алексеем Аракчеевым такие вот «девчонки». Стоим в сторонке, правда, без платочков в руках, и взираем на все происходящее будто со стороны, а вокруг лесть, ложь, подхалимство и сплошное притворство.

Может, еще только поведение Гаврилы Романовича Державина выглядит в некотором роде правдоподобно. Как сказал бы Станиславский: «верю!». А остальные же будто присматриваются друг к другу, уклончиво льстят, как бы на всякий случай. И неизменные притворно-приторные улыбки на лицах.

И не сказать, что все поголовно мелочные люди, нет, так принято, подобным образом люди огораживают себя от опасности, которая несомненно присутствует на таких вот небольших приемах. Сказал нечто опрометчивое, и все уже не в тренде.

Приглашенных на прием было четырнадцать человек, если не считать жен и трех дочерей, взятых «прицепом». Почему именно в такой грубой форме я дал определение присутствию женского пола на приме? Все просто. Александр Борисович Куракин использовал свой приезд в Петербург как повод собрать вероятных представителей команды нового императора. Ну, и были некоторые люди, которые хотели в эту команду влиться посредством протекции уже явных представителей нового «павловского» периода. Так, к примеру, Александр Андреевич Безбородко, присутствующий как почетный гость этого небольшого приема, уже явный человек Павла Петровича. Канцлер Российской империи — это очень сильно. А вот, Вяземский Андрей Иванович — темная лошадка. Буквально на днях он был вызвал к государю для назначения. И какой пост он займет, никто не знал, однако, на всякий случай его пригласили.

Ну и где тут место для досужих разговоров про всякие женские злободневные темы? Так что, да, женщины были «прицепами», ну или молниеотводами, случись патриарху семейства ляпнуть что нескладное. Ну это когда женщина умна и прозорлива, то да, включая свои хитрости, непременно прощаемые женскому полу, иная жена может отвести от своего мужа опасность. А вот дочери… Не место тут демонстрировать своих девиц, чай не бал в классическом его исполнении, чтобы знакомится с кавалерами, да приглядывать партию для ненаглядной ягодки своей.

Между тем, это я про «ягодок», меня сразу же заинтересовала персона Вяземского Андрея Ивановича. Положа руку на сердце, даже не он, а его интересный «прицепик». Компанию вельможи составила его дочь Екатерина Андреевна Колыванова.

Как я понял из подслушанных разговоров, сия девица была внебрачной дочерью Вяземского, которую тот старается как можно чаще выводить в общество, несмотря на неполные шестнадцать лет девицы. Хотя развита она, как и многие в этом времени, не по годам и уже вполне себе невеста. При округлостях в нужных местах, она была маленькая, изящная, гибкая, словно та самая актриса, сыгравшая роль Наташи Ростовой в гениальном фильме «Война и мир» Бондарчука. Она казалась майским цветком на фоне увядающей осенней листвы. Живая. Ей было очень тяжело сдерживать свою энергию и демонстрировать скромность и неукоснительную приверженность к этикету.

Она мне понравилась. При этом я прекрасно понимал, что нынче я никакой не жених. Вспомнив про ее будущее, я решил несколько пересмотреть свои планы и обязательно поместить в планирование и сватовство к Екатерине Андреевне.

Девушка будет иметь большой успех и станет той, которой я бы хотел видеть свою жену. Общительная, всесторонне развитая, ее салон в иной реальности был важнейшей частью светской жизни Петербурга. Отчего же в этом мире будет по-другому? При такой общительной жене, об изменах которой история умалчивала, как и не было их, я и сам смогу обзаводиться дополнительными знакомствами и иметь общение с нужными людьми у власти.

А еще я насолю Николаю Михайловичу Карамзину. Именно через замужество Екатерины Андреевны, я о ней и вспомнил. Она стала в иной реальности второй женой русского историка, публициста, общественного деятеля, вместе с тем, главного обидчика и едва ли не врага Михаила Михайловича Сперанского.

Женюсь. Лучшей кандидатуры найти не получится. Если Вяземский не отдаст за меня свою внебрачную дочь, то найти достойную партию в высшем свете или рядом с ним мне не удастся. Коли уже внебрачную дочь не отдадут, то кто отдаст свою любимицу, рожденную в браке? А еще в иной истории она стала наследницей большого состояния. Но меня это, конечно, мало волнует… Чего врать себе, волнует, безусловно.

Так что начинаю работать по Вяземскому, чтобы не увели такую умницу, красавицу, пусть и не комсомолку.

Потому весь вечер я то и дело, но бросал взгляды на Екатерину Андреевну, такую милую, без следа косметики и в простеньком, но весьма уместном платье, подчеркивающим ее молодость и первозданную красоту.

Гости стали появляться около семи вечера, неизменно чуть опаздывая, как будто прятались за соседнем домом и выжидали время. Кто его знает, может так и было!

Между тем, уже через полчаса состоялся полонез. Этот первый танец являл собой, по сути, выход и демонстрацию себя всем присутствующим. По причине малочисленности приглашенных и некоторую недостачу женщин, не все участвовали в полонезе. Федор Васильевич Ростопчин, прибывший без своей супруги, которая пока оставалась в имении, паразит такой, пригласил Екатерину Андреевну Колыванову на этот танец-выход. Не сказать, что я сильно расстроился по причине того, что плохо танцевал, что уж там, вообще почти не умел, но все же было несколько неприятно.

С танцами все плохо, нужно этот параметр подтянуть обязательно. К моим ученикам приходил танцмейстер, показывал и всевозможные танцевальные па, ну и обучал этикету. Я что-то с тех уроков, когда получалось присутствовать, уловил, последовательность движений знаю. Но этого, явно недостаточно. Вот бы вальс, то да, я бы мог. Но, как я знаю, вальс пока не в особом почете, хотя и его уже танцмейстеры преподают.

В прошлой жизни я танцевал вальс, и смею надеяться неплохо, мог бы и танго изобразить, так, на любительском уровне, но дабы впечатлить даму, если что. Современных дам танго не удивить, а испугать. Так что минуэт… Обязательно когда-нибудь предложу даме минуэт, уж больно озорно это звучит. Может этой дамой, которой выпадет честь услышать от меня приглашение на минуэт и будет Екатерина Андреевна, ну когда подрастет еще немного. Не упустить бы…

Я иногда за собой замечал, что, поставив перед собой цель, мог действовать по принципу: вижу цель, не вижу препятствий. И, видимо, уже на уровне подсознания укоренилось, что моя цель — это пока еще слишком молоденькая, но уже симпатичная девушка. Удивило следующее: состоялись два минуэта и мазурка. А вальса так и не было. Я всегда думал, что этот танец будет Павлом Петровичем запрещен, но не сразу. Видимо, наш Богом любимый монарх пока не успел это сделать еще и по той причине, что не так уж и жалуют вальс в высшем свете. Пока. А жаль. Тут бы я мог танцевать и неплохо хоть кружить, хоть и квадратом, или вальсирующей проходкой.

— Сударь, как вам представляется нынешний прием? — долгое стояние в молчании и нахождение рядом побудило, видимо, Алексея Андреевича Аракчеева попробовать завязать светскую беседу.

Его слова прозвучали несколько скомкано и неестественно. Видимо, лесть и угодливость, действительно, — характеристики, недоступные этому человеку. Может сказываться так же и то, что Аракчеев с очень бедной семьи, пусть и дворянского происхождения. Предполагаю, что в бытовом отношении его раннее детство было еще скуднее, чем мое. Вместе с тем, он уже выбился в свет. Впрочем, как и я. Может только Аракчеев на пару чинов выше, но я стремлюсь в скорости получить коллежского советника, которого должны дать после окончания разбора дел в Сенате.

— Признаться, ваше превосходительство, я чувствую себя несколько неуверенно. По мне, так лучше бы я нынче работал в Сенате, где все такое понятное и требует меньшей выдержки, чем светские рауты, — отвечал я, прекрасно осознавая, что примерно похожие эмоции испытывает и мой собеседник.

— Мы представлены друг другу, да и раньше уже встречались, а также я полагаю, что мы в похожем положении. Оттого, если вы не против, я бы предложил обращаться по имени-отчеству, — Аракчеев улыбнулся.

Читал когда-то про него, что выглядел Алексей Андреевич, словно горилла. Такое сравнение предлагали некоторые его современники, явно ущемленные деятельностью Аракчеева. Не соглашусь с подобным категоричным утверждением, однако, красавчиком его тоже не назовешь. Немного непропорционально большая голова, преизрядно оттопыренные уши, глубоко посаженные глаза, между тем, какого-либо отвращения внешность недавно назначенного губернатора Санкт-Петербурга не вызывала. И при дворе имелись более неприглядные личности, особенно в плане полноты. Аракчеев же был подтянут и явно не брезговал физическими упражнениями.

— Я уже наслышан о вас, Михаил Михайлович, и, признаться, вижу ваше блистательное будущее, — сказал Аракчеев, чем поставил меня в неловкое положение.

Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку [Иван Крылов, басня «Кукушка и петух»]. Кстати, эту басню я еще «не написал». Но хвалить Аракчеева приходилось. И ведь не лукавил же, знал о том, что будущее этого человека действительно великое. Быть громоотводом для императора Александра, когда все хорошее — это император, а все плохое — Аракчеев, — это иметь действительную преданность престолу.

Хотелось бы поговорить, посплетничать. Особенно, я промыл бы кости Ростопчину. Он, по сути, сейчас в одном чине с Аракчеевым. Однако, Федор Васильевич ведет себя где-то даже заносчиво. Самостоятельно подходит к Безбородко, который общается с Александром Куракиным, вставляет свои пять копеек, перемещается к Державину, с которым общается Алексей Куракин, что-то пламенно рассказывает статс-секретарю государя Юрию Александровичу Неделинскому-Мелецкому. И так по кругу, словно не замечая нас с Аракчеевым, стоящих в сторонке. Ну, да Бог с ним. Получил чин генерал-адъютанта императора, взлетел, возгордился. Посмотрим, как будет с ним дальше. Павел Петрович такой непостоянный!

— Господа, прошу проследовать всех к столу! Надеюсь, мой повар вас сегодня несколько удивит, — громко, на всю бальную залу дома, сказал Алексей Борисович Куракин.

Мы и проследовали. Как же отказывать хозяину дома? Места, которые были выделены нам с Аракчеевым оказались в конце большого стола. Радовало два обстоятельства. Первое — то, что Растопчин также оказался в конце стола, напротив меня, а второе — это то, что Екатерина Андреевна оказывалась недалеко от меня, через два человека, Аракчеева и ее батюшки. Нельзя сказать, что рассадка за столом — это дань местничеству, отмененному еще в конце XVII века. Между тем, если бы меня посадили рядом с хозяином дома, тем более, неподалеку от канцлера Безбородко, то подобное можно было считать конфузом. Для Безбородко, а для меня «окном возможностей».

Первоначально к столу подали легкие закуски. Среди них особенно я бы выделил канопе. Подобная форма подачи, да и самой закуски в России еще не было. Отсюда деревянные шпажки с сыром, ветчиной и даже с маслиной уже смотрелись несколько необычно. Также к столу были поданы маленькие бутербродики с красной и черной икрой, подали и брускетты с паштетом, были наполнены паштетом из гусиной печени и тарталетки. Куракины хотели удивить, они начали уже это делать.

Холодные закуски нельзя есть, их нужно только отведать. Это значило, что, когда берешь брускетту, то ты должен ее есть с таким видом, будто неделю не вылезаешь из-за стола и пресытился до нельзя. Не в коем случае нельзя показывать, что ты голодный, и акцентировать внимание на отдельном блюде, даже, если оно тебе понравилось.

Следующим блюдом стали порционные рябчики, те самые, что с ананасом и в вине. Особенностью было то, что рябчики были без костей ну и замаринованные ранее в майонезе со специями и чуть сдобрены чесноком. Без ложной скромности, подобное блюдо было моей заслугой, ну, или Владимира Маяковского, так красочно разрекламировавшего буржуйские рябчики с ананасом. Было также мясо по-французски, которое, впрочем, зашло далеко не всем. Вернее иное, оно не зашло только тем, кто его не пробовал. А причина в том, что мясо по-французски сделано на подушке из запеченного картофеля, ну, а потат — пища, вроде как, не совсем барская. Вообще не понятно: если ни крестьяне, ни баре его не едят, то чье оно. Отчего-то так полюбившийся Александру Борисовичу салат «Цезарь» подавался лишь при четвертой смене блюд. Был и суп, вернее, солянка, та, которая сборная. А запивали все новомодным в Европе какао с бисквитами и заварными пирожными. Что касается эклеров, то опять же — это мое. Вот последнее блюдо, десерты, точно оформили фурор. Слоеного теста тут еще не знали.

Во время всего обеда, ну или ужина. я то и дело бросал косые взгляды на Екатерину Андреевну и все больше начинал осознавать, что мне нравится за ней наблюдать. Никогда не верил в любовь. Влюблялся, не без этого, не последний бесчувственный чурбан. Однако, не позволял чувствам диктовать свои правила поведения.

Бывали моменты в прошлой жизни, когда я, осознавая, что начинаю терять голову, резко и категорично отказывался от общения с той, которая способна была мной манипулировать через доступ к телу. Вероятно, и в этой жизни я буду стремиться поступать сообразно уже сложившимся представлениям о межполовых отношениях. Это не значит, что я не буду уважать свою жену, а, может, и полюблю ее. Но я намереваюсь только тем эмоциям и чувствам волю давать, которые не будут мешать достижению моих целей. Но, не отнять — Екатерина Андреевна хороша.

— Господа, — Алексей Борисович встал из-за стола и торжественно обращался к присутствующим. — Вы все знаете, что уже менее, чем через месяц состоится коронация Его Императорского Величества Павла Петровича. В кругу друзей нашей семьи, по великой тайне, извольте услышать тот вирш и ту песню, что будет исполнена на коронации.

Хозяин дома обвел всех взглядом и остановился на мне.

— Господин Сперанский, не соизволите ли сперва самолично продекламировать вирш «Молитва», — обратился ко мне Алексей Куракин, а после, не дожидаясь моего утвердительного ответа, уже к присутствующим. — А после, господа, вы услышите и музыкальное творение на слова и музыку секретаря Правительствующего Сената надворного советника Михаила Михайловича Сперанского. Вот так, господа, в российском Сенате служат не только мудрейшие люди нашего Отечества, но и гениальные пииты. Уж простите меня, Михаил Михайлович, но о гениальности на сей день приходится говорить в отношении глубоко уважаемого… да, именно вас, Гаврила Романович. Ну, да какие еще годы у вас, господин Сперанский, с такими задатками мы еще будем гордиться, что были знакомы с вами.

И, что я теперь за такую лестную оценку должен сделать Куракиным? Да, ладно, лестная оценка! Более остального я теперь остаюсь должником перед своим покровителем за взгляд Екатерины Андреевны. И даже не особо смущает тот факт, что мне придется, словно мальчику на табуретке в Новый год, читать свои стихи. Впрочем, ничего для урона чести здесь нет.

Все гости уже переместились в отдельное помещение, где стоял новомодный фортепиано, а также изготовились музыканты. Я встал на середину зала и начал читать стихи:

— Боже, Царя храни! Славному долги дни дай на земли!..

Я читал стихи и не мог не смотреть на Екатерину Андреевну Колыванову. Я отворачивал взгляд, но чувствовал, что девица смотрит на меня, и непроизвольно я то и дело вновь обращал внимание на девушку. И делал это уже более осознанно.

Теперь девица, явно взращенная на фантазиях о любви и поэзии, будет помнить меня, такого вот клерка, но душевного, способного на большое чувство. А это уже очень немало. В дальнейшем Екатерина Андреевна не сможет отказать себе в любопытстве, ну, и, надеюсь, в удовольствии, следить не только за моим творчеством, как пиита, но и в целом отслеживать любые сведения обо мне. А я уверен, что мое имя в разных кругах общества будет звучать и не раз.

Когда я закончил читать стихотворение, первым начал аплодировать Державин. Гаврила Романович оказывался в сложной ситуации. Он, признанный пиит, от которого все ожидают реакции на творчество, скорее, конкурента, чем коллеги. Державин не стал проявлять себя снобом и открыл фестиваль восхищения.

Я старался учтиво отвечать, хотя упражнения гостей в высокопарных эпитетах раздражало. Это еще Александр Борисович подлил масла в огонь, когда высказался, что такое творчество пришлось по душе императору. А, понравилось Павлу Петровичу? Ну так, получается, это шедевр! Ну не будет же собрание людей, собирающихся занять высокое положение в команде нового государя, критиковать вкус самодержца. Эх, натерпитесь вы все еще от нашего благословенного монарха! Как, наверняка, и я.

После зазвучало «Боже Царя храни», тот самый гимн Российской империи, который в иной реальности продержался до отречения Николая Второго. И опять же, все прониклись. Само собой, напоказ, льстиво, и я ловил себя на том, что вынужден себя же и одергивать, чтобы не «поймать звезду». Все это не искренне, да и было у меня понимание, что я украл славу Жуковского. Ну да мне для дела нужно.

— Скажите, господин Сперанский, а где вы находите столько времени, чтобы быть и пиитом, ну и служить государю? — спросил меня канцлер Российской империи, Александр Андреевич Безбородко.

— Ваше Высокопревосходительство, польщен вашим вниманием к моей скромной особе. Приходится. Я считаю, что лучший отдых — это смена рода деятельности. И позвольте сделать вам небольшой подарок, который преизрядно способствует работе, — сказал я, доставая из внутреннего кармана камзола, пришитого по моему требованию, самопишущее перо.

— Занятная вещица, — сказал канцлер, рассматривая ручку. — Я видел такую у государя. Но это перо, вероятно, более лучшей выделки.

— Смею надеяться, что придет время и такие перья будут еще лучше, а государю, будь у меня такая возможность, я осмелюсь предложить иное перо, — сказал я и услышал в ответ, что канцлеру пора пообщаться с кем-нибудь еще.

Ну да то, что Безбородко вообще подошел ко мне — большущий плюс. И незамеченным такое не прошло. Во время нашего короткого разговора с канцлером, все гости резко перестали на нас смотреть, это означало, что они теперь не сводят украдкой взгляды и лишь обсуждают мою непроизвольную манеру общения с сильным мира сего.

Я ждал, искал возможности, чтобы как-то засвидетельствовать свое почтение Андрею Ивановичу Вяземскому, но… увы. То ли он меня избегал, то ли что-то увидел и не позволял состоятся моему общению с его, пусть и внебрачной, но признанной дочерью. Так что, в итоге мне вновь пришлось вести больше разговор с Аракчеевым, так же несколько вытесненным обществом. Малые мы пока фигуры, выскочки. Но, ничего, будет раздача мороженного и на нашей улице.

— Вы, действительно, считаете, что за казенным заряжанием есть будущее? — с явным, не скрываемым сарказмом, спрашивал меня артиллерист-профессионал генерал-майор Аракчеев.

— Несомненно, как только будет принят унитарный патрон и последует за этим изобретение снаряда, — я приложил палец ко рту. — Только, Алексей Андреевич, сие есть тайна великая.

Аракчеев, чаще всего угрюмый, даже изобразил смех. Ну да, сегодня еще нет особых предпосылок к унитарному патрону. Но стоит только изобрести, как уже скоро, удивительно, насколько, но все военное искусство измениться.

— И все же, странно слышать от надворного советника, никоим образом не служившего в войсках, такие предположения, — Аракчеев развел руками. — Не сочтите за грубость, но я привык говорить правду. Это несколько… неосуществимый прожект.

— Я не обидчив, если мне говорят свое мнение, так что только приветствую честность и откровенность, рассчитываю на такое же отношение и от вас. И, если вы не против, был бы раз в непринужденной обстановке еще поговорить. Пожелаете, так я могу разъяснить вам некоторые свои… неосуществимые прожекты, — отвечал я, улыбаясь.

После такой даже наглой просьбы о новой встречи, Аракчееву ничего не оставалось, чтобы согласится на нее.

Я не ждал, что этот человек, в иной истории сделавший очень много для русской артиллерии, вдруг, воспылает идеями казнозарядной пушки. Нет, это только некий задел на будущее. Идея прозвучала, что уже немало. Дальше посмотрим.

Ближе к полуночи прием закончился. По внешним признакам можно было сделать вывод, что все остались в восхищении. Конечно, это не так, фабрика лести и притворства работала на полные производственные мощности. Важно, что мне удалось еще раз встретится взглядом с Екатериной Андреевной. Пусть я для нее всего-то некий экзотический зверек, но уже не серая масса.

Как могут впечатлять всего лишь взгляды? Раньше был уверен, что никак. А нате! Так что Агафье придется отработать ночную смену, дабы я забылся и не придумывал для себя небылицы. Этой ночью она станцует минуэт…

*…………*…………*

(Интерлюдия)

— Что скажете, братья? — спросил Александр Борисович Куракин своих ближайших родственников, когда они оказались наедине.

Три брата собрались в кабинете Алексея, куда было принесено вино и сыр. Такое мероприятие, как первый, после опалы, прием нужно обсудить, проанализировать и дать ему оценку. Может только показаться, что сегодня лишь ели, немного танцевали, слушали стихи и музыку, общались ни о чем, либо восхваляли государя. Нет, важность всего произошедшего была большей, чем видимая.

Куракины хотели увидеть, смогут ли они стать центром сбора своей политической группировки. Нет, скорее всего, это не удастся.

— Безбородко сказал мне, что государь уже принял решение о моем назначении вице-канцлером, — сообщил Александр Борисович.

— Плохо, — кратко охарактеризовал назначение Степан Борисович.

— Согласен со Степаном, — высказал свою позицию и Алексей Куракин.

Александр промолчал. Он понял почему братья дали такую негативную оценку назначению старшего Куракина. Объективности ради, нужно понимать, что составить конкуренцию Александру Андреевичу Безбородко, канцлеру Российской империи, Куракин-старший не сможет. Безбородко хитер, но и умен и опытен. Тут придется быть в тени, а такое госуадрю Павлу Петровичу не понравится. Зачем вице-канцлер, если его попросту не видно? Так что не факт, что Александру Борисовичу получится долго продержаться в должности. Это не значит, что он отступит, но держать в уме разные варианты развития ситуации необходимо.

— А что вы скажете про этого… Петра Алексеевича Палена? Мне вообще кажется, что он попал в сегодняшнюю компанию случайно, — сказал Алексей Борисович Куракин, отпивая вино из бокала.

— Уж и не знаю, — задумчиво рассуждал Александр. — Он прибыл за назначением, но что меня смущает, так должность придумана под него. Было наместничество Рижское, стало генерал-губернаторство, а он генерал-губернатор. А еще государь принимал его более приличного, почитай сорок минут. Заметили, как он находил общие темы со всеми приглашенными? Не чета Сперанскому.

— Насчет моего секретаря, я бы не согласился, брат, — встал на защиту Сперанского Алексей Борисович. — Он успел поговорить со многими, не стал навязывать свое общество, вероятно, завел приятельственные отношения с Аракчеевым, а вы знаете, как государь того ценит.

— Все заметили, как Вяземский прятал свою дочь от Сперанского? — сказал Степан Куракин и братья рассмеялись.

Андрей Иванович Вяземский настолько сторожился Сперанского, что, порой уходил в другой угол залы, чтобы только не столкнуться с Михаилом Михайловичем.

— Ну так чего же было приводить свою дочь? Знаем мы все, что он ее принял и благоволит к Екатерине Андреевне, так зачем же мучить девицу более мужскими встречами? — высказался Александр.

— Мда… А ведь скажут завтра в обществе, что Сперанский пробовал ухлестывать за Колывановой. Впрочем, как по мне, так и не самая плохая партия. Если песенка Сперанского станет гимном Российской империи, да разгребутся, наконец, завалы в Сенате, то еще не понять, каким героем выйдет наш протеже. Между прочим, ему уже отписали имение под Белгородом аж пять сотен душ. Сперанский думает, что три сотни, ан, нет, пять сотен! — сказал Александр Борисович и вновь задумался. — Что думаете о Ростопчине Федоре Васильевиче?

— Плут, этот уже завладел расположением Павла, вероятно, Ростопчин только усилится. Тут бы я сравнил его с Аракчеевым, только Алексей Андреевич Аракчеев более прямой. Вот попомните мои слова, братья, эта прямота сгубит его! А Ростопчин будет главным интриганом при дворе, — высказался Степан Борисович и с его оценкой все согласились.

Еще братья обсудили Юрия Александровича Неделинского-Мелецкого и пришли к выводу, что этот деятель не конкурент. Довольствуется своим положением статс-секретаря и не захочет никаких иных почестей и постов, только бы сохранить имеющееся положение.

— Все, братья, я спать. Устал за сегодня, — сказал Александр, а Алексей уговорил Степана раскинуть карты, да еще попить вина.

*………….*………….*

Петербург.

Дом Вяземского

17 января 1796 года. Ночь

— Это просто неприлично! — возмущался Андрей Иванович Вяземский. — Вы смотрели на него Катерина, а он на вас.

— Папа, но я не давала никакого повода, — переходя на французский язык, чуть ли не плача, оправдывалась Екатерина Андреевна Колыванова, внебрачная, но признанная дочь Вяземского.

— Все видели, как этот выскочка, слуга, сын поповский, не сводил с вас взгляда, — продолжал возмущаться Вяземский.

Екатерина Андреевна хотела возразить. Ей не показалось, что господин пиит, именно в таком амплуа она и запомнила Сперанского, немного на нее смотрел. Были моменты, когда она и сама бросала взгляды в сторону молодого и даже несколько привлекательного мужчины. Но возражать отцу, когда тот в гневе, просто бесполезно.

— Почему вы, Катерина, так мало смотрели на князя Александра Борисовича Куракина? Я же говорил вам, что это замечательная партия для вас. Для того я вас, еще столь юную и взял на этот прием. Старший Куракин не женат, но не дурен собой, личный друг государя, имения у него блистательные. Чем не угодил? — уже скорее усталым голосом спрашивал Вяземский.

— Я смотрела, батюшка, он меня не замечал. Может до сей поры князь Александр не может забыть свой амур со шведской графиней? [с Евой Софией фон Ферзен у Александра Куракина был самый яркий роман] — дочь подошла и обняла своего батюшку. — Папа, все образуется. Месье пиит не посмеет свататься, может еще и с князем срастется.

Екатерина Андреевна успокаивала отца, но на сердце было тяжело. Она не хотела выходить замуж за уже далеко не молодого Александра Куракина, пусть тот и выглядел моложаво. Ей, вероятно, и приглянулся бы пиит, да чего там, понравился, вот только она прекрасно понимала, что отец не выдаст дочь за того, кто только недавно и сам стал дворянином, да и только-только вышел в свет. Но стихи!.. А какой величественный гимн! А как он смотрел!

Глава 8

Глава 8

Петербург.

16 февраля 1796 года.

Всё… Можно немного выдохнуть. Все дела, что были в Сенате, рассмотрены, если не считать тех, что поступили в последнюю неделю. Действительно, проделан колоссальный труд. В итоге разгребли более двенадцати тысяч дел.

Почему больше, чем было изначально? Так посыпались иски, как из рога изобилия. Как прознали дворяне, да и знатные купцы, что, наконец-то, Правительствующий Сенат заработал, так и давай свои проблемы выставлять напоказ, да дела заводить. До пятидесяти дел могли приходить в один день. С такой текучкой, если только без усиления и аврала, было не справиться, и получалось, что после нашей работы, когда старые проблемы решились, ворох новых дел стал бы только расти.

Я пошёл иным путем. Как обычно, через Алексея Борисовича Куракина, моего непосредственного начальника, удалось провести важное изменение. Изменили государственную пошлину, которую нужно было платить за обращение в Сенат.

Так, теперь, кроме установленной, фиксированной стоимости державной пошлины, «своим» решением генерал-прокурор назначил дополнительный сбор. Первое, что было введено, плата за срочность. Хотите первоочередное рассмотрение своего дела, заплатите больше. И тут важно понимать, что и раньше истцы платили за то, чтобы именно их дело вообще подверглось рассмотрению, но всё «мимо кассы», кому-нибудь из сенаторов.

Второе, что ввели, это прогрессивную шкалу государственной пошлины, когда дела, связанные с большими деньгами, как и с поместьями, стоили больше. Почему так? Так те, кто орудует сотнями тысяч рублей, разве не в состоянии заплатить шестьсот-семьсот?

Коррупция. Тут ей не пахло, а прямо-таки воняло. Но бухгалтерию я разработал самолично, как и были заказаны отрывные талоны с водяными знаками. Заказ от Правительствующего Сената был благосклонно принят на Красносельской бумажной фабрике. И уже через три дня — вот что угрозы в сумме со взятками животворящими делают — поступили бланки отчётной документации. Мало того, генерал-прокурор подписал приказ о том, что потеря таких бланков сулит не только административные взыскания, но и, при системных нарушениях, уголовные наказания.

Теперь всё официально, в талонах прописана сумма, уплаченная истцом, сроки, отрывная часть, которая шла в каждое дело, как документ строгой отчётности. Нет теперь доплат «в конвертах». Всё прозрачно, и можно в любой момент с лёгкостью отследить, куда и каким образом ушли деньги.

При этом, часть из доплат от государственной пошлины шла на увеличенную оплату труда исполнителя. Вот взял я себе срочное дело, не поехал домой или в имение крестьянок жамкать, а сделал работу, так отчего же мне не получить больше денег? Мало того, такие доплаты позволяют увеличить штат архивариусов, нарочных и мелких клерков, которых жуть, как не хватает.

К слову, я и себя никак не обидел, и, с учётом всех тех дел, что были мной закрыты с прилежанием и без апелляций, я заработал более полутора тысячи рублей сверх оклада, который также был повышен до девятисот рублей. Так что я уже, действительно, небедный человек. Живи себе, да не тужи, если бы не грандиозные планы. А вот для реализации хоть и трети от задуманного, нужно хотя бы в десять раз больше денег, чем я смогу заработать при нынешних раскладах за год.

— Ну, Михаил Михайлович, готовьте доклад государю, выделяйте тех, кто внёс особый вклад в общее дело. Меня не забудьте, но так… Это же я сам пишу, так что обойдитесь теми словами, которые не станут… Слишком… Ну, вы поняли меня, я же знаю, что поняли, — с весельем и радостью говорил Алексей Куракин.

Эх, подмешать бы Куракину ещё чего в еду. Но это будет уже слишком подозрительно. А так, с такой реляцией да к государю!.. Но ничего, себя я укажу обязательно, и так, что сомнений не останется, что наряду с Куракиным, конечно же, я был главным виновником успеха.

А успех есть, даже небывалый. Это когда же народ, ну те его представители из дворянства и купечества, хвалил государственный институт? А ведь хвалит. Не без моего новшества. Я ввёл такой вот незначительный, но хитропопый элемент — книгу жалоб и предложений. Теперь каждый истец, который удовлетворялся результатом дела, писал свой небольшой отзыв. Само собой разумеется, что старались давать книгу только тому человеку, который удовлетворён решением. Как известно, чаще всего в деле есть тот, кто доволен итогом, ну, и тот, кто не очень. Так что довольным давали писать отзывы, а недовольным тоже давали, но редко. Нельзя было оставлять только высокопарные слова благодарности.

Этот журнал также ляжет на стол Павлу Петровичу, где указаны и номера дел, имена конкретных людей, ну и хорошие, чаще плохих, слова.

— Алексей Борисович, подайте идею государю, что России нужна своя судебная система, я знаю, как всё устроить. Сенат не может справляться со всеми делами, если они потекут рекой. На сию пору мы прикрылись великими пошлинами и сборами за рассмотрение дел, но это не выход. Много тяжб останутся нерешёнными оттого, что не попадут в Сенат, — убеждал я генерал-прокурора.

— В Отечестве нашем с деньгами не всё ладно, не выйдет создать ещё и такую великую институцию, как вы предлагаете, — отвечал, якобы со знанием дела, Куракин.

— Ну так где мой проект финансовых изменений? В столе спрятан? — несколько обозлённо отвечал я.

— Подобное не мне, тем паче, не вам решать, — Куракин также повысил голос.

— Прошу простить меня за несдержанность! Ежели мои услуги государю понадобятся, я с честью сделаю всё, что от меня зависит, — сказал я и поспешил уйти.

Что-то во мне всё же не так. На пустом месте проявил неуместную эмоцию. Неужели я действительно подумал, что в этом времени будет что-то иначе, что реформы могут проводиться вдумчиво и для того, чтобы изменить ситуацию, а не усложнить. Что хватит наглости и упорства одного лишь попаданца, да ещё не в царя, а так… сына поповского?

Большинство реформ пусть и призваны сделать жизнь лучше всего горстке людей, но явно же лучше.

Это переутомление из-за почти двух месяцев работы в полном цейтноте. Нужно перезагрузиться, и я даже знаю, как именно.

Ужас! Но я решил уйти с работы ещё до обеда. От работы кони дохнут. Конечно, не такое мнение, я не лентяй, напротив, но каждому нормальному человеку нужна рекреация, восстановление, иначе с ума можно сойти.

Моя рекреация находилась на околицах Охтинской слободы, там, где плотники и столяры, трудящиеся на петербуржских верфях, пасли своих гольштейнских коров, начало разведения которых положил ещё Пётр Великий. Из всего сказанного можно было сделать вывод, что я решил расслабиться таким образом: сяду возле дома или домов с видом на пастбище, представлю, что нынче лето, и по лугу гуляют коровы, а их погоняют холёные бабёнки в полураздетом от жары виде. Ляпота!

Нет, подобным маразмом я пока не страдаю. Я ехал на свою «базу». Буквально полтора месяца назад смог выкупить три рядом стоящих дома и ещё два чуть дальше от первых. Сейчас пытаюсь уговорить хозяев домов между уже выкупленными мной строениями, о продаже и их недвижимости.

Охтинская слобода — на данный момент место с наиболее дешёвой недвижимостью в столице. Если ещё те строения, которые располагаются ближе к Торговой Екатерининской верфи, сооружались с фундаментом и часто полностью исполнены из камня, то на окраине слободы — своеобразные трущобы или же место, больше похожее на деревню. Самое-то для нас, с возможностью ремонтировать и отстраивать те здания и сооружения, что нам нужны.

Пока в эти самые дома заселены лишь пятнадцать мужчин и несколько подростков. Это те самые недоросли-сироты, ну и люди Богдана Стойковича, из них — десять белокуракинцев и пять присмотренных в Петербурге кандидатов в будущий мой личный спецназ.

Не скажу, что ребята все молодцы и прям таланты. Нет, из тех пяти раз, которые мне всё-таки удалось вырваться с работы и провести тренировки, я уже определил, что примерно половина кандидатов по разным причинам не смогут стать теми, кем я хотел бы их видеть. Однако, отказываться от людей нет никакого смысла. Все они молодые сильные мужчины, потому какое-нибудь применение я им обязательно найду. В конце концов нужно же будет кому-то охранять и защищать русскую Калифорнию.

Но сегодня я ехал не для того, чтобы показывать принципы ножевого боя или рассказывать и демонстрировать методики обучения диверсантов и разведчиков, привнесённые мной из будущего, но подвергшиеся изменениям соответственно реалиям. Сегодня ничего рассказывать не буду, сегодня я буду пить. На это расчёт.

Да, я мог выпить вина или даже чего покрепче с князем Куракиным. Либо же пойти вместе со студентами университета, тем же Тайниковским и Цветаевым. Они также намереваются сегодня превратиться в гуляк. Но нигде я не смогу расслабиться и наполовину, оттого рекреация не получится. Вот, надеюсь, что Богдан Стойкович, Северин Цалко по-простецки составят мне компанию, и мы споём «чёрного ворона», который вьётся и чего-то там хочет. Здесь бы не сорваться на каких-нибудь «трёх танкистов» или про любовь, у которой села батарейка.

— Ну, как вы без меня? — спросил я у Северина, который встречал меня у порога одного из домов.

— Так всё, вроде, добре. Вот только Тихон с Алиханом подрались, оба порезанные лежать. То они из-за хранцуженки той. Приехала она с недорослями. А ищо Богдан слёг, прихворал, жар у него. Я лекаря вызвал. Вот ещё, корова одна издохла, а так всё добре, — сказал Северин, и я несколько секунд всматривался в его глаза, ища подвох.

Он это серьёзно⁉ Всё хорошо, прекрасная маркиза? Лишь только дом сгорел, все померли, но в остальном — всё хорошо.

— С чего Аннета приехала? — спросил я.

— Как я разумею, выпер её Карп, стало быть, Милентьевич взашей. И это… она тренировалась с нами, лихая какая-то стала, — удивлённо рассказывал Северин.

— Кроме того, почему мне не доложили об этом, меня более остального волнует, где месье Милле. Он отписывался мне, что прибудет лишь по весне, как немного просохнут дороги, — сказал я, уже предполагая, что Аннета прибыла одна.

И что за девка такая? Чемодан без ручки, уж точно. И прогнать нельзя, так как её отец начудит, а он мне нужен, и оставить подле себя невозможно. Никого и никогда я не смогу переубедить, что такая девица рядом со мной — это что-то иное, чем содержанка и пассия для сексуальных практик.

— Мисье же осталися в Белокуракино, — сказал Северин и прищурился. — Вашбродь, а вы чего пришли? Вижу, что показывать нам ничего не будете, так чего же? До Анны и пришли, до хранцуженки?

— С Богданом выпить, — расстроенно сказал я.

— Так Россия на Посту Великом!

— Да я огурцами солёными закушу, — отшутился я.

Вот он пример, когда мы предполагаем, а Господь располагает. Не судьба мне напиться. Северин пить не умеет, с двух стограммовых стаканов уже лыка не вяжет. А более ни с кем пить я не стану, чужие они пока.

— На тренировку! Всех гони! Покажите, чему выучились без меня! — сказал я, переменяя своё настроение.

Душевного разговора не случилось, может в том есть и Божественное проведение. Нечего предаваться питию и веселью, когда Россия на посту!

Через пятнадцать минут я смотрел, как несколько подростков, ну и двенадцать уже рослых молодых мужчин, разминались на расчищенной от снега площадке. Я требовал запоминать пока что пять разминочных комплексов, в зависимости от того, что именно следует делать на тренировке. Запомнили, это да, но сейчас вижу, что нужно поправлять, как правильно делать то или иное движение.

Было видно, насколько все старались. Однако, нужно понимать, что в этой компании не все ещё прониклись теми идеями, таинственность которых я снимаю лишь постепенно. Это беспризорники ещё где-то на контрасте в прошлой жизнью могут работать за идею, а вот остальным, тем же казачкам, нужно серьёзно платить.

В целом получается так, что я на этих людей уже потратил более, чем тысячу семьсот рублей. Это зарплата, покупка домов, инструмент, лошади, пистолеты, ружья, два штуцера, ну, и порох с пулями. Казалось бы, что деньги уходят в никуда, и пока такие телодвижения кажутся лишь прожектёрством.

Но… не было бы этого «но», то подобные начинания уже бы закрыл. Я не из тех людей, которые будут долго вкладываться в ничто, пытаясь выжать хоть что-то. Ребята и две девушки, которые сейчас прибыли из Белокуракино, не считая француженки, явно окрепли, как и те же бойцы Стойковича. В этом времени быть стройным и подкаченным — это ни то, что не модно, а даже несколько неприлично. Мужчины считают за нужное и необходимое иметь небольшой животик. Не все, конечно, такие «модники», однако, целенаправленно строить своё тело в этом времени не умеют, чаще и не хотят. Впрочем, только в двадцатом веке появились научные труды и методики подготовки специализированных воинских подразделений, как и спортсменов.

Я не умоляю заслуг, не критикую вероятную выучку казаков-пластунов и даже не отрицаю, что на Руси могли быть воины-монахи, необычайно сильные и умелые, как тот же Пересвет. Но пока я не увижу систему казацких ухваток, оставляю за собой право несколько сомневаться. Те казаки, с которыми мне приходилось знаться в будущем, не гнушались использовать для подготовки апробированные общевойсковые и специальные методики, при этом, безусловно, имели некий свой, отличимый от многих, колорит.

И вот эти ещё не бойцы, но готовые ими стать, сейчас показывают, что смогли развить свои физические данные в нужном направлении, чтобы не сразу, но через год-полтора, а то и два, стать такими людьми, что смогут решать многие задачи. И важно понимать, что то, что смогут делать эти люди, сейчас, как серьёзный элемент войны, никем не воспринимается. А зря.

Пусть будет сюрпризом за тех, с кем России суждено воевать. Я не смогу оставаться в стороне, да и хотел бы заработать славу того, кто бросит всё и пойдёт громить врага, а не так, как было в иной реальности, когда Сперанского обвинили в франкофильстве и сослали.

— Так, Сева, коли ты за особу начальствующую, то неси мне книги затратные, а также роспись того, чем и сколько кормили всех бойцов, — сказал я и не увидел особой тревоги на лице заместителя отряда, может быть даже ничего не своровал, хотя вряд ли.

Меню я расписывал на каждые две недели, и после оно повторялось. Исходя из этого и закупались продукты, доставляемые приказчиком от купца Пылаева. Безусловно, здесь были отварные яйца, рыба, говядина, гречка, овсянка. Белки и медленные углеводы — основа рациона питания. К сожалению, зимой не достать овощей. И эту проблему к следующим холодам нужно было решить. Без витаминов и клетчатки здоровый и сильный организм не «построить».

На вскидку каких-либо прегрешений я не нашёл, да и не такая здесь серьёзная бухгалтерия, чтобы не понимать, что более или менее, но цифры сходятся.

— Аннету забираю, приеду через дня два, и будьте готовы к большой тренировке. Если Богдану станет хуже, присылай ко мне человека, будем вместе решать, как ему помогать, — сказал я и засобирался уходить.

— Ваше благородие, так чего ж Аннушку-то забираете, она ужо и хвранцузскому обучать нас стала, — взмолился Северин.

— Сева, а невеста твоя когда приедет? — спросил я и, не дожидаясь ответа, пошёл на стрельбище.

Стреляли в низине, примерно в версте от крайнего дома. Всё равно местные слышали звуки выстрелов. Но сюда, чтобы пострелять, приходят люди и кроме нас. Нынче всё дворянство переходит на дуэли на пистолетах. Где-то же нужно тренироваться в стрельбе почти каждому второму представителю привилегированного сословия. Так что выстрелы на окраинах Петербурга — привычное дело.

— Мсье Сперанский, я была уверена, что вы придете за мной раньше, — голосом, который уже может помутить сознание мужчины, говорила Аннета Мария Милле. Её голоску необычайный шарм придавал и французский язык, на котором она изъяснялась.

— Как ваш папа́ смотрит на то, что вы здесь одна в компании мужчин? — спросил я, усмехаясь.

На меня её колдовство не действовало, хотя силу удара женских чар я оценил.

— Мой любимый папа́ выполняет ваш заказ, мсье Сперанский. И не скрою, у нас состоялся не один откровенный разговор. Признаться, мсье, мой папа́ уверен, что я нынче у вас на содержании. И это он принял, — сказала Аннета, опустила взгляд в пол и стрельнула глазками исподлобья.

Вот именно сейчас у меня сложилось чёткое понимание, кем может стать мадмуазель Милле. Всё же думал её гнать подальше, но, нет, сейчас кое-что попробуем слепить из французской секси-куклы.

Какие слабости имеют сильные мужчины? Можно перечислять многое: семья, бизнес, охота, но самая главная слабость всех мужчин — женщины. Конечно, здесь нужно соблюсти то условие, чтобы мужчина всё ещё имел здоровье для общения с дамами. Но, коли уж оно есть, то такая вот Аннета сможет ослабить любого важного господина.

— Я снял себе дом, но пока именно ты будешь в нём жить. То, что это мой дом, никто не знает, так и должно быть. Я буду приезжать к тебе. Твоя задача: найти мужчину, связанного с князем Андреем Ивановичем Вяземским. Тебе нужно попасть в его постель, — сказал я и проследил за реакцией Аннеты.

— Но я не куртизанка, — не особо решительно возразила девушка.

— Нет, ты многим больше. И быть рядом с богатым и сильным мужчиной тебе вполне по силам. Если откажешься, то отправлю в своё имение крестьян французскому учить, — сказал я, улыбаясь, как будто сказал то, что неосуществимо.

Ещё как осуществимо. Да уже за то, что она знает мою цель, можно, по крайней мере, высылать подальше из столицы.

— Подробности после. Едем в дом! — сказал я и, как галантный кавалер, церемонно провёл Аннету к карете.

Уже дома, небольшого, даже маленького, но в относительно неплохом районе за Фонтанкой, я с обеда до поздней ночи «экзаменовал» свою агентессу. И, что самое пошлое в этой истории, я действительно её учил. Все уловки женщин, всяческие ласки, всё, что знал, я рассказывал этой нимфоманке. Рассказывал, показывал, «работали над ошибками». И покажите мне того немощного мужчину, который пройдёт мимо такой девицы, которая ещё и такая прилежная ученица! Вот только этикет, танцы, литература, да ещё много чего — пробелы, которые нужно восполнять. В этом необходимо хоть поверхностно, но разбираться.

А то, что при этом Аннета научилась стрелять, подтянула физическую форму, даже изучила некоторые приёмы самообороны, только в плюс.

А что, если её хорошо подготовить и отправить во Францию? Уж не знаю про Наполеона, но какого-нибудь Эжена Богарне, пасынка Наполеона, она окрутить сможет, только бы подобраться.

*……………*…………*

Ницца

23 марта 1796 года.

Расстрельные команды уже заканчивали работу. Более ста солдат расстреляны только за сегодня. Но иначе было нельзя. Тот сброд, который числится французской армией, по факту был толпой голодранцев и бузотёров. И тот человек, которого, по сути, сослали на границу с итальянскими землями, понимал — иначе, как принимать жёсткие меры, нельзя. В ином случае — смерть, как полководца и политика. Такое будущее ждёт нового командующего Итальянской армии Французской Республики, если он не воссоздаст Французскую Итальянскую армию.

Наполеон Бонапарт, только как три месяца изменивший свою фамилию с Буонопарте, смотрел в окно небольшого особняка на берегу Средиземного моря. Именно это временное жилище показалось наиболее приемлемым для дивизионного генерала.

Среднего роста мужчина, с чуть полноватыми ногами, но всё ещё подтянутый и без выступающего живота, Наполеон отличался чуть ли не квадратной, ярко выраженной челюстью и носом… Ох уж эти носы… Два человека, от которых в ближайшее время будут зависеть сотни тысяч, если не миллионы, жизней, имели запоминающиеся носы. Павел Петрович, русский император, владел чуть вздёрнутым курносым носом, но Наполеон имел большой нос с выдающейся горбинкой.

Серые пронзительные глаза Бонапарта наблюдали, как начинает волноваться море. В марте в Ницце была бы вполне комфортная температура, если только не ветра и дожди. И как воевать в условиях больших осадков? Он знает, как, но пока силился понять, не как, а кем воевать. Где та французская армия, которая способна решать сложнейшие задачи? Вчера её не было, завтра она появится. Толпа станет армией, и он поведёт её в поход!

Наполеон Бонапарт был рад отправиться на итальянский театр военных действий, но понимал, что, скорее всего, такое назначение — результат политических интриг.

В октябре прошлого года Наполеон был близок к тому, чтобы просто и незатейливо, с кровью, но сравнительно не сильно обильной, захватить власть в Париже, ну, и после во всей стране. Генерал, тогда ещё Буонапарте, повёл за собой армию, которая стала жёстко пресекать любые попытки неповиновения парижан.

А столица Франции бурлила. Народные массы, прочувствовав, что они могут решать судьбу страны, стали выходить на улицы и объединяться в отряды, вооружаясь всем, чем придётся. Нет, не Поль Франсуа Жан Николя де Баррас командовал подавлением восстания против Национального Конвента, этот деятель только числился, сам же себя и назначил командующим. Но солдаты пошли за Наполеоном. За тем, кто взял, казалось, неприступную крепость Тулона.

Генерал Бонапарт не сомневался, когда приказал расставлять пушки на улицах Парижа, а после картечью выкашивал парижан. Этот человек вообще мало когда сомневается. Делает это может только в отношении верности своей возлюбленной Жозефины Богарне.

Странно и не логично то, что Бонапарта не прокляли тогда, не стали клеймить душителем и карателем. Нет, убирая трупы своих соседей, парижане бросали заинтересованные взгляды в сторону того генерала, который, выставив правую ногу и заложив левую руку между пуговиц мундира, с решительностью в глазах наблюдал за действиями горожан. У оставшихся в живых французов, отчаявшихся получить элементарные блага, рождалась новая идея — призвать деятельного генерала, которые не только принесёт победы французской революции, но, наконец, разберётся с поставками продовольствия в крупные города Франции. Вот он, Наполеон Буонопарте, вероятный лидер республики.

Те люди, кто устроил термидорианский переворот и кто сверг якобинцев, были уже настолько научены революцией и тем, как именно она пожирает своих создателей, что почуяли перемены в умах французов. Наполеона Бонапарта нужно было высылать из Парижа.

Благо корсиканец был военным, целым дивизионным генералом, выше которого только маршал, так пусть и воюет. И, если на Рейне французская армия пока была более-менее боеспособной, по крайней мере, она выигрывала сражения или добивалась принуждения к политическому урегулированию, то французская армия в Италии почти что и не снабжалась.

— Гражданин дивизионный генерал, прибывают командующие корпусами, — сообщил Наполеону его адъютант, а также выполняющий все функции главы канцелярии Жан Андрош Жюно.

Генерал Бонапарт привёл с собой большую часть той команды, с которой ему удалось взять в декабре 1793 года Тулон и прогнать обнаглевших англичан из французского города. Жюно тогда был всего лишь писарем при Наполеоне, а нынче же, по мере взлёта своего патрона, растёт в чинах и Жан Андрош, оттого, скажи сейчас командующий убить хоть кого из Директории, Жюно не стал бы задумываться.

Через час Наполеон Бонапарт с задумчивым и, казалось, недовольным видом рассматривал всех высших командиров Французской Итальянской армии. Не было только Кавалериста Кильмена, который прислал письмо, что не может оставить свою зону ответственности на правом берегу реки Вара, так как наблюдает накопление сил неприятеля. Наполеон и сам знал, что австрийцы, которым ему и надлежит противостоять, начинают свои игры и маневрируют вдоль всей более чем стокилометровой линии постоянных мелких столкновений, вот-вот должных перерасти в полноценную войну.

— Граждане! Республика ждёт от нас подвига, и она дождётся! — командующий начал Военный Совет с пафосных речей.

Впрочем, складывалось впечатление, что этот ещё весьма молодой генерал действительно свято верил в то, о чём говорил. Постепенно, но все генералы начинали проникаться важностью своей миссии, которую ещё час назад начинали считать невозможной. Слишком много обещал командующий, не может так много обещать мужчина, не выполняя хоть части от обещанного.

— Я не стану сегодня приказывать вас арестовать за то, что армия похожа на сброд. Необходимые выводы должны сделать все, второго шанса не дам. Снабжение в ближайшее время улучшится, но ждать большего не приходится. Там, — Наполеон указал куда-то себе за спину. — Заливные луга, где уже проросла трава, там мы найдём и пропитание…

Генералы Массена, Ожеро, Серюрье, все внимали речам пылкого корсиканца. Говорил он много, если большая часть сказанного не окажется пустословием, они ему поверят, а пока… Командующий говорил без вычурных словестных конструкций, понятно для всех. Такие слова проникнут в сердца французских солдат, если только их желудки будут полными.

— Ознакомьтесь с планом кампании! — не терпящим возражения тоном потребовал Наполеон, а Жюно разложил на столе у каждого из генералов по два листа исписанной бумаги.

— Австрийцам ничего не остаётся, как дробить свои силы. Вероятный удар неприятеля будет осуществлён в ближайшее время в направлении реки Вар. Мы же перейдём через Альпы по карнизу приморской горной гряды и войдём в Италию, имея после возможность ударить по тылам и флангам противника, — озвучил план кампании командующий.

Противиться Наполеону никто не стал. Может быть и решились бы, но тут играло большую роль то, начнутся ли в ближайшее время поставки провианта и пороха. Если снабжение наладится, такое обстоятельство будет говорить о том, что Наполеон Бонапарт имеет большую протекцию в Директории. Тогда оспаривать корсиканца всяко себе дороже. Ну и людям, имеющим представление о субординации и подчинении, сложно бунтовать против командования, для этого нужны ещё более весомые причины, чем для гражданских лиц.

Через две недели дивизионный генерал Наполеон Бонапарт уже обращался к солдатам:

— Солдаты! Вы не одеты, вы плохо накормлены, правительство вам многим обязано, но ничего не может вам дать… Я поведу вас в плодороднейшие долины мира. Богатые провинции и огромные города будут в вашей власти… Солдаты Италии! Неужели не хватит у вас храбрости и настойчивости.

Начинался очередной виток борьбы республики со всей, или почти всей, Европой. Теперь на передний план вышел дивизионный генерал, бывший ещё не так чтобы давно всего капитаном. Смута, а революция была ни чем иным, как ею, часто выдвигает вперёд людей, которым было бы не суждено прорваться на вершину власти в спокойные времена.

Глава 9

Глава 9

Петербург. Зимний дворец.

24 марта 1796 года (Интерлюдия)

Канцлер Российской империи сидел в приёмной императора и делал всё, чтобы только выглядеть невозмутимым. Это было сложно, и потребовался весь опыт прожжённого интригана и дипломата, чтобы присутствующие не видели недоумения, которое захватывало всё нутро Александра Андреевича Безбородко.

А за реакцией канцлера наблюдали многие люди, ожидающие своей очереди в приёмной государя. Тут был и вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин, прибыл и Алексей Андреевич Аракчеев с докладом, рядом с ним обосновался…

Безбородко посмотрел на этого деятеля и всё же, лишь уголками губ и некоторой частью своих проступающих морщин, скривился. Поповский сын? Он-то что тут делает? Странная, очень странная персона, появившееся из ниоткуда и всё никак не желающая уходить в никуда. Ну, да ладно, об этом канцлер ещё подумает на досуге, сейчас важнее иное, то, что происходит в кабинете императора Павла Петровича.

Было не разобрать, что именно кричит государь, слишком массивные двери сдерживали звук из императорского кабинета. Возможно различить лишь то, что император перешёл на повышенные тона в разговоре с английским послом.

Сэр Чарльз Уитворд заходил в кабинет к Павлу Петровичу с таким напыщенным видом, словно делал одолжение русскому монарху. И он, это уже очевидно, прогадал. А ведь Безбородко предупреждал английского посла, советовал тому модели поведения с русским императором. Но нет, Уитворд, видите ли, представляет великое государство и не пристало ему перед каким-либо монархом лебезить.

Вся работа пошла насмарку. Безбородко готовил государя к тому, что России нужно более тесно сотрудничать с Великобританией, причём дело касалось не только торговли, но прежде всего внешней политики. Англии нужны были русские штыки на границах с Францией, пока эти границы не слишком отодвинулись от самой республики в сторону интересов Великобритании.

Канцлер, впрочем, не понимал, отчего Уитворд так разнервничался, что Россия не принимает деятельного участия в борьбе с республикой. У французов нет шансов на поле боя. Австрийцы обязательно разгромят республиканцев. Сейчас основное внимание смещается на север итальянских земель, а там австрийцы имеют почти двойное преимущество.

Кроме того, в беседе с канцлером австрийский посол и представитель интересов Габсбургов в Российской империи граф Людвиг фон Кобенцль утверждал, что французы не имеют армии в Италии. Там лишь сброд без какого-либо обеспечения. Стоило верить таким словам австрийского посла, слишком он уверенно говорил. И всё это на фоне чуть ли не голода в самой Франции и недавнего разгрома, даже с участием артиллерии, восставшей части парижан. Откуда у такой Франции будут ресурсы на большую войну?

И почему тогда Англия хочет деятельного участия России в делах Европы? Австрийцы же, напротив, не спешат призывать русских к решительным действиям, здраво опасаясь иметь русские императорские войска в Центральной Европе или в Италии. Безбородко знал ответ на этот вопрос. Англия не хочет, чтобы Россия большими силами входила на Кавказ и начинала войну с Ираном. По мнению островитян, пусть русские соперничают с Австрией за право считаться победителями французской республики, а не громят Иран, который находится рядом с важнейшей английской колонией — Индией.

Ну, и напрашивалась ещё одна причина, почему англичане хотят втянуть Россию в борьбу с республикой. Англия не может допустить в Европе одного победителя Франции, кем бы он ни был, если только не сам Туманный Альбион. Но английские войска в массе сражаться не станут, нету этой массы у Англии. А вот денежные массы присутствуют. Это же отлично, когда есть деньги, и воюют именно они. Это даже по итогу выходит сильно дешевле.

Скоро дверь открылась, и статс-секретарь государя Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий выпроводил англичанина и призвал канцлера. Уитворд выходил с гордо поднятой головой и улыбался. Складывалось ощущение, что он добился всего, чего желал. Англичанин умел держать лицо, а ещё затаивать обиды, мстить, мстить…

Канцлер даже не посмотрел в сторону английского посла. Чарльз Уитворд, если будет необходимость, может и сам приехать в особняк Безбородко, своего главного союзника в России. Вот там и можно обсуждать все проблемы и думать, как лучше.

— Вы представляете, Александр Андреевич, он мне угрожать вздумал! — Павел Петрович был всё ещё возбуждён после встречи с английским послом.

— Ваше Императорское Величество, — Безбородко обозначил поклон. — Могу я спросить, в чём суть вашего беспокойства?

— Скорее возмущения. Англичанин упрекает меня… Россию, что мы не участвует деятельно в разгроме республиканцев. А то, что наша армия не готова будь к какому конфликту, англичан не волнует. Подай ему подтверждение, что Россия всё ещё в союзнических отношениях, — государь продолжал фонтанировать эмоциями.

— Ваше Величество, но мы в соглашении, желаете, я, как канцлер, всё объясню англичанам, ну, и австрийцам? — Безбородко внутри себя содрогнулся.

Он продолжатель идей Никиты Ивановича Панина, создателя «Северного Альянса», когда Англия — важнейший союзник. Александр Андреевич Безбородко не мог себе представить, что может произойти, если Павел Петрович решил разорвать отношения с Великобританией. Речь же не только о том, что Россия, и сейчас живущая в глубоком финансовом кризисе, потеряет главного торгового партнёра. Россия растеряет всех возможных союзников.

Идти на примирение с республиканцами невозможно, в таком случае и вовсе утрачивается идея сакрального и единственно возможного самодержавия. Так не долго взрастить якобинцев и в России. С Пруссией можно идти на союз, да он и не разрывался. Однако, сейчас это государство несколько потеряло свою честь, когда пруссаки подписали Базельские сепаратные соглашения, что не стоит с Пруссией говорить, как с равной. Австрия откажется от такой России, что не помогает ей, как только потерпит первое поражение. Ну, а если австрияки и пройдут в Париж парадным маршем, то им вообще не нужна Россия.

К чему всё это приведёт? Как минимум, будет новая война с Османской империей. Россия уже сколько её била, не так страшно, но теперь османы могут сражаться европейским оружием, а пушки на русских солдат станут наводить иностранные советники.

— Вы, канцлер, и вам объясняться. Но можете пообещать новый торговый договор, ещё более выгодный, чем с… предыдущем правителем, — после некоторой паузы Павел Петрович решил не советоваться, а сообщить свою волю. — Какие бы глупые и невыгодные договоры Россия не имела нынче, мы не можем все их взять и разорвать или же фраппировать. Это бесчестно, а бесчестие недопустимо для русского императора. Но вот улучшить договоры я согласен. С Англией, чтобы не ссориться. А ещё вот, прочтите!

Император взял бумагу со стола и передал её Безбородко. Канцлеру не нужно было читать всё письмо целиком. Он сохранил за собой возможность перлюстрации писем, и это послание императору для канцлера, конечно, переписали.

— Вы знаете, что это за письмо? — с удивлением спросил Павел Петрович, заметив, что Безбородко почти и не читал бумагу.

— Я бегло читаю, Ваше Величество, — нашёлся Александр Андреевич.

— И? Что же скажет мне мой канцлер? — в тоне государя звучали нотки сарказма.

Павел Петрович был уверен, или почти уверен, что именно он наиболее компетентный человек в политике. Что касается Безбородко, то, да, спасибо и молодец, что повлиял на восхождение Павла на престол, но то, что Александр Андреевич якшается с англичанами, для государя было неприемлемо. Он не хотел ни англофилов возле себя, ни тем более, франкофилов, которые нынче сплошь якобинцы и им сочувствующие.

Безбородко понял, куда именно дует ветер, способный превратиться в ураган, оттого решение пришло быстро. Нужно уговорить Павла на вмешательство в кавказские дела, тем более, что без этого Россия заимеет ворох проблем в том регионе. Если в итоге будет упразднена или слишком ослабнет опора для России в виде христиан на Кавказе, то нужно, как минимум, укреплять линию обороны на Северном Кавказе и не давать возможности усиливаться Османской империи, как и персидскому шаху. Без Кавказа с турками будет сложно, да и персы могут стать серьёзной силой.

Для государств в этом времени ещё играли важную роль в политике вопросы чести и достоинства. Если монарх проглатывает обиды, то государство сильно теряет в статусе. Обида России была нанесена. Ага Мухаммад-хан Коджара разгромил союзника Российской империи и высказал столько нелестных слов в сторону России, что прощать нельзя. А те люди, которые хоть что-то знают о Кавказе, могли бы сказать, что после обиды, если не последует жёсткая реакция, то никто более не станет на сторону северной империи.

Но Англия… Как её интересы соблюсти?

— Ваше Величество, — заговорил после долгой паузы, на грани терпения императора, Безбородко. — Я согласен с вами, и нам нужен новый торговый союз с Англией, что несколько остудит англичан, и разрыва отношений не произойдёт. Тем более, что вся Европа замерла в предвкушении громких побед австрийцев над республиканцами в Италии. Но не отвечать за нанесённые обиды… А ещё это письмо…

— Да, именно, меня тут призывают, как рыцаря на защиту чести дамы. Мне не нравится, что моими чувствами и принципами чести пытаются играть… И вообще, я не желаю воевать. Отчего мой предшественник не отправил войска ранее? Взяли бы город-два, показали бы свою силу, да и домой, строить новую, сильную армию. А нынче… Я что, по-вашему, вынужден расписаться в никчёмности своих слов о неспособности русской армии хорошо воевать? Старые екатерининские генералы положат кучу ресурсов, людей, чтобы доказать мне обратное, — размышлял вслух император.

И раньше Безбородко понимал, что Павел Петрович — образованный человек, имеющий представление во многих областях управления государством и обществом. Сейчас канцлер осознал, что монарх в курсе творящегося рядом с ним, как и за его спиной. Но возникал вопрос: если в курсе, так отчего же начинает вести себя так, словно нарывается на нелюбовь и презрение со стороны общества?

Вот и сейчас стало понятно, почему Суворов сидит в приёмной. Все решения уже приняты, и канцлер тут только для того, чтобы Павел потешил своё самолюбие, ну, или всё же услышал аргументированные возражения. Англичане будут недовольны. Потому Безбородко решил сам сесть за составление нового торгового договора с островитянами или даже посадить рядом с собой посла Уитворда. А ещё английский посол потребует гарантий того, что Россия будет воевать только на Кавказе, что не станет входить в Афганистан и искать сухопутного пути в «Жемчужину Британской Короны» — Индию.

— Суворов? Ваше Величество? Его ставить на кавказские войска повелите? — спросил канцлер.

По мнению канцлера, странный выбор. Безбородко слышал от государя, как тот клеймил Александра Васильевича Суворова за действия в Польше. Много крови за свою карьеру пролил гениальный русский полководец, но неизменно добивался цели и решал все задачи, которые перед ним ставились. Так произошло и в Польше.

Павел Петрович вообще сперва повелел вернуть полякам те их земли, где в большинстве проживали представители именно этого этноса. Монарх уже сделал попытку выглядеть рыцарем, когда предложил Тадеушу Анжи Бонавентуре Костюшко свободу и даже немалые деньги, а взамен попросил слово от лидера восстания в Польше, что тот не станет более бороться против России. А тут назначение Суворова…

— Вижу, что смутил вас, граф. Я не скрывал своего отношения к генералам своего предшественника. Но тут… Иное, — сказал Павел и несколько смутился.

Государь понимал, сейчас понял, что пока он не создаст систему управления под себя, несколько, но мириться с екатерининскими людьми придётся. Ну, а лучше всего посылать таких людей подальше, например, на Кавказ. Суворов стар, пусть и выглядит пока что моложаво. Пусть он добывает славу русскому оружию… Но как же не хочется воевать!

— Мы живём в бесчестное время, граф. Как же я желал того, чтобы собрались монархи всех стран и устроили дуэли, дабы решить все разногласия, — несколько мечтательно сказал Павел Петрович и резко, в своей манере, перешёл на другую тему. — Третьего апреля, на третий день Великой Пасхи, коронация. Всё ли готово? Уже следовало отбыть в Москву.

Даже опытному царедворцу Безбородко было нелегко перестраиваться с одной серьёзной темы разговора на другую. Но коронация, которая не собиралась быть слишком пышной и особо затратной, готова, тут как раз особых сложностей возникнуть не должно.

*……………*………….*

Я сидел в приёмной государя и старался унять волнение. Любая аудиенция у такого самодержца, как Павел Петрович, это лотерея. Особых грешков за мной не было, особенно тех, которые я не прикрыл бы тем же князем Алексеем Куракиным. Самовольства при работе в Сенате хватало, но всё же для пользы дела. Так что нужно быть спокойным и уверенным в себе.

И что важно, завтра, если не сегодня, все заинтересованные лица будут знать, что некий попович вновь, уже во второй раз, был на аудиенции императора. И если первая моя встреча с монархом была скорее вынужденной, то сейчас сам государь меня вызвал.

С такими темпами моего роста Екатерина Андреевна Колыванова уже скоро может стать мужней женой. Церковь разрешает браки и в более раннем возрасте, чем почти шестнадцать. Привираю несколько, так как Кате пятнадцать лет, ну, и четыре месяца. Моё же отношение такое: не хочу учиться, а хочу жениться. И пусть она девочка по меркам будущего, но… короче, но… Я не педофил, тут иное восприятие женщины. Да и совершеннолетие раньше наступает. Всё, закрываем эту тему про юную Екатерину!

Каскад мыслей проносился у меня в голове, пока из кабинета императора не вышел Суворов. Теперь я, как и все оставшиеся, только и гадал, что же хотел государь от уже немолодого русского полководца. Тем более что он яркий представитель екатерининского времени, друг самых ненавистных для Павла людей: Григория Потёмкина и Зубовых.

— Назначение на Кавказскую войну! — шепнул присутствующим в приёмной статс-секретарь Нелединский-Мелецкий.

Набивает себе цену Юрий Александрович, волей царя ставший статс-секретарём. За такие новости люди платить готовы расположением и даже деньгами. Сейчас же очень многое меняется: и расклады рядом с императором, и в целом внутренняя политика, в той её части, что касается светского общества.

Получалось, что одним росчерком пера, надеюсь, мной подаренным, Павел Петрович делает сигнал, что старые элиты могут быть приставлены к делу. Назначение Александра Васильевича только на поверхности выглядит логичным и правильным. Он самый великий полководец? Да! Он не проигрывает крупные компании? Нет, всегда добивается цели и решает задачи. Так почему же не ставить Суворова на армию?

А теперь несколько подводных камней. Так, притаилась партия Зубовых. Они лишились основных своих представителей, но при таких в прошлом зубров политики всегда есть более мелкая креатура, которой убегать просто не к кому, если только не удастся смыть клеймо. И теперь Суворов, который ассоциируется с Зубовыми, получает высочайшее назначение на ту войну, которую все считают уже блистательно выигранной, несмотря на то, что она ещё даже не началась. Тут же расправляют спины и те генералы, которые будут привлечены Суворовым, а это также увесистый второй, пусть даже и третий эшелон власти.

Что изменилось в истории? Вернее, почему эти изменения стали возможны? В иной реальности Павел Петрович стал императором тогда, как войска под командованием Валериана Зубова взяли Дербент, имели большой успех и с другими крепостями, выходя на оперативный простор и решая, куда дальше двигаться: то ли на иранский Исфахан и громить окончательно персов, то ли на османский Карс и дальше, вдоль черноморского турецкого побережья, через Трапезунд и Синоп к Константинополю.

Павел в той реальности отозвал войска, которые так и не добились главных успехов. Вероятно, назначение Валериана Зубова коробило нового русского монарха, или же он посчитал, что русское командование решило задачи, а Россия не готова к затяжным войнам.

А сейчас? Павел вынужден реагировать на действия персов. Георгиевский договор и так, по сути, нарушен Россией, теперь необходимо показать, что только неготовность русского корпуса повлияла на то, что Российская империя, так активно начавшая распространять своё влияние на кавказский регион, готова карать и не перестала быть игроком в Закавказье. А ещё письмо, написанное мной через анализ психологических особенностей императора. Письмо было не от меня, конечно, а от условных, и не только, грузин. Но я доволен, что Россия решила карать персидского шаха. Есть и моя заслуга в этом. Нельзя отдавать Кавказ.

Вопрос ещё иного характера: а как бы мне использовать эту войну для собственных нужд? Родилась одна мысль в голове. «Военторг» она называется.

— Господин Сперанский! Я к вам обращаюсь! — голос Нелединского-Мелецкого вырвал меня из размышлений. — Государь-император ожидает вас.

Я сделал вид, что не заметил ухмыляющиеся лица присутствующих. Даже Аракчеев улыбнулся, хотелось бы верить, более доброжелательно, чем остальные. Как же такой апломб! Попович растерялся, когда его вызвали в кабинет к императору. Но пусть улыбаются от моего конфуза, чем до крови сжимают кулаки, что меня, такого вот поповского выскочку, император пригласил вперёд остальных.

Император выглядел ни жив ни мёртв. Видимо, последние два разговора были сложными и затребовали от государя немалых сил. Я уже знал, что когда Павлу Петровичу приходится переступать через свои же правила и суждения, он переносит это с немалыми болезненными ощущениями. Призвать Суворова встать на командование русского корпуса на Кавказе — это переступить через себя.

Уж не знаю, каким станет император в будущем, но пока с его особенностями, как по мне, мириться можно. Да, много импульсивности в принятии решений, да, излишняя категоричность, но ничего такого, что могло бы свидетельствовать о сумасшествии государя. Впрочем, ещё и полгода не прошло, посмотрим.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я и поклонился, не только согнув шею, но и прогнув спину.

— А, это вы, господин пиит! — устало сказал самодержец. — Да, да, я вызывал вас. Удивлены?

— Польщён, Ваше Императорское Величество, преисполнен благодарностью и желанием служить вам, Ваше Императорское Величество, — отвечал я.

— И до сей поры у меня нет нареканий к вашей службе. Не думаете же вы, что я, государь-император, не буду знать, как исполняется воля моя? При том не умаляю заслуг князя Алексея Борисовича. Мне говорили, что та служба, что была вами исполнена, невозможна или потребует весьма превеликого времени. Но вы справились. Довольны ли вы моей благодарностью? — император говорил, не смотря даже на меня.

— Не смел на подобное даже рассчитывать, Ваше Императорское Величество, не грезил такой милостью, оттого пребываю в счастливом смятении, — отвечал я, нагоняя пафосу.

Но я не особо лукавил. Имение в более чем пять сотен душ ещё и чин коллежского советника — это много для такого короткого временного промежутка, ну, или немало, если без привязки по времени.

Что есть такое имение в пятьсот двадцать два человека, да ещё под Белгородом? Да я должен быть в тех местах главным помещиком, своего рода «Троекуровым», как в произведении Александра Сергеевича Пушкина «Дубровский». А ещё тут не менее пятнадцати тысяч дохода, причём без моего вмешательства. Так что, да, я доволен.

— Я должен был отблагодарить и Надеждина-пиита, как и Сперанского — особу разностороннюю. Как вы видите свою службу в дальнейшем?

Говорил Павел так, что мне, не будь аудиенция у государя крайне эксклюзивным мероприятием, хотелось бы уйти. Он несколько наседал, давил психологически, при этом было видно, что пока император тяготится общением со мной.

— Ваше Императорское Величество, нет ничего, что было бы для меня важнее, чем служба вам и Отечеству, — отвечал я, уже предполагая, что пафоса предостаточно, и пора бы сказать, что именно я жду от своей работы.

— А корабли? Князь говорил, что вы хотели корабли, — Павел явно оживился, в его глазах даже промелькнуло озорство. — Сколько? Два линейных и три… нет, четыре фрегата?

— Один линейный и два фрегата, Ваше Императорское Величество, но сие нужно мне опосредованно, то и для пользы России может быть. Вместе с тем, я не могу лукавить перед своим императором. Да, я хотел бы более нынешнего зарабатывать денег, чтобы иметь возможности ещё больше их приумножить и вложить в государственную экономию. А России желаю прироста землями, да богатствами, — отвечал я и был, словно пожарный, который тушит только-только загоревшийся огонь.

Я тушил озорство государя, но делал это сознательно, даже несколько обиженный таким ярким скепсисом, что являл император. Оказывается, что корабли — это не столько шутка, как некий проект, может и весьма основательный.

— Объяснитесь, господин Сперанский! — серьёзным тоном потребовал Павел Петрович.

Государь оживился. Мои слова могли быть даже сочтены завуалированным недовольством тем, что император мне отказывает, такому радетелю за благо России. А раз так, то император заинтересовался, что же я хотел бы сделать, будь у меня те же корабли.

— Ваше Императорское Величество, у меня есть проект создания Русско-Американской компании, если будет угодно, то можете ознакомиться. Ещё есть возможности для России прирасти американскими землями и тем самым ещё более обезопасить Восточную Сибирь и усилиться там, — сказал я и стал ждать реакции.

— У меня уже есть один проект по созданию такой компании от купца Шелихова. Моя матушка… — император замялся, видимо, было неприятно вспоминать, что он стал преемником той, кто была на троне незаконно. — Она отказала в создании сей монополии. А вот вы говорите, что она может быть, и те корабли взаправду нужны.

Я не стал долго объяснять, а лишь предоставил бумаги с цифрами и их аргументацией. Там было всё не просто красиво, а сказочно. В иной истории РАК и без меня зарабатывала большие, огромные деньги, при том, что мои устремления ещё больше и базируются на расчётах, о которых не могли знать люди в другой реальности. Это не только Калифорния, но и Гавайи, более основательное присутствие на Аляске и выход к Гудзону, где и прочертить границу. Ну и золото рек Сакраменто и Клондайк. Пусть оно будет козырем в переговорах с Николаем Рязановым.

— Так вот, — после моих объяснений начал говорить Павел. — Создать русскую Ост или Вест-индскую компанию может быть привлекательно. Мир между тем поделён, да и мне ещё нужно придумать, как порядок наладить на тех просторах, что нынче представляет из себя Российская империя. Но я запрещать не стану, особливо, если сие будет для престола и Отечества выгодно. Оттого я почитаю ваш новый проект.

Государь опять улыбнулся. Я порывался сказать про то, что знаю некоторые земли, которые ещё не открыты. По крайней мере, целый материк Антарктида. Но не стал этого делать. Как объяснить, откуда я знаю то, чего не знает сам государь? Отговорки могли быть использованы с иными людьми. Там, древнюю карту видел или ещё что. Но с императором в такие игры я играть не собирался.

— А дабы вы меньше выдумывали прожекты, по коим России быть везде поболее Англии, я своей волей отправляю вас в подчинение Алексея Ивановича Васильева. Я лишь вчера дал ему поручение наладить денежное уложение Российской империи. И не был забыт ваш доклад на сию злободневную тему, — видя, как я хотел бы возразить, но не смею перебить монаршую особу, Павел усмехнулся. — Князь Куракин честный человек, понимающий, он при необходимости вас отпустит со службы. Нужно наградить Алексея Борисовича. Да, так и сделаю. Если у вас с Васильевым получится наладить финансы, то награжу всех. Я тут составлял то, что у вас в докладе названо «бюджетом», даю для ознакомления [в РИ Павел сам пытался править бюджет, у него даже вышло сложить «кредит с дебитом», но реальность оказалась суровой, и от неё, реальности, рассыпались все цифры].

— Для меня великая честь, Ваше Императорское Величество. Но будет ли мне позволено просить вас? — сказал я и ожидаемо увидел скривлённое брезгливо-раздражительное выражение лица государя.

Мне показалось, или у него несколько улучшилась мимика лица? Это может быть и следствием нервного срыва. Пора бы госпоже Нелидовой начинать работать над «отдыхом» государя [Нелидова Е. И. в РИ любовница Павла Петровича, хотя они заявляли о духовной связи]. Эх, была бы возможность подвести к Павлу Аннету, вот бы вышла вторая Марта Скавронская [Екатерина I. Императрица и безродная жена Петра Великого].

— Я жду! — недовольно сказал Павел, вероятно решивший, что я стану что-то для себя требовать.

— Может ли мне быть позволено продолжать работу по уложению Российского законодательства? Есть замечательная команда из студентов Московского университета и некоторых семинаристов. С ними, да с Божьей милостью и с Вашего одобрения я бы смог создать полное собрание всех законов Российской империи, предложить Вашему Величеству уголовное, как и иные уложения, — сказал я и мысленно попросил Господа Бога, чтобы помог в этом.

Дело в том, что такая работа уже велась. Нам удалось так наладить рабочий процесс в Сенате при разборе дел, что уже на три тома набрали материала, ну а Тайниковский быстро уловил мои устремления и зажегся ими. Сейчас подобралась такая рабочая, с горящими глазами, команда, что нельзя терять ни года. Иначе все разбредутся, найдут иные места службы. Нет, я хотел работать именно с этими людьми. Управляемыми, с открытыми умами, готовыми воспринимать новое, прогрессивное.

Ну и ещё одно… Не самое красивое, но для моей карьеры нужное. Я для этих людей, студентов и троих семинаристов, своего рода гуру, учитель, наставник и лидер. А для кого я могу ещё быть таковым, как не для студентов? Вот закончили бы они, пошли разными советниками в иные структуры государственной машины управления, и всё, Сперанский уже не актуален. А пока я имею возможность создать себе команду «рабов». Да, грубо, но по факту так и есть, пусть и я, «рабовладелец», не стану отлынивать от работы. На выходе получается, что сделал колоссальную работу Сперанский, то есть я.

— Как вы это видите? — чуть смущённо спросил Павел Петрович.

Вот так, отлично! Прошла домашняя заготовка! Я специально говорил о просьбе, да и старался намекнуть на то, чтобы государь подумал о моей алчности и стремлении к наживе за счёт монаршей благосклонности. А тут, оказывается, что прошу о том, что является работой, очередной нагрузкой для меня, пользой для Отечества.

— Временный департамент по уложению законов Российской Империи при Правительствующем Сенате, — выпалил я и достал два листа из своей папки.

— У вас там ещё много бумаг? — спросил с ухмылкой Павел, откладывая подготовленный мной указ в сторону, на край стола.

— Немного, Ваше Императорское Величество, — отвечал я, сохраняя серьёзность.

— Что-то ещё? — спрашивал Павел, но так, что даже если бы и было что важное, более нагружать государя никак нельзя, только хуже выйдет. — Нет? Тогда вас ждёт господин Васильев.

Я чинно поклонился, сделал четыре шага спиной вперёд в поклоне, развернулся и, «надев» маску важного и довольного человека, вышел из кабинета государя.

Жаль, очень жаль, что в приёмной оказался только один Алексей Андреевич Аракчеев, никто не оценил мой актёрский талант.

— Поздравляю, Михаил Михайлович, — усмехнулся Аракчеев. — Вы нажили немало завистников. Статс-секретарь объявил, что все остальные аудиенции переносятся на послеобеденное время. Лишь мой доклад ещё примет государь. Так что мы с вами вновь похожи. Так скоро все будут ненавидеть нас.

Говорил Алексей Андреевич о серьёзных делах, но улыбался, пытаясь показать мне, насколько ему безразлично общественное мнение. Может он действительно такой человек. Исходя из того, что я знал об Аракчееве, тот наживёт себе много врагов. А вот мне подобное не нужно. Впрочем, не думаю, что я стану завсегдатаем в приёмной императора, уж точно буду реже тут, чем Аракчеев. Может быть Сперанского меньше будут записывать во враги? Или мне уже штуцер расчехлять?

Глава 10

Глава 10

Петербург.

25 марта 1796 года

После аудиенции у государя я не спешил на встречу с Алексеем Ивановичем Васильевым. И такому, казалось, разгильдяйству были свои причины. Я ни в коем случае не игнорирую волю императора, напротив, я собирался выполнять все поручения монарха с прилежанием, ответственно и лучше, чем кто-либо это смог ещё. Всё для этого есть: собственные мозги, считай, помноженные надвое, огромное желание, ну и послезнание.

А ещё у меня увеличилась мотивация. Уж не знаю, что это такое, но я вознамеривался всеми доступными и не очень средствами, но добиться расположения Екатерины Андреевны Колывановой. Да Бог с ней, с этой благосклонностью, стерпится-слюбится. Хочу и всё!

Главной причиной того, что я пока не спешил знакомиться с господином Васильевым стало то, что я его совершенно не знаю и, что ещё важнее, не знал, не слышал о нём в будущем. Кто это такой? К какой партии принадлежит? Как привык работать? Может он всё одеяло под себя подгребает, и тогда у меня должна быть одна манера общения, или он делегирует полномочия, при этом забирает всю славу исполнителя себе. В том случае стану выстраивать иные модели поведения.

Тут вообще много нюансов, из которых нужно выделять и родство или патронаж. Клановость в русском высшем свете, и не только в нём, процветает. Часто за своих людей заступаются, их продвигают. Нет такого, что один брат взойдёт на политический Олимп, а другой останется каким-нибудь клерком средней руки. Если взошёл Григорий Орлов, так и Алексей, даже два других брата — все в графьях и деньгах. Так и с Потёмкиным было, что он пристраивал свою родню, которая ранее и в Смоленской губернии была третьесортной.

Зубовы не отличились, быстро создали свой клан. Нет, тут было одно отличие. У Зубовых четвёртый брат есть, Дмитрий Александрович, так тот всего-то генерал-майор и не входил в тесный круг «зубовцев», так что исключение, которое подтверждает правило.

И к кому же принадлежит Васильев, если он не друг детства императора или же выдвиженец по типу Аракчеева, который был с Павлом Петровичем, как говорится, и в горе, и в радости? Короче, нужно узнать о Васильеве и после, стремглав, незамедлительно лететь к нему.

У меня есть источник информации. Что касается высшего света, то это Алексей Борисович Куракин. И пока я окончательно от него не отошёл, нужно пользоваться.

Однако, просьба встретиться со всеми Куракиными была спровоцирована не только тем, что мне повелел государь заняться подготовкой финансовой реформы. Хотя я братьев обязательно посвящу в суть моей будущей работы. Они и так узнают, а не скажу я, так осадочек останется. А мне с ними пока что дружбу водить нужно. А ещё я хотел предложить братьям начать, наконец, зарабатывать деньги.

Казалось, я и до того этим занимался, но нет. Все мои действия пока были, словно я ковырялся в маленькой, огороженной песочнице. А за пределами этой ограниченной детской конструкции расположен большой, даже огромный, песчаный карьер. Пока что я загребаю песочек маленькой детской лопаткой, но песка вокруг столько, что можно подгонять огромный карьерный самосвал и с пяток экскаваторов.

То, что я оставлял для себя, собственной наживы, придётся предлагать братьям. Ещё неделю назад я бы подобного не предложил, но моё имение уже принесло доход, а премия от генерал-прокурора, ну, или благодарность за выполненную работу, ещё чуточку увеличила мой капитал. Так что я не буду бедным родственником и уже смогу, пусть и не на первых ролях, вложиться в неплохие проекты, которые мной разрабатывались почти с самого начала, как только я попал в тело Михаила Михайловича Сперанского.

— Ну, господин Сперанский, и зачем ВЫ нас позвали. Не вскружило ли вам голову общение с государем? Или стоило бы охладиться? Так вона, снег выпал, и вновь подмораживает, — вместо приветствия Александр Борисович Куракин ёрничал.

— Великодушно прошу меня простить, господа! — обращался я ко всем трём братьям. — Нет, голова не кружится, но в ней есть весьма занимательные проекты. И прежде я хотел бы обратиться к вам, господа, и предложить свои идеи, которые могут принести немало выгоды.

— Михаил Михайлович, — говорил Степан Борисович. — Вы не перепутали нас с некими торговыми людьми или с коммерциантами? Может с маркитантами? Я, признаться, ещё не прояснил для себя, стремитесь ли вы нас оскорбить, или такие вызовы нас, занятых людей, на собрания суть вашего неразумения, непонимания, что Куракины — род древний и княжий.

С каждым словом младший Куракин всё больше повышал тон, пока его не одёрнул старший брат. Степан Борисович мне непрозрачно намекнул на происхождение. Обидно, запишем с блокнотик и как-нибудь, да ответим в будущем. Но сегодня я промолчу, так выгоднее, так нужно.

И вообще, что-то завёлся Степан. Ах да!.. Все получают пряники, даже я имение отхватил, деньги, некоторое признание и даже вызов к императору. А вот его обошли стороной. Зря бесится, будут братья наверху, подтянут и его. Так в клане заведено, а Куракины такой клан стараются создать. И я, по всему выходит, уже креатура куракинского клана.

Между тем, пусть и в грубой манере, и с перегибами, но Степан Борисович на самом деле выразил общее мнение. Довольства на лицах трёх братьев я не видел. Пусть они и без меня собирались сегодня встретиться на обеде, но по факту-то я их попросил на разговор. Так что мне предстоит, возможно, ещё выслушать недовольство. Впрочем, я уже в состоянии сменить покровителей. И будь реальные оскорбления, так и вызвать на дуэль смогу. Глупость сделаю, но вызов брошу.

— Первое, господин Сперанский, вы сей же час расскажите всё, что было в кабинете государя. По Петербургу уже расползлись слухи о трёх фаворитах, до того никому не знакомых. Это Пален, хотя его-то немного, но знают, Аракчеев, ну и вы, господин Сперанский. Подобное несколько и неплохо, так как досужие разговоры сместились с нас с Алексеем на вас, — сказал Александр Борисович Куракин.

По своему обыкновению, при братьях Алексей Борисович молчал. Но тут мне он постольку-поскольку. Самым платежеспособным был, как это ни странно, младший брат, Степан. Пусть у старшего и были сейчас деньги, но, как оказалось, он преизрядно пускал пыль в глаза в своём имении Надеждино. Потрачена уйма денег. Сейчас у Александра средства есть, но он не слишком богатый человек, не такой, каким желает казаться. Правда, император его обласкал на большие суммы и ресурсы, даровал рыбные промыслы на нижней Волге.

— Вот, впрочем, и всё, — закончил я своё повествование «Про то, как Сперанский к императору хаживал».

Рассказал всё, даже свои мысли, размышления и выводы про то, как встречали Суворова, и что я увидел на столе императора подписанный указ о назначении Александра Васильевича командующим русской армией, которая отравляется на Кавказ.

Александр Борисович смотрел на своих братьев и ждал от них слов. Но Куракины, как я понял, решили обсуждать полученную информацию без меня. Так что, после непродолжительной паузы, я решил продолжить разговор.

— Господа, я предлагаю вам заработать много денег, — начал я с, казалось, беспроигрышного заявления.

Но, нет, не прошло. Вновь какие-то странные слова про то, что им не престало, что порядочный человек коммерцией заниматься не станет. Братья, видимо, подумали, что я предлагаю самим торговать или скупать подешевле и продавать подороже. Как по мне, если такой вид деятельности приносит большие деньги и не вредит сильно государству, то отчего же его не использовать, тем более, что я даже не слышал, чтобы где-то в обществе отвергали подобное.

— Братья, дайте же Михаилу Михайловичу сказать, — подал, наконец, голос и средний братец, Алексей Борисович.

— Смею представить вам, господа, некоторые проекты, которые могут принести деньги, при этом никакого урона чести быть не может. Тем более, что нужно привлекать иных людей, а не самим заниматься уложением кумпанств. У меня много дел, согласно воле государя, так что и мне не пристало быть головой над такими проектами. Между тем, я вложусь несколько средствами, но и за идею и работу по составлению уложения по проектам жду двадцать долей от дохода, — сказал я под скептические ухмылки.

Ещё немного, ещё чуть-чуть и пошлю нахрен братиков, и пойду искать иных инвесторов. Уверен, что почти каждый второй купец заинтересуется тем, что я скажу, да и среди дворян можно найти желающих.

— Вот мой первый проект, — взяв себя в руки, я достал из портфеля, только две недели как пошитого по моему заказу, первую папку бумаг.

Хотел начать я не с «военторга», а с того, чтобы купить лес. Именно так, нужен белорусский, брянский и частью малоросский лес.

Вот в чём тут дело: лес сильно нужен в Новороссии. Идёт строительство русских причерноморских городов. Ещё раньше, когда генерал-губернатором Новороссии был Григорий Потёмкин, города, тот же Хаджибей, начали отстраиваться, но это было скорее восстановление. Тогда внимание было приковано к флоту, потому немало сил и ресурсов оказалось брошено на строительство Севастополя и верфи в Николаеве.

Сейчас же, в уже как полгода не Хаджибей, а Одессу, градоначальником назначен Хосе де Рибас. Ему выделены немалые средства на строительство всей торговой инфраструктуры, как и порта, ну, и, соответственно, иных сооружений. После некоторого торможения строительства, сейчас и Николаев, как и Херсон, строятся большими темпами.

— На бумаге расчёты: сколько обходится одна доска в Николаеве и сколько такая же в Киеве. К северу от Киева, смею утверждать, что доска ещё дешевле, потому как у Киева уже не такие густые леса и скоро они переходят в лесостепь и степь. Посему, одна доска в Киеве, допускаю для удобства счёта, имеет стоимость в одну копейку, а в Херсоне уже от двенадцати до семнадцати копеек, — прервал я свою долгую речь и стал ждать реакции.

— И что никто не сразумел сие начинание? — проявил скепсис Степан Борисович.

Однако, слова его прозвучали не с издёвкой, а с интересом. Действительно, а почему об этом не додумались? Додумались, конечно, и даже сейчас кое-какой лес сплавляют и зарабатывают на этом большие деньги. Но вот в чём проблема — земля и много леса находится в личном пользовании у вельмож, это что касается Верхнего Поднепровья. Екатерина раздала своим приближённым большие земли, но они, эти территории с людьми, или вообще страдают отсутствием интереса со стороны екатерининских фаворитов, или же те самые екатерининские любимцы занимаются иным, но не зарабатыванием денег.

— Скажу на примере графа Николая Петровича Румянцева или болящего его батюшки, графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. Так, Пётр Александрович нынче находится в имении под Полтавой и вовсе ничем не озадачен. А вот в его землях, это с Гомелем, Добрушем, иными городками и деревнями по реке Сож и несколько по Днепру, ничего не делается. Сын, граф Николай Петрович, нынче в Кёльне. Вместе с тем, удобнее всего было бы сплавлять дерево или везти на баржах готовые доски именно оттуда, с Речицы, Гомеля, Могилёва. Леса там богатые, — сказал я и выдохнул.

— Мда, — задумчиво сказал Александр Борисович. — И когда вы, Михаил Михайлович, всё это прознали, да ещё и высчитали?

— Смею надеяться, что выучился быстро работать, — отвечал я. — Что скажете, господа?

Господа сильно задумались. На самом деле люди, которые привыкли получать деньги с того, что они просто живут, а за них кто-то работает, далеко не всегда готовы хоть что-то менять. Зачем? Император дал денег из казны, покрыл все долги. А в отношении Александра Борисовича, так вообще всё замечательно. Он мало того, что получил от Павла Петровича дом, денег, так ещё и земли у Астрахани, как и рыболовный промысел там. Так что большая часть икры — это нынче его, Александра Куракина. И что он собирается со всем этим делать? Да ничего, лишь получать свои доходы. А какие они на самом деле, сколько денег уходит в «тень»? Знать не обязательно. Ну, и получит он деньги, так закажет ещё штук сто скульптурных композиций в Надеждино. А мог бы коров купить, да сливочным маслом заняться.

Так и тут, начинать большое дело не хотят, потому как нет желания себя нагружать дополнительной работой, даже если её будут выполнять иные люди.

— Допускаю такие возможности. А каковы условия, и кто сие наладит? — задал резонный вопрос Степан Борисович.

— Условия таковы: мои с того пятнадцать долей, это за сам проект и всё уложение [документооборот]. Иное ваше, по тому, сколь кто вложится средствами, — сказал я и особого спесписа не услышал.

Пятнадцать долей — это мало, мог бы и больше получить, но тогда нужно вложиться самому. Что я с моими пятнадцатью тысячами дохода с имения сейчас смогу дать? Тем более, что и само имение нужно приводить в порядок и вкладываться.

Люди, исполнители — вот кто нужен. И такой ресурс могут найти Куракины. Я уже узнавал, что они через свои поместья сотрудничают со многими. Не они знаются с купцами, а приказчики, но людей в поместьях хватает и деятельных также.

— Мы подумаем, — отвечал за всех Александр Борисович. — Что ещё?

Уже не упрекает, уже думает. Вот и хорошо, пора и про «военторг».

— Вот, господа, идея «военторга». Нынче же на Кавказе война, нужно успеть к ней, — сказал я, передал ещё пять листов бумаги с записями и стал рассказывать суть предложения.

Всё просто: нужно взять под контроль всех или большинство маркитантов. На войне необходимо многое, чего, порой, и не достать здесь и сейчас, особенно, если эта война будет далеко и с логистическими проблемами.

Я предполагал уже сейчас постараться купить много товаров военного или околовоенного назначения. Те же пистолеты, порох, свинец, обувь, одеяла, плащи, продукты питания и алкоголь, бумага, чернила — да всё, что угодно, чего не будет на Кавказе или будет, но мало. А также «военторг» может заниматься тем, что станет скупать трофеи, ну, или брать их на хранение.

— А сие уместно? Не обвинит государь в преступности деяний? — с нотками испуга спросил Алексей Борисович.

— Тут всё прописано. У нас будут свои склады в Моздоке и Георгиевском. Мы лишь предлагаем купить, а уже дело всех иных, делать ли это, — отвечал я.

Идея с «военторгом» оказалась более интересной для Куракиных, чем предыдущая. В этом времени даже любой гражданский чиновник знает о военной службе немало, часто из армии и переходят в государственные чиновники. Ну, а то, как армия снабжается, знаю все.

«Военторг», по моей задумке, должен заменить и всевозможных маркитантов, которые, словно мухи, роятся возле каждого войска, а также вполне конкурировать с интендантскими службами. Последнее, конечно же, афишировать не стоит. Соперничество с интендантами может выйти себе дороже. Но когда у снабженцев проблемы с поставками, а они сплошь и рядом, и не бывает беспроблемных интендантских служб, то на помощь приходит «военторг».

Подобное новшество я собирался вводить, но гораздо позже, и никаких Куракиных к тому привлекать не думал. Полувоенизированный «военторг» — это замечательное прикрытие чуть ли ни для маленькой армии. Первоначально охрану я запланировал нанимать из казаков. Узнавал, такие услуги вполне возможно приобрести и у донцов, и у иных станичников. После же постепенно охрану думал заменять на своих бойцов. Так что военторговцы будут заниматься не только продажей или скупкой, но и получать реальный опыт в бою, как особые иррегуляры.

— Есть у меня в Надеждино один отставной прапорщик из детей солдатских. Выслужился из солдат и смог сам получить офицерский чин. Ещё не стар, сорок годков, притом разумник такой, что ещё поискать, — сказал Александр Борисович.

— Так вот, господа, я о том и говорю, что по всем имениям можно сыскать людей, которые и грамоте обучены, и до коммерции приспособлены, вот их и стоит привлекать, — сказал я, внутренне ликуя, так как видел, что идея о «военторге» пришлась по душе моим собеседникам.

Безусловно, если бы я в своей презентации проекта делал акцент на то, что «военторг» — это лишь коммерческая организация, которая будет призвана облапошить офицера или даже какого-нибудь солдата, что, по сути, и должно происходить, то идея вызвала бы крайне жёсткую критическую оценку. Только я всё больше прибегал к таким фразам, как «призван помочь армии», «облегчить переходы войск», «сделать солдатскую кашу сытнее» и нечто подобное по смыслу. Так что «военторг» видится, как некая патриотическая организация, которая придёт в случае необходимости на помощь.

— Я займусь этим, — сказал Степан Борисович. — Есть и у меня людишки способные. Но ты, Александр, присылай своего инвалида [в понятии ветеран].

— Не спеши, Степан, — сказал Александр и с прищуром посмотрел на меня. — На каких паях будет тот «военторг»? Господину Сперанскому десятая доля, а как далее нам решить?

И кто здесь мне только что говорил, что он ни разу не коммерсант? Торговаться мы начали, словно нет никакой сословной разницы, будто на восточном базаре. Я сдавать свои позиции в «военторге» не был намерен. Потому как планировал использовать его для разных нужд. Если от продажи леса нужны только деньги, то «военторг» — намного больше, чем заработок.

По итогу вышло так, что мне пришлось вложить в дело двенадцать тысяч, при том, что выторговал я себе лишь восемнадцать процентов. Может показаться, что я прогадал, но нет, я почти уверен, что долю Алексея Борисовича смогу выкупить, как и перехватить управление «военторгом». Фавор Куракиных должен через пару лет несколько ослабнуть, а вот я через те же пару лет рассчитываю быть более значимой фигурой. Ну, а если мне не получится подняться вверх по карьерной лестнице, то и большинство начинаний и планов окажутся бессмысленными.

После долгих споров и торгов я уже размышлял о том, стоит ли говорить, как мне кажется, о самом вкусном, но здесь время поджимало. Ещё два года — и мы не сможем быть первыми.

— Ваши Сиятельства, самое прибыльное я оставил напоследок. Не сочтите за дерзость, но то, что я знаю, стоит весьма и весьма дорого. Я же хочу заиметь, не вкладываясь более деньгами, двадцать долей. Без торгу, господа, — сказал я, чем вызвал недоумение и даже некоторую брезгливость со стороны братьев.

С чего это они будут давать своё слово, если даже не знают, о чём пойдёт речь? Однако, я заручился обещанием, что в случае интересного проекта мне пойдут навстречу.

— Господа, вам нужно купить зе́мли у городка Миасс. Я узнавал, что владельцы Миасского медеплавильного завода тяготятся наследством, доставшимся от дядюшки. Там два наследника, Иван и Николай Максимовичи Лугинины. Заводик, как я понимаю, работает не в убыток, но великого дохода не приносит, — к теме миасского золота я подходил издалека.

Знал я о нём, так как ещё в школе отлично учил географию, а после неплохо учился в университете. О богатствах России кое-что, да знаю. Вот не всё расскажу, но что выгодно, то постараюсь оседлать или иметь долю.

— Вы предлагаете нам стать горнодобытчиками? Для сего потребны особый склад ума и учёности, — выразил сомнение Александр Борисович.

— Нет, господа, я предлагаю вам добывать золото, — сказал я, наблюдая ошеломление.

— Золото? — переспросил Алексей Борисович.

— Да, господа. Мне доподлинно известно, где у Миасса наличествует много золота, — отвечал я.

— Лихо, — рассмеялся Александр Куракин. — Ничего не вложив, вы желаете двадцать долей. А подумали ли вы о том, сколь нужно для того, чтобы золото добывать, будь оно действительно там? И я, уж не взыщите, но сомневаюсь. Откуда вам известно?

— Господа, нужно только его найти, оно там есть. Я смог выкупить один отчёт рудознатца, которого посылал к Миассу ещё Акинфий Никитич Демидов при Анне Иоанновне. Честью клянусь и заручаюсь своим имением, что золото есть, — сказал я, и Куракины, только что улыбающиеся, резко посерьёзнели и стали переглядываться.

Моё имение, которое я, возможно, назову «Сперанское» или «Надеждово» — лакомый кусочек для кого бы то ни было. Я вообще должен быть безмерно благодарен императору. И слово моё было сказано, на кону имение.

Чтобы только не получилось так, что нанятые Куракиными шихтмастеры искали бы золото, да «случайно» не нашли его, чтобы только заполучить моё имение. Хотя, нет, найдут. Всё-таки золото — более лакомый кусок, чем перспективное поместье.

После на фоне такой деловой и, может, даже приятельской атмосферы, я также высказался и про то, сколь интересный актив достался Александру Борисовичу Куракину.

Астраханские рыболовные промыслы — это очень сильно. Во-первых, под Астраханью, может, и крупнейшее в России соляное месторождение — Баскунчак. Во-вторых, астраханская селёдка весьма неплоха в солёном виде, есть можно, частью и заменить голландскую.

Есть и третье, может самое главное и прибыльное — это белужья икра. В этом времени из белуги могут достать до ста сорока килограммов икры. А это не только растущее внутреннее потребление, но и перспективный экспорт. Если побьём персов, то Россия станет эксклюзивным поставщиком черной икры. И здесь большую долю будет иметь именно Александр Куракин.

— Что ж, Михаил Михайлович, убеждать вы умеете, и проекты ваши занимательны. Коли всё сладится, то я первым назову вас своим другом и стану всемирно содействовать вашему продвижению, — гордо, словно нынче было сказано некое откровение, провозгласил Александр Куракин.

— Скажите, Михаил Михайлович, приглашены ли вы на коронацию его величества? — спросил Степан Александрович.

Я даже не знал, что ответить. Прозвучало всё так, что мне должны были вручить некое письменное уведомление, как нынче зовут на бал. Но такого уведомления у меня не было. Однако, на большой бал, который должен состояться в Москве, устное приглашение от самого государя у меня есть. Даже не приглашение, а упоминание, что я там могу быть. Именно всё это откровенно я и рассказал.

Александр Борисович укоризненно посмотрел на своего брата, и тот, прочтя что-то в глазах старшего родственника, поспешил сказать:

— В собор на коронацию, если вам не выдано письменного уведомления, идти нельзя. На бал можно. Первое, вы представлены императору и даже имели честь делать доклад Его Величеству. Окромя прочего, вы отправитесь со мной, как секретарь Правительствующего Сената, удостоенный милости государя. Так что конфуза быть не должно.

Естественно, я чинно поклонился, поблагодарил «кормильца». Однако, я уже вполне осваиваюсь в этом мире и знаю, что прийти на бал могу.

А вообще в Москве нужно появиться. Есть одна проблема. И проблема эта — мои родители. Я веду переписку прежде всего с мамой, потому как отец выказывает мне обиду. Отцовское недовольство имеет причины в моём отказе от предложения митрополита Гавриила принять сан. Слухи дошли и до Владимирской губернии. А ещё, как я понял из писем, у отца не всё в порядке на службе. Паства почти отсутствует. И, как я понял, семья испытывает недостаток средств. От меня же хоть что-то брать отец не желает.

Смешанные чувства я испытываю по отношению к родителям. Теряюсь в эмоциях. Получается, что я испытываю крайне нежные чувства к людям, которые для меня чужие. Михаил Михайлович Сперанский до появления в его теле Надеждина сильно любил свою мать и почитал отца. Перед матерью он вставал на колени при любой встрече. Если я поведу себя иначе, то кабы мой папа не прибежал изгонять из меня бесов.

Принимать родителей раньше было просто негде, так как жил я только в доме Куракина и не имел даже комнатушки, по примеру той, что была у меня в Главной Семинарии. Ну, а теперь, когда у меня есть дом, там живёт и учится некая особа, которую показывать родителям вообще нельзя. Это я про Аннету Милле.

Так что в Москве можно и встретиться, тем более, что добираться туда матери проще, ближе, и она уже не раз была в Первопрестольной, а вот в Петербурге меня ещё не навещала.

После всех разговоров мы пошли обедать. Сегодня я мог приглашать братьев, а не ждать такого хода от них. Я провёл на куракинской кухне немало времени и следил за тем, как рождались два новых блюда. Они будут апробированы на братьях, а освоены в кулинарной школе и заложены в меню в мае открывающегося трактира нового образца.

— Господа, вы не будете возражать, если сие блюдо будет названо «мясо а-ля Куракин», — показал я на «бефстроганов». После мой указательный палец переместился на котлеты, названные в иной реальности «пожарскими». — А сии котлеты назову «куракинскими».

— Называйте, Михаил Михайлович, такая слава, если блюда вкусны, нашему роду не повредит. Однако же, я даже не знаю. Подобные блюда приятны на вкус, но котлета может быть изрядно простой. Она же из курицы, — засомневался Алексей Куракин.

Раньше я с ним обсуждал некоторые названия. А его повар — это и есть главный исполнитель всех тех приблизительных рецептов, которые я предлагаю. Эти два блюда, предложенные сегодня на обед, насколько я знал историю кулинарии, стали хитом и визитной карточкой богатой дореволюционной русской кухни. Так отчего же они сейчас не могут получить признание?

Вслух я, конечно, этого не говорил, но именно Куракины, больше всех, конечно, Алексей Борисович, стали теми людьми, на которых мы апробируем все новые блюда. Если уж заходит таким гурманам, то будут приняты многими другими.

Глава 11

Глава 11

Москва

31 марта 1796 года

На следующий день я пошёл к Алексею Ивановичу Васильеву. Оказалось, что этот человек своей судьбой крайне похож на того меня, коим я сейчас являюсь в системе сословных предрассудков. Васильев был из беднейшей семьи, пусть и дворянской. Его дед, как наперебой указывали все три брата Куракиных, сам стоял за плугом и пахал землю. Этот факт столь смаковался братьями, что мне тогда в какой-то момент показалось, что дворянин за плугом — это сильно хуже, чем даже поповский сын.

А что было делать деду будущего вельможи, если у него всего было меньше двадцати крепостных крестьян, а земли вполне хватало? Для меня же, с превалирующим сознанием Надеждина, человека будущего, подобный эпизод в истории семьи Алексея Ивановича Васильева только возвышает его и заставляет уважать деда моего нынешнего начальника, своим умом пробившегося в обер-секретари Адмиралтейств-коллегии. Тем более, дед, а после отец, делали для Алексея Ивановича всё возможное, чтобы дать образование. Это с некоторым уважением отмечали даже снобы Куракины.

Ну, а после… Вяземские… Это меня так преследует идея-фикс женитьбы на Екатерине Андреевне, что и тут уши Вяземских торчат? Дедушка моей зазнобы взял «шефство» над Алексеем Ивановичем Васильевым, и тот, благодаря своим способностям и уму, пошёл в гору. Он и сейчас повязан с Вяземскими через брак с Варварой Сергеевной Урусовой, свояченицей Вяземского Александра Алексеевича, отца папеньки Катерины, пусть тот и разругался с остальными родственниками, не переставая быть частью немалого клана.

А ещё такой интересный факт вырисовывается — мы с ним, с Алексеем Ивановичем, однофамильцы. Да, именно так, мне же благозвучную фамилию «Сперанский» дали лишь в семинарии, а так я мог быть «Васильевым». По крайней мере, отец мой именуется в миру Михаилом Васильевым.

Так что я хотел не столько понравиться временному начальнику, как заиметь его у себя в приятелях, несмотря на определённую разницу в возрасте. И это частично получилось. По крайней мере, после продолжительного разговора я получил предложение составить компанию Васильеву в путешествии в Москву. Куракины всё равно собрались ехать в Первопрестольную в императорском поезде. Так что предложение государственного казначея Васильева вполне приемлемо: и деньги экономит, и не скучно ехать, так как всю дорогу можно работать и обсуждать будущую финансовую реформу. И вот мы уже едем в одной карете в Москву.

— Ну, что ты будешь делать? — сетовал Алексей Иванович Васильев на очередной почтовой станции. — Всяк и стар, и млад — все устремились в Москву, будто там будет представление времён Елизаветы Петровны или почившей матушки-государыни Екатерины Алексеевны. Павел Петрович не таков, чтобы неделями балы и празднества устраивать. А они всё едут, лошадей на какой уже станции нет, а дороги поразбивали, что колёса грузнут на версте по нескольку раз.

Была в характере Васильева такая черта, как брюзжание. Правда, оно растворялось сразу же, как речь заходила о работе. Тут он становился может даже излишне серьёзным, если не суровым. На контрасте двух настроений казалось, что Васильев чуть ли не страдает раздвоением личности. Нет, это был один человек, но такой, что помнил, из каких низов он поднялся, и не хотел опуститься туда вновь. А ещё…

— А вы, господин Сперанский, задумывались о женитьбе? — спросил меня Васильев во время чаепития на одной из почтовых станций между Новгородом и Торжком.

Я чуть чаем не поперхнулся. Скорее всего, вопрос и был специально задан в тот момент, когда я чувствовал себя в полной безопасности и расслабленным. А ведь знал же, что у Васильева есть две дочери. Обе вот-вот уже войдут в пору, что и женишков присматривать нужно. А чем я, в понимании Алексея Ивановича, не жених? Пятьсот душ имею, быстро продвигаюсь по карьерной лестнице. Мало того, так ещё и являюсь креатурой, казалось, первых фаворитов — князей Куракиных.

— Признаюсь, Алексей Иванович, лишь задумывался, что сие нужно. Но в нынешнее время необходимо помышлять об ином. Приходят сложные времена, — на последней фразе я сделал акцент, чтобы ею перебить тему разговора.

Сейчас должен последовать вопрос, отчего же времена сложные.

Разговаривать с Васильевым о женитьбе, с перспективой заполучить одну из его дочерей, я не хотел. Я уже определился с той, которую всеми доступными и недоступными методами буду добиваться. И отказ Алексею Ивановичу может быть сочтён если не за обиду, то всяко станет неприятным, а я хочу быть в друзьях с этим человеком, пожалуй, по своим рабочим и личностным характеристикам более привлекательным, чем те же Куракины. Так что я переводил тему разговора, упирая на сложность времён. И не прогадал, так как прозвучал закономерный вопрос:

— Так в чём же по-вашему сложные времена?

— Переменами, сударь, именно что ими. Главный философ Китая, некий Конфуций, сказал: «Не дай вам Бог жить в эпоху великих перемен», — отвечал я.

Понадобилось некоторое время, чтобы Васильев понял глубину высказываний Конфуция.

— И в Китае жили мудрецы. Эти слова, безусловно, имеют долю истины. Но перемены — это ещё и большие возможности, — задумчиво сказал Алексей Иванович.

— Так и есть. Великие перемены не могут быть во всём упорядоченными, если они затрагивают основы основ. И тогда беспорядок — это лестница вверх для тех, кто не страшится влезать на ступени и взбираться всё выше и выше, — сказал я и внутренне поморщился, словно старик.

Да, наверное, такие досужие размышления, претендующие на название «философских», более подходили бы седовласому старику, прожившему длинную и насыщенную жизнь. Я же выглядел молодо, да и был молодым.

— Я в смятении, Михаил Михайлович, — удивлённо говорил Васильев, не отводя от меня своих карих глаз. — Я уже заметил, что разговариваю, словно с прожившим жизнь человеком.

— Читая книги, мы познаём опыт иных людей, проживаем не одну жизнь и становимся с каждой страницей мудрее на день, месяц, порой и на год, — что-то меня не туда понесло, опять захотелось цитатами сыпать.

А что? Есть же, или ещё будет, пятёрка или тройка самых цитируемых людей, слова которых плотно войдут во все сборники крылатых фраз и выражений. Это тот же Наполеон, Черчилль, германский канцлер Отто фон Бисмарк. Так почему не быть в таком списке и Сперанскому?

— Пожалуй, я попрошу вас в будущем повторить сказанное про книги, дабы я мог запомнить и в высшем свете блеснуть остроумием, — Васильев рассмеялся.

На самом деле, мы в дороге не столько упражнялись в красноречии или вели досужие разговоры, которые, между прочим, тут очень даже ценятся, если только уметь ещё и слушать. Больше всего разговоры касались той реформы, которую мы с Васильевым собирались представить государю.

Именно так, МЫ, потому что Васильев не стал тянуть на себя одеяло. Сам настоял на том, что доклад императору мы делаем вместе, естественно, разделив направления и части доклада между собой. Подобный подход меня более чем устраивал, так как не лишал милости государя, между тем, я должен был казаться ведомым и тем, кто исполняет, может ведёт документооборот, но никак не сам решает о сути мероприятий в рамках реформирования российской финансовой системы. Много тут будет того, за что общество может невзлюбить. И негатив прольётся на Васильева, а не на Сперанского. Цинично? Да, и только так необходимо поступать, чтобы добиться максимального результата. Нельзя, чтобы привязанность даже к таким положительным людям, как Васильев, сковывала моё продвижение и становление.

Васильев был не только хорошо образованным человеком, но и имел явную предрасположенность к экономическим наукам. Всё, сказанное мной, весь тот более чем двухсотлетний опыт многих людей Алексей Иванович схватывал почти что налету. Недаром в будущем он должен был стать министром финансов, а в иной реальности Алексей Иванович содействовал началу финансовой реформы Сперанского. Реформы, во-многом похожей на ту, что в этой реальности предлагаю я, Михаил Михайлович Сперанский. Пожалуй, Васильев сейчас единственный в высшем эшелоне власти человек, который действительно понимает, что есть такое сложнейшая финансовая система в целом, как и имеет разумение, какой это зверь диковинный — финансы Российской империи.

— Михаил Михайлович, мне государем-императором обещан пост государственного казначея, он, впрочем, уже мой, указ я видел. И я бы хотел иметь вас своим товарищем [заместителем]. Обязан сказать, что осуществить моё предложение будет нелегко. Вы признались, что спрашивали обо мне. Я, как вам известно, имел отношение к Правительствующему Сенату и только полтора года тому назад покинул его. Между тем, имею немало приятелей, кои всё ещё в Сенате пребывают. Мне рассказали, как вы справно работали, и что за несомненным успехом в разборе накопившихся в Сенате дел стоите именно вы. Мало того, так и команду подобрали из молодых, дерзких, разумных, — Васильев смущал меня льстивыми речами.

Я не знал, что и отвечать. Стать заместителем, по сути, министра финансов — это же отлично. А на поверхности, так и вовсе великолепно, мечта, а не должность. Но это только с виду так, без рассмотрения нюансов, которых очень много.

Итак, по порядку. Первое, я всё равно остаюсь креатурой Куракиных. Мало того, что их клиент, так ещё и младший, но партнёр в уже набирающих обороты трёх бизнес-проектах. Это можно было оставаться партнёрами, если бы у меня сразу появилась большая власть и сила. А так Куракины пока очень нужны. Братьев уже осыпали милостями и ещё год, даже два, если брать аналогии из послезнания, продержат в фаворе.

Я не знал точно, что там было с Александром Борисовичем Куракиным, но знал, как Павел Петрович относился к своим ставленникам, играя ими в чехарду. Сменяемость чиновников была, ну, или будет, изрядной. Но не сейчас.

Второе, я не хочу попадать в зависимость от Вяземских. Они нынче несколько подрастеряли вес, но всё ещё сильный клан, да и владеют большими землями с людьми. Васильев сам признавался, что зависим от этого семейства и повязан с ними обязательствами.

Тут кроется весьма неприятная закавыка — Екатерина Андреевна Колыванова. Она такой актив клана, который отдавать своему, то есть тому, кто уже приближён и повязан с семейством, просто расточительство. Ну, зачем мне, Сперанскому, отдавать в жёны Катю, если можно через неё что-то поиметь от других политических союзов и семейств? Кстати, тут мне в голову залезла крамольная мысль, что Вяземские с удовольствием «продали» бы Катерину князю Александру Куракину, если бы тот захотел её взять.

Ну, а на другой чаше весов — быть заместителем, товарищем, будущего министра финансов, или нынешнего государственного казначея. Тут и не стоит много расписывать о том, насколько подобное перспективно. Мало того, должность минимум для статского советника. Такое назначение — не просто карьерная лестница с её ступеньками, подобное — ракета с реактивным двигателем, стремящаяся в космос.

Мне пришлось взять паузу и поразмышлять. Потому разговор продолжился только у кареты, в которую заканчивали запрягать четвёрку на удивление свежих лошадей. Повезло с конями необычайно, лишь второй раз за три дня пути получилось взять коней, успеть за всеми спешащими в Москву графами, да князьями с генералами, за чиновниками первых трёх позиций в Табеле о рангах.

— Я готов быть рядом с вами, Алексей Иванович, во всём. Но нынче я не могу… — я чуть замялся.

То, чем именно я мог бы объяснить свой отказ от такого пряника, как назначение заместителем государственного казначея, не так чтобы афишируется в обществе, но Васильев сам нашёл объяснение моему отказу.

— Михаил Михайлович, я не склонен настаивать, однако, решительно желал бы с вами поработать. И то, что вы не можете лишиться поддержки князей Куракиных, я понимаю, — Васильев улыбнулся. — Будь я полностью самостоятельной фигурой, то, да, в подобном стечении обстоятельств я не мог бы объяснить для себя ваш отказ, но так… Не хотите быть подле Вяземских? Считаете, что они нынче слабы?

— Нисколько. Вяземские были и останутся сильным родом, тем паче, что и душ с землёй у них более, чему тех же Куракиных, — я отзеркалил улыбку. — Что же мешает сделать меня временным товарищем государственного казначея? На один проект совместить мой пост главы департамента Уложения законодательства и секретаря генерал-прокурора? А после уже смотреть, как сложится. Есть у меня ещё одно поручение от его величества, касаемо русского уложения, фраппировать сие нет никакой возможности без попрания чести и нарушения обязательств верноподданного.

— Понимаю. И даже несколько восхищён. Пост моего помощника мог бы сразу поставить вас в Табели о рангах выше на одну или две ступени. Нынче вы коллежский советник, а можете стать в скорости действительным статским советником, минуя статского советника. Я, признаться, не могу навскидку и припомнить подобные случаи резкого взлёта, — Васильев продолжал манить меня чинами.

Да, такой взлёт — это прекрасно, я смогу быстрее реализовывать свои планы. Но… Сколько же привлеку к себе внимания со стороны вельмож? Кратно больше, чем сейчас. И так на меня не могут не смотреть, как на выскочку. И с каждым новым чином количество таких злых, завистливых взглядов будет увеличиваться в геометрической прогрессии. Нет, постепенно, но быстро нужно подыматься и при этом не забывать поддерживать приятельские отношения с иными людьми, тем же Васильевым, Аракчеевым. А получится жениться, так и Вяземских себе в опору заимею.

А пока мне нужны сюжеты, когда кто-то из завистников будет иметь возможность позлорадствовать. Быть рядом с финансовой реформой, но не получить за неё нового чина — это то самое лекарство для злопыхателей, чтобы не завидовали. Ну, а для меня — это реноме исполнителя, радеющего за дело, а не за себя. А своё я возьму после, не упущу.

Была ещё одна причина, почему я не хочу, чтобы моё имя сильно полоскали в связи с финансовой реформой. То, что я предлагаю ввести, далеко не для всех богатеев будет принято за норму. Не может реформирование в финансовой сфере был популярным мероприятием для большинства людей. Мало того, даже для меня многие новшества будут невыгодны. Но я иду на это. Если не удастся наладить систему финансов, то коэффициент моей полезности для императора резко снизится.

— Что ж, Михаил Михайлович, я попрошу государя пойти на такие решения, чтобы вас приписали ко мне на время. Смею надеяться, что государь внемлет моим доводам, — сказал Алексей Иванович Васильев и хотел было что-то добавить, но пришёл станционный смотритель и сообщил, что свежие лошади уже запряжены, и мы можем отправляться дальше, если не желаем только остаться на постой.

Мы и сами это видели, но вероятно смотритель рассчитывал, что в его ладони окажется звонкая монета за расторопность и вообще, что это его заслуга — свежие лошади. И монета-таки оказалась у него. И почему бы смотрителю не выполнять свою работу без всех этих подношений?

Мы не желали оставаться на станции. Мало того, нам придётся передвигаться и ночью, чтобы успеть в срок и несколько выиграть время. Дороги были, мягко сказать, никакие, потому приходилось то и дело вытягивать катеру из грязи. Благо Васильев предусмотрительно взял в дорогу две кареты и аж восемь сопровождающих, так что мне не приходилось выходить и толкать средство передвижения. Но время на такие работы нужно было учитывать также.

— Итак, господин Сперанский, ещё раз прошу вас объяснить мне неразумному, что даст нам покупка фунтов-стерлингов, ну, и крупные денежные вложения в некоторые банки? — Васильев спрашивал уже в третий раз, по сути, одно и тоже, но разными формулировками.

Ну, и что ему объяснять? То, что через два года случатся некоторые изменения в финансовой системе Англии, и появятся мелкие бумажные купюры, да так, что владельцы прежних денег, которые выпускались номиналом от двадцати до двух тысяч фунтов, смогут получить неплохие дивиденды при размене? Это случится уже потому, что Англия прекратит эмиссии, и курс фунта окажется не только стабильным, но и выигрышным. Англичане в ходе противостояния с революционной Францией так обеспокоятся своими финансами, что станут всеми силами их оберегать и сокращать денежную массу.

А ещё… Ротшильды. Они начинают свою финансовую экспансию и уже обзавелись агентами во всех финансово важных государствах.

— Мы обяжем англичан платить за наши товары частью фунтами, частью серебром, — говорил я.

— Обяжем? Государь-император уже подписал выгодные для Англии условия торгового договора. Как мы их обяжем? — выказал скепсис Васильев.

— «Обяжем» — не то слово. Прошу простить меня за неточность. Подданные английского короля сами будут рады платить бумагой за наши товары, сохраняя металл. И это будет вынужденной мерой сроком на полтора года, после оплата должна производиться только серебром или золотом, — сказал я и вновь задумался, как объяснить такие сроки и вообще подобные решения.

Я в прошлой жизни заканчивал ВУЗ с экономическим уклоном. Что такое русско-английская торговля в большинстве своём знаю. Знаю также и о том, что в 1797 году Англия запретит продавать драгоценные металлы за свои бумажные деньги. Эта мера на удивление не вызовет сильной инфляции, так как торговое сальдо Великобритании всё же оставалось хитрым решением островитян. Они не только сами торговали, но и были посредниками, контролируя до семидесяти процентов мировой морской торговли. Кроме того, они ещё и перехватывали торговые отношения, что ранее вела Франция.

Если успеть продать русские товары в этом году за английскую бумагу и закупить на Лондонской бирже серебро и золото, то таким манёвром Россия сможет начать формирование золотовалютного резерва. Остаток же английской бумаги можно хранить у себя. И делать это не только для того, чтобы иметь подушку финансовой безопасности, но и как инструмент давления на англичан.

Российская империя, если будет иметь достаточное количество английских фунтов, сможет в нужный момент обрушить финансы бриттов. Ну, а что касается покупки золота после запрета его продажи, так и на этом, в том числе, зарабатывали Ротшильды. Майер Амшель Ротшильд уже начинает работать. Он, используя связи семьи по всей Европе, вполне брал бумажные деньги в Англии, а за них мог выплатить золотом или серебром Прусским или Рейнских княжеств, а также Неаполя.

— И всё же это сложно, и государь может не пойти на такие решения, — очередная толика сомнений прозвучала от Алексея Ивановича Васильева.

— Не нужно государю рассказывать про частности, а я подготовлю обоснование. Мало прочего, так предложу вам переговорить с английским послом. Сэру Уитворду также не стоит знать все подробности, но вы сможете убедиться в реальности моих выводов, что англичане весьма благосклонно продадут нам свои бумаги с картинками, не подозревая, что мы эти картинки начнём менять в Англии на металл. Ну, и не следует сразу же располагать многими средствами. Можно, да и нужно, играть на Лондонской бирже иными лицами и начинать с малого, но не мешкая, — сказал я, причём, словил «дежавю».

Вот то же самое я говорил ещё, когда мы ехали под Новгородом. Понятно, что игра на бирже, тем более в государственном масштабе — это не просто новое, это небывалое дело, пахнувшее авантюризмом. Но нельзя этого не делать, в том числе скупая ценные бумаги. Дело в том, что сейчас английские текстильные фабрики резко потеряли в цене из-за кризиса перепроизводства. Однако, через три года, ближе к 1799 году, Великобританию ждут два явления, которые краткосрочно, но резко повысят стоимость текстильных производств, многие из которых уже выпустили акции.

Первое, это то, что Англия, пользуясь слабостью Испании и сближением этой страны к концу столетия с Францией, начнёт перехватывать торговлю в Латинской Америки, и туда поедет много английского сукна. Также англичане станут предлагать сукно иным своим союзникам в качестве помощи в антифранцузской коалиции.

Ну и второе, когда англичане начнут готовить сухопутную армию для противостояния с той же Францией, на пошив мундиров, как покажется фабрикантам, уйдёт много сукна, потому они начнут с удвоенной энергией работать. Вот тут, на пике, и продать все акции или предприятия, если получится их купить сейчас и по дешёвке. Продать, так как скоро, в 1800 году, наступит новый текстильный кризис, и стоимость как текстильной продукции, так и всех предприятий упадёт до ничтожной.

Для человека с сознанием будущего, как и с чётким пониманием процессов на основе послезнания, такая операция кажется несложной, и пренебрегать ею просто не рационально. А вот для современников… И это при том, что Васильев — самый прогрессивный финансист нынешней Российской империи.

Я мог бы подобное и сам осуществить, но в чуть меньших масштабах. Однако, цель моя не столько личное обогащение, сколько жить в стране, что не упустит возможностей, которые сулило начало XIX века. Ну, а в богатой стране я сумею жить в уютной роскоши.

— Ох и ополчатся же на нас имущие дворяне, — сетовал Васильев уже на подъезде к Москве, когда все мероприятия финансовой реформы были обговорены по нескольку раз.

— Не думаю, что слишком. Налог на крепостных не сильно обременителен, вместе с тем он даст прирост в казну до пятидесяти миллионов рублей. Ещё до двадцати миллионов принесут введённые откупные на винокуренные заводы. В сложении с сокращением расходов на содержание двора, иные траты, ревизии… — говорил я.

Кроме того, я предлагал ввести подоходный налог. Ещё нигде в мире его нет, но и зря. Мера, как показала история налогообложения, прогрессивная. Безусловно, для того, чтобы собирать подоходный налог со всех и с каждого, нужно ещё создать специальный орган, найти компетентных людей, выстроить систему контроля и много чего.

Нет, этого не будет. Подоходному налогу подвергнутся только податные люди, как и общины, купеческие, промысловые, иные доходные, прибыль которых превышает тысячу рублей. Таких податных людей немного, проконтролировать вполне по силам и без создания серьёзных структурных подразделений. И всего-то будет десять процентов от прибыли. В сущности, это выходят похожие деньги, что станут платить помещики за крепостных.

— Подоходный налог только по скромным расчётам принесёт до тридцати миллионов рублей, — отвечал я на немой вопрос.

— И создаст риск того, что внутренняя, впрочем, и иноземная торговля станет.

Вот же человек этот Алексей Иванович! И соглашается с моими доводами, и всё равно сомнений больше нужного. Реформатор должен быть лишь умеренно осторожным, иначе не стоит браться за какие-либо изменения. Между тем, обстоятельный доклад ляжет на стол императора уже на следующий день после коронации, будь на то воля государя.

Я так думаю, что тот, кто сжигал миллионы ассигнаций в саду у дворца, будет способен принять и более основательные, но сравнительно менее радикальные меры для улучшения финансовой системы России. Нечто похожее было в иной реальности принято тем же Сперанским. Тогда помещики чуточку возмущались, ещё больше ополчились на него, однако, приняли. Здесь я постольку-поскольку, так как не мне проводить реформу в жизнь, так что могу надеяться, что возмущение падёт на Васильева.

Вместе с тем, даже те меры, которые принимаются для стабилизации курса ассигнаций и устойчивости финансов, всё равно более чем временные. Нужно наращивать золотовалютные резервы, серебро, ну, и вводить кредитные банковские билеты, до того создавать Имперский банк по типу Центрального в будущем. Так что работы в этом направлении немало, но продолжать её можно только после стабилизации ситуации и взятия под чёткий контроль всех трат.

— Да, уж, Михаил Михайлович, не был бы я уверен в том, что вы смелый и честный человек, то подумал, что отказ занять пост товарища государственного казначея — это от желания не попасть под порицание общества, — сказал Васильев и потупил взор.

Эти слова можно было оценивать и как обвинение. Пусть и завуалированное, но оскорбление. Получалась своего рода проверка отношений. Я мог придраться и даже вызвать Васильева на дуэль, но не стал бы этого делать уже потому, что частично Алексей Иванович прав, и за все мои предложения отдуваться ему, я же только консультант, если по сути. Между тем, государь меня направил к Васильеву, значит тот, кто может одарить милостью, будет в курсе моего непосредственного участия в разработке реформы. Вот и получится, что я и рыбку съел и… при этом красиво выгляжу.

— Ваше Превосходительство, — всё же я показал норов и встал.

Конфликта не хочу, но и утираться тоже нельзя.

— Я не желал вас обидеть, господин Сперанский. Лишь посчитал, что мы достаточно откровенны, чтобы свои мысли скрывать и утаивать. Многое, что вы предложили, может отвернуть от меня общество. Но я осознаю это и принимаю с честью, — с достоинством проговорил Васильев.

Этот уже немолодой человек был готов получить вызов, однако, практически повинился.

— И вы простите меня, Алексей Иванович. Ох уж эти дороги! Злят неимоверно, оттого и раздражителен, — пошёл и я на попятную.

Я бы уже и поучаствовал в какой дуэли, пока Павел их жёстко не запретил. Такой пиар в обществе, на самом деле, многого стоит. Тот, кто бережёт свою честь, защищает её даже с угрозой смерти, удостоверяет, что честь и достоинство у него присутствуют. А вот это и есть одно из главных условий, чтобы быть признанным дворянином, а не лишь числиться им.

— Я подготовлю доклад. Если будет угодно, готов под ним подписаться. Думаю, что трёх дней мне будет предостаточно, — сказал я, ставя точку в теме разговора, как и в работе над реформой, что осуществлялась в пути из Петербурга в Москву.

Безусловно, так быстро понять, какие именно меры нужно принимать для улучшения финансовой системы Российской империи, невозможно, если не иметь в голове огромный, накопленный столетиями опыт. Так что те меры, что сейчас покажутся новаторскими, на самом деле уже как сотни раз применялись в разных стран, но в иной реальности.

Так что в саму Первопрестольную мы въезжали молча, несколько утомлённые обществом друг друга.

А между тем, Москва бурлила. Все ждали коронации императора, гуляний и того, как будет новый царь сорить монетами, раскидывая их по мере движения кортежа. А потом… Жаренные быки, бочки с медами и пивом, колбасы и хлеб. Зима не то чтобы голодной выдалась, не чета шестилетней давности с голодом. Но когда она была сытной? А тут должны накормить всех от пуза.

Оттого люди шли в Первопрестольную, дабы поесть вдоволь, а дворянство ехало, чтобы погулять на балах, узреть фейерверки, театрализованные представления. И даже то, что праздник Великой Пасхи будет завтра, и нужно бы его праздновать в семейном кругу и в своём храме, не смущало никого. С учётом Воскресенья Господня, милость нового царя должна и вовсе не знать границ и пределов.

Глава 12

Глава 12

Москва

3 апреля 1796 года

Павел Петрович прибыл в Москву всего за неделю до священнодействия. Возможно, для кого-то главным событием была бы Пасха, приходившаяся в этом году на 1 апреля, но для императора это, безусловно, его коронация. Для того, чтобы понять смысл, вкладываемый Павлом Петровичем в церемонию коронации, нужно сделать акцент на том, что это была ЕГО коронация и ничья иная. Даже возложение короны на супругу — это так, побочное, несущественное действие.

И, в отличие от иных предшественников императора, он считал, что венчание на царство — это касается только его, Павла Петровича, но остальные должны лишь узреть сей момент. Павел не собирался дарить людям праздник восхождения на престол нового государя. Он лишь хотел поставить всех подданных перед фактом, что это произошло.

Государь небезосновательно посчитал, что коронация во время празднования Воскресенья Христова будет способствовать в народе ассоциации с тем, что венчание на царство — есть священнодействие с глубоким сакральным смыслом. Он — помазанник Божий, его решения — это решения Бога.

По приезду в Москву государя встречали придворные не ниже третьего ранга, как дамы, так и их мужья. Вся эта когорта дворцовых обитателей приехала из Петербурга вместе с государем. Но так как положено государя встречать, то высшим чиновникам было предписано обогнать царские кареты и успеть облачиться в достойные, регламентированные самим императором наряды, словно все придворные жили в том самом Петровском дворце.

Павел Петрович не стал привлекать многих людей для своего собственного сопровождения и входил во дворец в компании двух старших сыновей, Александра и Константина. Будущая императрица заходила следом за супругом и даже сыновьями в сопровождении канцлера Российской империи графа Александра Андреевича Безбородко [здесь и далее описание коронации, приближённое к той, что была в РИ].

— Ваше Императорское Величество, — говорил каждый, мимо кого проходил государь.

Слова сливались в единый гомон, который провоцировал головную боль у Павла Петровича. Но император терпел, неизменно приподнимал каждую ногу, чеканя шаги, почти был на плацу. И вот лицо самодержца скривилось неприязненной гримасой.

— Граф, я не хочу, чтобы митрополит Платон здесь находился, — шепнул Павел Петрович на ухо Безбородко.

Ну, как шепнул? До уха канцлера Павел не дорос, да и не так, чтобы он тихо говорил. Слова были услышаны многими.

Павел Петрович первоначально взял с собой в поездку Новгородского митрополита Гавриила. Митрополита же Московского Платона Павел считал прихлебателем и потакателем прескверных выходок матушки Екатерины Алексеевны. Если он позволял ей столько греховного падения, а по слухам, так и благословил брак матушки с ненавистным Потёмкиным, то не имел права возлагать корону на государя.

— Коли не желаете, Ваше Величество, кабы я возложил корону на вас, то воля ваша. Погляжу, яко вас коронуют иные, — сказал митрополит Московский Платон, услышав, что именно Павел говорил канцлеру.

Павел Петрович хотел воспротивиться. Он зло посмотрел на Платона, задрав голову, тяжело подышал, но сдержался. Не стал император перечить одному из влиятельнейших иерархов русской православной церкви. Не то чтобы государь опасался Платона или даже порицания и вражды с церковью. Он просто воздержался от того, чтобы не омрачать важное мероприятие. Ну, и ещё не ушло окончательно из самодержца желание нравиться, в том числе и церкви.

Павел скрылся за очередными дверьми, и из придворных словно выдернули стержень. Многие сгорбились и осунулись, растеряв преизрядную толику своего аристократизма.

Третьего апреля в восемь часов утра Павел Петрович в сопровождении всё той же малой свиты из сыновей, жены и канцлера отправился в Успенский собор. Путь от дворца к собору был столь короткий, что почти уже венценосное семейство решило сделать небольшой крюк.

Павел был в мундире, высоких сапогах, и он шёл так, словно на параде, важно и чеканя шаг. На пороге собора Павла встречал митрополит Гавриил, который подал императору долматик [долматик — деталь литургического облачения клирика, а также деталь одежды византийских императоров]. Здесь же он получил скипетр и державу.

Когда Павел входил в собор, уже облачённый в долматик, в храме соревновались два вида громких звуков: с одной стороны, церковный хор уже вовсю распевал псалмы, с другой же — слышались возгласы возмущения, удивления шокированного высшего света Российской империи.

Люди подумали, что на императоре католическое одеяние. Лишь только приветствие митрополита Гавриила смущало и заставляло задумываться, что же вообще происходит. Только через пару минут по собравшимся в соборе вельможам стала расходиться информация, что император облачился в византийское одеяние. Свидетельством тому были и наплечные византийские бармы, которые тот же Гавриил надел на императора.

Коронация прошла без каких-либо особенностей, а после был обед. И здесь случилось то, что ещё долго будет обсуждаться и при дворе, и всеми дворянами, причём не только в России. Императорская фамилия сидела за столом под балдахином, и им подавались блюда. Если бы было всё именно так, как звучит, то ничего особенного. Однако, блюда подносили полковники в сопровождении кавалергардов. Когда полковник ставил блюдо на стол, кавалергарды брали на караул. Проходящим кавалергардам и полковникам все собравшиеся должны были отдавать приветствие, а дамы исполнять глубокий книксен. И всё это действие наблюдали приглашённые на коронацию придворные и иностранные послы.

Далеко не все поняли, что подобное мероприятие, когда император вкушает, а все смотрят на это, ничто иное, как отсылка к правилам французского дореволюционного дворцового этикета. Павел Петрович показывал, что всё революционное для него — зло, и что он станет тем, кто восстановит попранный порядок.

При этом больше никто не ел, все стояли на ногах, без возможности присесть, музыки также не было, как и не предполагался какой-либо бал или приём. Так что символизм церемонии не был оценён аристократией. И ранее в России не было таких правил, нет подобного уже и в Европе. Поэтому действия императора вызывали оторопь и неприятие.

— Велю волей своей императорской, яко помазанника Божьего, назначить графа Салтыкова Николая Ивановича фельдмаршалом и даровать ему поместье в Курляндии на более тысячу душ… — началась раздача милости.

Император «сорил» деньгами, поместьями, землями, домами в Петербурге. Даже его матушка Екатерина Алексеевна за раз и близко столько не даровала, как это делал император [Екатерина раздавала много поместий своим фаворитам, но Павел явно не отставал от матушки, раздав едва ли не больше лишь за четыре года правления].

Все резко было забыто, унижения, усталость. Пусть и на время, когда уже завтра будет переосмысление всего действия. В сию минуту не возмущало унижение полковников, пренебрежительное отношение со стороны императора. Началась невиданная лотерея. И каждый присутствующий вспоминал или языческую богиню Фортуну, или взывал к Господу Богу, чтобы и его также не обделили царской милостью. И они были услышаны, так как мало, кто был обделён.

Раздача милостей длилась долго. Император наслаждался реакцией и купался, как ему тогда казалось, во всеобщей любви верноподданных. Но всё заканчивается, закончились и раздачи милости. Императорское семейство поднялось из-за стола и удалилось спать. Время же подходило к вечеру, и коронация, как оказалось, не повод, чтобы нарушать распорядок дня.

А после приглашённые даже были благодарны государю, что тот не устраивал бал. Все были утомлены до изнеможения, а дамы то и дело падали в обмороки. Дело в том, что во дворце, где проходил обед императора с семьёй и последующая раздача милостей, не было ни одного места, где можно присесть. По приказу императора все стулья, диваны — всё было убрано. И подданным приходилось долго стоять, не имея возможности для отдыха. Так некогда делали французские вельможи, стояли у стола короля, но русская аристократия к таким резким переменам на французский дореволюционный образец не была готова ни физически, ни морально.

А ведь ещё всем было предписано явиться в одеждах старого образца. И дамы, уже отвыкшие от фижм и жесточайших корсетов, испытали немало трудностей, чтобы выдержать всю эту непонятную, затянувшуюся церемонию.

В российском обществе коронация вызвала неоднозначную реакцию. Те, кто получил большие милости, с трудом, но выискивали комплименты в защиту императора, другие же возмущались безрассудству и неуважению вольным дворянам. Хуже всего было простым людям, которые так и не дождались изобилия и красочных фейерверков.

*……………*………….*

Москва

4 апреля 1796 года

Мне не было особого дела до того, как происходит коронация. Не огорчился я и тому, что в Москве не было особых гуляний, если только не стихийные, которые возникали без участия властей. Люди, не дождавшись угощений, сами стали организовываться и пьянствовать.

А у меня была работа. Терять время никак нельзя, как и возможность доделать некоторые свои дела в Первопрестольной. Планов было громадьё, но получилось решить далеко не всё, что хотелось бы. Так, к примеру, господин Кулибин не возжелал приехать в Москву, а я ему писал письма, как казалось, убедительные.

Иван Петрович Кулибин сразу же после смерти Екатерины уехал в Нижний Новгород, а я не успел с ним переговорить в Петербурге. Я узнал, что у него были серьёзные проблемы в Академии Наук, но, пользуясь прямым вмешательством императрицы, его просто обходили стороной и при этом игнорировали. Ну, не могли многие светила науки смериться с мужиком-ремесленником, который чаще всего находит простые решения сложных задач и отбирает тем самым хлеб у иных людей от науки.

Вот я и стал писать вдогонку этому человеку, а он, нет, не отвечает. И у меня была, да и остаётся, дилемма: ехать в своё имение, вступать там в права и начинать развивать деревни или же навестить Кулибина. Нужен он мне, с его практичными мозгами и уже серьёзным опытом составления проектов. А ещё, как мне кажется, современники так и не смогли полностью оценить того человека, который жил и всё ещё живёт в одном с ними времени.

Кулибина зажали в сословные рамки, где ему сложно было прорываться через снобизм и неприятие. Само его существование противоречило системе академической науки. Особенно сложно было с тем, что всё иностранное считалось верным, и, если там такого нет, то это тупик, нам развивать сие непотребно. Нет складных конструкций мостов в Европе, так зачем они России? Нет оптического телеграфа? И не нужен он в России.

Я знал, понимал, что нужно Ивану Петровичу, и хотел это дать. Сейчас уже получилось бы и оклад изобретателю положить достойный, а не триста пятьдесят рублей в год, как нынче. Кулибину нужен свой Научно-Исследовательский институт, как бы он в этом времени не назывался. Уверен, если дать ему направление, финансирование, развязать руки, нанимать всех, кого он скажет, то результат будет. Ну, а я на то, чтобы направить чуточку в нужную сторону, чтобы отговорить от ненужно, как например, тратить время на создание «вечного двигателя».

Стоит только сказать о главных направлениях, в подготовке и реализации которых я рассчитывал на Ивана Петровича Кулибина. Первое, это пароходы. Из послезнания мне известно, что именно этот человек станет создателем первого механического плавательного средства. Оно не было оценено по достоинству и не пришло финансирование на создание большого корабля. Чиновники посчитали, что это сильно дорого, и труд бурлаков всяко выгоднее выходит.

Не знаю принципов, на которых это судно должно было двигаться, но в любом случае, при моих подсказках, не за горами можно увидеть пароходы Русско-Американский компании на Днепре, Волге, Лене, Енисее, и чем чёрт не шутит, так и на реке Сакраменто в Калифорнии. Мало того, изобретатель принимал участие в подготовке к спуску и строительству некоторых кораблей военного флота [водоход Кулибина использовал якоря для механического «подтягивания» корабля, но, что главное, он разработал систему водяных колёс в конструкции плавательного средства, так что оставалось только поставить паровой двигатель].

Второе направление — это телеграф. Кулибин уже его изобрёл и даже передал прототип в Академию Наук. И что наши бюрократы? Правильно, уже готовят изобретение для передачи в Кунсткамеру, как экспонат. Нет, видите ли, денег для реализации столь масштабного проекта. Они появятся после, когда французы начнут использовать оптический телеграф.

Вот правда! Неужели настолько не умеют считать? Даже приблизительные не расчёты, а прикидки касательно окупаемости оптического телеграфа от Петербурга в Москву, говорят, что это будет коммерчески выгодно. Пусть не сразу, но через года два все работы по созданию линии оптического телеграфа между двумя столицами окупятся и начнут приносить прибыль. И я даже не беру в расчёт такие важные моменты, как обмен информацией, которую также можно монетизировать. Или же не говорю про военные нужды. А сколько стоят те же лошади и услуги почтовых станций, используемые только для того, чтобы маленькая записка достигла адресата? А скорость?

Ну, и третье направление, которое без Кулибина будет сложно реализуемо, несмотря на то, что конструкция мне известна. Это ракеты. Именно так — оружие, способное при массовом использовании резко изменить характер любой битвы. Иван Петрович нынче главный составитель фейерверков, создатель многих потешных ракет. Мастер производит расчёты высоты, силы выстрелов, траектории.

Ракеты для этого времени не новшество, они уже используются больше сорока лет. Вопрос только в том, что сами по себе ракеты сильно уступают в точности и разрушительной силе артиллерии. Так и есть. Но англичане от чего-то позабыли, что именно некогда замедлило их продвижение в Мадрасе. Против островитян индусы применили ракеты и разогнали колонистов по всем окрестным кустам. Правда, на второй бой у местных уже ракет не осталось. Но можно же изготовить их тысячи!

А теперь представим себе ситуацию, когда на Бородинском поле в сторону вражины летят не сотни, а пара тысяч тех самых ракет. Нет, это не победа, но некоторое смятение в рядах французов и потеря ими в живой силе очевидны. А если партизанская война с использованием ракет? То-то.

Так что очень у меня сложный выбор: или Кулибин, или собственное поместье. И тут важно, что мне скажет Тарасов, также прибывший в Москву на торги, ну, и на совещание нашей сельскохозяйственной компании. Кстати, нужно бы уже озаботиться названием и оформлением юрлица.

Но сперва у меня была встреча, наверное, важнее, чем все остальные. Встреча, которая, вопреки попыткам взять себя в руки, заставляла трепетать и нервничать.

— Матушка, — сказал я и рухнул на колени.

Я целовал руки уже немолодой женщины с властным видом, что не каждая императрица имеет. Сперанский, многие эмоции которого я перенял, только так встречал свою мать, на коленях и целуя руки [в РИ истории подобное было до смерти матери Прасковьи Фёдоровны в 1801 году].

— Полноте, встань, Михайло! — строгим, но в то же время кажущимся нежным голосом повелела матушка.

Именно так, я воспринимал эту низенькую пожилую женщину, одетую в нарядную, но скорее крестьянскую одежду, как маму. Она мне, Надеждину, человеку из будущего, напоминала бабушку, такую же строгую, но неизменно любимую.

— Отвечай, сын, отчего ты писал, кабы я не ехала к тебе в Петерсбургу? — потребовала Прасковья Фёдоровна, когда я поднялся и отряхнул свои белые панталоны, измазанные из-за грязного пола в гостином дворе.

Мама остановилась в далеко не самом приличном месте. Экономила, наверное, деньги. Ну, и я сын нерадивый не додумался послать кого за ней, дабы сопроводили и сделали всё, чтобы матушка ни в чём не нуждалась. Я оправлял деньги в Черкутино отцу, но родители не привыкли жить на широкую ногу.

— Матушка, так я всё в разъездах, да в делах государевых. А Москва всяко ближе к Черкутино, чем столица, — оправдывался я.

Чувство вины накатывало на меня с небывалой мощью. Еле сдерживался от того, чтобы вновь не рухнуть на колени и молить о прощении. Женщина одна приехала в переполненную Москву, чтобы встретиться с сыном, а сын, имея немало возможностей, не озаботился создать своей матери должную встречу и комфорт. Некоторое оправдание у меня есть. О том, что мать прибудет в Москву, и где она должна остановиться, письмо мне пришло уже перед отбытием в Первопрестольную. Я просто не смог бы быстро всё переиграть. Это не взять мобильный телефон и позвонить, тут всё работает иначе.

— Матушка, прошу Вас проследовать за мной в дом, что я снял в Москве! — сказал я, пряча глаза от стыда.

Возможно, я смог бы взять себя под контроль, успокоиться и не фонтанировать эмоциями, но не делал это сознательно. Нельзя было, чтобы матушка стала сомневаться в собственном сыне. Она жена священника и мало ли, захочет ещё бесов каких выгонять из сына. И возьмёт, да и выгонит!..

— Ну, добре, вези! Опосля говорить станем! — потребовала Прасковья Фёдоровна, и я самолично отправился в неказистую комнатку за небогатым багажом матери.

Я снял не дом, скорее большую квартиру в доме, который был разделён на три неравноценные части. Самая богато обставленная часть из пяти комнат занималась мной и Агафьей, которую я взял с собой, чтобы она устроила быт и… Ну, и остальное.

— Польстился, сын, на тельца золотого? — спросила матушка, осматривая богатое убранство меблированной квартиры.

Я не стал говорить, что в моём доме в Петербурге ещё богаче всё выглядит. Там сейчас хозяйничает французское семейство Милле, так как вернувшийся отец не пожелал жить без дочери, якобы соглашаясь с тем, что та уже содержанка.

— Служу государю, получил от него поместье и чин, матушка, нынче нельзя мне иначе. Но я помню, кто я, и порой сплю на лавке без перин и одеял, — соврал я [в РИ Сперанский так периодически поступал].

— Батюшка наш осерчал вельми, когда прознал, что тебе сан предлагали, сам митрополит Новгородский Гавриил говорил с тобой. А ты отказал, — говорила матушка, но в её словах я больше прочёл некоторое осуждение отца, что тот решил гневаться на нерадивого сына.

— Я Господа Бога не отринул, матушка, в церковь хожу, жертвую много на строительство храмов. Но польза моя для державы нашей и государя, смею надеяться, превеликая, — отвечал я.

— Иным ты стал, Михайло, — вдруг сказала Прасковья Фёдоровна и пристально посмотрела на меня. — В глазах огонь горит. И не пойму я, чьё сие пламя: от Бога, али от Лукавого.

— Зла людям не чиню, матушка, а все мои деяния на благо православной нашей державы, — отвечал я, с трудом подавив смятение.

— А девицу эту гони от себя! Негоже сие. Глядит на тебя, словно… Прости Господи, — мама перекрестилась.

Это да, даже я заметил, как смотрит на меня Агафья, словно я её… Нет, не вещь, но муж. Да, именно муж, который залез под каблук и должен оттуда со всем соглашаться. Я стал реже уделять время, по сути, служанке, а она теперь обиды показывает. Вот ещё не решил: гнать её или пока ещё подержать подле себя. И откуда всё берётся? Была же ещё недавно девушкой, такой податливой, со всем соглашалась, понимала и принимала правила. Нет, не хочу быть столбовой дворянкой, а хочу быть владычицей морскою! [отсылка к сказке А. С. Пушкина «О рыбаке и рыбке»]

— Ты с батюшкой нашим помирися! Он любит тебя, поймёт всё, — попросила матушка.

— Так я и не ссорился с ним, матушка. Я чту отца своего и желаю ему добра. Как он, не хворает? — говорил я, уже предположив, что сделаю для своих родителей.

— Прихворал, то есть. Мается он. Приход наш оскудел вельми. Нет людей. И свечей не купить, да и самим прокормиться сложно, — сказала мама.

И я предложил. Отчего же опытному и, как я знал, грамотному, даже мудрому священнику не переехать ко мне в поместье? Да, там есть один священник, как я узнал, скорее даже дьячок. А приход получится немалый. Тем более, как я узнавал, есть поблизости деревни, которые пока в государственной собственности, и я мог бы их выкупить. Так что паствы, чтобы её окормлять, более чем хватит.

— Дозволишь ли, матушка, оставить тебя? Дела государевы не ждут, нужно ещё работать, — сказал я.

Необходимо уже спешить, опаздываю, много времени провёл с мамой. Но скажи Прасковья Фёдоровна, чтобы я остался подле неё и никуда не шёл, то пришлось бы послушаться. Между тем, меня ждёт Тарасов, уже как две недели ждёт.

Мать неохотно, но отпустила, одарив напоследок вновь тем самым изучающим взглядом.

Николай Игнатьевич Тарасов, как мне было известно, находился в Москве уже более двух недель. Тут он заказывал плуги, лопаты, косы и ждал, пока их сладят. Поместье Гаврилы Романовича Державина требовало сильных вложений, как и существенной модернизации, вот и крутился Тарасов, чтобы успеть полностью подготовиться в сезону.

Николай уже обзавёлся командой, где кроме нескольких белокуракинцев обосновались ещё пять человек, в том числе из деревень Державина. Этих крепостных я буду просить у Державина выкупить. Как писал Тарасов, он следует моему совету и подбирает грамотных и ушлых людей, работая с ними и не ленясь объяснять им выгоды от новшеств в сельском хозяйстве.

— Михаил Михайлович! — искренне обрадовался мне Тарасов.

Искренность чувствовалась и в том, что этот человек, несколько набравший в весе, обнял меня так, что я думал, кости затрещат. А я, на секундочку, уже не тот сдыхлик, что был сразу после попадания в это время.

— Выпьем? У меня есть зелёная водка. Взял на угощение и пробу, — сказал Тарасов и, словно подросток, импульсивно рванул вглубь своей квартиры.

Бывший приказчик Белокуракино преобразился. Это уже знающий себе цену человек. Вернее, не так, он и ранее понимал, что не глуп. Нынче же он оказался носителем знаний, которые другими просто не воспринимаются или недоступны. Так что, да, есть отчего нос держать по ветру.

— Нет, пить не будем. Хотя… Немного попробовать нужно, — всё же решил я не пьянствовать, а сравнить вкусы.

Абсент я в прошлой жизни пил, несмотря на то, что продукт такой в магазинах не продавался. Не скажу, что полынный напиток мне нравился, я вообще предпочитал ром, но о качестве продукта понятие имею.

Что сказать? Не такой напиток дали мне на пробу, но рядом с тем, что должно быть. Может мяты тут слишком много… Главное, это иное — такое будут покупать в Европе, точно будут. Через лет двадцать-тридцать абсент станет очень популярным напитком во всей Европе. Швейцария, между прочим, в иной реальности зарабатывала на абсенте немалые деньги, в государственном масштабе. Теперь попробую зарабатывать я. Ещё бы заказать красивые и оригинальные бутылки на стекольном заводе и разливать уже готовый привезённый из подконтрольных поместий продукт в самом Петербурге.

— То, что нужно, но мяты меньше добавляй! — сказал я, указывая на зелёную жидкость в стеклянном бутыле.

— Скажите, господин Сперански…

— Давай наедине обращаться на «ты». Не поверишь, как порой не хватает простого общения, — перебил я Тарасова. — А если хочешь спросить, зачем я всё же тебя вызвал, так понятно же…

— Михаил Михайлович, нельзя же так! — видимо, Тарасов догадался о причинах вызова. — Ты же не даёшь основательно работать. У меня нынче задача: наладить всё в имении Гаврилы Романовича Державина. Куда же мне ещё и в твоё поместье?

— А ты, Николай, не сокрушайся. Мне семена нужны, часть плугов, кос, ну, и два твоих помощника. Сам занимайся остальным. Деньги нужны очень сильно, а большое поместье приносит лишь пятнадцать тысяч рублей, непорядок, — я говорил, а Тарасов только крутил головой в отрицании. — Шею так себе скрутишь.

— Скажи, ну почему нельзя ко всему основательно подходить? Нельзя везде успеть! Вот выполню обязательства перед Державиным, на следующий год и твоё имение подготовим, — продолжать сопротивляться Тарасов, но уже без огонька, а с пониманием, что никуда он не денется.

Да я и сам понимал, что всё это сложно, слишком быстро. Мало того, это я ещё не предоставил предложения по покупке волов, круп и солонины. И Тарасова буду вынуждать, в том числе и волей Алексея Борисовича Куракина, продавать необходимое. Для Военторга нужно много продуктов и прежде всего покупать их планируется в подконтрольных поместьях, в том числе и Державина.

Я планировал использовать опыт Наполеона, который ещё и не догадывается о том, что у него есть тот самый «опыт». Французский император был не только великим полководцем, он был гроссмейстером манёвров и логистики… Пока не пришёл на просторы Российской империи.

Так вот, я собирался послать в Белокуракино чертежи большой повозки, ну, или фургона, который должен двигаться посредством двух волов и быть наполненным всем необходимым для кормления роты солдат в течении минимум недели. Вот такие фургоны и нужно гнать на Кавказ, где их купит Суворов. Обязательно купит. С кем бы я не разговаривал, все утверждают, что в этом времени немалую долю снабжения армии собирают в местах боёв. Для этого есть полковая казна, дивизионная, армейская. Ну, и разного рода маркитанты снуют вокруг армий. Или у местных крестьян закупается провизия.

Так что деньги будут и от того, что Суворов не замедлит со взятием и частичным ограблением городов, а вот прокормиться всё равно окажется нелегко. И тут… Военторг с фургонами — самое то и к месту. Взял, зарезал вола, приготовил кашу из круп, что везлись в фургоне, все сыты, все довольны, а фургон запрягается лошадьми и отправляется на условную базу в Моздок. И не пустой, а с товаром.

— Я отправлю в твоё поместье Авсея. Он молод, но потому и взял к себе, что учится быстро, уже разумение имеет, что к чему, и даже чертил завод сахарный с нарезкой свёклы, печами для выпаривания сока и окрашивания известью, — хвалился Тарасов.

— Я же говорил, чтобы про такой способ добычи сахара молчали! — вдруг взъярился я.

— Авсей, он свой и клятву давал. Парень порывался с тобой встретиться. Говорил, что сахар у него вышел, вот только долго его производить и сложно, — говорил Николай, не отреагировав на мой эмоциональный всплеск.

Сахар… Рановато, как мне кажется. Нужно бы сперва вывести действительно сахарную свёклу. Но если получается производить, то это хорошо. Учитывая международную обстановку, тростниковый сахар с Карибского моря и Мексиканского залива уже сильно подорожал и продолжит это делать в ближайшие годы. А ещё сахар можно продавать в Китае, задорого. Так что пусть экспериментирует, а я всё же пообщаюсь с Кулибиным и уверен, изобретатель поможет и в этом.

— Николай, скажи, как ты исполнил то, о чём я тебя просил? Как удалось уговорить корчмарей? — спрашивал я.

— Так обошёл их, да предложил. Сказал, что постой в Петербурге для них будет бесплатным, а после и дельное предложение поступит. Тут у многих имеются дела в столице. Кому за селёдкой ехать, иным за английским фарфором или ещё за чем. А так и постой бесплатный и ещё покормят, — Тарасов усмехнулся.

Действительно, на халяву и уксус сладкий. Пусть едут. Через три месяца я планирую открывать первое своё заведение общепита. Уже будут подготовлены повара, заготовлены продукты. Андриян Дмитриевич Захаров, тот самый, брат химика Якова Дмитриевича, уже перестроил здание постоялого двора, что я выкупил ещё в прошлом году. Пока ремонт поверхностный, но уже есть проект отличного здания элитного ресторана, к строительству которого Андриан приступит сразу же, как только у меня появятся деньги для начала строительства.

Так вот, я решил устроить презентацию для всех хозяев трактиров, до которых только смогу дотянуться. Вот и московских привлекаем. Условия просты: обучение их поваров в нашей школе, либо уже направление готовых специалистов, наши поставки продуктов, консультации по правилам подачи блюд и работы половых. Ну, а за всё это я потребую лишь двадцать процентов от прибыли.

Понятно, что многие не захотят работать на таких, казалось бы, грабительских условиях. Сейчас не станут. А вот когда увидят успех тех предприятий, которые будут со мной сотрудничать, согласятся на франшизу. Тем более, что многих предпринимателей в сфере общепита будут преследовать неприятности разного толка.

По средним подсчётам, только за моё участие в десяти процентах питейных заведений Петербурга и Москвы я получу более ста тысяч рублей в год. И эта сумма будет расти. Ну, а сто тысяч — это два, или около того, фрегата, пусть и без пушек. Всё равно оцениваю успех кораблями, не уйти мне от этого. Море зовёт!

Глава 13

Глава 13

Имение Надеждово

12 июня 1796 год

Я не знаю, по какому принципу его величеством было определено, что именно мне даровать, но имение находилось в шикарном месте. Тут было всё хорошо: река Северный Донец, вполне полноводная и с немалым количеством ручьёв и заводей; рыба водится, так говорят; лес имеется смешанный с некоторым преобладанием лиственных деревьев. Именно так, тут, у меня в поместье, был лес. Буквально чуть южнее и всё, там либо очень редкая на растительность лесостепь или вовсе начинаются степные просторы.

И это не основное, а земля — вот главное богатство. Чернозём жирный, основательный. И то, что тут уже было более пятисот крестьян, говорило о том, что часть земли разработана. Часть, это потому, что леса немало, заливные луга, ну, и целины хватало. Работай, развивайся! Всё для этого есть. Всё, если бы не люди, начальствующие в поместье, пока хозяин не появился.

— Свинья! — кричал я на немецком языке, который знал чуть хуже, чем французский, но изъяснялся прилично. — Ты сколько же денег украл?

— Господин Сперанский, я у вас ничего не крал, — пытался сопротивляться Шницель. — Всё вложено в имение.

Ну, это я так его сразу Шницелем обозвал, а так управляющего звали Густав Штицель. На самом деле это был швед, который переехал в Россию ещё с родителями в начале правления Екатерины Великой, когда заработала специальная программа для немцев-переселенцев. Управляющий свободно разговаривал на русском языке, который стал уже родным, но мне не хотелось, чтобы ещё кто-то слышал от меня подлые ругательства.

Хотя, многие прекрасно понимали, что происходит. Их всесильного приказчика, который возомнил себя пупом Земли, лупасит хозяин. Наверное, сейчас по всем крестьянским семьям разойдётся новость о неадекватном помещике, который кроме как силой, решать проблемы не может.

Ничего, Серафим Хилый должен рассказать обо мне, когда признает в своём постояльце барина. И этот рукастый и небедный крестьянин, который, как оказалось, тайком брал на постой некоторых странников, спешащих в Белгород или Волчанск, знает, что я и дрова поколоть рад, ну, и побегать, брёвна потягать, даже на земельке соху потягать за радость. А ещё за постой в три дня заплатил немыслимые деньги — рубль серебром. Чем не положительный человек?

Я решил хитро подойти к процессу вхождения в права собственности. Оставив большинство своих вещей, купленный инвентарь, а также распорядившись, чтобы разместили сорок коров, за покупкой которых в Орёл отправился Авсей, я поехал в поместье.

На подъезде меня встретила охрана, чему я безмерно радовался, но до тех пор, пока с меня не стребовали полтину за проезд. Буянить и противиться пятёрке на вид неслабых мужчин я не стал. Хотелось бы узнать все подводные камни, что раскидали вокруг. Ну, а уже позже прикрывать бандитскую вольницу.

Единственным, кто меня, по легенде простого странника, принял на постой, оказался Серафим, он же и стал главным источником информации о ситуации, что творилась вокруг. И всё было таким интересным, что уже к вечеру первого дня тайного пребывания в своём же поместье мне хотелось крови.

На самом деле тут не одно имение. То, что мне досталось — это объединённые три поместья в четыре деревни с большими просторами, частью реки, озером, лесом. Так вышло, что два соседа-офицера, не успев войти в права своих земель, уже погибли при взятии Измаила, ну, или где-то в тех краях. Оба были молодыми и получили от императрицы Екатерины Алексеевны поместья за какой-то совместный подвиг. Женаты они не были, тут вообще мужчины женятся чуть ли не в преклонном возрасте, вот и отошли земли вновь к государству. Одно имение, самое большое, первоначально было государственным и тут, чему я уже несколько удивился, имелась практика аренды земли свободными крестьянами, среди которых три немецких семьи и две сербские.

Заправлял всем тот самый Шницель, распространявший свою власть посредством бандитской деятельности охраны, которая в понимании крестьян являлась ничем иным, как оккупантами. Чем-то сродни опричникам, рэкетирам, разбойникам с большой дороги. Короче — казаки в период становления казачьего субэтноса.

Богатейшие земли с большими возможностями давали только пятнадцать тысяч дохода не только потому, что безбожно воровали Шницель с компанией, а ещё из-за того, что занимались украшательством. Бич практичного землепользования заключался ещё и в том, что вместо того, чтобы создать производство, многие помещики занимались украшением и наведением внешнего лоска в своих имениях. Уже одна скульптурная композиция может стоить соразмерно оборудованию нормальной сельской кузницы.

В поместье, как я понял из рассказов, а после увидел, были скульптуры, парковая зона, несколько беседок в классическом стиле. Добротного дворца не было, а это всё было. Вероятно, я просто несовременный человек, но как по мне, важнее сделать имение сверхприбыльным, а уже после думать о внешнем лоске. Но есть иное, чем моё, мнение — это украшать ограниченную территорию даже в кредит.

— Урожай в прошлом году превысил по стоимости семнадцать тысяч рублей, а ещё арендаторы платят, есть винокуренный заводик, который работает из рук вон плохо, но приносит доход. Вот я и спрашиваю тебя, немец, где деньги? — я уже перестал бить Густава Штицеля.

Управляющий лежал с разбитым лицом и, возможно, со сломанной рукой. Порезвился я на славу. Но такой наглости, при этом неприкрытой, я ещё не видел. В этой жизни не видел, в прошлой случалось всякое.

Если Тарасов воровал столь грамотно, что пришлось серьёзно потрудиться, дабы этот факт обнаружить, то тут даже бумаги не были справлены и подготовлены к ревизии. Там цифры гуляли, как пьяные наполеоновские солдаты в горящей Москве. Маслобойни две штуки должно быть, нет ни одной. Ветряных мельницы две, одна только стоит, но не работает.

— Ваше благород… — попытался встрять в разговор начальник охраны, которого все зовут Катом, но это явно прозвище, полученное от крестьян.

И, судя по всему, этот Кат, то есть по смыслу мучитель, палач — главная опора для управляющего. Гнездо бандитов, малина.

— Я превосходительство! А ты кто? Почему твои люди берут мзду за проезд через моё имение? А я-то думал, зачем объезжать эти земли, хотя напрямую из Белгорода к Славянску и Харькову лучше здесь проехать, — сокрушался я, думая, что же делать с этой так называемой «охраной».

Не получится ли так, что меня сейчас могут прибить? Если пережму, то могут решиться. Да и все ли тут полные отморозки? Я знаю, что даже явный беспредельщик способен стать неплохим воином или ревностным служакой. Многое зависит от мотивации, ну, и от командира. Силу понимают? Что ж. Пора бы и размяться.

— Ты, — указал я пальцем на Ката. — Выказываешь мне неуважение. Сидишь в моём присутствии в седле. Тут всё мое, так государь даровал. В Белгород уже отправился мой человек, и скоро тут будет рота солдат. Но я заставлю себя уважать и так. Слезай с коня!

Последнее я прокричал и скинул с себя камзол. Это, конечно, не рационально, но и я был на взводе и сдерживать свои эмоции не хотел.

— Мы вольныя люди, и не гоже… — начал было говорить слезший с коня Кат, но я его перебил.

— На кулаках, без оружия! Коли одолеешь, то отпущу с миром, и ничего вы мне не должны, иначе я либо сдам тебя губернатору, либо службу придумаю, — сказал я таким тоном, что противиться — это уже бунтовать.

Сказанное про солдат из Белгорода по любому остудит пыл. Кто его знает, когда я послал за служивыми? Может уже через час в имение войдут солдаты и сразу же наведут порядок.

Медлить я не стал. Удар ногой в живот, сразу же шаг вперёд, перехватываю руку, кидаю через бедро.

— Встать! Бейся! — кричал я.

Кат встал, рыча от злости. Нет, с этим мне не по пути. Потому работаю таким образом, чтобы остальные из охраны, а насколько я понял, там не все гады, прониклись ситуацией. Часто нужно подорвать авторитет лидера, чтобы те, кто ранее страшился его, увидели возможность переломить положение.

Нравятся мне местные бойцы, если только они в противниках. Ну, зачем же так размахиваться? Да, удар может получиться нокаутирующим, но он даёт опытному бойцу простор и время для манёвра. Я вновь резко сближаюсь и бью Ката головой в нос. Рука охранника ещё летит в то место, где я только что стоял, а владелец конечности уже как минимум в нокдауне. А потом, когда Кат потерял ориентацию в пространстве, я просто стал эффектно его бить, закончив избиение кинематографической «вертушкой», порвав при этом свои панталоны.

— Взять его под стражу! — скомандовал я и посмотрел за реакцией ещё семерых охранников.

Трое уже спешились, они и пошли в сторону бывшего главаря шайки. Остальные остались в седле. Я же медленно подошёл к коню Ката. Здесь всё моё, кони также. Так в бумагах записано и многого, чему положено быть, нет в наличии. Так что ничего я отдавать не стану. Я подошёл к коню и резко вытащил из подсумок на седле один, после второй пистоль. Должны быть заряжены, но… «Тыщ» — прозвучал выстрел в воздух одного из пистолей. Заряжены, значит один пистолет у меня есть.

— Мне повторять нужно? — спросил я у оставшихся в сёдлах охранников и направил на одного из них второй пистолет.

Один из бандитов резко рванул своего, то есть моего, коня и попытался скрыться. «Тыщ» — выстрелил я.

— Сука… — не смог сдержаться.

Я стрелял в коня, и тот подмял под себя всадника. Но теперь минус один крайне неплохой конь. Вырвал пистолет из подсумка ещё одного бандита и вновь потребовал:

— Следующий выстрел в голову. И у кого есть семьи, всех на каторгу зашлю, хоть бы и детей малых. Слезли, курвы, с коней! Руки за голову и на колени! — я орал и всячески изображал истерику.

А ещё показались мужики с деревянными вилами, да оглоблями. Надеюсь, пришли мне на выручку, а не этим вот бандитам в помощь.

— Как звать? — спрашивал я одного из охранников, которые ранее послушались моего приказа.

— Остапкой кличут, я из вольных, сын солдатский, да батьку убили. Вот я и прибился. Ваше превосходительство, я же ничего. Это они, ну, и я, но все так, вот я… — терялся в показаниях парень лет до двадцати, не старше.

— Связать этих! — прервал я сложно понимаемую тираду про «я, меня все, я, вот так, я».

Ну, а после помогли и селяне. Они уже своим присутствием охладили весь пыл у бывших охранников. И пока все были в замешательстве, я разоружал бандитов, да и тех, кто послушался приказа, на всякий случай. И такое вооружение также стоило немалых денег, и непонятно, на кого они тут войной ходить собрались. Только семь пистолетов, да ещё у каждого не самое плохое белое оружие.

Подобное знакомство со своими же людьми у меня произошло неделю назад, а после жизнь стала казаться санаторием. Речка, рыбалка, приятное времяпровождение в баньке и не только, с Агафьей, которая вновь пытается показать мне, что её бес попутал, что своё место девка понимает хорошо. Ну, и работа, тренировки. Однако, я соскучился по хорошим физическим нагрузкам на свежем воздухе.

Ещё раньше отправил целую делегацию в Белокуракино. Оказывается, имение Алексея Борисовича, которое поменьше моего, расположено всего-то в дне, ну, или чуть больше, пути на лошадях на юго-запад. Оттуда были привезены более ста ульев, и сын Осипа прибыл для того, кабы помогать осваивать пчеловодство. Старосты деревень поехали перенимать опыт и смотреть, как всё устроено в Белокуракино.

Ещё через день прибыли Карп Милентьевич с подростками, которые всё ещё оставались в Белокуракино. Да, теперь я забираю этих ребят. Откормленные, набравшие мышечную массу, на вид они были физически сильными и казались выносливыми.

Ребята не стали супербойцами, но заряжать пистолеты и ружья умели, саблей худо-бедно, но махали, с ножами управлялись лучше всего, видимо, такие навыки были получены подростками раньше. Обучились читать и писать. Скромненько, да и некоторые из них уже были обучены грамоте, но дальнейшее образование можно давать.

Всё хорошо, дальше лишь радужные перспективы выращивать или бойцов, или помощников себе в делах, кто будет прикрывать моё имя в не совсем приветствуемых в обществе делах. Но, как оказалось, не для всех такая перспектива актуальна.

— Карп! — кричал я, когда узнал о происшествии с моими, казалось, подростками. — Ты куда смотрел?

— Ну, а как уследишь-то? — понурив голову, оправдывался командир охраны в Белокуракино.

Я и сам понимал, что никак, но… Это же дети! Одна девчонка была беременна. Ей тринадцать лет, папаше столько же. И что мне с этим делать? Церковь не запрещает жениться и в таком возрасте, так что…

— Вот и будешь теперь, Карп Милентьевич, главным сватом для них, или кто там на свадьбах. Готовьтесь все, гулять станем! — сказал я и увидел даже радостные проявления на лицах «провинившихся».

Сам виноват, нужно было и такой вариант развития событий предусмотреть.

— Ты, Груша, будешь нынче учиться хозяйство вести, да чтобы про коммерцию всё, что дам, читала и учила, — сказал я девушке, потом обратился к парню. — Тебе работать за двоих. Коли станешь лучшим во всём, будет и твоя жена с дитём, как сыр в масле кататься и нужды не знать, ну, а если лениться начнёшь, так всех прогоню, без сомнений.

Два дня, когда изнурял и себя, и подростков, и людей Карпа тренировками, прозванный мной Русланом, тот самый малолетний папаша действительно старался за двоих. Так что поселил я пока Грушу в один из домов в ближайшей деревне, да заплатил хозяйке той хаты за постой. Поживёт тут, в спокойствии, после родит и на следующий только год можно забрать её. Не нужно, чтобы беременная отправлялась в долгое путешествие.

А имена я подросткам сам давал. Вот теперь они, кто Груша, кто Руслан, есть Артур, Вероника, ну, и другие. У них вообще, по моей концепции, произошло перерождение. Те прежние дети умерли, на смену им пришли иные люди, которые будут чего-то, но добиваться в жизни в зависимости от своих предрасположенностей. Уже сейчас вижу только трёх потенциальных бойцов, двух парней, которые в будущем могли бы давать первые тренировки, но их характера не хватит на то, чтобы быть воинами.

— Не так! — прервал я тренировку. — Человек подымет крик и всё, вы покойники. Убирать часовых нужно беззвучно.

Вновь упражнения и демонстрация. Сегодня уже как второй час «убираем часовых». До того была силовая тренировка и стрельба, так что устали ребята, делают ошибки. А лучше вот так, в стрессовой ситуации, когда от усталости руки дрожат. Если научатся качественно работать в усталом состоянии, то и в других условиях смогут.

У меня оставалось не более трёх дней из того, что я могу себе позволить пробыть в… Надеждово. Всё-таки я так решил назвать своё поместье. Ещё до общения с мамой хотел назвать Сперанское. Однако, сейчас могу предположить, насколько мой папенька будет недоволен подобному. Тщеславие, скажет он, — порок, с коим бороться нужно. Одну деревню я назвал Васильевкой в честь фамилии Васильева, пусть отец тогда разбирается со своим тщеславием. Ещё одну деревню обозвал Катерининской, это в честь будущей моей супруги. Ну, а не получится жениться на Катеньке Калывановой-Вяземской, так недолга и переименовать деревушку. Не даром же я хозяин этих земель.

Пока я упражнялся и совершенствовал свои бойцовские навыки, Авсей мотался по всем закоулкам моего поместья. Уже разработаны дополнительно более двухсот десятин земли. Скупленные, где только можно, для Военторга волы были нам в помощь. Такой чернозём не брали даже два запряжённых добрых коня, особенно, если плуги были глубокой вспашки.

Так что Военторг мне уже лично кое-чем помог. Вот теперь жду из Белокуракино от Осипа восемь фургонов. После в Астрахань их погонит Карп, для чего уже наняты дополнительно три десятка черноморских казаков. По дороге Карпу следует продолжить закупки волов и провизии. В Астрахани же должен находиться Александр Борисович Куракин, который поехал принимать своё хозяйство в виде рыболовных промыслов.

Многое получается благодаря этим рыболовным промыслам. Государь решился на то, чтобы отпустить своего вице-канцлера на три месяца только благодаря им. Да, и Астрахань вполне себе логистический центр, в котором можно запастись провизией и отправиться в сторону Кавказа.

Так что вроде бы всё худо-бедно, но получается, пусть и масштабы пока очень скромные. И деньги есть на то, чтобы вложиться, у тех же Куракиных. Но не так, чтобы много существует возможностей для закупки продовольствия. А самое сложное — это люди. Их не хватает, и вопрос с кадрами будет ещё очень долго актуален.

— Барин, барин! — кричал издали малец лет восьми, сын одного из старост. — Барин, до вас приехали.

— Продолжайте без меня! — сказал я, направляясь в сторону упорно взбирающегося на взгорок сына старосты Алёшки.

Тренировку мы проводили на прекрасной площадке одного из немногих близлежащих холмов. Здесь мягкий песок, так что отрабатывать приёмы и повалять друг друга самое то. Тем более, рядом в ста метрах отличная заводь от Северного Донца, и она даже не сильно заросшая водорослями, купаться можно.

— Ну, Лёша-Алёша-Алексей, чего кричишь? — спросил я, спускаясь с возвышенности.

— Так енто, батька послал. Баре приехали в усадьбу. Столоваться, видать, да на постой. Прознали, стало быть, что барин наш прибыли, — тоном знающего жизнь мудреца рассказывал озорной парнишка.

Озорной, да ещё и весьма способный. Лучший ученик приходской школы. Ох, прибудет мой папенька, да найму ещё пару учителей, так и вовсе добрую школу сладим. Это важнее, чем строить дворец. Может в этом будет часть решения проблемы кадров. Вот только перспектива далёкая, а люди нужны уже сейчас.

Что же касается тех, кто столоваться приехал, то я очень надеялся, что сия участь меня минет, но не миновала. Это такое вот проявление дворянской культуры, по принципу, как в советском мультике про Маугли: ты и я одной крови. Когда дворянские семьи переезжают из пункта А в пункт Б, они обязательно заезжают, ну, или не обязательно, но часто, к тем помещикам, чьи имения находятся по дороге. Это своего рода отсылка к принципам «открытых обедов» в больших городах. Как на обеды можно прийти в любой дом и откушать в приятной компании, так и здесь можно заехать в любое поместье, поиметь приятный разговор с образованным человеком, а также обед, ужин, завтрак, кровать. Короче, своего рода олл-инклюзив. Откажешь таким гостям, так прослывёшь на всю округу, а то и дальше, снобом, скрягой. Для меня, как поповского сына, подобные разговоры никак не уместны. Так что «улыбаемся и машем», то есть принимаем гостей с радушным усердием.

Странно, когда у крыльца твоего же дома тебя приветствуют, будто здесь и не хозяин.

— Позвольте отрекомендоваться, милостивый государь, отставной премьер-майор Шардинский Матвей Егорович, — чеканя каждое слово, представлялся мне мужчина лет так за шестьдесят, может и старше.

Выглядел он таким стойким старичком, которого, казалось, ничто не способно сломить. Старый солдат ушедшей эпохи. Был он не один, а с женой, дочерью лет четырнадцати и сыном не старше десяти лет. Я уже упоминал, что в этом времени довольно часто женились с большой разницей в возрасте. И молодожёны, когда мужу сорокет и старше, а жене семнадцать и меньше — вполне уместный союз. Так и в этом семействе.

— Позвольте представиться и мне. Поверенный в делах государственного казначея, обер-секретарь Правительствующего Сената, глава департамента Уложения законов Российской империи, коллежский советник Сперанский Михаил Михайлович, — сказал я и удивился длинному названию своих постов, как будто хвастаюсь. — Позвольте пригласить вас в мою скромную обитель. Прошу не судить строго, так как сие имение подарено государем не так давно, и обжиться здесь я ещё не успел, — сказал я, рукой показывая на вход в дом.

В моём поместье есть два примерно одинаковых дома, которые можно было бы считать небольшими дворцами. Оба они в основном деревянные и примерно одной конструкции в два этажа и с колоннами у крыльца. Тот дом, в котором я обживаюсь, имел двенадцать комнат, второй чуть меньше. Дома деревянные, но вполне добротные, на каменном фундаменте, большей частью обмазанные штукатуркой и покрашенные. Как по мне, так большего и не нужно, хотя мебель оставляет желать лучшего, словно здесь проводились неоднократно вечеринки, после которых приходилось на скорую руку чинить стулья, диваны и столы.

— Позвольте оставить вас. Располагайте домом, как вам будет угодно. Мне следует дать некоторые распоряжения, — сказал я и пошёл искать Агафью.

Она мне заменяет и повариху, и уборщицу, да ещё много кого. И только сейчас я понял, что пора обзаводиться штатом прислуги. Одно дело, когда Агафья приберёт мою комнату, где мы вместе ночуем, приготовит немудрёный завтрак или обед. Иное же, когда ей придётся одной обслуживать пять постояльцев, да ещё и делать это на мало-мальски высоком уровне.

— Агафьюшка, нельзя мне по-простецки нынче вести себя. Так что ставь на стол, что имеется, а на вечерю ужин должен быть богатым. Что и как стряпать ты знаешь. Нужно, так возьми в деревне какую бабу себе в помощь, также подготовь четыре комнаты, — сказал я, оглядывая место, которое условно можно было назвать кухней.

Элементарная посуда здесь была, чугунки, жаровни, две печи. Всё необходимое есть, так что справится.

— Вот же нелёгкая принесла, — пробурчала Агафья.

Я развернулся, предельно серьёзно посмотрел на девицу и с уверенностью в голосе сказал:

— Коли продолжишь так относиться к своим обязанностям, прогоню.

Я резко вышел и направился к гостям. На счёт Агафьи решение принято окончательно. Вопрос только в сроках. Как человек из будущего, я всё ещё воспринимал любую девушку, как ровню себе, если только рассматривал её для отношений. С мужчинами уже не так. Здесь сословность начинает въедаться в подкорку головного мозга. А вот с девушками пока не получается. Однако, идти на поводу лишь своим сексуальным потребностям нельзя. А если бы кто из гостей услышал мой разговор и то, как ответила Агафья? Не поняли бы.

Отставной премьер-майор Шардинский пробыл у меня со своей семьёй два дня, после чего мы вместе отправились в сторону Первопрестольной. Путь отставного военного лежал в Москву к родственникам. Ну, а мне пора было в столицу, дорога до которой также проходила через Москву.

Задел для того, чтобы поместье получило серьёзный импульс к развитию, был сделан. Надеюсь, что уже к следующему году общая концепция развития Надеждово будет отчётливо прослеживаться.

Бывшего приказчика, как и часть охраны поместья, я отправил в Белгород с полностью готовым и обоснованным обвинением, даже с указанием норм права, которые следует применить к этим дельцам. Ни грамма сомнения или жалости, даже от того, что жёны и дети проследовали за своими бандитскими главами семейств. В Сибири случится небольшой прирост населения. И там жить можно, даже нужно.

На хозяйстве оставляю Авсея. Хотя общение со старостами деревень вышло вполне продуктивным, и люди оказались вменяемыми, без особых предрассудков в голове.

Вообще, на Слабожанщине и в Новороссии селятся далеко неглупые и менее подверженные крестьянскому консерватизму люди. Не так сложно принимают новшества, чем иные, проживающие в северных районах необъятной России. Потёмкин всевозможными мерами привлекал в Новороссию и соседние территории людей с любым прошлым. До него подобным также занимались, потому в Новороссии и восточнее живёт необычайно пёстрое в этическом отношении население. А ещё здесь немало беглых крестьян, которых долгое время не подвергали преследованию, чем поощряли на активные действия крепостных, не желающих мириться со своим статусом или вовсе совершивших преступление.

Немцы, греки, армяне, русские и многие другие живущие в том числе и на моих землях, вполне воспринимают новые технологии и, главное, перспективные сельскохозяйственные культуры.

Мои выводы подтверждал и господин Шардинский, который в своём небольшом имении уже пробовал выращивать кукурузу. Вообще Матвей Егорович оказался человеком с «душой на распашку». Он сперва вёл себя жеманно, отыгрывая чужие роли. Но после устроенной мной дегустации алкогольной продукции Белокуракино, Шардинский будто махнул рукой на все манеры и стал самим собой: человеком, который привык к прямоте, сытно поесть, чуть ли не руками доставляя пищу в рот, говорить задорно, с огоньком, а не выдерживать политесы.

И даже не столько приятным собеседником оказался премьер-майор, сколько его супруга. Женщина, которой чуть за тридцать лет, представлялась мне особой, живущей в иллюзиях книг. Причём, не низкопробных любовных романчиков, а любых научных, философских трудов. Пусть поверхностно, но она разбиралась в сути многих физических и социальных процессов.

Я вообще считаю, что современный мир многое недополучает из-за того, что у женщин отсутствует возможность для самореализации. Мария Ивановна, супруга Матвея Егоровича, могла бы стать последовательницей Дашковой, которая даже была Президентом Академии Наук. Но уже не суждено, так как Мария Ивановна качественно исполняла свои обязанности заботливой матери и супруги, ухаживая и за детьми, и за уже немолодым мужем.

Так что путь до Москвы прошёл нескучно. Мы дважды оставались на ночлег у своих собратьев по сословной иерархии. Алексей Куракин такого не делал, видимо, считал, что он сильно выше подобных правил в дворянстве. А мне так и понравилось, если бы только своих дочерей помещики средней руки не выставляли, словно на продажу. Хотя, несколько подобное льстило. Я уже не такой и бесперспективный жених.

Останавливаться по дороге у иных дворян было не то что неприличным, а, напротив, приветствовалось всемерно. Мало развлечений у русских помещиков, маются они от безделья, потому за любое общение готовы платить много, выставляя на стол самые дорогие продукты, даже варенье, сваренное на сахаре.

Глава 14

Глава 14

Петербург

7 июля 1796 года

В обветшалом доме, попасть в который некогда было престижно, впервые за годы собрались люди. Это были мужчины, которые некогда составляли авангард русского просвещения. Они прибыли в дом к тому, кто был тараном в становлении образования, революционером в русском издательском деле и невинно обвинённым во многом. Вина Николая Ивановича Новикова так и не была доказана, потому и потребовался отдельный указ императрицы Екатерины Алексеевны, чтобы та проявила свою монаршую волю и потребовала без суда закрыть Новикова в Шлиссельбургской крепости. В ту злосчастную камеру, где когда-то содержался Иван Антонович — более остальных имевший право на русский престол.

И теперь, когда через три года пребывания в застенках бывший некогда активнейшим человеком освобождён, Новиков являл собой лишь тень былого себя. Он осунулся и казался на воле безвольным.

— Нет, господа. Я бросил вызов злу, и оно ударило немилосердно в ответ. И этот удар пришёлся не так чтобы по мне, он убил будущее у моих детей, — сокрушался Новиков, противясь уговорам собравшихся людей [когда по приказу Екатерины Алексеевны пришли арестовывать Н. И. Новикова, у его детей случилась падучая, периодически повторяющаяся на протяжении последующей жизни].

— Ну же, Николай Иванович, прошло время губительницы вашей, нынче Павел пришёл, который радел за вас. Вот и высвободил. Давайте журнал издавать! Россия ждёт от нас Просвещения, — Николай Михайлович Карамзин продолжал уговаривать своего кумира.

Карамзин некогда восхищался Новиковым, как, впрочем, это делала вся зарождавшаяся русская интеллигенция. Как же! Столько журналов, столько свободы мысли! А потом Николай Иванович раздавал хлеб голодающим крестьянам, чем спас многих от смерти. Но такие поступки не были оценены, Новикова арестовали и долго вели следствие, пытаясь доказать его богохульство или иные преступления. Даже Степан Иванович Шешковский не смог сфабриковать дело таким образом, чтобы Новикова нельзя было обелить. Он оказывался мучеником.

— Не говорите, Николай Михайлович, о государыне худо. Почила она, — одёрнул Новиков молодого и ещё полного бунтарского духа Карамзина.

В этой компании были и другие люди, среди которых и Гаврила Романович Державин, и Семён Иванович Гамалея. Присутствовал также и Михаил Михайлович Херасков. По инициативе Николая Михайловича Карамзина в поместье Авдотьино у Новикова собрались многих из тех, с кем ранее Николаю Ивановичу Новикову приходилось сотрудничать.

Несколько выбивался из логики собрания Гаврила Романович Державин. Однако, Карамзин посчитал, что бывший статс-секретарь императрицы, а нынче всего-то сенатор, вполне уместен и нужен компании для решения издательских задач. Державин должен был, по разумению Карамзина, стать на данный момент главным покровителем группы русских просвещенцев.

Расчёт мог быть вполне удачным, почти любой поэт не мог оставаться равнодушным, если бы его произведения, ещё вчера бывшие главным событием во всей стране, сегодня становились одними из многих, уступая первенство стихам какого-то выскочки. «Гром победы раздавайся!» — уже как несколько лет являлся гимном Российской империи. А буквально на днях стало известно, что Павел Петрович официально утвердил новый гимн империи — «Боже, царя храни!».

— Господа, я, безусловно, рад освобождению Николая Ивановича, — Державин учтиво чуть склонил голову в направлении Новикова. — Но определённо не понимаю, в чём вы видите мою роль, и зачем я вовсе здесь нахожусь.

Карамзин принялся объяснять Державину, что тот, по логике вещей, обязан был чувствовать. Молодой, а в сравнении с Гаврилой Романовичем так и вовсе юный, Николай Михайлович Карамзин вдохновленно вещал, будучи уверенным, что задевает нужные струны души Державина-поэта. Гаврила Романович слушал, не подавая вида, что ему неприятно, когда лишь только оперившиеся юнцы указывают, что и как должен чувствовать многоопытный муж и государственный деятель, по совместительству являвшийся и поэтом.

Державину, как человеку творческому, конечно же, было важно, чтобы появился нормального вида литературный журнал, и не только литературный, но и научный. В конце концов, надо же где-то публиковаться. И то, что для поэтов единственным местом издания стихов является журнал о моде, говорит о том, что наступил кризис развития русской литературы. И вот в этом направлении Державин вполне мог помочь. Затем он и прибыл в Авдотьино, в поместье Новикова.

— А я, господа, считаю поповского выскочку бездарностью. Ну, что за примитивные стихи он пишет! — решил высказаться Михаил Матвеевич Херасков.

Державин не мог сдержаться, чтобы не окинуть Хераскова осуждающим взглядом. Херасков Михаил Матвеевич был самым старшим из собравшихся, но не таким уж и ярким явлением в русской литературе [главные свои произведения он должен был опубликовать только через год-два].

К своим шестидесяти трём годам Михаил Матвеевич добился немалого и ныне занимал должность куратора Московского университета. Также им был основан университетский благородный пансион. Однако, как поэт и писатель, Михаил Матвеевич ощущал некоторую зависть к иным, более успешным коллегами, или собственную нереализованность. Оттого любой успех иных поэтов, писателей, которым всё даётся, казалось бы, легко, Херасков воспринимал с ревностью и неприязненно.

— А что думаете вы, ваше превосходительство, о господине Сперанском? — Карамзин решил спросить Державина напрямую, догадываясь, что далеко не все слова, уже произнесённые в доме, сенатор и поэт Гаврила Романович Державин принимает благосклонно.

— Если вы, Николай Михайлович, — Державин обращался к Карамзину по имени-отчеству, но несколько поучительно, подчеркивал свой более высокий статус. — Посчитали, что я буду держать камень за пазухой на господина Сперанского, что его вирши пришлись по нраву государю нашему, то нет. Моё мнение таково, что чем больше в России будет истинных пиитов, то и держава наша прослывёт просвещённой. А вирш «Молитва русских» — сильный, державный, отвечающий духовности русского общества.

Не такие слова хотел услышать Карамзин от Державина. Крайне важно нынче было заручиться поддержкой кого-либо из власть имущих. Державин, как уже было понятно, остаётся при власти. Были шансы сыграть на самолюбии Гаврилы Романовича, но не сработало. Между тем, сам Державин был более чем настроен на то, чтобы в России появился бы новый журнал.

— Вместе с тем, господа, я прибыл в сию усадьбу, — вновь некоторое пренебрежение прозвучало от Державина. — Чтобы заверить в своей поддержке по вопросу открытия нового журнала. Нынче же нужно работать над этим, пока все получили прощение и не заработали новых опал от государя-императора. Иных возможностей не случится.

— Я рад, что вы с нами, Гаврила Романович, — сказал Херасков, уже давно знакомый с Державиным, пусть их общение и нельзя назвать безоблачным, но откровенной вражды не случалось.

— Я не с вами, господа, я с журналом. Что же касается господина Сперанского, то я оцениваю сего мужа, как весьма способного. Он делом доказал, что умеет служить государю и Отечеству, меж тем свершать то, что иным не по силам. А то, что среди прочего Михаил Михайлович Сперанский ещё и пиит, делает ему только честь, — сказал Державин и встал. — На сим, господа, я откланяюсь. Признаться, я тут был проездом. Нынче нужно посетить имение и справиться о его делах, которые, к вашему сведению, справил Сперанский. Многия таланты у него.

— Не обида ли вами движет, господин Державин, что так скоропостижно нас покидаете? — спросил молчавший до того Новиков. — Не судите строго! Сперанский — человек новый, быстро взлетел, публикуется там, где иным путь заказан. Но я надеюсь, Гаврила Романович, что мы сможем с вами работать.

Державин раскланялся. Его усадьба находилась сильно в стороне от Авдотьино, так что он лукавил про то, что проезжал мимо. Нет, ему нужно было посмотреть на Новикова Николая Ивановича. Была опасность, что некогда главный русский масон способен стать ещё одним центром силы в Российской империи. А Державин чётко отслеживал формирование новых партий при дворе.

Павел Петрович некогда был принят в масонскую ложу именно Новиковым. И теперь император может повести себя неоднозначно, есть вероятность, что пойдёт на сближение с масонами. И тогда именно Новиков может стать главой одной из партий.

Но, нет, Державин увидел перед собой уже не того бойкого и энергичного человека, которым когда-то являлся Николай Иванович Новиков. А ещё Гаврила Романович узрел тех людей, которые были около Новикова. Нет, это сплошь уважаемые в мире русской культуры и просвещения люди. Но за ними нет власти, силы. Лишь Карамзин видится некоей креатурой Вяземских, ну, и Плещеевых. Хотя, скорее всего, он лишь в поисках тех, к кому прибиться. И почему тогда не к Куракиным? Они же единственные, кто могут поддержать начинания, что провоцирует группа, собирающаяся вокруг Новикова.

— Что думаете, господа? — спросил Карамзин, когда Державин нарочито вежливо попрощался и уехал.

— И отчего Державин так заступается за этого второго Хвостова? — недоумевал Иван Семёнович Гамалей [Д. И. Хвостова в то время считали графоманом или метроманом, с кем Гамалей и сравнивает Сперанского].

— Я читал вирши Сперанского. Он целован музами, — неожиданно для всех сказал Новиков.

Николай Иванович Новиков почувствовал, что его начинают втягивать в какое-то противостояние, если не в интригу. Сломленный человек хотел спокойствия, он даже опасался браться за новый журнал, пусть открытие того и будет спровоцировано самим императором. Так что Новиков хотел всех любить и не противиться судьбе.

А ещё более остального Николая Ивановича заботил вопрос его благосостояния. У Новикова не было средств для существования. И он эти лишения пережил бы, но вот дети… Их нужно было подымать. Наедине Державин сказал Новикову, кто помогает ему с хозяйством в имении. Тот самый Сперанский или люди, связанные с ним, делают земли более прибыльными.

— Николай Иванович? — удивлённо произнёс Карамзин после лестных слов Новикова о Сперанском, но большее развивать тему забоялся.

— А вы, молодой человек, можете открывать журнал. Я помогу. И пусть в нём издаются все люди, — Новиков улыбнулся. — Я таким же был, как и вы, господин Карамзин, когда-то…

Николай Михайлович Карамзин оказался недовольным встречей. Тот образ Новикова, который он себе нарисовал, не соответствовал увиденному. Хотелось получить более серьёзную поддержку в будущих начинаниях. Все эти старики, которые ещё не поняли, что европейская литература изменилась, стала более чувственной, они должны оказывать поддержку таким дарованиям, к которым себя причислял сам Карамзин.

Безусловно, Николай Михайлович был небесталанным человеком. Его стихи и проза нравятся людям и многим женщинам. Карамзин так описал героиню в своей «Бедной Лизе», что теперь некоторые девицы, когда узнают в молодом человеке автора, смущаются и начинают чуточку чаще вздыхать.

Одной из таких впечатлительных девиц была Екатерина Андреевна Колыванова, дочь Андрея Ивановича Вяземского. Карамзин всерьёз рассматривал её в качестве своей возможной жены. Вот только не понятно, сколько приданного готов положить за свою внебрачную дочь Андрей Иванович. Так что, видимо, нужно больше присматриваться к Елизавете Ивановне Протасовой, чья семья оказалась столь благосклонна к Николаю Михайловича, что он даже в их доме живёт.

Но то, что одна из потенциальных невест, Екатерина Андреевна, стала говорить о Сперанском, взбесило Николая Михайловича. Он считал, что девушка влюбилась в него, что благодаря ей он сможет быть вхожим в дом Андрея Ивановича Вяземского. А тут такой удар по самолюбию.

До того, как Карамзин услышал из уст Екатерины Андреевны имя Сперанского, Николай Михайлович не обращал внимания на некоего поповского сына, который не только стихи пишет, но уже и вхож к самому императору. Ну, а когда узнал, что текст Сперанского стал основой для гимна, лично утверждённого государем, Карамзин записал этого сочинителя в свои враги [в РИ Карамзин был врагом Сперанского, постоянно добиваясь отлучения того от двора, и был одним из тех, кто опорочил имя Михаила Михайловича].

— Куды ж ты? — услышал Николай Михайлович крик, когда карета резко дёрнулась, останавливаясь, а кони заржали, негодуя, что кучер чрезмерно сильно натянул вожжи.

Карамзин ударился головой о дверцу кареты, которая принадлежала Плещеевым и часто использовалась Николаем Михайловичем.

— Что случилось? — выкрикнул молодой литератор, выглядывая из кареты.

Карамзин уже прибыл в Москву, и осталось не более пяти минут мучений от жёсткой и громкой поездки в карете, а после мягкие кресла… Но тут что-то случилось, и раздражение резко усилилось.

— Ну, и куда ж вы, сударыня тако под коней-то? — говорил кучер, уже помогая приподняться какой-то девице.

— Я думать. Шла, не увидеть вы, — с французским акцентом говорила девушка.

Этот голосок сразу же показался Николаю Михайловичу манящим. Он быстро, нарочито лихо, напоказ, спрыгнул с подножки кареты и направился к уже стоящей на своих ногах девушке. Она отряхивала пыль с платья.

Девушка была одета несколько фривольно, но в недешёвые одежды. Платье её можно было назвать «дворянским», за тем исключением, что оно было всего двух цветов и без украшательств. А декольте… Такого магического выреза, порождающего фантазии у молодого мужчины, Карамзин ещё никогда не видел.

Николай Михайлович, считавший себя знатоком женских сердец, столкнулся со взглядом необычайно красивой женщины. Та улыбнулась, спрятала взгляд, посмотрела вновь.

— Мадмуазель, вы француженка? — спросил на языке Вольтера Карамзин.

— Как приятно встретить образованного человека. Мсье, я должна извиниться. Я такая неловкая… — лёгкая кокетливая улыбка сделала пристрелочный выстрел в сторону мужчины, и сразу же последовало первое накрытие, когда томный взгляд, сопровождаемый глубоким вздохом больших грудей, разорвал сознание Карамзина.

— Как… Как ваше имя? — спросил Николай Михайлович.

— Аннета Мария, мсье, — сказала дочь ювелира.

Аннета сделала глубокий книксен таким образом, чтобы ложбинка между её грудями стала ещё более отчётливой, на грани приличия. Это было невзначай, неловко, словно девушка и не заметила, как позволяет мужчине рассмотреть несколько больше, чем допускали рамки приличия. А после французская прелестница так естественно смутилась, что Николай Михайлович почувствовал себя неловко, будто это он повёл себя вульгарно.

Невинность и порок — вот две, казалось, противоположности, что сводят мужчин с ума. Та женщина, которой удалось, хоть в каких пропорциях, но соединить эти полюса, уже имеет преимущество перед мужчиной. Суммировать к тому и необычайно привлекательную внешность, прибавить некоторую подготовленность к встрече, и у Карамзина не оставалось шанса не проявить интереса к Аннете.

А подготовка была осуществлена, пусть и относительно поверхностная. Как только Сперанский узнал, что в дом, который украшает своим присутствием Екатерина Андреевна, захаживает молодой господин Николай Михайлович Карамзин, Михаил Михайлович приказал усилить внимание к литератору.

Мало того, купленная служанка Андрея Ивановича Вяземского передала сведения, что и барышня не так чтобы ровно дышала в сторону Карамзина, считая того чувственным писателем и пиитом. Как это часто бывает, девушка спутала творчество пиита, его героев, с самым автором-человеком. Это далеко не всегда тождественные явления.

Теперь же есть шанс несколько поколебать образ Карамзина и сделать его, пусть и временно, но нерукопожатным в обществе. Вот, к примеру, забеременеет Аннета, конечно, не в реальности, а на словах, ну, и Николай Михайлович бросит её. И о таком казусе случайно узнает… Да все узнают и в такой сентиментальной форме, с душераздирающими подробностями, что девушки зарыдают, а мужчины сожмут кулаки.

Был, конечно, риск того, что Карамзин узнает, что Аннета ещё три недели назад жила в доме Сперанского. Но, во-первых, шансов получить такую информацию крайне мало. Во-вторых, и на этот случай есть некоторые объяснения.

*……………*………….*

Воронеж

10 июля 1796 года (Интерлюдия).

Александр Васильевич Суворов уже как месяц назад был готов маршами, свойственными его войскам, стремительно двигаться в сторону Кавказа. Однако, если экспедиционный корпус был уже собран и ждал отправления, то обеспечение войск не просто хромало, оно оказалось сверхбездарным.

Не было в достаточной мере пороха, свинца, запаздывала артиллерия, которая всё никак не прибудет то из-за размякших дорог, то потому, что нет в достаточной мере коней. Но главное — нет запаса провианта. Кормить тридцать тысяч солдат и офицеров было почти что нечем.

Предполагалось, что после присоединения к корпусу Кавказской дивизии, оснащение армии резко улучшится, так как склады на Кавказской-Моздокской линии окажутся в полном распоряжении Суворова. С тем, что там должно было быть, можно оснастить вдвое больший корпус. Ключевое тут «должно было».

На деле всё вышло ещё хуже, чем когда-либо ранее в карьере Александра Васильевича. Не было почти ничего, а средства, которые выделены на оснащение Моздокской оборонительной линии, частью растворились в руках интендантов, частью перенаправлены на подготовку к военной реформе.

И спросить, по сути, не у кого. Чехарда с командирами на Кавказской линии началась ещё в последние годы царствования Екатерины Алексеевны. Сейчас там и вовсе нет хозяина. Мало того, так и кабардинцы, почуяв, что Северная империя оказалась в некотором замешательстве, всё больше тревожили русские коммуникации. И под такие набеги списывалось огромное количество материально-технического оснащения.

— Ваня, созывай Военный Совет! — в несвойственной себе серьёзной манере потребовал Суворов.

Иоганн Фридрих Антинг, бывший при Александре Васильевиче мемуаристом, удивился приказу, но, безусловно, собирался его исполнить. Вот только на полковника Антинга вышел один человек и за некоторые деньги упросил Иоганна Фридриха поговорить с Суворовым о встрече.

— Отьец родный, прими человека одного, прошу, — сказал Антинг, обращаясь у своему командиру так, как тому нравится.

— Кто ещё? — недовольно спросил Суворов.

Александру Васильевичу форма вопроса понравилась, а вот содержание нет. Суворова раздражало, когда кто-то из его ближнего окружения начинал ходатайствовать за других. У него вообще обострилась реакция на любые проявления интриг. Но полковник Антинг ранее ни о чём не просил, пусть многое и получал. Потому Суворов решил выслушать.

Через полчаса Александр Васильевич смотрел на сорокалетнего мужчину, которому явно была не чужда военная служба, так как выправку доброго офицера Суворов даже не видит, он её чувствует. Солдатское, а скорее, офицерское прошлое не спрячешь за гражданским платьем.

— Где служили? — спросил генерал-фельдмаршал, не совсем понимая, как вести себя с представшим перед ним человеком.

— Третий егерский батальон, Ваше Высокопревосходительство, — мужчина показал правую руку. — Казлуджа, Ваше Высокопревосходительство, а руку потерял, когда останавливали прорыв турки к Шумле.

Прапорщик снял перчатки, чуть приоткрыл рукав, и Суворов смог более отчётливо рассмотреть протез кисти. Это изделие было настолько похоже на руку, пусть и не движимую, что в перчатке и не разберёшь, если не акцентировать внимание.

— Англичане сладили? — спросил командующий, дождался положительного ответа и потребовал представиться по форме. — Я припоминаю тебя, братец, ты был при захвате артиллерии крепости Шумла. Я тогда с двумя батальонами егерей ушёл вперёд, а турка попыталась уйти, но их перебили.

Настроение генерал-фельдмаршала сразу же переменилось, когда он признал в мужчине одного из тех героев, с которыми Суворов добывал свою первую славу. Тогда он лишь с одним пехотным полком и двумя батальонами егерей смог разбить турок и даже войти в крепость Шумла.

Ветеран русско-турецких войн, недавно прибывший из Лейпцигского университета, Ложкарь Захар Иванович, был невысоким человеком, не сильно отличающимся статями, пусть и физически развитым. Такие солдаты могли поступить на службу в егеря, их рост не считался важным элементом, как, к примеру, у гвардейцев или гренадёров.

Захар Иванович с самого своего мальства отличался не только сообразительностью, но и тягой к учёбе. В школе для солдатских детей через некоторое время Ложкарь мог уже сам учить детей-сверстников. После началась воинская служба, и Захар пошёл по стопам отца, но тот был фурьером, а вот Захар Иванович уже на второй год перещеголял родителя в чинах. Яркий ум и исполнительность позволили Захару быстро продвигаться по служебной лестнице.

После того, как янычарский ятаган отрубил егерю кисть правой руки, Захар долго мытарился, не мог себя найти. Ушёл в интендантскую службу, два года прослужил ещё там, но понял, что ничего ладного не получится. Воровать и он был не против, но не такими же масштабами. Чувство долга, как и природной справедливости, не позволяли Ложкарю спокойно взирать на творящееся. Его должность была слишком невзрачная, а способности примечать и считать достаточно развиты, чтобы видеть ужас интендантства.

В итоге, как инвалид, Захар Иванович ушёл со службы. Через год Ложкарю посчастливилось попасть в усадьбу к Александру Борисовичу Куракину. Захар стал заниматься коммерцией и в разрастающемся поместье Надеждино занял определённую нишу, не только торгуя тем, что производили крестьяне, но и организовывал строительные артели, предлагая их услуги княжеским приказчикам.

Таланты мужчины были оценены, но вот достойного места рядом с собой князь Александр Куракин придумать Захару не мог, но и посчитал, что терять такие кадры нельзя. Потому сперва отправил Ложкаря в Лейпцигский университет, не на полноценное обучение, а на курсы, которые на коммерческой основе это учебное заведение с большим удовольствием предоставляло русским. Немало было дворян, которые хотели иметь высшее образование, но при этом учиться не желали.

Александр Борисович Куракин, скорее всего, сильно сомневался бы начинать такое большое и рискованное дело, как «Военторг». Однако, когда Сперанский описывал вероятную деятельность этой организации, Куракин сразу же представил во главе Военторга Захара.

И вот сейчас Захар Иванович Ложкарь предлагает услуги напрямую Суворову. Были мысли работать исподволь, сперва не сообщать о своих намерениях, а появиться рядом с русскими войсками в период, когда им понадобится много чего. Но Захар Иванович узнал, что и сейчас армия, ещё до выдвижения на Кавказ, нуждается во многом.

Ни для кого не секрет, ну, из тех, кто интересуется, что все средства, что ранее предполагалось направить на обеспечение армии, сейчас ушли на военную реформу. Новые мундиры сами себя не пошьют, а переодеть в прусского вида форму нужно почти всю армию. А ещё и букли нужно закупить, валенки, тулупы, туфли. Так что денег на военные нужды не прибавилось, а вот траты кратно возросли. Приходилось чем-то жертвовать.

Захар Ложкарь, согласовав покупку, даже приобрёл для Военторга в Самаре две ткацкие мануфактуры, небезосновательно рассчитывая, что государственный заказ на пошив новой формы будет и не на один год. В России просто нет таких ткацких мощностей, чтобы быстро, лишь по желанию императора, переодеть армию. Так что ткацкие предприятия могут приносить немалые прибыли уже в текущем году.

— Это всё уже у вас есть, и можете доставить в войска? — спросил Суворов, откладывая в сторону стопку бумаг.

— Да, Ваше Высокопревосходительство, — с достоинством отвечал управляющий Военторга. — И я здесь ещё и для того, чтобы уразуметь нужды войска.

— Чем же я платить стану? Войсковая казна не так и полна, — задумчиво говорил Суворов, вкрадчиво посматривая на пришедшего к нему представителя новой организации, весьма для Александра Васильевича интересной.

Ложкарь уверил фельдмаршала, что расчёты можно делать, как из полковых денег, так и из трофеев. Что они с Суворовым обязательно договорятся, если будет общее стремление к сотрудничеству.

Генерал-фельдмаршал увидел в Военторге ещё и конкуренцию интендантской службе. Если интенданты поймут, что и кроме них будет кому доставить нужное для армии, станут чуть более подвижными. Может быть и получится добиться того, чтобы полковники, как и их подчинённые, не давали взяток лишь за то, чтобы в полк поступила солонина без червей.

— Я допущу этот ваш Военторг к войску, — сказал Суворов, вновь беря листы бумаги и более вдумчиво вчитываясь в написанные там позиции и наименования.

*……………*………….*

Петербург

18 июля 1796 года

Янош Михал Крыжановский сегодня выглядел представительно. Нет, он мне сразу показался с аристократическими замашками и весьма светским человеком, но сейчас польский шляхтич являл собой никак ни меньше представителя русского императорского двора, при этом сохраняя толику своего бандитского флёра.

Павел Петрович, как я знал, собирается регламентировать манеру одеваться, чтобы сразу было видно, кто есть кто, и не встречалось случаев, чтобы по внешнему виду нельзя было отличить купца от дворянина. Так вот, Крыжановский, все ещё являющийся и бандитом по прозвищу Барон, выглядел, как аристократ, и вёл себя так же.

Именно он, по моему плану, становится владетелем сети ресторанов. Нельзя мне светить своё имя и замешивать его в соусы и тесто. Тут не то чтобы позорно для дворянина такими делами заниматься. Нет, не совсем. Любая коммерция несколько… не комильфо, но лишь несколько. В этом времени авторитетным является только пользование землёй. Но чёткого осуждения такому заработку ни в законах, ни в обществе нет.

Все, кто заинтересуется, будут знать моё участие в бизнесе, но это сочтут за некоторую блажь. Тут важнее иное, чтобы бандитское прошлое, да и настоящее, Яноша Михала не вскрылось. Мы с ним разговаривали, обсуждали что да как и, наконец, договорились. Барону будет отходить пять процентов от прибыли. Ну, а от меня не только поддержка моральная, но и участие в бизнесе через Яноша, коррекция, по возможности реклама.

— Моё имя Янош Михал Крыжановский, среди вас, господа, есть те, кто прибыл на собрание по просьбе господина Михаила Михайловича Сперанского. Но коммерцию вы будете вести со мной, — Барон окинул собравшихся людей своим пристальным взглядом.

Отчаянно недовольных на встречу хозяев таверн Петербурга и Москвы не пришло. Те, кто категорически был против что-то менять, как и уходить под власть иных людей, решили не тратить своё время. Ну, у них начнутся проблемы, и на фоне успешности коллег сами прибегут со временем.

А другие трактирщики присутствовали на собрании по разным причинам. Были те, кто пришёл из праздного любопытства. Иные корчмари, оказавшись в сложных условиях, не без участия того же Барона, ищут пути выхода из кризиса. А мы так и говорим: с нами вы забудете о неудачах. Бандитский шляхтич в своей речи сыпал фразами, которые можно было назвать «рекламными слоганами», нахватался у меня. Впрочем, мы две недели готовились к тому, чтобы провести эту презентацию, даже речь репетировали и корректировали.

— Нынче вам будут приносить блюда, притом по новой русской подаче, раздельной. Вы вкушайте, дабы разумение поиметь, к чему нужно стремиться, — сказал Янош Михал Крыжановский и подал знал половым начать раздачу блюд.

Я стоял в сторонке, точнее, сидел за отдалённом столом. Местом собрания был скоро открывающийся ресторан «Астория». Уже готова статья в «Петербуржских ведомостях» об открытии. Она обошлась в немаленькую сумму. Подготовлены пять поваров, половые, администратор, швейцар. Есть надежда, что уже скоро лишь чуть отреставрированное здание некогда захудалого трактира станет самым модным местом для некоторой околоаристократической публики. И сегодня был главный экзамен заведения.

Первым сетом, который подавался собравшимся, был «Азиатский стол». Сюда входили и кавказские блюда. Открывал вечер плов. Сложное по нынешним временам блюдо. По вкусу плов был не совсем таким, как я помню. Без зиры и барбариса настоящего плова не бывает, но у нас он всё равно более-менее удачный. Да и кто здесь знает вкус настоящего плова.

После плова подали шашлыки и люля-кебаб. Я знал, что когда-то шашлык стал таким популярным блюдом, что затмевал в ресторанах даже вполне богатую традиционную русскую кухню. К шашлыку подавался лаваш и соусы. Кроме фирменного майонеза, была и аджика — томатный соус с чесноком, зеленью и перцем. Были тут и хинкали, и шурпа.

Далее начался «Русский стол». Готовили только то, что выдержало проверку временем. Котлеты «Пожарские», «Бефкуракин» [бефстроганов], котлеты «Надеждово» [по-киевски], всевозможные салаты с майонезом. Такие новшества сопровождались подачей расстегаев с рыбой. Отдельно шли супы. Борщ, щи, стерляжья уха, ботвинья, окрошка, ну, и конечно, сборная солянка.

Когда начался «Европейский стол», все были более чем сыты, но пихали в себя еду, не предполагая о десертах. Торт «Слоёный» [Наполеон], заварные пирожные, пирожное «картошка» и много чего иного ставили точку в гастрофесте.

— Что скажете, господа? — спросил Янош Михал Крыжановский, когда закончилась дегустация всевозможных морсов и лимонада.

«Господа» выразили восхищение. Такая реакция была прогнозируемой. То, что эти люди сейчас пробовали — это квинтэссенция дореволюционной гастрономии. Подавались те блюда, которые некогда произвели фурор не только в русском обществе, но и в Европе. Так что успех, несомненно, есть и будет.

— Двадцать пять долей — сие много, — начал торги один из хозяев трактиров.

— Я, я, то много! — подхватил идею поторговаться ещё один трактирщик немецкого происхождения.

Но тут не могло было быть речи ни о каком снижении процентов моей доли. Как я уже говорил, пять процентов должно отходить Барону, как куратору всей франшизы. Двадцать долей мне. И даже не собираюсь объяснять почему. Без меня ничего подобного быть не могло. Если у трактирщиков не хватает денег на элементарный ремонт, покупку кухонной утвари, то доля хозяина ещё больше уменьшается по мере дотаций в его бизнес.

Гости Астории расходились неохотно. Кто-то не хотел уходить из-за того, что переел, и было тяжело даже подняться, иные — потому что понравилось употреблять дармовщинку, и в их разбитые желудки могло ещё что-то вместиться.

Прямо здесь и сейчас Барон работал и заключил соглашение с семью трактирами из чуть более двадцати присутствующих хозяев питейных заведений.

— Поздравляю, — сказал я Крыжановскому, когда все питерские трактирщики уехали, а гости из Москвы поднялись в свои номера.

— Великое дело, Михаил Михайлович, замыслили. Сладится ли? — проявил сомнения Янош.

Я, конечно, заверил, что всё будет хорошо. Знал бы он, что дело с открытиями ресторанов — это лишь малая доля от того, что, согласно моему планированию, должно приносить прибыть.

Да, и, признаться, меня не так первоочерёдно волновали вопросы ресторанов. Главным беспокойством был Карамзин и то, как Аннета Милле «отработает» этого молодого господина. У них начался роман, и я выжидаю момент, когда стоит сделать так, чтобы о похотливом характере своего кумира узнала Екатерина Андреевна Калыванова.

Не носить ей в этом варианте истории фамилию Карамзина. Здесь всё по Острожскому: «Так не достанься ж ты никому!». Я не знаю, откуда у меня столько иррациональной неприязни к Карамзину. Всё же мне настоящему он ещё ничего плохого сделать не успел. Но понимание того, как он клеветал на Сперанского в иной реальности, давило. И я уже сложил мнение, что с этим человеком нам не по пути.

Как я и предполагал, устоять перед Аннетой было невозможно, особенно молодому человеку. Так что нынче Аннета Мария снимает квартиру за деньги Карамзина и дурит ему голову. К чести Николая Михайловича следует сказать, что он не полностью одурманен Аннетой и ведёт себя с ней, на удивление, несколько сдержанно. Но их роман только развивается.

Жалко мне было смотреть на господина Милле, который скинул с себя пелену веры в непорочность дочери. И теперь мужчина полностью осознаёт, кто есть его дочь. Но впасть в депрессию я ювелиру не позволил, загружая его работой. Наконец, наши самопищущие перья начнут поступать в продажу. Через купца Пылаева почти одновременно начнутся продажи в Москве и Петербурге. Стоимость, конечно, зашкаливает. Но на то и был расчёт, чтобы заработать побольше денег.

И во всей этой кутерьме дел ещё занимаемся и внедрением реформы финансов. Господин Васильев, безусловно, умница и любое рациональное предложение воспринимает обдуманно, при этом не затягивая время на размышления. Совокупность мер, к которым прибегали страны на протяжении двух столетий, когда оказывались в похожих с современной Россией условиях, — это залог выхода из финансовой ямы. Но, что ещё больше прибавляет Васильеву веса в моих глазах, это то, что он не тянет одеяло на себя, а постоянно в своих докладах указывает и на моё участие.

Скоро прибавится ещё одна забота. Из Нижнего Новгорода пришло письмо от Николая Рязанова, что тот через три недели будет в Петербурге. По тону письма я предполагаю, что лёгким наше общение с этим человеком не получится. Но пройти мимо Русско-Американской Компании я себе не позволю, скорее, я пройду мимо Рязанова.

Глава 15

Глава 15

Москва

26 августа 1796 года

Я вынуждено отправился в Москву, причём так скоро, насколько это только позволяли дороги и почтовые станции. Ехали и ночью, причём на моём собственном выезде.

Тут можно несколько похвастаться. Я ехал на карете с новой рессорой. Чего только в России не сделаешь, когда суммируются два фактора: блат и деньги. Дело в том, что пребывание моего постоянно тренирующегося небольшого отряда в Охтинской слободе сопровождалось некоторыми контактами с мастерами с большой Екатерининской верфи. Состоялось общение не только с русскими корабелами, даже не столько. Тут трудилось немало немцев всех мастей и национальностей. И вот они отчего-то быстрее шли на контакт, особенно когда чуяли некоторую выгоду.

Понадобилось лишь две благотворные встречи, чтобы мастер Никлас Берг понял принцип нарисованной мной рессоры, и он же изготовил её. Не пришлось отливать пластины, датчанин нашёл нужное на складах верфи и просто взял оттуда. Там, на складах вообще, как я понял, есть немало добра, порой забытого и неучтённого. Вот она бесхозяйственность в полный рост, с которой нужно бороться всеми силами. Правда, пока что я сам потакаю коррупции и воровству. Но у нас же в России каждый ругает власть, отсутствие порядка, но то и дело что-то пытается украсть со своего рабочего места. Или поиметь иные выгоды для себя, не так чтобы и переживая за то, что это как бы неправильно.

Плохо, даже очень, я переживал вплоть до глубокой депрессии! Нет, кривлю душой, не переживал ни капли. Я просто не знал, где ещё смог бы сделать себе рессоры, а они способны при грамотном подходе принести и мне и России немного денег. Так к чему сокрушаться и корить себя? Если благими поступками можно проложить себе путь в Ад, то есть вероятность, что это действует и в обратную сторону. Так что плохие поступки не всегда столь плохи, а могут вести к светлому, доброму.

При этом мастер Берг оказался предприимчивым, как и многие протестанты. В крови у них это, что ли? Когда Никлас Берг прокатился на уже переделанной карете, да прочувствовал изменения, которые оказались существенными, он сам предложил мне бизнес. Датчанин общался со мной свободно, не знал, что я вообще-то человек из второго… ладно… из третьего эшелона власти, что ограничивает, как это ни странно, мои возможности. Я не могу лично заниматься таким бизнесом, как производство рессор.

Мне пора выдёргивать Тарасова из сельскохозяйственного бизнеса и привлекать вот к таким делам. Иначе всякого рода производства и проекты накопятся, и придёт пора делать выбор: или бизнес и реальные деньги, или служба с не таким уж большим окладом, но с высоким статусом. Стоять возле камня с надписями «на лево пойдёшь…» я не желаю, оттого нужны исполнители, а я меж тем стану над всем этим бизнесом возвышаться, ну, или было такое слово «крышевать». И пусть в таком случае прибыли будет чуточку меньше, но я убью-таки обоих зайцев, вопреки поговорке, что нельзя угнаться за двумя длинноухими.

Карету я купил неказистую, новые стоили баснословных денег, которые, если «погрести по сусекам», я бы нашёл, но остался бы, как в той сказке Пушкина, с дырявым корытом. Но и пользоваться дальше выездами Алексея Куракина не мог. Мы с ним или партнёры, и я уже начинаю показывать свою самостоятельность, или нужно давать Куракиным оммаж [вассальная клятва в Средневековой Европе].

Быть ограниченным всякими личными обязательствами с Куракиными нельзя уже потому, что государь не слишком доволен работой Правительствующего Сената в последние месяцы. Как только я был официально отправлен на помощь в составлении финансовой реформы к Алексею Ивановичу Васильеву, в Сенате вновь начались какие-то неразберихи [в РИ было примерно то же. Куракин справился с завалами в Сенате, но после сильно запустил работу]. Я мог бы помочь Алексею Борисовичу Куракину наладить дела и без меня, но не хотел этого делать по своим причинам. Вот такая я свинья. Хотя, нет, всего-то рациональный человек, который хочет показать свою полезность и добиться толики уважения, без которого оставаться полноценным партнёром в бизнесе нельзя. И ведь польза от меня не на словах, напротив, лишь на деле. И если Куракины, будь кто из братьев, попросят о помощи… Так я сразу и с прилежанием всё решу. Но тут есть нюанс — это просьба от князей.

Тут и решать особо не приходится. Нужно лишь поставить обер-секретарём Правительствующего Сената выпускника Московского университета господина Тимковского Илью Фёдоровича. Весьма способный исполнитель. Он может неплохо работать, правда, как мне кажется, неинициативно, но прилежно и скрупулёзно исполняя всё необходимое.

Однако, я не собирался дарить Алексею Куракину очередную рабочую лошадку. Как уже сказал, мне было важно, чтобы меня попросили о помощи, даже делал намёк на это. Подобные просьбы в высшем свете стоят больших денег, порой бесценны. Но не может же обращаться с просьбой князь, если я живу в его доме, питаюсь в его доме и ещё разъезжаю на его выезде. В таком случае он может требовать, а не просить.

Вот потому и пришлось мне покинуть действительно гостеприимный дом. Между тем, я оставался учителем для сына и племянника Алексея Борисовича, пусть и договорились мы о крайне гибком графике преподавания, когда у меня будет время

— Я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… [А. С. Пушкин «К Керн». Полное стихотворение см. в приложении] — зачитывал я вслух стихотворение, которое если не сегодня, так завтра должно тайно лечь на стол Екатерины Андреевны Калывановой.

Я говорил, что не буду красть у Пушкина? Видимо, соврал. Ну, уж больно этот стих долго не выходил из головы. Это стихотворение Анне Керн настолько подходит к этому времени, оно столь душевно и пронзительно, что не использовать такой ресурс было категорически невозможно. Слишком большой соблазн.

Операция «Сватовство» входила в решающую фазу. Я осаждал Екатерину Андреевну и её батюшку по всем направлениям. Первое, я заручился поддержкой в этом вопросе со стороны Александра Борисовича Куракина. Прибывший буквально перед самым моим отъездом в Москву старший из Куракиных оказался очень доволен и благодарен мне за идею создания Военторга. Наш исполнительный директор господин Ложкарь пишет, что ему нужно много и всего, что расторговывается почти моментально.

Здесь я князя ещё порадовал тем, что через посредников, используя ресурсы государственного казначея Алексея Ивановича Васильева, мне удалось отправить письмо и уже получить ответ о том, что управляющий имениями Николая Александровича Румянцева на Юго-Востоке Белой Руси готов содействовать в организации деревообрабатывающего бизнеса.

Ещё, когда я был в своём имении, уточнил, что даже в Елизаветграде, не говоря о Херсоне и Николаеве, везде готовы покупать задорого лес, если он будет доставлен в регион. Мало того, в Николаеве остро нуждаются в корабельном лесе. И новоросские корабелы готовы покупать даже сырой лес, впрочем, Черноморский флот почти весь построен из сырого леса. Не успевают его сушить. А мы можем и сырым торговать, и начать сушить корабельный лес. Дубов на юге Беларуси в достатке, так что можно нажиться и на этом.

Вновь, конечно, стал вопрос о том, кому непосредственно заниматься делами, так как свою часть работы я практически сделал. Ещё ранее оговаривалось, что мои идеи и всемерное участие, но нужен исполнительный директор. Благо, что у Александра Куракина нашлись исполнители. Я-то на самом деле думал лично съездить в Гомель и найти управляющих компанией на месте, пусть даже иудеев. Представителям этой нации запрещено селиться в Великороссии, но вот на недавно приобретённых территориях, вполне. Ну, а о предприимчивости евреев только легенды ходят.

Когда я показал примерные выкладки по деревообрабатывающей промышленности, Александр Борисович Куракин, будучи ещё под впечатлением от успешного начала деятельности Военторга, прямо сказал:

— Михаил Михайлович, я же понимаю, что все проекты ваши, и нынче вы в той силе, что можете найти и иных покровителей, как и пайщиков, потому говорю вам: чем могу быть полезен?

— Помогите мне жениться на Екатерине Андреевне Калывановой? — после некоторой паузы, взятой мной для размышления, я уверился, что иного случая не представится.

— Необычный выбор просьбы, — придя в себя после чрезмерного удивления, проговорил Александр Куракин. — Признаться, господин Сперанский, я был уверен, что вполне вас изучил. Здесь напор и устремление, что вы являли собой, но они не оставляют места для амурных увлечений. Она же бесприданница! Да, Андрей Иванович Вяземский души не чает в своей дочери, но будь вести о том, что отец оставляет Екатерине Андреевне большое приданное, так я и сам задумался бы…

Александр Борисович улыбнулся, но несколько сдержанно, скомкано, было видно, что он размышляет. Я не мешал ему принимать решение. Он сам предложил оказать мне услугу, я не требовал. Может, только чуточку вывел старшего Куракина на капкан из слов, но ступил он в него самостоятельно.

— Когда вы надумаете сговариваться, я замолвлю своё слово. Считайте меня сватом, — нехотя отвечал мне Александр Борисович Куракин.

И вот я мчусь в Москву, чтобы отвадить от будущей жены главного конкурента за сердце, ну, и за все остальные части прелестного тела Екатерины Андреевны. Николай Михайлович Карамзин жил в доме Анастасии Ивановны Плещеевой, ну, или ее мужа Алексея Александровича Плещеева, который к этому дому имел посредственное отношение, что не мешало тому терроризировать супругу и быть сущим тираном в семье.

Туда я и направлялся, и моей целью была дуэль. Боялся ли я ставить свою жизнь под угрозу или вообще затевать скандал? Скорее, я опасался не самой дуэли, а того, что Карамзин может выбрать шпагу. Не то чтобы я был полным профаном, но этот вид оружия — моё слабое место, не хотелось бы выглядеть слабым.

Иное дело — пистолеты. И здесь мне помощником то, что дуэль на пистолетах нынче входит в моду. А ещё, как я знал, Карамзин забросил занятия фехтованием сразу после ухода из гвардии. А это спорт, тут нужны постоянные тренировки.

По поводу опасности скандала, то его не миновать. Не нужно мне осуждение общества, поэтому я уже подготовился чернить имя конкурента, при этом выставляя себя защитником чести слабой девушки.

Я продумывал этот ход и понимал, что он очень рискованный, и может, как сгубить всю мою карьеру, не говоря о том, что меня могут убить, так и сильно возвысить в дворянском обществе. Несмотря на запрет Екатерины Алексеевны на дуэли, их число в России только растёт.

Государь-император Павел I не отменял указа своей матушки, запрещающего дуэли. Однако, буквально месяц назад «Петербуржские ведомости» разразились сенсационной статьёй, в которой описывался вызов русского императора на дуэли всех монархов Европы. Мало того, там прописывались слова, якобы сказанные самим Павлом, в которых утверждалось, что любой дворянин или даже монарх, обладающий честью, может вызвать на дуэль другого дворянина, монарха, если речь касается жизни подданных или чести дамы. Возможно, даже, скорее всего, составитель статьи что-то приписал и от себя. Между тем, Павла Петровича можно обвинять во многом, даже в том, что меняет своё мнение, как модницы перчатки на балу, но есть в нём одно несомненно положительное качество — пока не сказано новое слово, законом являются ранее произнесённые слова.

Пока всё ещё в действии информационная атака со стороны Павла на европейские монархии, никто не может быть осуждён за проведение дуэли. Иначе получается, что император не является хозяином своего слова, а Павел — господин своих слов, пусть даже эти слова порой глупые или необдуманные.

— Господин Сперанский, вы уверены, что всё-таки это нужно делать? — попытался меня образумить поручик лейб-гвардии Семёновского полка Михаил Иванович Контаков. — Всё же господин Карамзин был поручиком Преображенского полка.

— Это когда пришли те времена, что семёновцы хвалят преображенцев? — усмехнулся я.

Контакова в качестве своего секунданта я приобрёл благодаря своей деятельности в Правительствующем Сенате. У его отца некогда незаконно отобрали участок земли, целую деревушку на пятьдесят душ. Для мелкопоместных Контаковых это был серьёзный удар не только по репутации, но и по благосостоянию. Бодаться с тем генерал-майором, который прирезал деревушку Контаковых к своему поместью, не было никаких возможностей. В Орловской губернии у генерала было всё схвачено. Последней инстанцией, способной помочь Контаковым, был Правительствующий Сенат. Вот я и помог, к слову, бескорыстно. То есть я не требовал ни услуги, ни денег, подобное дело было одним из тысяч. Однако, когда стал вопрос, кого взять секундантом, обнаружилось, что не так много у меня знакомых, которых я готов в хоть какой-то мере подставлять фактом участия в дуэли. Ну, ни Куракина же или Державина брать мне в секунданты? Васильева? Аракчеева? Так уже проще к самому императору обратиться с просьбой. И так дуэль будет более чем резонансной и прогремит на обе столицы, так что полоскать громкие имена нельзя.

— Господин Сперанский, может всё же я сделаю вызов? Поверьте, я не последний фехтовальщик и умелый стрелок! — поручик Контаков сделал очередную попытку украсть у меня роль защитника невинных французских девиц.

Но не объяснять же ему, что в моём вызове на дуэль Карамзина кроется много подводных камней. Это продуманная операция с далеко идущими последствиями.

— Михаил Иванович, мы больше не возвращаемся к этому вопросу. Благодарю вас, что встретили в Москве и узнали, где нынче проживает господин Карамзин, — сказал я, стараясь не быть слишком грубым.

Две недели назад Аннета Мария Милле сбежала от своего ухажёра. Как сообщал бывший недалеко от агентессы Северин Цалко, с которым Аннета держала связь, к слову, не только, как с агентом, удалось долго «полоскать» мозги молодому Карамзину и не доводить дело до горизонтального положения. А потом уж Николай Михайлович сорвался.

Узнав обстоятельства реализации плана, я даже на момент засомневался, стоит ли топить Карамзина по жёсткому сценарию. Очень долго молодой, здоровый, страдающий от страсти мужчина смог оставаться джентльменом и не накидываться на сладкие формы бесстыдницы Аннеты. Дочь ювелира, в итоге, сама прибегла к средству, которое неизменно превращает мужчину в себя же, но того зверька или зверя, что кроется внутри и питается похотью. Аннета подпоила Карамзина. Вот у мужчины и сорвало планку. Он накинулся на Аннету, она даже сопротивлялась, но не так, чтобы сильно.

А поутру они проснулись… У Аннеты светится фингал под глазом, сильно поцарапано плечо, так, чтобы кровь саднила, вымазала платье, но без серьёзных последствий. Аннета дождалась, пока Карамзин проснётся, увидит её такой, и сбежала из своего же, то есть взятого мной в аренду, дома. Её ждал Северин, который и поставил синяк под глазом своей… Впрочем, я не знаю об уровне их отношений. Вдвоем они спешно покинули Москву, правда, Северин проводил Аннету только до Торжка, а после вернулся в Первопрестольную, чтобы следить за Карамзиным.

Так что Николай Михайлович видел дело рук своих, а плачь и истерика девушки не оставляли вариантов для оценки произошедшего. Мне достоверно известно, что после Карамзин искал Аннету, наверняка хотел извиниться, что-то предложить. Однако, конечно же, француженки и след простыл. Она вернулась в Охтинскую слободу, так как в моём доме в Петербурге пребывать ей сейчас тоже не нужно. Она после покажется и сыграет свою роль в информационной атаке на Карамзина.

— Этот дом? — спросил я у Северина.

Казачок появился столь неожиданно, что поручик Контаков вздрогнул и даже завернул красное словцо.

— Так точно, ваше высокоблагородие, и объект внутри. В дом приехала также Елизавета Ивановна Протасова, ейного невеста, — докладывал Северин.

— Господин Контаков, вы не станете рассказывать про моего человека! Я должен был убедиться, что господин Карамзин внутри, иначе наше посещение этого дома было бы неоправданным поступком, сулящим лишь ссору с хозяевами, — сказал я, обращаясь к поручику и настраиваясь сыграть одну из главных своих ролей, если не жизни, то этого года.

— Судари, чем могу быть полезен? — двери дома открыл лакей.

— Господин Николай Михайлович Карамзин нынче пребывает в доме? — решительно спросил я, всем своим видом показывая, что готов даже к штурму здания и не уйду без честного ответа.

— Прошу простить меня за неучтивость, но мне нужно уточнить. Как представить вас, господа? — хороший слуга, верный, хочет предупредить хозяев.

— Передайте Николаю Михайловичу, что я, Сперанский Михаил Михайлович, прибыл с вопросом чести, — сказал я.

После такого заявления ни один дворянин не сможет отсиживаться, тем более за спинами двух женщин, которые сейчас находятся в доме. Да, кроме женщин в доме был и Алексей Александрович Плещеев, в прошлом секунд-майор, а сейчас служащий казначейства, и не знать меня он не мог. О новом помощнике государственного казначея Алексея Ивановича Васильева знают во всём ведомстве. Пусть меня и здесь считают выскочкой, но кто же будет ссориться с тем, кто так высоко и быстро взлетает!

— Господа, вас ожидают, — сказал вернувшийся уже через минуту слуга.

Вообще, держать у порога — это моветон, впрочем, скорость, с которой слуга исполнял обязанности, и быстрое решение не позволили перейти рамки, определяющие правила хорошего тона.

Мы шли в комнату, где уже ждал Карамзин, делали это чинно, может даже несколько высокомерно. Но я же оскорблён, не могу иначе. Не приду же к Николаю Михайловичу с просьбой: давайте проведём дуэль, ну, пожалуйста⁈ Нет, тут уместны решительность и требовательность, иначе ещё до дуэли можно прослыть трусом, несмотря на то, что сам и бросаю вызов.

— Господа, — после нашего восшествия в большую комнату, где находились четыре человека: две женщины и двое мужчин, первым заговорил Алексей Александрович Плещеев. — Вы заявили о том, что пришли в мой дом с вопросом чести. Я слушаю.

— Моё имя Михаил Михайлович Сперанский. Господин Плещеев, был бы рад познакомится с вами при иных обстоятельствах, но, увы… — я посмотрел на Карамзина. — Господин Карамзин, имею честь вызвать вас на дуэль. Я требую сатисфакции. Не думаю, что причины, по коим я это делаю, стоит знать дамам.

— Отчего же, господин выскочка! — взъярился Карамзин. — Причиной может быть ваша зависть? Неужели моя статья про ваши скромные способности, как стихосложителя, подвигли вас бросить вызов?

Что? И такая статья есть? Не отследил, упущение. Ну же, гнида этот Карамзин! Он действительно дурак? Ну, не может же человек в здравом уме и доброй памяти критиковать гимн Российской империи, я не говорю о том, что «мои» стихи — это проверенные временем шедевры великих авторов. Или там, в статье, типа того, что всё дерьмо, и лишь гимн мне удался? Но сам напросился. Я ведь не хотел опорочить имя Карамзина перед его второй пассией, Елизаветой Протасовой. Думал, что она после всё узнает, а у Карамзина будет время задурить голову Лизоньке.

— За то, что вы меня оскорбили, да ещё и при дамах, наша дуэль не сможет обойтись без крови. Впрочем, об этом договариваться секундантам, — жёстко, со злым взглядом исподлобья, говорил я. — Речь идёт о чести дамы. Имя её Аннета Мария Милле, она дочь французского дворянина Каспара Милле, вынужденного заниматься ювелирным промыслом. Каспар — человек, который не может отстоять честь дочери, у него падучая, но я не потерплю насилия над дамой.

Карамзин поник головой. Было видно, что он переживает за то, что, якобы, изнасиловал и избил Аннету. Но после того, как этот деятель назвал меня «выскочкой», не оставалось сомнений и угрызений совести. Только топить Карамзина, жёстко, по уши в грязь! А после, может быть, я сам выйду на него и предложу написать Историю Государства Российского.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил Карамзин.

— Не находите, сударь, что после всех слов мы более не можем ни о чём говорить. Я вынужден был вами объяснять причину вызова уважаемым мной господам и дамам, — сказал я, всё же желая рассказать суть обвинений.

А для этого нужно чрезмерное любопытство женщин.

— Вы пришли в наш дом, чтобы бросить вызов, — подала голос хозяйка дома. — Объяснитесь, сударь… Нет, Николай Михайлович, вы можете объяснить? Речь идёт о каком-то насилии? Разве вы можете это допустить?

— Я действительно обидел даму, имя которой произнёс господин Сперанский. И, да, я принимаю вызов! — сказал Карамзин и попросил хозяина дома быть его секундантом.

Лизонька ахнула. У них же любовь вроде бы как. Написанное Карамзиным сентиментальное произведение «Бедная Лиза», как некоторые утверждали, посвящено Елизавете Протасовой. И теперь её светлый человечек, литературный гений, оказывается обидел девушку, да так, что и сам признал, и вызов на дуэль принял. Тут, безусловно, было нечто ужасное.

— Вы уверены, Михаил Михайлович? — даже забывшись, что мы так и не перешли на разговор по имени-отчеству, спросил поручик Контаков, когда мы уже вышли из дома Протасовых-Плещеевых. — Мне господин Карамзин показался человеком чести.

— Снасильничать дворянку? Разбить её лицо кулаками, сломать рёбра? Принуждать к соитию? Это честный дворянин? Так вы думаете, поручик? — наседал я на Контакова.

— Так вы же не говорили, в чём дело, — засмущался гвардейский офицер.

Нельзя силой брать женщину, для гвардейца так вообще такое — табу, несмываемый позор. Тут оговориться нужно, что речь идёт о благородных. Вот завоевать сердце прелестницы, на худой, очень худой случай, так и доступную любовь оплатить, но не силой брать женщину. О том, чтобы бить даму, речи быть не может, по крайней мере в публичном пространстве, а там, наедине, только Бог знает, что творится.

За три дня до назначенной дуэли я оформил завещание, где прописал, что всё мое имущество, как и доли в предприятиях, отойдут в созданный мной тут же фонд, из которого государство может построить образовательное или лечебное заведение. Пусть это пока сумма небольшая, но даже имение позволит открыть одну, а то и две лекарни. Нет, я не собирался умирать. Это было бы глупо. Однако, дуэли в России — это слишком непредсказуемая вещь. Недаром даже классик Лев Николаевич Толстой описывал победу в дуэли абсолютно неприспособленного к мужским забавам графа Пьера Безухова, где он серьёзно ранил матёрого вояку-гвардейца.

Дуэльные пистолеты покупаются непосредственно для каждой дуэли. Они не могут быть пристреленными, если из пистолета хоть раз стреляли — он уже не пригоден к дуэли. Мало того, так это ещё не всегда качественные гладкоствольные пистоли. Так почти уравновешиваются шансы дуэлянтов, когда один — отличный стрелок, а другой только знает, как держать пистолет, и то не всегда.

Была у меня надежда и на другое. По заказу у одного портного в Петербурге мне пошили замечательную рубаху, там было четыре слоя отличного шёлка, между которыми проложен войлок. Ещё в будущем я читал, что в конце XIX века подобная одежда считалась пуленепробиваемой. Не могу сказать за достоверность этих выводов, но дуэльные пистолеты маломощные и, по крайней мере, одетым в такую рубашку у меня появлялось больше шансов выжить при ранении. А также для обслуживания дуэли был нанят один из лучших хирургов Москвы.

И вот мы приехали на окраину Первопрестольной в небольшой лесок. Там было немало полянок, пригодных для того, чтобы сражаться. Ах, да, мы всё-таки будем стреляться. Это выбор Николая Михайловича. Пусть он и был гвардейцем, однако, видимо, не уделял должного времени тренировкам со шпагами или саблей. Не думаю, что Карамзин решил дать мне больше шансов, выбрав пистолеты. То, что я занимался фехтованием, могут знать многие, однако, что я больше всего тренировался в стрельбе, да и имел дополнительные навыки из прошлого, я старался скрывать. Тренировался почти всегда только в лесу Охтинской слободы.

Мы стояли на небольшой поляне и смотрели друг другу в глаза. Мой противник не отворачивал взгляда, давая возможность мне прочитать его эмоции. Его обуревали разные чувства. Явно просматривалась ненависть, сдобренная толикой брезгливости. Было здесь и чувство вины с желанием наказать себя. Но больше всего, как мне кажется, Николай Михайлович был в смятении, для него рушился мир, крошился на мелкие осколки созданный образ успешного, умеющего чувствовать молодого человека.

Накрапывал дождик, при этом светило солнце. Такой себе получается грибной дождь. Я даже невольно посмотрел по сторонам, ожидая увидеть россыпь боровиков, однако, узрел только примятую траву. Создавалось впечатление, что перед дуэлью эту поляну специально утаптывали. Или здесь так часто происходят поединки чести, что трава не успевает подняться в полный рост.

— Господа, мы, — Протасов посмотрел на своего визави, моего секунданта поручика Контакова. — Обязаны предложить вам помириться. Есть что сказать?

— Я не намерен просить прощения у господина Сперанского, так как считаю, что его вызов на дуэль произошёл по иным мотивам, скорее из-за злости на справедливую критику творчества. Я хотел бы попросить господина Сперанского указать мне месторасположение мадмуазель Милле, чтобы я принёс извинения именно ей и её отцу. Уверен, что извинения господину Сперанскому просто неуместны. Однако, за то, что я назвал господина Сперанского безродным выскочкой, могу извиниться, — торжествующая ухмылка появилась на лице Карамзина.

Он захотел показать меня задирой, тем человеком, который лезет не в своё дело. А ещё вот в этом, казалось бы, извинении, прозвучало новое оскорбление. Выскочкой меня Карамзин обозвал и ранее, а вот слово «безродный» прозвучало впервые.

— Достаточно, господин Карамзин, отыгрывать роль паяца, — жёстко отвечал я. — Вы снасильничали и избили дочь моего близкого друга. Вы обозвали меня выскочкой и нынче же безродным. Я не хотел бы подробно говорить о том, какую безвкусицу и откровенную ложь вы написали в статье про меня. Пусть там не указано ничего про гимн Российской империи, но не напрямую, но всё же вы оскорбили государя-императора, который выбрал мои стихи для главного произведения империи. Потому, меньше слов. Я требую дуэли, и без крови сегодня не обойдётся.

Поручик Контаков достал свою саблю и воткнул её в землю приблизительно в середине поляны. После секунданты отсчитали шаги в разные стороны, проверяя, чтобы хватило площади до стоящих вокруг высоких елей. Места было с избытком.

— Предлагаю, господа, выбрать пистолеты волей случая, — сказал отставной секунд-майор Протасов и достал монетку.

Стрелять выпало пистолетами моего оппонента. Это равным счётом не играло никакой роли, так как и купленная мной буквально вчера дуэльная пара не была пристрелянная, да и особого качества у своих пистолетов я не заметил.

— Господа, напоминаю правила дуэли, — говорил мой секундант. — Можете стреляться с тридцати шагов, сближаясь. Когда прозвучит первый выстрел, стрелявший должен оставаться на своём месте. Кто будет стрелять вторым, имеет право потребовать у своего визави подойти «к барьеру».

Русская дуэль — беспощадная и нередко бессмысленная. Это в Европе дуэль — мероприятие на потеху публики, где не всегда, но часто, обходится без единой царапины и стреляются с куда большего расстояния. В России не так. Здесь шансов умереть немало.

— Расходимся, господа! — провозгласили секунданты, и мы с Карамзиным, стоя до того спина к спине, стали отсчитывать шаги, расходясь в противоположные стороны.

Тридцать шагов, то есть нам нужно сделать по пятнадцать, — это ещё щадящий режим. Нередки дуэли, когда стреляются с двадцати шагов, как это было или будет с Александром Сергеевичем Пушкиным.

Разойдясь, мы развернулись, и наши взгляды с Карамзиным вновь встретились. Решимость и непоколебимость читалась во взоре противника, я, уверен, излучал те же эмоции.

Я стоял боком, прижимая правую руку к груди, уменьшая себя, как мишень. Первый шаг навстречу, второй. С боевого пристреленного пистолета можно было бы стрелять, будучи уверенным, что промаха не случится. Ещё один шаг, ещё. Вижу, как рука моего оппонента начинает направлять пистолет в мою сторону. Ещё шаг.

Резко выбрасываю руку. Успеваю сфокусировать внимание, быстро вдохнуть и на выдохе произвожу выстрел. Боёк бьёт, проходит ещё, казалось, много времени, пока пуля не вылетает в сторону Карамзина, а меня не обдаёт жаром. Облачко дыма от моего выстрела не успевает поднятья, когда палец Николая Михайловича, находящийся на спусковом крючке пистолета, дёргается, и он также стреляет. Его пуля летит мимо, я словно провожаю её взглядом.

Жарко… такую рубаху, что на мне, впору зимой без шубы носить. Но пот, обильно стекавший с меня, можно списать и под дождь, и под нервы.

— Остановитесь, господа! — закричал секундант Карамзина. — Вы сделали два выстрела.

Неужели я промазал⁉

— М-м-м, — мычит Карамзин и начинает припадать на правую ногу.

— Кровь пролилась, я получил сатисфакцию, — поспешил сообщить я.

Доктор уже побежал к Карамзину, а его секундант поспешил сообщить об окончании дуэли. Всё сложилось так, как я хотел.

Уже по Петербургу и Москве начали разноситься слухи о причинах дуэли. Сарафанное радио наделяло произошедшее событие отдельными подробностями, рисуя картину похотливого бесчестного человека, который обидел беззащитную французскую девушку-дворянку.

А где-то в имении Андрея Ивановича Вяземского под Петербургом красивая девушка, живущая во флёре романтизма, читала величайшие стихи. Я помню чудное мгновенье… Девушка перечёркивала в своём сердце образ одного мужчины и пока ещё не подпускала к себе мысли о другом. Она боролась с этим, считая, что быть такой ветряной, когда быстро меняешь возлюбленного, нельзя. Но так ли сильна девичья оборона⁉

Глава 16

Глава 16

Петербург

16 сентября 1796 года

Правильные черты лица, с несколько удлинённым подбородком, высокий рост, большие карие глаза, которые излучали грусть даже в тот момент, когда мужчина улыбался. Наверное… нет, точно, такие молодые люди нравятся женщинам. Тем более, что мужчина не был обделён манерами, учтивостью, он умел нравиться, но подобный навык не хотел использовать со мной.

Я уже как час вёл переговоры с Николаем Петровичем Резановым. Это его я сейчас рассматривал и оценивал. Сложный человек, для меня сложный. Мнительный, думает, что я собираюсь у него отобрать нечто столь важное, без чего не жить. Так бывает, когда сомневаешься в словах человека. Между тем, подозрительно, но по бумагам, как и, собственно, в самом предложении, много выгод, и всё звучит рационально и привлекательно. Я предлагал Николаю Петровичу создать ту самую Русско-Американскую Компанию. Сделать это уже сейчас, а не так, как это было в иной реальности, только через три года. Документы, которые были мной разработаны и доработаны, казались фундаментальным трудом на более чем шестидесяти страницах. Между тем, были и другие приложения к проекту, секретные, знать о которых могут люди, ставшие пайщиками РАК.

Я описал всё: образование новых поселений на Аляске и сильно южнее, где место реки Сокраменто станет южной границей русской Америки. Там же предполагалось создавать сельскохозяйственную отрасль, с упором на то, чтобы кормить Аляску и не только. Были расчёты на организацию торговли льдом [в РИ в середине — второй половине XIX века торговля льдом — одна из основных статей доходов РАК]. В перспективе металлургия, хлопковый и шерстяной текстиль, стекло, строительство кораблей.

Отдельно были представлены расчёты по торговле с Китаем и покупке там чая и шёлка. Нужно везти в Поднебесную мех калана и соболя, продав за дорого такой ценный товар, скупать в Китае чай и переправлять его в Россию, расторговываясь уже на родине. Можно стать поставщиком в иные европейские страны.

Я немало думал над тем, стоит ли организовывать в Китае торговлю опиумом, что уже начинают делать британцы. Думал и решил, что деньги не пахнут, они вообще часто бывают вымазаны в крови, но без них не построить великую державу. Так что выращивать мак в Калифорнии, чтобы продать его китайцам — вполне себе идея. Но нельзя этим увлекаться, так как устраивать «опиумные войны», чтобы заставлять китайцев принимать наркотик, просто нечем, не будет таких сил на войну с большим Китаем. Оставим эти гнусности для англичан и французов.

— Я не хочу задеть ваши чувства, господин Сперанский. Нет, меня не страшит дуэль с вами, но, знаете ли, многое в своей жизни я ещё не успел сделать, чтобы быть убитым. Вместе с тем, я скажу прямо, — Резанов сделал паузу, резко, с вызовом во взгляде, посмотрел на меня. — Вы мне не нужны, милостивый сударь. Вы не знаете реалий Америки, пусть на бумаге всё красиво изложено. Не скрою, такой проект нравится и мне, но я не вижу смыслов, чтобы брать вас в долю, когда вы эту долю не можете предоставить. У вас нет ста тысяч рублей, а у меня есть, как и люди, связи в Охотске и Иркутске.

Резанов говорил, а я понимал, что он во многом прав. Мало того, но я не могу ему запретить скопировать мои выкладки и расчёты. Он уже наверняка кое-что себе переписал. Да что там наверняка — он это точно сделал, пока читал расширенный бизнес-план образования и деятельности Русско-Американской Компании. Наблюдение за Николаем Петровичем сработало, и я знаю, что он даже нанимал двух писарей, понятно для чего. Но я не мог заставить Резанова читать проект создания «РАК» в моём присутствии. Ершистый он, слишком недоверчивый, с немалой долей самовлюблённости. Давить на такого — только время тратить. Не считал он меня неким вельможей, с которым стоит любезничать.

— У меня есть дарованная императором одна просьба к высочайшей особе. Я могу просить государя подписать сей документ. Вам предстоит большая работа, чтобы ваш проект перебил мой. Мало того, тут далеко не всё, на чём можно заработать много, очень много денег, — отвечал я, не раскрывая всех козырей.

Говорить о золоте Клондайка или калифорнийском, конечно, не время. А в проекте есть очень важный пункт, в котором прописывалось правило: коя РАК или кумпании ею начальствующие станут руду добывать, иные ископаемые полезные, то сама РАК и решает сие, распоряжаясь доходами, но уплотя пошлину в казну от десятой части. В переводе получалось, что Русско-Американская Компания может использовать все полезные ископаемые и доходы с них по собственному усмотрению.

Если я ранее посчитал, что золото Миасса не могу в один карман складывать, оно, как минимум, на территории Российской империи, то иные прииски, за пределами государства, отдавать никому не собирался. Это не значило, что я сам стану старателем, нет, но компания, в которой я буду одним из главных держателем акций, может стать золотопромышленной. В таком случае я получаю дивиденды, ничего при том не делая.

— Нет, — жёстко ответил Резанов.

— Тогда я сделаю это без вас, господин Резанов, — чуть повышая голос, сказал я.

— Господа, искюзе муа, я не вовремя, позже чай принесу, — бросив многозначительный взгляд на Николая Петровича, после «уронив» глаза к полу, говорила Аннета.

Это была заготовка. Мадмуазель Милле стояла сразу же за дверью моего кабинета и слушала не сам разговор, сколько определяла его эмоциональный накал. И вот, когда мы с Резановым уже чуть не перешли на прямые оскорбления и ссору, вошла нимфа, такая чистая, притом кажущаяся доступной. Вся из себя с глубоким декольте.

Не скажу, что Резанов поплыл. Он прожжённый соблазнитель. Это качество Николай Петрович уже проявил, когда смог очаровать единственную дочь богатейшего русского купца Шелихова. Но нельзя быть злым или равнодушным рядом с Аннетой, даже на меня она неизменно действует, пусть я и выставил ментальные блоки против соблазнительницы.

— Знакомьтесь, господин Резанов! Это мадмуазель Аннета Мария Милле, с её отцом я веду дела. И да, это из-за неё я дрался на дуэли. Не могу, знаете ли, прощать обиды, причинённые моим друзьям, — сказал я и после представил Резанова девушке, сказав немало лестных слов в отношении Николая Петровича.

Женщины и лесть… Они могут многое, и мало мужчин, которые бы не попадались на этот крючок. Так что расчёт был верным, и после ухода Аннеты тон Резанова несколько сбавился.

— Мы должны быть откровенны. Прошу простить меня, Михаил Михайлович, за некоторую несдержанность. Между тем, на Востоке нашего большого Отечества манеры не в почёте, там суровые места, и в чести откровенность и сила. Потому я предлагаю говорить напрямую, без обид, — сказал Резанов, всё ещё смотря на дверь, куда только что удалилась Аннета.

Мелькнула даже мысль подложить девушку под Николая Петровича, но ещё не умолкла история с другим Николаем, Карамзиным, так что нельзя пока сильно светить Аннетой, кроме как тем, что она под моим покровительством и живёт с отцом. Последнее очень важно, так как мне нельзя становиться в народной молве любовником француженки.

— Хорошо, Николай Петрович. Я так понимаю, что главным камнем преткновения является то, что нынче я не могу предоставить достаточно денег на организацию РАК. Тогда прошу вас, ознакомьтесь! — сказал я и извлёк бумаги из своего недавно пошитого, отличного портфеля.

Я предлагал Резанову почитать уставные документы Военторга, Лесоперерабатывающей кумпании и даже разрешение, выданное Александру Куракину на добычу полезных ископаемых в районе реки Миасс. Тут же документы о том, что именно я являюсь хозяином компании «Ресторации России», которая уже открыла большой трактир, названный ресторацией «Астория». И да, это заведение возле Казанского Собора, как и в моём будущем.

— Я имел удовольствие отобедать в «Астории», о корой уже ходят приятственные разговоры в Петербурге, — сказал Резанов, как будто главный мой актив — это ресторан.

— Я готовлю к открытию ещё до Рождества пять подобных рестораций. И да, я не руковожу ими. Мой проект, моя помощь, но есть свой приказчик, — сказал я и стал дальше ждать реакции Резанова.

Собеседник после беглого осмотра стал более внимательно рассматривать мои активы. Заострил внимание на сельскохозяйственной компании, получившей название «Агроном».

— Я правильно понял, что вы в хороших отношениях с Гаврилой Романовичем Державиным? — удивлённо спросил Резанов. — Это же ваша кумпания устроила его имения?

Я знал, что Резанов был некоторое время секретарём Гаврилы Романовича, а также пользовался этим знакомством и после. Между тем, мои отношения с Державиным больше даже дружественные. И да, мы подняли доходность имений Гаврилы Романовича и предоставили ещё более масштабный план по преобразованию деревушек Державина в процветающий край. При этом сам сенатор и великий поэт не станет вкладываться в свои имения, вся модернизация будет происходить из увеличенной доходности.

— Я не могу нынче же войти большим капиталом в РАК, но готов войти в залог одной из компаний, пайщиком которой являюсь. Между тем, я показал вам часть своей деятельности, чтобы стало понятно: я не бросаю сказанного на ветер, — ответил я, и слова звучали решительно.

Если и сейчас, после всех уловок и демонстраций, Резанов не пойдёт навстречу, то придётся идти более сложным путём. Шелихов был самым видным купцом в Иркутске, который обратил внимание на Америку, но далеко не единственным. Есть там, к примеру, семейство Голиковых, которые также могут активизироваться после смерти главного конкурента в лице жёсткого и решительного Григория Шелихова. А есть ещё и Лебедевы, считающиеся непримиримыми соперниками Григория Ивановича.

— Позвольте спросить, что вы станете делать в случае моего отказа? — спросил Резанов.

— Полагаю, что вы хотели бы знать степень моей осведомлённости о делах в Иркутске и Америке, как и возможности влиять на состояние дел там? — спрашивал я, сдерживая улыбку. — Уже готовы к выезду мои люди, которые поспешат к господам Голиковым и Лебедевым с предложениями. Они ранее были позади вашего тестя Григория Ивановича, нынче же после кончины господина Шелихова, могут стать впереди вас. Я не оставлю сей проект.

— Но в нашем Отечестве невозможно создать свою Ост-Индскую компанию, яко в Англии, где у кумпании и войско своё и управление землями, — неуверенно говорил Резанов.

Было видно, что он изменил своё решение, пусть до сих пор ещё не верит в то, что я ему нужен. Сильно подкосил решительность Николая Петровича факт моего близкого знакомства с Державиным. Стало понятно, на кого делал ставку Резанов, от кого искал поддержку в своих начинаниях.

— Я не против. Если получится добиться указа от императора, то я пойму, сколь вы можете быть полезным и приму то, что вы станете пайщиком РАК, — выдавливал из себя слова один из известнейших русских авантюристов будущего века.

Видимо, он уже в этом, в XVIII веке, успеет заставить говорить о себе.

— Вот.

Торжествуя, я вынул из портфеля лист бумаги. Гербовой бумаги, к которой приложился своей императорской рукой Павел Петрович.

Это был мой успех. За деятельное участие в составлении реформы финансов император оказался благосклонным ко мне и дал то, что в умелых руках могло много дел натворить. Мне сильно много не нужно, нельзя привлекать более того внимание, что и так прилипнет ко мне.

Указ звучал, по сути, как в знаменитом романе Александра Дюма, мол «всё, что сделал предъявитель сего, сделано по моему указанию…». Для того, чтобы разрешение на деятельность в Русской Америке появилось, пришлось сперва убедить в нужности этого начинания Алексея Ивановича Васильева, без помощи которого ничего бы не вышло.

Дело в том, что в финансовой реформе, которую мы, я и Васильев, уже предоставили государю, очень тщательно подсчитывались доходы от международной торговли. Я, имея опыт будущего, упирал на то, что Россия не может полностью зависеть от торговли с Англией. Это вопрос уже политического характера. И захоти сэры на Туманном Альбионе обрушить экономику Российской империи, они сократили бы торговлю с Россией более чем вдвое. Да, англы наступили бы на грабли и получили шишку на лбу, вот только Россия могла так удариться, что и сотрясение мозга бы случилось.

Так что расширение торговли с Китаем, как и в Америке, даже с САСШ, могут сильно диверсифицировать русскую экономику. И что для этого нужно государству? Ни-че-го. Никакие вложение со стороны государственной казны не нужны. Только содействие в строительстве торговых кораблей, ну, да Охтинская Екатерининская верфь уже готова принимать заказы, которых нет из-за смены власти и резкого пересмотра флотского бюджета.

Вместо ремонта кораблей император посчитал, что нужно направить средства на пошив новой формы для матросов и морских офицеров, а ещё и покрасить корабли в красный цвет. Так что верфи могут принять заказ, становящийся для них крайне важным для выживания.

— … Сим являю волю свою, кабы создавались кумпании русския в Америке, — дочитал документ Резанов.

Николай Петрович посмотрел на меня, снова на бумагу, задумался.

— Но это не разрешение на создание РАК, — сказал Резанов.

— Сия бумага говорит о том, что государь не против. В таком разе решение может принять Правительствующий Сенат, коли поступит запрос… — сказал я, давая Резанову возможность самому додумать, что к чему.

Лицо моего собеседника просияло, пришло понимание ситуации.

— А в Сенате вы всё ещё обер-прокурор? — спросил Николай Петрович.

— Да, — ответил я, не в даваясь в подробности. — А мой покровитель Алексей Борисович Куракин всё ещё генерал-прокурор Правительствующего Сената.

Ещё ранее, в начале разговора, Резанов дал мне понять, что осведомлён, кто именно с ним общается. Прозвучали имена князей Куракиных, с которыми меня ассоциируют в обществе. И после я говорил, что некоторую часть акций, то есть паёв, нужно продать Куракиным, ну, и часть императору, чтобы иметь высочайшее покровительство. Павел на это, может, и не готов, у него свои весьма специфические отношения к вопросу заработка. А вот его жена, желая хоть где-то проявить себя, как особу власть имущую, может стать пайщицей. При этом на неё уже есть выходы через Александра Борисовича Куракина.

— А отчего я должен верить, что не буду обманутым? Потерпят ли такие особы то, что я стану самым большим пайщиком? — спрашивал Резанов, являя мне свои страхи.

Пришлось потратить ещё время для того, чтобы убедить Николая Петровича.

— Двадцать пять долей вашими и останутся. Мне двадцать паёв, по пятнадцать купцам Голиковым и Лебедевым, десять долей государыне, остальное в свободную продажу, но исполнительный распорядитель компании получает пять паёв на время своей службы, — в очередной раз я озвучил условия.

— И распорядителем, как и управляющим, становится мой человек Александр Андреевич Баранов? — спросил Резанов, сам зная ответ, я кивнул в знак согласия.

Не стал я говорить, что Баранов не так чтобы человек Резанова. Это был сподвижник Григория Ивановича Шелихова, но сильно он погрузился в тему и не сможет отказаться от деятельности в Русской Америке. Баранов смог вытеснить из американского бизнеса всех конкурентов, что в некотором роде послужило причиной, по которой императрица Екатерина Алексеевна не возжелала подписывать указ об учреждении РАК ещё раньше. Государыня стремилась не допускать монополий, а вот Павлу на монополии плевать, если они только будут приносить доход.

Мало того, в императорском указе нет отсылок к тому, что никто иной не сможет основать свою компанию в Америке. Пусть пробуют. Для меня, как человека, более думающего об Отечестве и помощи России в её продвижении, нет предубеждений, что только РАК может главенствовать в Америке. Пусть там появятся и более мелкие компании, земли хватит на многих. Людей русских в Америке мало, да ресурсов не хватает. Будь там тысяч двадцать славян… Нужно только поторопиться. Пока САСШ даже не мечтают о том, что Калифорния, Орегон или Каролина станут их штатами. Но все не дремлют, и в следующем веке всё кардинально изменится.

— Хорошо, я даю окончательное своё согласие. Я готов уже сейчас вложиться в строительство двух кораблей, — Резанов чуть замялся и не сразу продолжил. — Я могу пригласить мадмуазель Аннету на ужин?

— Не думаю, что это хорошая идея, уж простите. Её отец сильно переживает о некоем казусе, не знать о котором вы не можете, сия история много шуму наделала. Да и сама девица нынче опасается мужчин, — ответил я.

Не нужно укладывать Аннет в постели всем и каждому. Договорились о создании РАК и без таких гнусных методов. Так что не обломится Резанову. А корабли? Они уже заложены, лес хороший, вертикально высушенный закуплен. Мои знакомства на Екатерининской верфи не прошли даром. Вот только это будут, действительно, торговые корабли, с малым артиллерийским оснащением. Для РАК же нужны корабли военные, хотя бы на первых порах три фрегата. И верфи в Кронштадте готовы принять заказ на военные корабли, только Павел Петрович не дает своё согласие. Может, когда официально появится РАК, император и передумает, но пока он считает, что в частных руках не могут быть боевые корабли, даже когда простаивают верфи.

*………….*………….*

Остафьево

18 сентября 1796 года

Екатерина Андреевна Колыванова не находила себе места. Её девичье сердце стучало набатом, этот звон отдавался в голове и заставлял трепетать сердце. Порой девичье сердечко так стучало, что было громче, чем несмолкаемые шумы во дворе. Усадьба полностью перестраивалась.

Девушка не могла в себе разобраться. Молодым особам свойственны романтические переживания, как и поиск мужчин, которыми появляется желание восхищаться. Но делать это тайком, никому не рассказывая свои секреты. И теперь Катя не могла ответить самой себе, отчего так бьётся сердце. Может потому, что она переживала за Коленьку Карамзина, в хулу на которого не хотела верить. Или же это эмоции на те прекраснейшие стихи, что были ей подложены в комнате.

Екатерина большую часть лета пребывала в Петербурге, где и работал ее отец. Новости не сразу до неё доходили. О дуэли девушка узнала вообще случайно, невольно подслушав часть разговора отца. Вот тогда и стало Кате дурно, что все думали о болезни. А у неё рушился мир. И пока на развалинах того мира ещё не выстроился новый, с иным кумиром.

Отец же не особо обращал внимание на чувства и переживания дочери, он был сильно занят. Нужно нарабатывать связи, понимать расклады после восшествия на престол Павла Петровича. А ещё у отца, Андрея Ивановича Вяземского, появилась идея удачно сговориться о женитьбе дочери, причём быстрее.

Дело в том, что Вяземский дождался назначения. После Рождества ему предстоит отправиться в Нижний Новгород и стать генерал-губернатором Нижегородского наместничества. Какие женихи в Нижнем Новгороде? А «продать» дочь-красавицу нужно подороже.

В этом времени подобное отношение отца к дочери нельзя считать чем-то за гранью семейных ценностей. Нормально, что отец печётся о будущем своей дочки, при этом не забывает и о себе. Вяземский не был слишком меркантильным и готов «продавать» дочку не только богатому аристократу или же высокопоставленному мужчине, но и творческому человеку. Имел слабость Андрей Иванович — уважал творчество.

Екатерина Андреевна в свои почти шестнадцать лет была образованной девицей, много читала, тайком даже пробовала составлять вирши, которые никому ни при каких обстоятельствах не желала показывать. Она не знала, что отец следит за ней и знает об увлечениях Катерины. Личная служанка Кати Фёкла, которую барыня считает своей подругой, шпионила для Вяземского.

Потому, когда на столе у любимой дочери в доме в Петербурге появилось стихотворение, Андрей Иванович узнал об этом. Было проведено полноценное расследование, в ходе которого обнаружен человек, лакей, который и положил бумагу с написанными прекрасными строками. Лакей не был уволен, это был опытный слуга, который строит недёшево. Но более мужчину не подпускали близко к дому, где в это время была Катя. Ну, а кто дал бумагу? Так человек прохожий, ни на кого не похожий! И более ничего не было понятно.

Кое-что прояснилось, когда в Петербургских ведомостях Андрей Иванович прочёл строки: я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… [А. С. Пушкин «К Керн». Полное стихотворение см. в приложении]. Этот вирш, набирающий популярность и в столице, и в Москве, был написан Надеждиным. Уже не секрет, кто именно кроется за таким псевдонимом.

Сперанского в зятья Вяземский не хотел. Он считал, что поповский сын не пара его дочери. Дело даже не в происхождении, пусть оно и создавало негативный фон для восприятия Сперанского. Дело в ином. Андрей Иванович считал, что этот человек, словно падающая звезда: он яркий, стремительный, но быстро сгорит. Когда за тобой нет сильного рода, когда ты попал в удачное стечение обстоятельств, долгосрочной карьеры быть не может. Один маленький промах — и всё, уже никому не нужен, некому заступиться, негде переждать опалу.

— Что у него есть, какой капитал? — спрашивал у своего человека Вяземский.

Архип Петрович Латуков был дворянином и лично предан Андрею Ивановичу Вяземскому. Этот человек собирал нужную информацию для своего патрона, которому часто было недосуг выискивать сведения о ком-либо. Вот Латуков и слушал сплетни, а также общался с полицмейстерами, имел связи в гвардии, подкормленных слуг в царских дворцах.

Это было нормальным, когда аристократы собирали, если не компромат, то разные новости о своих конкурентах или же друзьях. Нужно держать нос по ветру, чтобы вовремя лавировать в хитросплетениях интриг. Вяземскому это не сильно помогло, так как назначение Нижегородским генерал-губернатором — не предел мечтаний и даже устремлений Андрея Ивановича.

— Главное, что у него есть, это имение. Он назвал его Надеждово. Пятьсот душ, несколько деревень, много земли. Угодья хорошие, но ранее были не разработаны. Земля тяжёлая и в два коня… — докладывал Архип Петрович, но был перебит.

— Частности не нужны. Мне не престало ещё вникать в хозяйственные дела, своих хватает, — сказал Андрей Иванович, будучи раздражённым.

Вяземскому не нравилась ситуация, в которой на него начинают давить. Пока серьёзного давления нет, но уже то, что Александр Куракин невзначай, но три раза намекнул на Сперанского, как перспективного зятя, заставляло проявлять эмоции. Случись так, что разговор с князем Куракиным, старшим из братьев, состоялся до того, как и сам Вяземский вычислил наглеца, что стал дурить голову дочери, может и чуть больше прислушался. Но Андрею Ивановичу не понравился такой подход, когда за его спиной пытаются манипулировать девичьим разумом, как и склонить к невыгодному решению.

Вяземский в любом случае оставался бы недовольным, когда вместо того же Александра Борисовича Куракина, завидного жениха, пусть уже и в годах, предлагается выскочка без роду и племени. И такой негатив подкреплялся ещё и тем, что Андрей Иванович согласился ранее на встречи своей дочери и Карамзина. Но Николай Михайлович Карамзин, хотя бы был прирождённым дворянином и имел связи среди самых просвещённых людей эпохи. А ещё его дочь была увлечена молодым литератором и бывшим гвардейцем.

— Военторг, по слухам, также частью, на паях с Куракиными. Сие детище Сперанского, — продолжал докладывать Архип. — Князья Куракины нынче покупают земли у Миасса, притом большие угодья. До появления Сперанского они не думали о деятельности, довольствуясь имениями.

— Миасс — это где-то в Сибири? — заинтересовался Вяземский.

Андрей Ивановичу было интересно спросить и про Военторг, который уже наделал много шума в армейской среде, но старался не перебивать своего доверенного человека. Правда, информация всё более такая нестандартная, что стоит постоянно уточнять.

Военторг стал камнем преткновения в армии. С одной стороны, интендантские службы резко взвыли. Ещё нет такого масштаба у новой организации, чтобы обеспечивать русские армейские корпуса, но тенденция многим, кто стоит у руля распределения довольствия, не нравится. Теперь же становится проще, порой и дешевле заказать и купить в Военторге, чем давать взятку интенданту и всё равно ждать поставок.

Суворов мог ещё стоять в Воронеже и ожидать обеспечения, однако фельдмаршал заказал поставки от Военторга в определённые точки по пути следования войсковых колон. После русская армия выдвинулась, а на Юге России резко взлетели в цене коровы, волы, даже соль, которой тут как раз-таки всегда было в достатке. Получалось, что интендантское имущество, и так должное быть в армии, стали поставлять уже без серьёзной коррупции, соревнуясь с Военторгом. Вопреки обстоятельствам, армия Александра Васильевича Суворова стала обеспеченной провиантом.

— Миасс — это Юг Сибири, Ваше Сиятельство, землицы там хватает, но ещё могут шалить кайсаки да башкиры. Родит земля плохо, но земли, что скупают люди Куракиных, вдоль речушек, можно думать, что высаживать нечто станут, но всё равно, не разумно сие. Нашли что-то, может и золото, — отвечал Архип.

Почти шесть сотен рублей стоила информация. Ни в одной коллегии не хотят просто так делиться сведениями, но при наличии оплаты рассказывают всё без утайки, часто сторицей отрабатывая полученные деньги.

— Сколько у Сперанского денег со сложением имения? — спросил Вяземский, понимая, что уже время обеда, и вот-вот придёт с прогулки дочь Катенька.

— Нынче же с ресторациями, всеми доходами — до ста тысяч рублей в год, Ваше Сиятельство, — подвёл итог Архип.

— Немало, — удивился Вяземский.

Андрей Иванович думал, что Сперанский нищий нахлебник у Алексея Куракина. Ну, или живёт только на жалование, которое пусть и велико, но даже так одеваться, как это делает Михаил Михайлович, выплаты за службу не позволят, если учитывать остальные непременные траты. А тут… Впрочем, Архип Латуков и сам не знал, сколько у Сперанского капитала, он сильно округлил сумму, чтобы казаться полезным Вяземскому. Как же? Архип выявил небедного человека, сделал для своего патрона больше, чем иные смогли бы.

— А что удалось узнать о подробностях дуэли? — спросил Вяземский, но услышал звонкий голосок своей дочери, которая требовала пропустить её к отцу.

«Разбаловал» — подумал Андрей Иванович и поспешил закончить разговор с Латуковым, отправляя его на время.

— Отец, я вас люблю, знаю, сколь много вы для меня делаете, но… — в кабинет Вяземского влетело, словно фурия, маленькое очаровательное создание, что и в гневе прекрасно.

— Сядь! — сказал Андрей Иванович Екатерине, дождался, пока та справится с эмоциями, выдохнет и всё же присядет на краешек стула. — Прежде чем ты продолжишь говорить со мной в требовательном тоне, вспомни хорошие манеры и то, как важно даме держать лицо.

Екатерина Андреевна резко преобразилась, надела маску некоторой надменности, и только чуть покрасневшее лицо, как и частое дыхание, выдавали в девушке нервозность.

— Я всё знаю, папа, — начала разговор Катерина на французском языке. — Вы читали письма, адресованные мне. Вы не доверяете, стали сомневаться в моём благоразумии?

Катя была развита не по годам, причём во всех отношениях, особенно в складе ума. Сейчас с Вяземским говорила молодая девушка, но закрой он глаза, и восприятие станет совсем иное, будто разговор ведут два человека равного возраста.

— Нет, Катенька, это лишь стремление тебя защитить, — отвечал Андрей Иванович.

— Мне пишет господин Сперанский? Это же он и есть пиит Надеждин? И гимн он написал, — чинно, будто и не волновалась, спрашивала Екатерина Андреевна.

— Сперанский, но я сомневаюсь в том, что его должно именовать, как господин. Сей человек обходными путями ищет моей благосклонности, а тебе шлёт письма. Но я знаю этого поповского сына, он человек решительный, хитрый, но и способный. Тогда зачем эта игра? Почему не испросить твоей руки напрямую? — объяснял свою позицию Вяземский.

— Чтобы вы, папа, отказали ему, и тем быть униженным, — тихо сказала Катя.

— Отбросим всё, дочь, ты что думаешь? — спросил Вяземский, пододвигаясь к Кате.

— Не знаю… — тихо говорила Екатерина Андреевна. — Но не мог Николай Михайлович Карамзин оказаться подлецом, не такой он человек.

— Я разберусь, — пообещал Вяземский.

Глава 17

Глава 17

Дербент

11 октября 1796 года

(Интерлюдия)

Захар Иванович Ложкарь был доволен результатами своей службы и всей деятельности Военторга. Нерасторопность армейских интендантов позволяла военторговцам активно наращивать торговлю в армии. Успешная коммерция, на удивление, привлекала в Военторг всё большее количество мелких купцов, иных активных лиц, стремящихся оказаться под защитой сильной организации. Можно было присоединиться к компании, подписать обязательства и всё, торгуй, а в Военторг отдавай часть прибыли. При этом торговать можно было не только с армией, но и с местным населением.

Среди товаров, которые продавались Воентргом, всё большее значение приобретали позиции, малосвязанные с непосредственной деятельностью корпуса Александра Васильевича Суворова. Шампанское и иные вина, купленные в южных городах России, расходились среди офицерства так быстро, что пожелай в Астрахани вкусить игристого напитка, ни за какие деньги не найдёшь. Да что там в Астрахани, во всём русском Причерноморье сложно найти бутылочные вина. Зато в телегах Военторга можно купить даже французские напитки, но по такой цене, что и немудрено разориться только на употреблении вин. И откуда у офицеров столько денег? Не все же отпрыски богатых родов.

Александр Васильевич уже выражал своё недовольство тем, что офицеры его корпуса на любых остановках больше, чем на день, празднуют ещё не свершившиеся победы. Однако, полезность Военторга была оценена командующим, и дальше разговоров и осуждений дело не дошло. А Ложкарь приказал своим сотрудникам быть более осмотрительными, но запретов на продажу вин и закусок не вводил. Ну, а водку централизованно закупала армия. Солдату в день было положено выпивать некоторое количество этого напитка. Правда, водки хватало и у армейских интендантов. А о том, какую горилку более предпочитают солдаты, их, само собой, никто не спрашивал.

Передвижение русских войск происходило без особых трудностей. Лишь единожды Александр Васильевич встречался с представителями горских кланов, предупреждая тех о неминуемых последствиях любых засад и нападений на русские части. Суворов пообещал, что семьи тех горцев, которые рискнут поживиться на русских обозах, будут этапированы в Сибирь.

Дагестанцы, ингуши, аварцы и другие народности Северного Кавказа, пусть и жили в горах, но и они быстро узнавали, с кем имеют дело. Репутация Александра Васильевича, как непобедимого полководца, а значит, в понимании суровых кавказских мужчин, человека жёсткого, опережала русские войска, и горцы почти не рисковали дразнить Суворова-пашу. На Кавказе очень важно общественное мнение и авторитет. Слабому никто подчиняться не станет, сильному не будут перечить. Суворов был сильным.

Уже быстро Ложкарь, как и вся его разросшаяся команда, осмелели настолько, что стали посылать обозы Военторга вперёд, даже по горным тропам. Между тем, в Военторг теперь принимались не только русские люди, но и местные, в основном армяне и грузины, свои, христиане. Но и отбор уже был. Военторговец, как и временно приписанный к организации сотрудник, должен уметь обращаться с оружием, прежде всего с огнестрельным. А ещё были наняты на Дону казаки, которые пусть и запросили много серебра, но дело своё делали грамотно и послали опытных станичников, знающих, как правильно и эффективно охранять обозы. Так что любой поезд Военторга не был беспомощным, а мог отбить атаку пяти, а то и больше, десятков горцев.

Как передвигалась армия Суворова, бывший офицер русской армии, а нынче управляющий Военторга, понял хорошо. Александру Васильевичу было важно, чтобы армия, совершая привалы, не тратила время на приготовление пищи, тем более на раздачу ещё неприготовленных продуктов. И когда Военторг частично взял подобные функции на себя, генерал-фельдмаршал закрывал глаза на некоторые «шалости» военторговцев. Подручные Ложкаря уже скупали у местных немало белого оружия, увозя его на север империи для последующей продажи, повсеместно за серебро скупались у местного населения продукты питания и фураж, лошади. Масштабы были такие, что, когда тем же самым пытались заниматься интендантские служивые, они оставались ни с чем. Интенданты шли за армией, Военторг шёл в авангарде корпуса.

Накануне последнего большого перехода между командующим и управляющим Военторга состоялся важный разговор.

— Ты, братец, поспешай вперёд, — обращался командующий к Захару Ивановичу Ложкарю. — Мне задержаться здесь придётся, уж и не знаю, как скоро разберусь, может статься, что и завтра выступлю, али через пару дней. Иди в Дербент и подготовь город к приходу войск. Вот тебе письмецо дербентскому хану Шейху Али-хану, стребуй с него всё, что потребно для войска, да себя не забудь. Да, кому я говорю! Небось ваш Военторг скоро и мильёнщиком станет.

Суворов тогда искренне рассмеялся, впервые за последнее время.

Строгость и серьёзность Суворова, необычные для людей, знающих фельдмаршала, заставляли волноваться. Только недавно стали понятны причины такого поведения показного весельчака Александра Васильевича Суворова. Пришла депеша из Петербурга, и, судя по всему, ничего хорошего в ней не было. Дело в том, что себе в заместители Суворов определил Валериана Александровича Зубова.

По всем документам, регламентирующим Кавказский поход, командующий сам был вправе назначать себе квартирмейстеров [начальники штабов]. Зубовы посчитали, что могут выслужиться перед новым императором посредством правильного поведения Валериана во время похода. Что ещё важнее, с помощью качественной подачи государю информации о роли Зубовых в служении Отечеству.

Официально Павел Петрович простил Зубовых, а героя Валериана не мог не наградить, случись от него подвиг. Каким бы сумасбродом не был Павел, даже он обязан учитывать в своих раскладах общественное мнения. По крайней мере, так предполагал Николай Александрович Зубов. Платона никто не спрашивал, он, в связи со своим лежачим положением, лишь не переставал рыдать и усугублял свою депрессию.

Суворов был очень аккуратен в интригах, старался в них вообще не участвовать. Но в этот раз взять Валериана в поход и назначить того на высокую должность Суворова уговорила его дочь, жена Николая Зубова. Суворочка была ахиллесовой пятой Александра Васильевича, той слабостью, которая есть у большинства самых сильных мужчин.

А теперь государь в ярости, требует отослать Валериана в Петербург. И Суворов это сделает, однако, некоторые проблемы в офицерском составе могут начаться. Многие были завязаны с Валерианом по прежним компаниям и не отказались от дружбы с ним.

— Ты, братец, не боись, хан дербентский ещё по весне писал письма и звал русское войско на подмогу, так что встречать должны с благодарностью, — напутствовал Суворов Ложкаря.

И вот две сотни казаков разросшейся охраны Военторга, усиленные батальоном брянских егерей, а также почти тысяча телег со всяким добром и припасами входили через арочные ворота большой кавказской крепости Дербент.

— Нечто, вашбродь, встречают нас, будто бы ворога али лихих людей, — говорил Ложкарю казачий есаул Иван Ефимович Кондратов, командующий охраной Военторга.

— Держи, есаул, ухо востро, да скачи ко всем обозникам, кабы фузеи держали наготове. А ещё договорись с егерями, — отвечал Захар Иванович.

Обозы входили в Дербент беспрепятственно, но улицы сразу же пустели. Взору управляющего Военторгом открывались выходящие отовсюду вооружённые мужчины. Ложкарь не только умел торговать и становился всё более грамотным управляющим, набираясь опыта, но он не зря дослужился до офицерского чина. Что такое война, и какими глазами смотрит враг, Захар Иванович знал прекрасно. И сейчас он видел в сплошь кареглазых суровых кавказских мужчинах если не ненависть, то насторожённость, порой, насмешку. Создавалось впечатление, что обозы идут в засаду.

— Захар Иванович, командующий дал мне волю в принятиях решений. Я склоняюсь выйти из города и занять круговую оборону на одном из холмов у моря. Мы наблюдали русские корабли и должны их привлечь, — говорил секунд-майор Мишуков Пётр Васильевич, командир егерей. — Вы же видите, какое отношение к нам. Пусть нет стрельбы, но и радости встречи не видно.

— Пётр Васильевич, на выходе нас могут атаковать, если всё же город настроен враждебно. Шейх Али-хан сам просил помощи, войско Суворова на подходе, так что быстро занимаем склады в центре города и выстраиваем круговую оборону, прошпекты узкие, извилистые, нам в помощь. Так что нас взять можно только большой силой и обстрелом из пушек. Вот чего они делать не станут, так по узким улицам артиллерию тягать, — отвечал после некоторых раздумий Ложкарь.

Обозы шли в сердце города. Не то чтобы главе Военторга так сильно хотелось воевать, нет, напротив, он всеми силами хотел избежать любого кровопролития. Цель Военторга — прибыль, а не геройские поступки во благо Отечества. Между тем, Захар Иванович даже не смог предположить, как укрыть на открытой местности имеющимися воинами чуть ли ни тысячу повозок. Ни один холм не станет гарантией того, что удастся сдержать натиск дербентцев, случись такой. А ещё в таком случае неприятель применит артиллерию.

С иной же стороны, держать круговую оборону в центре города вполне возможно, особенно егерями и казаками, которые не заточены на линейные построения, а могут работать малыми группами и в рассыпном строю. Ещё один важнейший фактор, который не позволял развернуться уже вошедшим в город военторговцам, — это то, что их до сих пор никто не атаковал. Так что ощущение опасности может и подвести, оказавшись ложным. Кавказ — вообще дело тонкое. И что понял Ложкарь, так то, что в этих местах нельзя показывать спину ни другу, ни врагу.

Занять те места, которые уже были согласованы ещё неделю назад с дербентцами, без столкновений не удалось. Некоторые проходы были забаррикадированы, и суровые бородатые кавказские мужчины, казалось, готовы сражаться. Прозвучали оскорбления, кто-то бросил в казаков камень. Станичники было дело изготовились изрубить провокаторов, но командиры смогли сдержать казаков, пообещав им увеличение оплаты и разрешение пустить кровь дербентцам при первой же возможности.

Состоялись поединки, на которых настаивали сами дербентцы. Это было такое окно возможностей и кровь пустить русским, и не нарушить пока ещё действующий приказ впустить северных имперцев. Не тут-то было. Казачки в охране Военторга были не из робких, большинство таких вот дуэлей выиграли, но троих станичников их соперники посекли.

Баррикады пригодились позже. Когда все обозы Военторга вошли в город и стали разгружаться, баррикады были укреплены перевёрнутыми телегами. Установилось дежурство из егерей и готовых к бою десятков конных казаков. Большим количеством воевать на узких улочках города просто невозможно.

Так что, при рациональном мышлении, можно прийти к выводу, что дербентцы не имели решительного преимущества. Военторговцы, а также егеря и казаки, могли создавать резервы, вовремя нивелируя численное превосходство неприятеля, сдерживать дербентцев, расстреливая хоть бы и с крыш домов. Ну, а провианта, как и пороха или разного оружия, в Военторге хватало.

*………….*………….*

Шейх Али-хан спешил вернуться в Дербент. Он загонял коней, чтобы оказаться в городе раньше, чем туда войдут русские. Всё изменилось, и нужно срочно готовиться к войне, но именно что с северными людьми, а не с персидским шахом Ага-Мухаммедом.

Шейх Али-хан решил сыграть в хитрую игру. Это было опасно. Дербент находился меж двух огней, и нужно решить, какой огонь греет, а какой обжигает. Правитель Ирана Ага-Мухаммед ещё год назад отказывал Шейх Али-хану в милости. Хан Дербента хотел стать ещё и правителем соседнего Кубинского ханства, взять под свою руку Баку, а персидский шах раздумывал, давать ли такую силу беспринципному хану Дербента.

И вот, как только Шейх Али-хан стал искать поддержки далёкого Санкт-Петербурга, в расположенном ближе Исфахане, столице Ирана, решили дать хану Дербента всё, чего он хочет, но только задержать русских у крепости. И вот Шейх Али-хану поступило предложение. Он только что провёл переговоры с представителем персидского шаха в городе Ардебиле и получил всё, что хотел. Шейх Али-хан становится не только ханом Дербента и Кубинского ханства, ему обещана военная помощь от шаха. Часть этих войск стояла в Ардебиле, наиболее близком к Дербенту исконно персидском городе.

А ещё Шейх Али-хан стал соучастником преступления, если только считать, что война России с персами официально ещё не начата. В Ардебиле были разгромлены и разграблены русские торговые склады, убиты все русские люди, включая дипломатического представителя. Всё, теперь только война, причём жестокая [в РИ события в Ардебиле случились чуть раньше].

Ещё одной причиной того, что Шейх Али-хан всё-таки склонился в сторону Ирана, было то, что русские крепости, такие как Моздок, перебивают торговлю Дербента. Тот товарообмен, что был ещё пять лет назад, не идёт ни в какое сравнение с нынешним. Начинают обустраиваться дороги в обход дербентского ханства.

Так что присутствовали многие причины, почему Шейх Али-хан принял сторону персов, он мог бы для себя оправдать этим факт предательства. Мог, но всё равно останется для русских предателем.

— Мустафа, что происходит в городе? — спросил Шейх Али-хан, как только подскакал на своём любимом жеребце к дворцу.

— Господин, ты сам можешь видеть из окон своего дворца, — сказал Мустафа Хадид, командующий войском ханства и близкий соратник Шейх Али-хана. — Но я скажу, господин. Русские вошли в город обозами, большими обозами.

— Русские уже в городе? Но мы должны закрыть ворота! — хан Дербента запаниковал и даже стал думать о том, чтобы грамотно продаться русским и не выдать то, что имеются договорённости с Ага-Мухаммед-ханом.

— Только обозы, господин, ну, и семь сотен воинов, — хитро ухмыляясь, отвечал Мустафа.

Понадобилась минута, чтобы до хана дошёл смысл сложившейся ситуации. Это же насколько нужно быть глупым, чтобы послать свои обозы всего-то с семью сотнями воинами! Хотя…

— Они шли в союзный город, но попали в засаду. Нужно решить этот вопрос. Успел бы я раньше, то сразу перебили и забрали всё войсковое имущество Суворова. А после… Я стал бы тем, кто покрыл себя славой победы над Суворов-пашой, — Шейх Али-хан аж закатил глаза.

— Я закрываю ворота и готовлю город к осаде, в двух днях пути русские авангарды, казаков видели и того ближе, — констатировал Мустафа под одобрительное молчание хана.

*…………*……….*

Первая атака русского укреплённого квартала в Дербенте началась с рассветом следующего дня после того, как Военторг зашёл в город. К этому времени уже закончились разгрузки повозок, заняты склады, оборудованы позиции наблюдения и вероятного ведения огня. Секунд-майор командир батальона егерей Пётр Васильевич Мишуков знал службу хорошо.

Кроме того, были вооружены более половины обозников, многие из которых были ветеранами или из тех крестьян, что занимались охраной поместий Куракиных. Так что, с какой стороны держаться за ружьё, знали. А вооружения хватало уже и трофейного, что было изъято у горских мелких отрядов, ну, и того, что везли с собой военторговцы.

— Ваше высокоблагородие, вестовой прибыл, говорит, что дербентцы готовят сотни для атаки, — доложили секунд-майору.

Мишуков поспешил в соседний дом, где находился Ложкарь. Это было самое высокое здание, да ещё и на взгорке. С крыши дома удобно наблюдать за всем периметром всей обороны.

Через полчаса узкие улочки города заполнились воинами Дербента, и начались атаки. Брянские егеря засели на крышах домов и методично отстреливали командиров или тех воинов, смерть которых наиболее затрудняла проходы на улицах. Создавались завалы из людей, растаскивать которые дербентцы не успевали.

Военторг уже потерял некоторые склады и большую часть обозных коней. Вынужденной мерой было оставить коней и некоторое количество провизии за пределами укреплённого квартала. И так места внутри периметра было крайне мало. Однако, отбившись, появлялась возможность с лихвой восполнить потери.

— Гренады! — закричал Ложкарь, в компании с секунд-майором Мишуковым наблюдавший за боем.

По цепочке, перекрикиванием, приказ дошёл до всех уголков обороны квартала. Через некоторое время послышались взрывы. В основном кидали гренады казаки. Это оружие мало использовали в войсках. Часто офицеры боялись доверять свою жизнь солдатам. Бог его знает, куда закинет необразованный бывший крестьянин гренаду и успеет ли её швырнуть вовсе. Но в Военторге отчего-то посчитали, что такой вид вооружения может вполне использоваться. И сейчас не было лучшего варианта, как закидывать дербентцев гренадами. Получалось эффективно обороняться, кидая гренады в скопления неприятия, и этим рекламировать оружие.

А ещё очень повезло, что у части казаков, как и у обозников, были пики. В условиях плотного городского боя это древковое оружие более остального помогало сдержать врага и дать время егерям перезарядиться для очередного выстрела. А брянцы показывали чудеса заряжания своих штуцеров, порой укладываясь на перезарядку в чуть больше минуты. Правда, егеря реже использовали деревянные молотки, а били прикладами о черепицу и камень, чтобы пуля быстрее опустилась. Вот только такими действиями стрелки кое-где портили себе огневую точку, разбивая крышу ударами штуцеров.

— Ротмистр Никитин, направьте из резерва три плутонга на третью точку! — командовал Мишутин.

Все точки обороны были пронумерованы для простоты отдачи приказов. Создан резерв, который составлял почти половину от казаков, роты егерей и трех сотен обозников Военторга. С таким подходом получалось нивелировать численное преимущество дербентцев и перенаправлять войска на наиболее сложные участки сражения.

— Они отходят? — удивлённо сказал Ложкарь, как бы спрашивая у секунд-майора Мишукова.

— Жаль, — без бахвальства, а действительно сожалея, отвечал командующий егерями. — Чем дольше они шли, как бараны, под пули, тем меньше оставалось атакующих. А нынче же что-нибудь придумают.

*………….*…………*

Александр Васильевич Суворов гнал войска, не переставая. Пришли сведения, что Ага-Мухаммед начал действовать. В городе Ардебиле были уничтожены русские купцы и дипломатические представители. А ведь война даже официально не началась.

Ситуацию с Валерианом Зубовым Суворов постарался быстро разрулить. Были собраны на Военный Совет командующие дивизиями, после чего Александр Васильевич поблагодарил Валериана, назвав того умелым воином, остающимся верным присяге до последнего, и выразил надежду на справедливость государя. Главным квартирмейстером был назначен Александр Михайлович Римский-Корсаков, после этого большая часть корпуса быстро выдвинулась вперёд.

Мало того, что персы вероломно убили русских купцов и дипломатов, так они начали активную деятельность по созданию антирусского сопротивления. Хан Карабахского ханства Ибрагим Халил-хан прислал к Суворову вестового с письмом, в котором убеждал, что дербентский хан — предатель. Ибрагиму Халил-хану пришло послание от Шейх Али-хана, в котором правитель Дербента призывал примкнуть к антирусским силам. Также Ибрагим Халил утверждал, что немало ханов и сильных кланов ждут поведения России и пока не выбрали сторону.

В быстрый переход командующий взял только те полки, которые уже знали, что такое система Суворова. Поэтому, когда Александр Васильевич вывел войска к Дербенту, Шейх Али-хан не ожидал столь быстрого появления русских войск. Шутка ли, пройти более шестидесяти вёрст за один переход!

Русские войска были измотаны столь быстрым движением, и Суворов рассчитывал на то, что даст солдатам немного отдохнуть, но в городе шёл бой.

— Братцы, богатыри русские, в городе умирают православные, — обращался Суворов к войскам. — С каждой минутой за стенами этого города гибнут русские люди. Я знаю, что вы устали, но с Божией помощью уже завтра вы будете спать в домах этого города.

Эти слова нельзя было сказать всем солдатам сразу, поэтому послание командующего должны были пересказывать офицеры.

— И добавлю, только сего на бумаге не писать, — Суворов грозно посмотрел на своих старших офицеров. — Даю город на два дня… Апосля — чтобы был порядок, и войско готовилось к выходу.

Можно было подумать, что Александр Васильевич действительно поддался эмоциональному порыву и готов кинуться на помощь русским солдатам и военторговцам, ведущим бой в городе. Для многих это выглядело именно так. На самом же деле острый ум великого русского полководца уже успел рассчитать шансы на штурм практически с марша. Пока часть защитников города занята уличными боями, на крепостных стенах остаётся мало воинов. Есть риск попасть под артиллерийский обстрел, но Суворов посчитал, что старые малочисленные орудия Дербента не способны решающим образом повлиять на исход штурма.

Через два часа Нижегородский и Ладожский пехотные полки при поддержке полесских егерей пошли на приступ. Первые выстрелы с крепостных стен прозвучали, когда Нижегородский полк уже преодолевал небольшой ров. Кровь пролилась, однако, на этом участке крепости ещё минуты две не прозвучат пушечные выстрелы, это время потребуется для перезарядки старых пушек. А две минуты в таком бою — очень много. Если бы у защитников было время на подготовку отражения штурма, то они стянули бы на отдельных участках свои пушки и смогли существенно проредить ряды славных русских воинов. Но сражение, как и история, не знают сослагательного наклонения.

Первыми на стены Дербента взобрались полесские егеря, повторяя свой подвиг при взятии Измаила. Суворов, поняв, что успех близок, отправил к городу ещё четыре полка и приказал всем остальным подготовиться к уличным боям.

Ещё два часа уже на улицах города происходили ожесточённые локальные бои. Суворов приказал беречь русских солдат, понимая, что крепость он уже взял, а военторговцы всё ещё держатся, значит можно отделаться чуть меньшей кровью.

*………….*…………*

Секунд-майор Мишуков видел, что начался штурм города. Теперь Пётр Васильевич размышлял, как в сложившихся обстоятельствах ему лучше всего поступить. Конечно, его егеря уже и так сделали немало, а кто-то скажет, что и немыслимо много. Однако, часто успех окрыляет, и хочется большего.

— Захар Иванович, — обратился командир егерей к Ложкарю. — Вы дадите своих людей на прорыв?

Ложкарь не хотел никаких прорывов. Он небезосновательно считал, что и без того служащие Военторга, как и охрана из казаков, между прочим оплаченных деньгами компании, сделали очень много и перебили, может быть, и четверть от всего дербентского воинства. Но понимал Захар Иванович и другое. Не помоги он сейчас армии, и отношение к Военторгу может резко измениться. Офицерское сообщество оно такое: проявил трусость — уже не свой. Никто руку не подаст и пусть будет облизываться, глотать сухой ком, но не купит бутылку шампанского у нерукопожатного.

Потому, испытывая дискомфорт от принятого решения, Ложкарь приказал своим служащим готовиться к прорыву, но несколько в ином направлении, не забывая о цели Военторга. Нужно было ещё переговорить с казачьим есаулом. Охрана должна была охранять, а не идти в атаку. Однако, казаки только удивились вопросу. Для них, уже вкусивших аромат победы, было невыносимо оставаться на месте.

После очередных разрывов гренад и усилившихся обстрелов заслонов, которые были оставлены дербентцами, казачьи десятки пошли в прорыв, следом, примкнув штыки, устремились егеря. И уже после них мерно зашагали вооружённые обозники. Военторговцы получили недвусмысленный приказ прорваться во дворец и вынести оттуда всё. Даже при проявлении героизма нельзя забывать о целях и миссии коммерческой компании, которой и являлся Военторг. Пока егеря и казаки вели уличные бои, три сотни вооружённых военторговцев отправились во дворец. Ложкарь понимал, что потери будут, но осознанно пошёл на это, приз манил.

В Военторге было двенадцать небольших мортир, установленных на самых крепких телегах по типу фургонов. Когда эти пущёнки произвели первый залп, и во дворец хлынули вооружённые военторговцы, многие из которых имели боевой опыт, сопротивление оказали только три десятка личных самых верных нукеров Шейх Али-хана. Дураков не было с ними вступать в рукопашную, а бросать гранаты уже стало привычным делом. Потому отличные дербентские воины не смогли показать свою удаль. Ещё не создал свой револьвер Самюэль Кольт и не сказал знаменитую фразу про то, что его детище уравнивает всех людей. Но здесь и сейчас уже нашлись доказательства несказанного. Нукеры были уничтожены дистанционно.

Скоро Военторг занял круговую оборону дворца и его пристроек, а наиболее ценные вещи из небедного ханского жилища профессионально изъяли и отвезли на основные склады Военторга, пряча добычу в десятках телег. Сделали так, будто золота, серебра и богатых ковров и не было вовсе во дворце.

Особенно ценным призом стали ханские конюшни. Более четырёх сотен великолепных аргамаков, арабских жеребцов, как это ни странно, но и орловских рысаков — этих коней, если продать, выйдет более ста тысяч рублей. Впрочем, подсчитывать результативность Военторга придётся сильно позже. Всё только начинается.

Перед закатом Дербент заполыхал. Кто начал поджигать строения — не понятно. Город был отдан во власть солдатни, и найти адекватных офицеров, чтобы начать тушение разгорающихся зданий, оказалось невозможным. Не был бы город больше каменным, так пожар бы полностью охватил Дербент.

Суворов мог бы навести порядок, но не хотел. Вероломное предательство Шейха Али-хана должно иметь наказание такое, чтобы весь Кавказ понял силу России. Александр Васильевич уже начал понимать специфику региона и даже стал разрабатывать план по собранию видных представителей горских народов аварского ханства, кубинского и других региональных игроков. Ну, а для того, чтобы кавказские элиты решили разговаривать, нужно показать силу и жестокость.

— Ох, и ушлый ты, братец, — смеялся Суворов после того, как Ложкарь, привирая, рассказал о своих успехах. — Не стану я у тебя забирать твой хлеб. Но и платы не получишь за геройства свои. Небось, из дворца хана много добра взял себе. Я тут пожить собрался, так доброго ковра не нашёл, кабы постелить себе.

Захар Иванович был человеком с понятием, не забыл о том, что нужно умаслить фельдмаршала. Три лучших коня, два ковра, великолепную в эстетическом отношении саблю и не только — всё это было благосклонно принято русским командующим.

А потом два дня Военторг работал без сна и отдыха. В городе оказалось мало вина, а еда для многих офицеров была слишком непривычной. Потому одни склады Военторга пустели, а другие напротив, наполнялись всяко-разным добром. Так что скоро были отправлены первые обозы в Моздок и дальше на север Российской империи.

Все опасались того, что Ага Мухаммед-хан бросится к Дербенту, но разведка сообщала, что персидский шах не спешит вступать в противостояние с прославленным Суворовым, а показательное наказание дербентского хана остудило многие горячие головы.

Глава 18

Глава 18

Петербург

4 ноября 1796 года

Медный всадник, смотрящий в сторону Швеции, не мог взглянуть на набережную Невы. Такое было невозможно, так как создатели величественного памятника посчитали, что главным направлением, куда устремится взгляд Петра Великого, будет сторона, где проживал главный враг русского государя, Карл XII. Но призрак Петра Алексеевича, который, несомненно, живёт в скульптуре на большом камне, не мог не заметить, как три кареты с сидящими внутри вельможами Российской империи двигались в сторону английских торговых представительств. Набережную между Галерной верфью Петербурга и Медным Всадником облюбовали англичане, потому не вызывало сомнений, куда именно направились три экипажа.

Рассекая промёрзлый ветер, по Береговой Нижней набережной улице, позже названной Английской набережной, стуча колесами по булыжной мостовой, чуть припорошённой снегом, в один из домов ехали канцлер Российской империи Александр Андреевич Безбородко и Александр Романович Воронцов, ныне, с воцарением Павла Петровича, оказавшийся не у дел. Третьим человеком был Никита Петрович Панин. Он только что получил чин генерал-майора, был обласкан государем, однако, на деле не стал верным соратником императора. Панин уже после Рождества отбывал в Берлин послом, при этом имел тайное поручение от государя-императора, о котором знать должны только три человека: собственно, сам Панин, государь, ну, и Ростопчин Фёдор Васильевич, возглавивший коллегию Иностранных дел. Суть тайного поручения заключалась в том, чтобы ещё крайне молодой для больших назначений Никита Петрович Панин искал сближения с Францией. Делал это тайно, без какой-либо огласки. Собирался ли Панин, будучи ярым англофилом, исполнять волю государя? Нет, никоем образом. При этом самовлюблённый молодой мужчина понимал, что даже самые близкие друзья не могут знать ни о поручении императора, ни тем более о том, что Панин будет оное фраппировать. Крайне опасна такая игра, чтобы делиться её подробностями будь с кем.

— Я рад, господа, что вы решили разделить со мной этот вечер, — приветствовал своих гостей английский полномочный посол в Российской империи Чарлз Уитворт.

— Замечу сэр, что канцлеру великой империи невместно ехать на встречу в дом английского купца, словно заговорщик. Это мой последний таковой выезд, — сказал Безбородко.

Александр Андреевич Безбородко чувствовал себя неважно, но силился не показывать этого в обществе. Для болезненного мужчины не проходили бесследно метаморфозы петербургской погоды, когда утром зима, и сыплет снег, днём позднеосенний ветер с ледяным дождем, вечером вновь зима. В таких условиях даже в тёплом доме приходилось тяжко. У графа болели суставы, ломило кости, и всё чаще случались расстройства кишечника. А тут непредвиденные поездки, благо, не сильно дальние.

Встреча английского посла с самыми ярыми русскими англофилами происходила в доме одного из английских купцов. Дом богатый, пусть и не большой, но он вполне соответствовал статусу прибывших мужчин. Впрочем, убранство интерьеров здания было не заслугой купца, сам Уитворт приложил к этому делу свою руку. Как сказали бы в будущем: это была конспиративная квартира.

— Прошу простить меня, граф, я понимаю, сколь много хлопот у канцлера, но и у моего короля есть вопросы. Есть они и у премьер-министра сэра Уильяма Питта, — Уитворт не особо проникся требовательным тоном канцлера Безбородко.

Были у английского посла некоторые сведения, которые могли бы сильно усложнить карьеру болезненного канцлера. Но посол только в исключительных случая стал бы пускать в ход компромат. Безбородко был последовательным англофилом, и не стоит с русским канцлером, столь радеющим за английские интересы, ссориться. Правда, в последнее время русские и английские интересы во-многом совпадают, потому для канцлера нет ничего предосудительного во встрече с Уитвортом. Того, что можно было бы назвать предательством.

— И что же вы желаете сказать нам, Чарльз? — спросил Панин.

Уитворт внутренне съёжился. Такое панибратство было неприятным и могло быть допустимым только с Безбородко, но не с молодым повесой, которому улыбается Фортуна. Молодой Панин жил в иллюзиях английской демократии, считая, что дворяне могут быть менее вычурными, не как в дореволюционной Франции. Впрочем, ранее английский посол разрешал при общении подобный тон молодому Панину. Правда, это было наедине и тогда, когда Уитворту нужна была деликатная информация о Ростопчине, становящимся, может быть, главным англофобом России.

— Есть, господа, несколько вопросов. Первое, это то, что торговый договор между Россией и Англией имеет важный пункт, на который мы пойти не можем просто так, без ответных уступок или деликатных услуг. Я уже указывал на это по официальным каналам, но Ростопчин… — в этот раз своё раздражение посол не стал скрывать. — Он настаивает. Речь идёт о том, что Великобритания не готова предоставлять свою биржу для заключения сделок с Россией. До того обходились контрактами у вас в стране, так зачем же менять сложившееся положение дел?

Фёдор Ростопчин, действительно, упёрся лишь в один пунктик очень даже выгодного Англии договора. Всего-то прописывалась возможность открыть Русский торговый дом в Англии, чтобы иметь возможность торговать без посредников, хотя бы частью. Павел Петрович был удивлён тому обстоятельству, что торговые отношения между Великобританией и Россией диктуются из Лондона, при том, что в такой торговле Англия заинтересована не меньше Российской империи. Но настаивать и сильно упираться, на самом деле, никто не собирался. Русский император искал союзнических отношений с Туманным Альбионом, да и все понимали, что нельзя прерывать торговлю в условиях нарастающей финансовой реформы.

На самом деле, Фёдор Васильевич Ростопчин не столько радел за интересы Российской империи, пусть на поверхности так и выглядело, сколько собирался чуточку ужалить Безбородко. Ростопчин ждал, когда канцлер придёт упрашивать его согласиться. И Фёдор Васильевич под уговорами обязательно сдастся, выторговав себе чуточку в другом деле, да показав иным вельможам, что он, Президент Иностранной коллегии, достаточно силён, чтобы вступать в его партию. Ростопчин активно вербовал сторонников при дворе. О том, что договор будет подписан обязательно, понимал и Безбородко, потому не видел серьёзных причин для волнений английского посла. Этот вопрос можно было обсудить и наедине, даже встретившись на дворцовой площади. Так что Александр Андреевич ожидал продолжения разговора и выявления главной цели собрания.

— Господа, а что это за гений выискался в вашем Отечестве? Спраский. Или как-то иначе у него звучит фамилия? — словно невзначай спросил английский посол.

— Вы имеете в виду Сперанского? — догадался Воронцов, который, пусть и не занимал пока никаких должностей, но нос держал по ветру и отслеживал всё, что происходило во власти и рядом с ней.

— Да, именно его, — посол сделал вид, будто вспомнил, как правильно звучит фамилия интересующего его человека.

— Чем он мог вас заинтересовать, господин Уитворт? — растерянно и даже с нотками ревности спросил Панин.

Безбородко промолчал, но ему также было весьма любопытно, почему Сперанский стал столь важен для англичан. Александра Андреевича, прожжённого интригана и опытного царедворца, сложно было «провести на мякине». Безбородко точно знал, что, как бы между прочим, английский посол не станет интересоваться незначительными фигурами. Следовательно, Сперанский сделал или делает то, что взволновало англичан. Что именно? Безбородко пожалел, что в последнее время мало следил за деятельностью Сперанского. Слишком много изменений в политических раскладах появилось при дворе, чтобы тратить время и пристально наблюдать за взлётом некоего человека от Куракиных. Как сами Куракины не способны закрепиться на вершине власти, так и их люди неминуемо скатятся вниз. Для опытного Безбородко это было очевидно, потому он сконцентрировался на взлёте Ростопчина.

— Вы не находите, господа, что этот молодой человек, Сперанский, весьма активно стал вмешиваться в дела государственные? — Уитворт усмехнулся. — Того и гляди, взлетит выше вас всех.

При этих словах английский посол взглянул именно на Безбородко. Чарльз Уитворт отлично знал русского канцлера, как человека. Расчётливый, циничный и хитрый Безбородко, между тем, имел серьёзную слабость — он был слишком честолюбив. На эту «ахиллесову пяту» канцлера Российской империи и собирался надавить английский посол.

— Мой друг, вы меня разочаровываете, — усмехнулся Безбородко, обращаясь к послу. — Господин Сперанский, безусловно, способный, но, заметьте, что все его деяния из-за спин уважаемых господ. Он… бумажный раб, хороший исполнитель, не более того.

— Мой друг, — отзеркалил обращение английский посол. — Куракины нынче сильны, и даже Алексей Борисович и тот всё прочнее сидит на стуле генерал-прокурора. Без Сперанского ему будет это сложно сделать. А стоит ли говорить о том, сколь значительно вырастет авторитет государственного казначея Алексея Ивановича Васильева и его товарища, удивительно, но всё того же Сперанского, когда реформа приведёт финансы в порядок? Его финансовые уложения передовые. И Сперанский, как вы изволили сказать, раб. Между тем, Павлу Петровичу ещё при жизни Екатерины Сперанский, пусть и через Алексея Куракина, передавал основные положения по финансам. С военными те же князья будут знаться через Военторг, между прочим, частью принадлежащий Сперанскому. Куракины заручатся поддержкой в армии и упрочатся. А Сперанский ещё в приятельских отношениях с Аракчеевым, любимцем Павла, общается с Державиным. Стоит ли продолжать?

— Ближний к императору митрополит Гавриил также не чурается общением со Сперанским, — добавил Безбородко.

Английский посол взял бокал вина, отсалютовал Безбородко, дважды чуть кивнул остальным своим гостям и сделал большой глоток.

— Вы лукавите, Чарльз, — первым начал смеяться Воронцов.

Вот только что Уитворт не мог правильно произнести фамилию Сперанского, а сейчас показывает, что тщательно отслеживает дела молодого чиновника, каждый успех которого все считают улыбкой Фортуны. Но столько удачи разом не бывает. Безбородко, быстро отсмеявшись, сейчас отчётливо это понял.

Главное оружие Англии — деньги. Англичане платят, а за это иные государства продвигают интересы островитян. Вот и сейчас главная проблема — это Франция, за крах которой Лондон готов платить. Без России, как уже показали события и разгромы австрийских войск, приструнить революционную французскую республику крайне сложно.

На Туманном Альбионе деньги считать умеют, как никто иной. Создать боеспособную армию, вооружить её, обмундировать, потом ещё и снабжать всем необходимым — это намного дороже, чем заплатить той же России за участие в антифранцузской коалиции. А ещё в начале Промышленного переворота важно не выдёргивать из производства большое количество неглупых молодых мужчин. А совсем дураки и в армии не нужны.

А вот для того, чтобы Российская империя согласилась на такие условия, чтобы посылать свои войска во имя общих с Англией интересов, русские должны пребывать в постоянном предкризисном состоянии. Слишком строптивые эти московиты и далеко не глупы, чтобы не понимать суть вещей.

Ну, и зачем России брать деньги у Англии и тем самым несколько ограничивать себя во внешней политике, если в самом государстве всё будет с деньгами неплохо? При сокращении расходов на роскошь и стабильном заработке государства, Российская империя может иметь большой запас финансов.

Чарльз Уитворт буквально несколько дней назад получил через одного из английских купцов аналитическую записку, составленную в Лондоне на основе отчётов английского посла. 1-му графу Уитворду, полномочному послу Великобритании в Российской империи, предписано тщательно изучить передовой опыт финансовой реформы в России, отслеживать её результативность и постараться не допустить того, чтобы российская финансовая система стала стабильной и развивающейся.

Для Англии с восшествием Павла на престол стала складываться не очень лицеприятная ситуация. Россия всё же начала войну на Кавказе. И в том, что русские добьются успеха, не сомневался никто. Непобедимый Суворов, не проигрывающий и более сильным противникам, быстро приведёт к покорности не только Кавказ, но и Иран. У России есть свой кандидат в персидские шахи. А что дальше? Если полвека тому назад правитель Ирана Надир-шах ходил в походы на индийские княжества, то разве же русские не смогут повторить этот путь⁉ Индия превращается в истинную жемчужину Британской империи. Это самый главный актив Лондона. Так что даже за мысль о том, чтобы иметь проход к Индии, Россию нужно сдерживать.

— Моё правительство готово пойти на уступки России, но Сперанский должен быть отлучён от финансовой реформы, — сбросив все маски и недомолвки, жёстко сказал английский посол.

— Я правильно понял, друг мой, что Англия готова позволить России открыть своё торговое представительство? — уточнил Безбородко. — Нужно лишь чуточку подвинуть некоего Сперанского? Вы точно правильно расставили приоритеты?

— Всё верно, господин канцлер, — строгое и решительное лицо посла озарилось благодушием и улыбкой. — И вы усилитесь, так как Куракины без этого исполнительного Сперанского ослабнут.

Александр Андреевич Безбородко абсолютно не страшился Куракиных. Более того, канцлер считал, что братья могут быть неким элементом баланса в создающейся политической системе при императоре. Однако, уступка англичанам была столь мизерной, а стать для Павла тем, кто заставил англичан уступить, столь заманчиво, что Сперанского стоит подвинуть и убрать из Петербурга. У канцлера уже появились мысли, что можно сделать с этим молодым дарованием Сперанским. При этом то назначение, которое канцлер станет выбивать для Сперанского у императора, будет даже повышением. У Александра Андреевича Безбородко совсем ушла ломота в теле, так он обрадовался соломонову решению по Сперанскому. И волки сыты и овцы целы. Безбородко придумал хитрый ход, по которому Сперанского можно назначить помощником генерал-губернатора, при этом убрав из столицы, лишив Куракиных, и не только их, исполнителя, но при этом ни с кем не поссорившись и не сделав ничего дурного. После Рождества состоятся новые назначения в четырёх генерал-губернаторствах, вот в одно из них и можно Сперанского отослать.

*………….*………….*

Урмия

25 ноября 1796 года (интерлюдия).

Александр Васильевич Суворов пребывал не в лучшем расположении духа. Он понимал политические расклады, но желал сконцентрироваться только на военных действиях. Вначале нужно было добиться решительного превосходства над персами, а уже после привлекать дипломатов. А получалось так, что политика встаёт на первый план.

Ираклий II, словно помолодев лет на двадцать, стал активно проводить свою политику, прикрываясь русским присутствием. Россия должна следовать Георгиевскому договору, посему защищать своего вассала — Картли-Кахетинское царство. Ну, а вассал же не обязательно должен согласовывать свои действия? Наверное, такой логикой и пользовался престарелый правитель Картли-Кахетии, когда вместо того, чтобы согласовать свои действия с русским командованием, начал расширять территории собственного царства.

Грузинские малочисленные силы, все воины, что можно было наскрести после сокрушительного поражения, устремились к соседям, прикрываясь на словах русским корпусом и принуждая к сдаче многие ханства. Особенно опасным было вступление Ираклия в Эриванское ханство, которое, пусть на словах и было подчинено персам, но имело также соглашения с Османской империей. В таких условиях османы могли найти повод к тому, чтобы начать активные боевые действия. И то, что это могло случиться, подтверждала концентрация турецких сил в районе Эрзерума и Трапезунда. Так что своими действиями царь Картли-Кахетии мог спровоцировать ещё более масштабную войну, но уже с турками.

Сожжение Дербента, как и начало переселения выживших дербентцев в Россию, с последующей отправкой в Сибирь, а частью на заселение Новороссии, произвело впечатление на народности Северного Кавказа и Закавказья. Александр Васильевич поступал в соответствии с менталитетом народов региона и их военными традициями. Суворов не собирался оставлять в тылу, а Дербент, даже после частичного сожжения, оставался важным логистическим центром, озлобленных людей, способных взяться за оружие. В России много мест, где пригодятся рабочие руки или умеющие воевать горцы.

Персидские войска пришли в движение на пятый день после взятия Суворовым Дербента, но, вопреки ожиданиям и надеждам Александра Васильевича, шах Ага Мухаммед-хан не повёл своих воинов в бой. Персы стали маневрировать. Шах рассчитывал на то, что у него в войске в основном кавалерия, потому и манёвренность выше, можно изматывать противника. Недостаточно он изучил опыт и гений Суворова.

Была такая тактика у персидского войска — долго маневрировать, выводя противника в пустынные места, где персы даже траву поджигали, да засыпали все колодцы. Кроме того, как посчитал персидский правитель, у Суворова мало кавалерии, а шагать на своих ногах всяко утомительно. Поэтому персы маневрировали, опираясь на свои базы снабжения, оттянутые к Исфахану.

Суворов, было дело, обратился к царю Ираклию и даже предлагал отдать тому во временное подчинение тысячу конных казаков, но грузинам предписывалось начать атаки на персидские коммуникации и вынуждать персов дать бой. Царь отказался, просто проигнорировал послание, будто вестовой не донёс письмо. Донёс, но ответа не последовало.

И тогда у Суворова стала дилемма: с одной стороны, нужно срочно докладывать императору о действиях вассала, с другой же, вся эта война нежелательна государю, и любое раздражение, вызванное неудачей, может сразу же прекратить поход. А без русских сил персы вновь распространят своё влияние на Кавказ.

— Докладывай, Александр Михайлович! — повелел Суворов, когда Римский-Корсаков пришёл с плановым докладом.

— Царь грузинский направил своих воинов в Эриванское ханство. Карабахский хан Ибрагим Халил идёт к нам на помощь, он внял требованиям. Персы вновь выдвинулись уже в сторону озера Урмия. Я предлагаю перехватить персидскую армию, но для этого нужно поспешать, — говорил Римский-Корсаков.

Суворов почти никогда не разводил демократию и решение принимал сам, кроме тех случаев, когда нужно было разделить ответственность. Александр Васильевич перебил Римского-Корсакова и не стал слушать его предложения, которые для фельдмаршала были слишком очевидны. А разводить политесы и выслушивать предсказуемый план Римского-Корсакова Суворов не собирался, его заместитель не та фигура, чтобы любезничать и тратить время.

— Выход через три часа, направление на юго-запад, вниз от озера Урмия. Ты же, Александр Михайлович, берёшь часть войска и показываешь Ага Мухаммеду, что мы идём за ним с севера. Пусть думает так, что мы всеми силами стремимся его догнать. Для чего подымайте много пыли, жгите больше, чем нужно, костров, не жалея дров, — отдавал приказы Суворов, после улыбнулся в своей манере и добавил. — Сколь не бегай от нас, а всё равно догоним!

Генерал-фельдмаршал рассмеялся. Он вновь входил в обычное для себя настроение, когда боевые действия заставляют быть уверенным. Война для Суворова — это вода, в которой Александр Васильевич то карась, то пиранья, бывает и мощной акулой. И если план не встречает внутреннего протеста, то это верный план, и можно теперь заниматься тем делом, в котором фельдмаршал, как рыба в воде, воевать.

— Позови ко мне военторговца Захара Ивановича! — когда уже Римский-Корсаков был на выходе из шатра, приказал Суворов.

Захар Иванович Ложкарь располагался всегда не сильно далеко от командования корпусом. Он знал, что может быть вызван на разговор с Суворовым в любой момент. Военторг стал некоей «палочкой-выручалочкой» для командующего, дополнительный ресурс, который фельдмаршал не стеснялся использовать. Впрочем, для обоюдного удовольствия сторон.

А ещё места в центре русского лагеря были потому предпочтительнее для пребывания управляющего Военторгом, что, как и в Риме все дороги вели к столице, так и в русском лагере — все тропы направлены к командующему. Потому походная лавка с товарами для офицеров располагалась в выгодном месте с наивысшей проходимостью. Ну, а рядом с лавкой — «скромный» шёлковый шатёр Ложкаря.

— Садись, братец! — сказал Суворов, но сам командующий не сидел.

Управляющий Военторгом застал фельдмаршала в разгар мыслительных процессов. Суворов, когда искал правильные решения, казался суетливым и даже несколько помешавшимся. Он мог присесть и резко встать, сделать с десяток быстрых шагов и превратиться в изваяние. Порой сам с собой разговаривал, но так тихо, что разобрать слов было невозможно даже людям, находящимся рядом с великим полководцем. Но вот лицо ранее сурового человека посветлело, стало доброжелательным, а глаза загорелись смешинкой. Решение принято.

— Говори, Захар, сколь у тебя телег имеется? — спросил Суворов и будто подмигнул, но Ложкарю это могло показаться.

— Так сколь нужно и будет, — удивлённо отвечал Захар Иванович.

Ложкарь не понимал, к чему клонит командующий, а когда военторговец чего-то не понимает, то начинает несколько теряться.

— А тыщу найдёшь? С конями? — продолжал задавать вопросы Суворов, не объясняя, зачем ему столько много повозок.

Армия не была обделена гужевым транспортом, да и в Дербенте немало повозок типа «арба» попали в руки интендантов, потому и просьба выглядела странной.

— С чем же тогда я останусь? Три сотни дать могу за плату, ваше высокопревосходительство, не более. Я же давеча два поезда в Астрахань отправил, — отвечал Ложкарь.

— Значит так, господин Военторг! Три сотни возов, все твои малые пушки, что я ранее не покупал, отдашь мне! Платы пока не будет, но из казны шаха выплачу, — сказал Суворов и не оставлял шансов отказаться.

На следующий день более половины полков от всего русского корпуса спешно выступили на юго-восток, устремляясь в обход большого озера Урмия. Командующий был с этой частью своего воинства, оставив Римского-Корсакова командовать остальными полками и всей артиллерией. Генерал-фельдмаршал не брал в переход пушки, кроме тех малых мортир, что были куплены у Военторга. Все солдаты получили паёк на два дня, сели на телеги и устремились на поиски врага.

Эти действия русского командования можно было бы считать авантюрой, если только не постоянная беготня за персами, которая выкачивала ресурсы и увеличивала санитарные потери в русском войске. Ночью было невообразимо холодно, настолько, что спасали только тулупы, а вот днём чаще бушевал ветер с песком. У самого озера было немало растительности, что спасало от песка, может эти обстоятельства были одной из причин, почему Ага Мухаммед вёл своё войско рядом с водой. Но русские солдаты, не привыкшие к подобным погодным условиям и не сразу понявшие, как можно спастись от песчаного ветра, сильно страдали. А ещё оружие приходилось чистить чаще обычного, на что уже не хватало ни дроблёного кирпича, ни даже ветоши.

Кроме того, время быстро утекало, уже сейчас сложные погодные условия, а ещё месяц — и нужно уходить на зимние квартиры в Тифлис, Дербент и иные города. Да, в России ещё холоднее, но корпус не имел в достаточном количестве тёплой одежды. Военторг обещал обеспечить, но и на это нужно было время, да и денег в войске было немного, если только трофеями расплачиваться.

— С чего ты, Захар Иванович, решил с нами отправиться? Аль мало геройства было в Дербенте? — Александр Васильевич на же первом привале спрашивал управляющего Военторгом.

И при перемещении на возах нужен отдых, который был организован через пять часов тряски в телегах на бездорожье. Солдаты устают, а приём пищи — важнейшая составляющая поднятия боеспособности личного состава. Но главное — лошади устают, и им нужен отдых.

— Ваше высокопревосходительство, так почитай больше половины от моих людей и имущества с вами. Не могу я бросить это без досмотру, — отвечал Ложкарь.

— Экий командир, миллионщик! — усмехнулся Суворов.

Уже к полудню следующего дня казачий разъезд сообщил, что впереди небольшой, в тысячу сабель, заслон и обоз персидского войска.

Командующий с марша, лишь выстроив пехоту в колоны, а конницу поставив по флангам, начал атаку. Персы заметили русских у себя в тылу и в зрительную трубу можно было рассмотреть, что в войске Ага Мухаммед-хана Коджара началась паника, которую никак не уймут офицеры. И русским чудо-богатырям было бы сложно совладать с нервами, появись у них за спиной неприятель.

После битвы под Тифлисом Ага Мухаммед-хану пришлось вновь собирать войско. Немало воинов шах потерял в той битве. И теперь персидское воинство наполовину являет собой сборище разрозненных отрядов. Пусть в отдельности эти группы воинов представляют силу, может, и слаженность. Но лоскутное одеяло всегда менее прочное, чем из цельного отреза плотной шерстяной ткани.

Казаки смели хлипкий заслон, выставленный персами с тыла. Тут не было воинов, обученных сражаться в строю, да и огнестрельного оружия оказалось мало, хотя несколько десятков стрел смогли раздразнить казаков.

Фургоны с мортирами быстро были доставлены к переднему краю, и начался обстрел персидской конницы, пока русские солдаты спешно перестраивались в каре побатальонно. Пятнадцать коробочек, расположенных в шахматном порядке с конницей между каре, стали неспешно наступать на персидские ряды. Да, Ага Мухаммеду удалось навести порядок, но выстроить конницу для удара не получалось, русские уже поджимали и лишали манёвра. Слева от персов были заросли и озеро, справа достаточно широкое поле, но именно там располагался многочисленный обоз, который заполнял большую часть пространства и мешал маневрировать персидским войскам.

И всё же персы атаковали. Отдельные отряды от ста до трёх сотен конных воинов, без каких-либо шансов расстроить русские построения, устремились вперёд. Первыми их встретили егеря, которые рассыпались между русскими каре и отстрелялись из штуцеров. Они не стали перезаряжаться, так как не успевали, потому егеря оттянулись вглубь русских построений и уже там, в спокойной обстановке, изготавливались к очередному участию в сражении.

Персы, уже лишившись не менее трёх сотен соплеменников, не отступили и кружили вокруг русских каре, по сути, не имея возможности нанести хоть какой урон. В свою очередь, богатыри Суворова методично отстреливали всадников и медленно, но неуклонно двигались вперёд, выигрывая у персов пространство. Главная сила в войсках Ага Мухаммед-хана — это кавалерия, и она сейчас ничего не могла сделать.

Сто шагов, триста, пятьсот. К передовым каре подбежали егеря и вновь безнаказанно разрядили свои штуцеры. Это отличное оружие, нарезное, убойная сила которого в два раза дальше, чем пехотного ружья. Вот только, есть один, нет два, существенных недостатка: очень долгая и трудоёмкая перезарядка и чистка оружия более сложная, чем у гладкоствольных ружей.

— Бах-ба-бах, — прозвучали персидские орудия, направленные в сторону войск Суворова.

Картечь устремилась к каре русских солдат. Персы разрядили свои орудия слишком далеко, скорее, чтобы показать русским, что у Ага Мухаммад-хана имеется и такой вид оружия, как артиллерия. Вероятно, шах посчитал нужным не столько ударить по русским построениям, сколько остановить суворовских чудо-богатырей, дабы те ещё больше не сузили пространство и тем самым окончательно не лишили манёвренности персидскую кавалерию.

— Всем стоять! — приказал Суворов, и вестовые одвуконь бросились на передовую.

Александр Васильевич резонно рассчитывал на то, что Римский-Корсаков, заслышав звуки боя, начнёт действовать. Или же один из посланных от Суворова десятков казаков прорвётся и сообщит Александру Михайловичу Римскому-Корсакову о необходимости незамедлительной атаки персов.

Прошло сорок минут, были отражены две конные атаки. Пришлось передовым каре чуть отступить из-за того, что персы выкатили вперёд свои орудия и таким образом выдавливали русских подальше, выгадывая момент для массированной конной атаки. И только тогда послышалась канонада верстах в четырёх вперёд по фронту. Оставшиеся у Римского-Корсакова полки начали работу. Вся полевая артиллерия, если не считать за таковую купленные у Военторга небольшие мортиры, не была не взята Суворовым в быстрый переход, и теперь обиженные артиллеристы вымещали недовольство на неприятеле.

Как только командующий увидел, что большая часть персидской кавалерии стала уходить, генерал-фельдмаршал понял или почувствовал, что именно сейчас тот самый момент.

— Линией вперёд. Выстрел и штыковой натиск, — скомандовал Суворов и присел на камень, рядом с которым на большом холме находился.

Русские войска выстроились и пошли в сторону врага. Персы уже сняли большую часть пушек с этого направления, посчитав, что у них по фронту основные силы. Так что только четыре устаревших орудия разрядились по русским наступающим линиям. Потери были, но несущественные.

Персы также выстраивались в линии, у них были полки европейского образца, пусть и сильно уступающие выучкой русским воинам. Но всё же неприятелю удалось успеть встать в линии, когда двенадцать фургонов подъехали к строю персов, преспокойно развернулись и разрядили свои пушки, сразу же рванув прочь. Персы стреляли вслед, но этот огонь лишь ранил троих из обслуги мортир.

В это же время русские пехотинцы при поддержке егерей приближались к персам в линии в два ряда. Вот первый ряд присел, второй оставался стоять.

— Тыщ-ты-тыщь, — прозвучали выстрелы, и маленькие облака дыма от сгоревшего пороха взмыли вверх, соединяясь меж собой и являя русскому командующему большое грозовое облако.

*…………*…………*

Гроза нависла над Ага Мухаммед-ханом. Он всё-таки недооценил русских, подумал, что сможет изнурить северных завоевателей и после нанесёт решительный удар по ослабленному противнику. Именно так почти двести лет назад Аббас Великий побеждал несметные полчища османов. Этот великий правитель изматывал противника, а после решительно его атаковал. Получалось, значит развивал успех, нет, тогда вновь маневрировал и изнурял турок переходами.

И теперь всё персидское войско оказалось зажато в клещи, и остаётся либо сражаться до смерти, либо сдаваться в плен. Не стал бы Ага Мухаммед правителем, до сегодняшнего дня успешным, если бы покорялся судьбе и не совершал поступки.

— Тут я проиграл сражение, но война ещё не проиграна, — сказал Ага Мухаммед-хан Коджар и направил своего коня прочь.

Шах решил прорываться со стороны, ещё ночью бывшей тыловой. Там не было мощной артиллерии, а пехотные каре расформировались, и теперь русские солдаты, произведя выстрелы, устремились в штыковую атаку. Появились бреши, через одну из них и собирался прорваться шах.

Ага Мухаммед-хан, окружённый своими верными телохранителями, скакал внутри построения, более похожего за развёрнутый в обратную сторону полумесяц. Русские стреляли, умирали верные воины шаха, а правитель всё ещё стремительно убегал с поля боя. В голове правителя роились мысли о мести, он ещё самолично будет сдирать кожу с русских, пришедших на чужие земли и нарушивших уже сложившуюся систему.

*………….*……………*

— К бою! — кричал Ложкарь, обращаясь к своим военторговцам.

Прямо на обоз Военторга летела группа персидских воинов числом в пять десятков.

— Что ты будешь делать? Ну, не воевать же я сюда пришёл! — причитал Захар Иванович, спешно заряжая свой арсенал.

У управляющего Военторга было два штуцера, фузея, три пистолета. Ну, и четыре десятка конных казаков рядом расположились. О них-то и позабыл Ложкарь. Когда есаул Иван Ефимович Кондратов отправился на Дон, чтобы завести полученное за работу добро, казалось, что все казаки отправились домой. Но, нет, прибыла сотня, да и оставалось ещё три десятка станичников, и вот они сейчас также изготавливались к бою.

— Вашбродь, так это… Пальнёте по ним, а мы в сабли возьмём, да с десяток пик имеем, — предложил пожилой казак, имя которого Ложкарь так и не удосужился запомнить.

Время шло уже на секунды, потому Захар Иванович только кивнул и сам изготовился к бою, взяв первый штуцер. «Тыщь, ты-тыщь», — загремели выстрелы, и персидские всадники стали падать один за одним.

— Вперёд, браты! — закричали казаки и рванули в атаку.

Персидские всадники не собирались вступать в бой, было очевидно, что они избегают встречи с казацкими саблями.

Ложкарь уже разрядил один штуцер и промазал. Далековато были персы. Но Захар Иванович всё же взял второе нарезное ружье и прицелился. В его поле зрения попал один всадник, кажущийся более остальных разодетым в богатые одежды, а ещё он был просто на великолепном коне. Мелькнула мысль, что нельзя убивать коня, за такого скакуна можно выручить может и тысячу рублей или больше, красивое и выносливое животное, быстрое, словно ветер.

— Ох, ты ж, пошёл на службу… Воюю больше, чем торгую, — причитал Ложкарь, делая упреждение.

— Тыщь, — прозвучал выстрел, штуцер лягнул в плечо, а пуля от русской винтовки, созданной на Тульском оружейном заводе, ударила в спину персидского шаха.

Ага Мухаммед-хан вывалился из седла и кулём упал на землю. Сперва не было видно, что с ним, может, и жив остался. Но поднятая пыль оседала, а тело правителя Ирана оставалось недвижимым.

Глава 19

Глава 19

Петербург

5 декабря 1896 года (Интерлюдия)

На Дворцовой площади у Зимнего дворца бушевала непогода, насыпал снег, завывала метель, но негде было и яблоку упасть, столь много людей пришли к Зимнему дворцу. Щурясь от летящего снега и холода, два гвардейских полка, Семеновский и Преображенский, мужественно выдерживали смотр государя. При этом, мальчишки и почти младенцы, которых держали на руках их дядьки из старых солдат, мужественно, наравне с офицерами переносили тяготы непогоды. Впрочем, иного выбора у них и не было.

Между рядами гвардейцев вышагивал император, злой, возмущенный. Невысокий человек с задранным к верху носом мог показаться нескладным, от того комичным. Вот только смеяться никто не спешил. Маленький человек обладал огромной властью.

Павел Петрович был сейчас способен на самые безумные поступки. И об этом знали все собравшиеся, поэтому прятали свои глаза, стараясь ни коим образом не привлечь внимания императора. Люди знали, что нынче происходит крушение системы, которая так складно накладывалась на вольный дух дворянства и создавала возможности быстрого роста по карьерной лестнице для любого отпрыска знатного рода, вне зависимости от того, насколько этот мальчик способен к службе и образован.

Все дело было в том, что государь потребовал полного смотра самых прославленных гвардейских полков России. Мало того, император повелел предоставить ему списочный состав семеновцев и преображенцев. И воля императора звучала не двусмысленно: «Всем офицерам и нижним чинам Преображенского и Семеновского полков, окромя рядовых, надлежит явиться на смотр. Кои, кто не явится, так исключить из гвардии». Вот и явились, частью дети или даже младенцы.

Павел Петрович прекрасно знал о положении дел в гвардии. Не был для него новостью тот факт, что в знатных семействах записывают своих отпрысков в гвардию, порой, когда мальчики еще не умеют и разговаривать. Ревнителю порядка в армии, которым являлся Павел Петрович, такое положение дел категорически не нравилось. В гвардейских частях существовала сущая кадровая яма, когда половина сержантов и прапорщиков вовсе не несла службу.

Безусловно, для знати было выгодно записать своего только недавно рожденного сына рядовым в гвардию, чтобы годам к пятнадцати-шестнадцати условный «Трубецкой» пришел в гвардию уже подпоручиком, порой, даже и поручиком. Вот эти малые дети сейчас и стояли на морозе, формально выполняя волю государя. Они же явились на смотр⁈ Все согласно списку.

Павел Петрович знал о таком положении дел, но эмоций своих сдержать не сумел, оттого приказал разжаловать высших гвардейских офицеров, мало того, государь еще и кричал на разрыв голосовых связок на самих генералов. Не привыкшие к подобному обращению, высшие офицеры пыхтели, тяжело вздыхали, краснели, или бледнели, но неизменно терпели, сжав кулаки. Государь — самодержец, перечить ему нельзя, даже когда сильно хочется.

И лишь спокойный уравновешенный голос, входящего в силу генерал-губернатора Санкт-Петербурга Петра Алексеевича Палена, хоть как-то смягчал гнев императора, который, судя по настроению, мог отправить гвардейцев в Петропавловскую крепость или пешком в Сибирь. Пален успешно исподволь переадресовывал внимание государя и вовремя его отводил от наиболее знатных персон военной элиты. Тем самым Петр Алексеевич здесь и сейчас зарабатывал себе немалые политические дивиденды. Ему будут благодарны, его, рижского губернатора, быстро примет Петербург, он станет вхож в любые дома города на Неве.

— Я благодарен вам, Петр Алексеевич, за то, что помогли мне сдержаться, — говорил император, когда он в сопровождении Палена, Безбородко и Ростопчина уже направлялся в совещательную комнату Зимнего дворца. — Признаться, был готов всю гвардию маршем отправить прямо в Сибирь.

В зале, который отвели для императорского Совета уже должны были ожидать государя многие из вельмож империи. В таком расширенном составе Павел Петрович еще не проводил совещания, но Пален смог его убедить в необходимости подобного формата. Есть один вопрос, но очень важный, при этом, скорее для самого императора, но в меньшей степени для России. Пока еще не было понятно, как круто может повлиять на внешнюю политику Российской империи то, для чего Павел Петрович и собрал Совет. Нынче все выглядело, как очередная блажь государя.

Петр Алексеевич Пален начинал необычайным образом влиять на императора. Казалось бы, он говорит те же слова, поступает схожим образом с иными вельможами, но Павел его слушал более остальных. Хитрый и изворотливый Пален сумел показать себя нейтральным человеком для всех политических группировок и продемонстрировать отсутствие стремлений, как создавать свою партию, так и примкнуть к чьей-либо. Редко, но такое бывает, что люди у власти умудряются уживаться со всеми.

Павел зашел в зал, где был поставлен большой овальный стол, и окинул собравшихся взглядом. Четырнадцать самых близких к трону людей преданно смотрели на своего императора. На самом деле здесь были все, кого Павел приблизил. Может быть, только Гаврила Романович Державин лишь сохранил свой статус или немного его снизил после воцарения нынешнего императора, иные же получили еще больше власти именно благодаря восшествию на престол Павла Петровича.

— Вот вы, господа, все люди образованные, мудрые, скажите, как в России порядок навести? — спросил Павел. — Юнцы сержантами в гвардии приписаны. Как служить? Для чего нужны эти полки? Армию буду уменьшать! Порядок нужен во всем!

Все собравшиеся стояли возле своих стульев и не смели присесть, так как император также не спешил занять свой стул у изголовья большого стола. Павел Петрович ходил от одного окна к другому, чаще оставаясь спиной к собравшимся. После своего вступительного спича, государь еще минут пять не произносил ни слова.

Пауза уже неприлично затягивалась, некоторые из вельмож стали обильно потеть из-за того, что печи во дворце были протоплены необычайно основательно. Чиновники одевались соответственно тому, что император более предпочитал прохладу во дворце, а тут слуги расстарались.

— У меня сложилось впечатление, что вас, господа, более остального заботит судьба Сперанского, а не Отечества, — Павел резко развернулся, словно на плацу и вновь осмотрел главных вельмож России. — Сперанский! Всем отчего-то нужно о нем говорить! Отчего же, господа, вы не говорите о том безобразии, что творится в гвардии? Почему молчите о том, что Суворов стоит у Исфахана, что не нравится англичанам. А я говорил, я велел! Я не хочу новых завоеваний, я порядок в России хочу! Мы долго воевали и к чему пришли? Финансы расстроены и неимоверными усилиями мы пока не скатились в пропасть.

Словно опустошенный, Павел сел на свой стул и жестом руки показал, чтобы то же самое сделали остальные. Дождавшись, пока собравшиеся сядут, государь продолжил свой монолог:

— Собрал же я вас из-за добрых вестей, а оно вот как выходит. Юрий Александрович, пиши! Повелеваю спать в Петербурге ложиться не позднее двадцати второго часа. Ни каких свечей позже!

Недоуменные взгляды присутствующих говорили о том, что чиновники не поняли логики в словах и действиях императора. Ну, а Павел Петрович не собирался объяснять, почему он, вдруг, решил издать указ о комендантском часе после десяти часов вечера.

Эта путаница, когда государь держал мысли в голове и только озвучивал свою волю, часто вызывала оторопь у всех, кто был подле Павла. Вот император говорит об одном, но успевает подумать абсолютно о другом, объявляя свою волю по вопросу, который даже не прозвучал. Выглядело подобное, действительно, как признак сумасшествия. А Павел Петрович никогда не объяснялся, считая, что не должен оправдываться перед людьми, так как его ответственность только перед Богом.

Вот и сейчас прозвучал крайне странный указ о том, что в Петербурге должны все ночью спать. На поверхности подобная воля императора выглядела, как вмешательство в частную жизнь и некая форма тирании, столь осуждаемой на занятиях по истории Древнего Рима. Вот он, русский Нерон, который своими деяниями спалит Петербург. На самом же деле, подобный указ был своего рода криком отчаяния Павла Петровича. Ни одна служба в Петербурге не работала с утра. Как правило, рабочий день начинался по полудни, после, в два часа наступал обед, который мог длиться полтора и более часов. А потом какая работа, если зима и на дворе темень!

Павел Петрович лично проверял несколько ведомств и везде картина была одинакова. Государь мог приехать в какую-нибудь организацию и встретить там, в лучшем случае, хоть кого-то, но никогда не начальство. При этом государь был само организован и вставал рано утром, к семи часам уже изготовлялся работать. Высшие чиновники, которым приходилось докладывать императору, с трудом, но перестраивались на новый рабочий лад, а вот остальные продолжали сибаритствовать.

И причиной всему, вернее, одна из главных причин — то, что Петербург ложился спать с рассветом. Еще Елизавета Петровна приучила всех веселиться по ночам. Екатерина Алексеевна подобным тенденциям особо не противилась, несмотря на то, что сама работала утром.

А вот Павел Петрович со своим неуступчивым характером, болезненным стремлением к порядку и с собственным пониманием справедливости оставить подобное явление без внимания не мог. И тогда он решил, если в Петербурге все лягут спать в десять часов вечера, то им ничего не останется, как проснуться в семь утра и пойти на работу. Вероятно, это был не самый продуманный указ императора, но он человек эмоциональный и слишком прямолинейный, чтобы искать обходные пути решения проблем.

— Так вот, на счет Сперанского, — Павел стал отходить от своего ужасного настроения, предвкушая главное событие, возможно, всего года. — Одни меня просят наградить сего дворянина, иные хотят его удалить из Петербурга. Так вот…

Павел взял паузу, посмотрел на сидящего по правую руку Безбородко, потом на своего друга детства князя Александра Борисовича Куракина, заострил внимание на Ростопчине, а после с некоторой насмешкой посмотрел на сидящего по левую руку генерал-губернатора Петербурга Петра Алексеевича Палена. Пален улыбаясь пожал плечами, мол, я здесь не причем и ни о каком Сперанском речи не вел. Своими взглядами император показал, кто именно просил за, казалось бы, незначительного чиновника Сперанского.

За последнюю неделю с разными намерениями, но неизменно касающимися Сперанского, к Павлу приходил и государственный казначей Васильев, просящий за своего подчиненного, а по факту составителя финансовой реформы. И канцлер Безбородко, убеждавший императора дать административную должность Сперанскому в какой-нибудь удаленной губернии. Просил за него и Державин. А вот Ростопчин высказывался в негативном тоне, видимо, посчитав, что настало время задвигать Куракиных, а Сперанский их креатура.

Вот и решил Павел, что лучше удалить Сперанского, но не обидеть, так как не нашел государь ничего предосудительного в том, как работает сей муж. Может только за дуэль сослать, но тогда и самого царя стоит подвергнуть остракизму, ибо Павел все еще ждал ответа на вызов на дуэль от европейских монархов.

Александр Борисович Куракин, когда Павел в разговоре с ним сказал, что собирается отправить Сперанского товарищем генерал-губернатора в Пермь, упросил о назначении своего протеже в Нижний Новгород. Не сразу согласился император, показывая, что не особо желает вообще что-то делать для друга детства, но в итоге дал свое одобрение.

Сам же Михаил Михайлович Сперанский через статс-секретаря Нелединского-Мелецкого передал черновой вариант Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Павел Петрович еще до конца не определился с тем, как относиться к этой кодификации видов преступлений и наказаний за проступки. Все выглядело стройно и интересно, подобное Уложение могло бы сильно облегчить и упорядочить систему наказаний, однако, это было слишком инновационным. Новшество уже то, что Уложение делится на два раздела: в одном прописаны составы преступлений и наказаний за них, в другом составы правонарушений и так же наказания. Уголовный и Административный Кодексы, соответственно, только названы иначе.

Также смущало то, что Сперанский вводил в качестве основного вида наказания штрафы, так же и другие, до того не применяемые, наказания, например, исправительные общественные работы. Много было и преступлений, которые ранее не определялись как таковые. Вандализм, посредничество в мздоимстве, как и само оное, когда наказывался штрафом тот, кто взятку предлагал, ну а кто ее брал, мог и на катаргу загреметь с конфискацией имущества. Вот оно, что еще сильно смущало — конфискация.

Павел Петрович не так, чтобы много чего понял из такого вот Уложения. Вроде бы и все справно, но так, как нигде не принято. Император дал почитать сей опус Державину, который считался знатоком законотворчества. Тогда Гаврила Романович без ложной скромности сказал, что даже консультировал составителей Уложения — целую команду правоведов, бывших студентов Московского университета, работающих под начальством Михаила Михайловича Сперанского.

Так что нужно экспериментально проверить то, как подобное может работать и насколько подобное Уложение способно упорядочить суды.

— Отдел Сперанского по Уложению законодательства отправится в Нижний Новгород и там начнет применять новое Уложение, кабы вскрыть все недочеты. Сие не опала. Я благосклонен к нему, — поспешил разъяснить Павел свою позицию.

Такое разъяснение своей позиции было чем-то необычным для Павла Петровича. Сам же император уточнил свое отношение потому, что не хотел, кабы понеслись слухи по стране, что составитель гимна империи, а еще и небезызвестный пиит попал в опалу, как-то подобная возможность не увязывалось в голове монарха.

— Я не хочу воевать! Грядут изменения в армии, ряд указов уже подписаны, — вновь ни с того, ни с сего сменил тему император. — Направьте уже, наконец, Муртазу Кули-хана править Ираном! Заканчивайте эту войну! [Муртаза Кули-хан — брат Ага Мухаммед-хана. Ставленник России, живший в изгнании в Петербурге].

— Ваше императорское величество, — Ростопчин дождался паузы и решился сказать. — Муртазу Кули-хана уже направили как две недели тому. Он должен уже вступать на престол, после гибели Ага Мухаммед-хана, в Иране нет иного представителя династии Коджара.

Павел вновь встал со стула и подошел к окну, резко повернулся и изобразил широкую улыбку.

— Вот и хорошо! — сказал император, но вновь посмурнел. — Республиканцы взяли Турин, Милан, австрийцы, при численном перевесе отступают. Вот почему я говорю об изменениях в армии. Число войско — ничто, наипервейшее это выучка и снабжение армии.

Собравшиеся промолчали. Тут Павел Петрович сам себе противоречил, так как называл ранее французов необученной кучкой разбойников, которые обязательно должны были проиграть австрийцам. Теперь, когда некий Наполеон Бонапарт после череды мелких поражений, крушит австрийские войска, а североитальянские города с превеликим удовольствием вводят республиканские формы правления под протекторатом Франции, Австрия, как и Великобритания обязательно начнут просить Россию деятельно включаться в борьбу с революцией.

— Оттягивайте всякое вмешательство России! — потребовал император, все еще надеясь на то, что тайная миссия посла в Берлине, Никиты Ивановича Панина, по заключению договоренностей с Францией будет удачной. — Нам нужно перестроить армию!

Сказав это с угрюмым видом, лицо монарха резко просияло, курносый нос задрался кверху, глаза заискрились. Сейчас император явит свою волю, то, что считает главным на сегодняшний момент. Ни война с персами, ни дела в Северной Италии, тем более, конечно же, Сперанский, ничто не было столь важным для государя, чем вопрос, который он собирался озвучить.

— Ныне уже не тайна, что ко мне приходили рыцари ордена Мальтийского. Боятся они, пусть рыцарю слово «страх» и не ведомо, что революционные французские разбойники или англичане высадятся на сей остров и станет он под гнетом тирании, — с огнем в глазах вещал Павел.

Установилась пауза. Павел смотрел на всех собравшихся и ждал от них такой же восторженной реакции. Как же, сами госпитальеры, славные рыцари, просят Россию о помощи и готовы стать даже частью России! Только бы сохранилось все имущество ордена. К большому разочарованию императора, собравшиеся не разделяли его воодушевления.

Для Мальтийского ордена сложилась престранная ситуация с главными их земельными владениями на материке. Всюду у мальтийцев забирали земли, но в Польше Мальтийский орден имел огромные поместья, точнее, большей частью на территории Белой Руси. Теперь эти земли под юрисдикцией Российской империи. Так что уже по этой причине обращение к Павлу Петровичу, русскому императору, не случайно.

Мальтийцы хотели либо серьезнейшей компенсации за потери территорий в Речи Посполитой или же дозволения и дальше заниматься хозяйственной деятельностью в этих латифундиях под Гродно, Лидой, Сморгонью и иных белорусских городах и местечках. Хотя мальтийцы там всерьез и не занимались сельским хозяйством, а сдавали свои угодья в аренду. Только что состоялся Третий Раздел Речи Посполитой и все земли Белой Руси и большей части Литвы стали русскими. Так что мальтийцы лишались существенной прибыли, особенно это было чувствительно на фоне внешнеполитических неудач Ордена за последние пятьдесят лет.

Была и иная причина того, что представители последнего рыцарского Ордена обратились к русскому императору за помощью. Павел Петрович был единственным из европейских монархов, кто вообще всерьез выслушал мальтийцев.

В Англии представителям ордена даже было отказано в разговоре. Великобритания считает, что мальтийцы, почти что не имея силы, вовсе не имеют права разговаривать с великими державами на равных. Флот у Мальты слабый, сухопутной армии почти нет, финансы ушли в отрицательное значение. Так о чем разговаривать с такими недогосударствами? Если только не о том, чтобы они стали колонией великой державы, например, такой, как Великобритания.

В Австрии слушать мальтийцев не захотели так же. Габсбурги сильно заняты своими вопросами в Северной Италии, им не до Мальты вовсе. Тем более, что австрийцы традиционно не имели сильного флота и даже не могли рассчитывать на то, что смогут удержать Мальту, стань остров целью хоть Франции, хоть бы и союзницы в лице Великобритании.

Французы и так уде забрали ряд мальтийских территорий и не двусмысленно намекали, что остров Мальта, как и Ионические острова рядом — зона интересов французской республики. Мол, подождите, и до вас доберемся со временем.

А больше самостоятельных и сильных игроков и нет. Но не к османам же, извечным врагам, обращаться мальтийцам!

А вот Павел Петрович не просто принял, он обласкал уже успел одарить деньгами, пообещал многие блага. Так что, вполне себе неплохой вариант, чтобы Россия стала защитницей Мальты. Она меньше будет рассчитывать выгоду, русские «думают» душой и сердцем.

— Федор Васильевич, вы были на этой встрече. Расскажите то, что сулит России столь выдающийся Союз с Мальтийским орденом! — обратился к Ростопчину государь.

Президент Коллегии иностранных дел Федор Васильевич Ростопчин чинно поднялся со своего стула, бросил косой взгляд Безбородко, как неправильно считалось, главного конкурента, после начал говорить. И все его слава звучали угодливо и льстиво для государя.

— Господа, Суверенный Военный Орден Госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты расположен в выгодном месте в центре Медитиранского моря [Средиземного моря]. Военная база на Ионических островах и Мальте позволит России быть существенным игроком и влиять на политику и торговлю со всей Южной Европой… — Ростопчин объяснял итак понятное для всех присутствующих.

Успехи французской революционной армии в Италии, где уже созданы Директории в Турине, Милане, Бергамо и других городах, а так же частью разбиты австрийцы и оттеснены за Венецию, сильно взбудоражили все европейское сообщество. Засуетились и мальтийцы, боясь остаться один на один с французами. Франция реставрирует свой флот и пусть он не может тягаться на равных с англичанами, но и Лондон выдвинул Мальте такие условия для защиты, что это никак иначе, как полной потерей суверенитета и не назовешь.

Мальтийские рыцари прибыли в Петербург вроде бы как тайком и без каких-либо особых ожиданий. Но встречены были не просто хорошо, а как лучшие друзья. Стоило только рыцарям намекнуть на то, что они не прочь вновь кормиться с земель, что некогда им даровала Речь Посполитая, так Павел Петрович предложил еще и компенсацию за те годы, что Мальта не получала доходов с тех территорий. Мало того, мальтийцам были обещаны существенные, более того, на что они вообще могли рассчитывать, дотации.

Вот только Павел — православный монарх, а вопрос веры в Ордене ключевой, они как-никак формально теологическое государство и подчинены Папе. И лишь для того, чтобы перешагнуть через это препятствие, и был созван Совет при русском государе. Император Российской империи ждал от своих сановников предложений по вопросу обхода условностей веры, а само решение взять Мальтийский орден под опеку и даже его возглавить, уже Павлом принято и не подлежит обсуждению.

Был ли такой шаг русского государя вольнодумством? Ну, во-первых, он самодержец и вольно думать для Павла — это базис всего государства. Во-вторых, не так это было и глупо. Владеть Мальтой — это иметь мощнейшую морскую и торговую базу. Пусть такие владения и крайне сложно поддерживать силой, да и торговать несподручно, но подобные неудобства мало беспокоили русского императора. Ну как можно стабильно торговать на Мальте, да и вообще иметь постоянные сношения с русскими территориями, если турки могут просто и незатейливо перекрыть проливы, а британцы Гибралтар? Все вторично — главное это быть рыцарем!

И все же, если иметь прочные морские базы, то можно, отталкиваясь от Мальты и инкорпорируя мальтийский флот, сильно влиять на Юг Европы. Павел мог рассчитать развитие политической ситуации и на более дальнюю перспективу. Например, при поражении Австрии, без России уже никак не обойтись, чтобы обрушить французскую республику. И как тогда не заиметь русскими губерниями часть отвоеванных территорий? Может Геную с Вероной? Или Неаполь с Сицилией? И тогда русский флот на Мальте уже совсем иные задачи станет решать. Так что можно, пусть и с трудом, но найти рациональное в решении Павла стать главой бывших госпитальеров [ В РИ Павел сильно расстроился, когда после Итальянского похода Суворова России не дали не единой земли в Северной Италии, видимо, рассчитывал на такой исход].

— Ваше императорское величество, я не вижу серьезных препятствий для веры. Вы государь, в подданстве которого есть и протестанты и магометане, как и католики. Стоит лишь создать надстройку над верой, — после озвучивания проблемы, многоопытный Безбородко, как главный вельможа России, взял слово.

— Что вы, канцлер, называете надстройкой? — заинтересовано спросил Павел, даже чуть придвинувшись на своем стуле к Александру Андреевичу Безбородко.

— Православный Мальтийский орден, который берет под свое крыло католический Мальтийский орден, — пояснил Безбородко.

Установилась тишина, Павел Петрович не усидел за столом, стал, начал ходить от одного окна к другому, все присутствующие так же были вынуждены подняться и провожать государя, крутя головами.

— Я первому вручу вам, канцлер, Мальтийский орден, — император просиял, признал предложение Безбородко, как не просто приемлемое, а выгодное для России.

Ведь получалось, что православная вера становится выше католической и никаких противоречий с принятием Мальтийского ордена под опеку России, не будет. Напротив, слава Российской империи должна еще больше окрепнуть, а православная церковь не сможет возразить против принятия католиков в русское подданство. Одни выгоды, кроме, может быть больших денежных трат.

— Что скажете, государственный казначей, не повлияет ли принятие Мальтийского ордена в русское подданство на упорядочение финансов? — спросил Павел Петрович, обращаясь к Алексею Ивановичу Васильеву.

Только последний глупец, отчетливо понимая настроение и намерения государя, станет говорить о том, что Мальта для России может стать очень обременительным активом, слишком много нужно в нее вложить денег. Это очевидно даже без системного анализа положения дел в Мальтийском ордене.

— Ваше императорское величество, выдюжим, — ответил Васильев, внутренне кривясь от того, что приходится говорить то, что не является истиной.

Только-только наметился выход из финансового кризиса, со скрипом, но начинали работать заложенные в реформу механизмы. Наступало время, когда русская финансовая система пройдет у самого обрыва, чтобы после свернуть в сторону стабильности, равнины, или даже пологой горы, на которую русский рубль начнет взбираться. Даже маломальские потрясения не нужны. Достаточно войны, которая, впрочем, пока не сильно требует денег, обходясь без финансовых вливаний.

— Мальтийцам еще нужно разрешение на наш Союз со стороны Римского престола, только позже я стану гроссмейстером, ну, а все территории Мальтийского ордена войдут в состав Российской империи. Велю готовить флот и отбыть на Мальту! — сказал император и быстро, неожиданно для всех, направился прочь.

Улыбнувшись всем чиновникам, разведя руками, вслед императору поспешил и Пален. Петербуржский генерал-губернатор становился неким «хвостом» русского государя. И как ему такое удается? Впрочем, как многие считали, Пален вполне безобидный и не имеет особых амбиций, так что пусть бегает за императором и продолжает смягчать сердце строгого государя. Может, еще удастся изменить волю императора и отметить указ о комендантском часе и запрете бодрствовать после десяти часов вечера [один из самых одиозных указов императора, который был воспринят обществом чуть ли не как закрепощение дворянства].

Глава 20

Глава 20

Петербург

8 декабря 1796 года

Замешательство сменилось бурной деятельностью. А как иначе? Сидеть и рефлексировать по поводу того, что меня высылают из столицы? Нет, нужно находить даже светлые отблески в черном квадрате, который еще напишет авангардист Малевич. А я буду писать новую главу в своей жизни, ставшей столь насыщенной и уже единственно родной, что и нет желания возвращаться в будущее.

На самом деле, я ждал отката. Всегда так бывает, что резкий рост сменяется либо стагнацией и застоем, ну или некоторым падением. Для того, чтобы мне расти вверх, нужно доказывать свою устойчивость, нужность, перспективность. Уже всем понятно, что я пишу «недурственные вирши», что исполнительный чиновник, который получает чины не столько по протекции, сколько за дела свои. Даже те люди, которые могут завидовать или быть раздраженными моим ростом, этакого поповского выскочки, не могут не признавать, что многое у Сперанского получается не по велению богини Фортуны, а благодаря труду.

Я ждал либо нового взлета, а это уже близко ко второму эшелону власти, либо испытаний. В иной реальности, насколько я знал, Сперанского посылали в Сибирь генерал-губернатором, были у него и иные падения, когда не пускали к власти. Так что Нижний Новгород, с его относительно недальним расположением, очень даже вариант.

Инсайдерская информация — это очень важно. И то, что я узнал о своем назначении еще до того, как это самое назначение случилось, помогало. Уже отправлен Северин Цалко в Нижний для того, чтобы арендовать или купить дома для базы подготовки моей диверсионной группы, а так же присмотреть приличное жилище. Тут чиновников ниже генерал-губернатора не наделяют ведомственным жильем, самому нужно озаботиться.

Что касается подростков и их наставников, то считаю, что наступило время, когда мне нужно уже всерьез вникать в обучение ребят, окрепших и поднаторевших в кулачном бою, точнее, самбо, выучившихся грамоте и начинавших делать первые шаги в техническом образовании, изучении иностранных языков. Я покупал услуги наставников и уже мог сказать, что получилась неплохая школа. Уверен, что через год-два кого-то из ребят я смогу направить в университет, если такая необходимость возникнет.

Голодные, помнящие о своем бедственном положении в прошлом, они, за редким исключением, рвут жилы, чтобы не лишиться крова, еды, перспектив на будущее. Были, так сказать, отчисления. За воровство и откровенные бандитские замашки пришлось выгнать двух парней. Жалости не было. Нечего жалеть тех, кто понимает, что получил путевку в жизнь, пусть и опасную, но с легкостью готов нарушать правила.

Четырнадцати-шестнадцатилетние парни и девушки уже ознакомлены с азами работы телохранителей, собираюсь их учить работе под прикрытием, чтобы внедрять повсюду и пробовать продвигать. Кого-то по военной части, кого-то в качестве чиновника, или же оставлять при себе в качестве порученцев, секретарей, откровенных исполнителей деликатных заданий.

Припомнилась книга не самого моего любимого писателя, Акунина, «Азазель», где было нечто похожее, когда воспитанники приюта пробивались во власть и после работали на организацию. Но здесь разница с книгой заключается в целях и миссии того, что мы делаем. Я не собираюсь совершать в России революцию, по крайней мере, в том, в классическом понимании этого явления по изменению всех сфер жизни общества. Я сторонник того, чтобы в рамках существующей системы работать на величие Родины, не забывая при этом и себя, и своих близких. Трудиться без излишнего романтизма и фанатизма, которые провоцируют перегибы. Не дай Бог жить в эпоху крутых перемен! Даже самые благие намерения по изменению общества не проходят без рек крови, история это знает прекрасно.

Уверен, что можно изменять страну, прежде всего, ее экономику, поступательно. Попаданец, коим я и являюсь, знает, к чему человечество должно прийти в технологическом отношении, которое многое определят. После долгих исследований, проб и ошибок, или случайных изобретений, люди добивались таких технологий, что помогали шагнуть в новую эру потребления и социального устройства. Знать окончательный результат и технические характеристики изобретения — это бонус, который только сниться любому исследователю. Потому можно миновать этот мучительный период, связанный с поиском правильного решения, а сконцентрироваться только на внедрении новшества.

Вот к примеру, зачем заниматься развитием и строительством водохода, если это тупик? Нужно постараться построить пароход, тем более, что нынешнее время — это уже начало парового века с вполне себе развитыми машинами, которые пока только думают использовать, как двигатели. Либо зачем сжигать огромное количество деревьев на уголь, если англичане уже во всю пользуются каменноугольным коксом? Да, на Британских островах недостаток леса, потому они и выискивали способы нарастить объемы металлургии. Они нашли, почему мы не пользуемся этим открытием?

К чему это я про водоход? К тому, что ищу мед в бочке, стараясь определить, чего там больше: дегтя, или все же пчелиного сладкого продукта. И одно из положительного в моей отправке в Нижний Новгород является то, что там живет Кулибин. Тот самый гений, чей ум и чьи деяния не были грамотно направлены в практическое русло, и он нынче занимается тупиковым изобретением — водоходом.

Суть изобретения Кулибина в том, чтобы создать большое судно с водными колесами по бокам, как это и будет в пароходах. Вот только двигаться такой корабль будет при помощи якоря, который забрасывается вперед и после, используя опору, предполагалось подтягивать само судно. По течению — отлично, против… не очень.

Так отчего же не поставить паровую машину на такой вот корабль? Разве подобное не под силу гению Кулибина? Ха! Такие вот русские «левши» могут и ракеты создавать, направь только в нужное русло их гений. Кстати, Иван Петрович Кулибин, создает ракеты, с разделяющимися… нет не боеголовками, а фейерверками. Создание невообразимых по своей красоте фейерверков стало его главной задачей. И Кулибин не только изучил вопрос, он сделал двор Екатерины Великой самым фееричным. А что, если эти ракеты из потешных, сделать боевыми?.. Уже использовали такое оружие индусы против англичан, разок размотав их европейскую армию. Да и в последующих войнах бывало, что использовались ракеты.

— Ваше превосходительство, прибыл экипаж, судя по гербу, это кто-то из их сиятельств князей Куракиных, — сообщил мне слуга Никифор.

Его, как смышлёного малого, но оставшегося без семьи, умершей от из-за чахотки в отсутствии кормильца, я перевел из поместья под Белгородом в Петербург. Он человек пусть и уже пожилой, но с острым умом и с какой-то природной хитринкой и смекалкой. Умеет стервец и быть вычурным лакеем и простецким мужиком, прямо чувствует мое настроение и, словно хамелеон меняет свой окрас, Никифор способен изменять модель поведения.

— Агафья! Брысь к себе! Быстро! — вскричал я, начиная судорожно одеваться.

Голая девка, не стесняясь Никифора, вышмыгнула из моей комнаты, оставив даже свою одежду в спальне. Да, я все еще решаю свои мужские вопросы с Агафьей, иногда наведываюсь и к Аннете, но стараюсь это делать все реже, несмотря на то, что живем в одном доме. Правда, и ее француз-батюшка уже здесь, моем особняке обживается. Но это же даже весело, когда приходится прятаться от отца и обжиматься по углам и тайком.

Но все эти игры нужно забрасывать. Агафью отправлю в Надеждово, там ей и мужа уже присмотрел в лице сына одного из старост. Девка стала более покладистой, молчит, не перечит, чувствует, что скоро ее судьба кардинально измениться. Ну да, не жалко. Приданным кое-чего дам, так сразу станет завидной невестой.

Аннете же стоит в скором времени отбывать в Милан, для нее есть задание по профилю, и остается молить Бога, чтобы у девушки получилось.

Я же отыгрываю роль влюбленного «Ромео» и, якобы, не вижу никого, кроме как свою ненаглядную Катеньку Колыванову. Пусть этот мой образ будет для всех на виду, маски сброшены, я уже не скрываю своей влюбленности. Куракиным так же не стоит видеть Агафью и думать обо мне, как о лицемере. Хотя, отчего же я лицемерю! Катя мне нравится и я все еще хочу ее иметь женой. А то, что многие дворяне балуют со своими крестьянами или слугами, так это секрет Полишинеля. Просто в обществе не принято вслух говорить о том, что за вычурными и высокопарными словами всего-то царствует похоть.

— Ваша светлость, — приветствовал я Александра Борисовича Куракина.

— Оставьте, Михаил Михайлович, уж тем более «светлостью» меня величать. Сиятельством, впрочем, так же не стоит. У нас с вами столь много проектов, что наедине можно по-свойски, по имени-отчеству, — отмахивался старший из братьев Куракиных.

Ранее он так не одергивал, вполне принимал «светлость». Значит пришел просить.

— Чем обязан, Александр Борисович? — спросил я, жестом приглашая Куракина присесть. — Изволите лимонаду? Чай, кофе, шампанское?

— Давайте своего лимонаду, помню, что вкусен, пусть и не по погоде сие, зябко, — сказал Куракин-старший, присаживаясь в кресло.

Напротив присел и я. Между нами находился зеркальный стол, обошедшийся мне, между прочим, в немалую сумму и по спецзаказу. Такие траты можно было бы считать ненужными, даже глупыми, если не одно «но». Такой вот столик сильно отвлекал собеседника и не давал ему сконцентрироваться на разговоре. Гости отвлекались то на свое отражение, то еще на чье-то. Оттого создавались условия перехватывать лидерство в переговорах. Все мои главные разговоры проводятся за этим столиком.

— Я решил вас навестить, Михаил Михайлович, в связи с некоторыми весьма щекотливыми вопросами, должными оставаться в тайне, — не дожидаясь лимонада, сразу перешел к делу Александр Куракин.

Слова князя про то, что он «решил навестить» прозвучали с особым снобизмом, мол, снизошел барин до своего крепостного. Не было у меня никакой обиды на это, но подобный тон, как я и сам понимал, говорил, что Александр Борисович нарушил установленные им же правила, когда меня всегда ранее просили приехать на разговор, но Куракины еще ни разу не были в моем скромном жилище.

Хотя, почему скромном, если жил я в трехэтажном особняке у Екатерининского канала, прозванного в будущим каналом Грибоедова? И дом мой находился недалеко от Марсового поля. Я даже слышал шум и грохот строительства Казанского собора. Точнее, расчистку земли под будущий величественный храм. Но, конечно, дом мой не чета Куракинским дворцам.

— Приятное питье, — сказал Александр Борисович, отпивая принесенный лимонад. — В пору продавать подобное.

Я не стал говорить, что в ресторациях этот напиток уже вводится в меню, при этом стоит очень даже немалых денег. Это не просто вода с лимоном и сахаром, в напиток добавлены выжимки из эстрагона, больше известного, как тархун, и добавлена мята.

— Александр Борисович, я прекрасно понимаю, как ценно ваше время и безмерно благодарен, что вы посетили мое скромное жилище, при этом осмелюсь просить вас остаться на обед, — я подталкивал Куракина к разговору, а то он отвлекся на лимонад и отражение графина с зеленоватым напитком на зеркальном столике.

— Да, да, — чуть растерянно отвечал князь. — Действительно, я крайне ограничен во времени, оттого перейду к делу.

Куракин противоречил сам себе. Только что сказал, что времени мало, но говорил долго, абстрактно, и сперва сложно было понять, к чему Александр Борисович вообще подводит разговор и что ему от меня нужно. Но закончился витиеватый монолог и я попытался вычленить главное, что можно было описать в нескольких предложениях.

— Позвольте, князь, уточнить, — я решил конкретизировать все просьбы Александра Куракина. — Первое, вы в затруднении наладить торговые склады и соление рыбы в Нижнем Новгороде. От дарованных его величеством рыболовных угодий немало рыбы пропадает, а может солиться и отправляться из Астрахани в Нижний Новгород, как, впрочем, и икра. По сему мое пребывание в этом городе будет сопряжено и с такой работой. Безусловно, я всемерно буду содействовать вашему благосостоянию.

Я улыбнулся, немного развенчивая явное убеждение Куракина, что я стану торговаться и требовать свою долю. Нет, все-таки с князьями нужно быть более гибкими. Нельзя постоянно включать негоцианта и все общение завязывать на коммерции. Порой, лучше уступить в малом, чтобы оставить о себе хорошее впечатление.

— Второе, вы… — Тут я немного замялся, так как слово «просите» не сильно подходило и могло выглядеть обидным.

Не мог князь просить. Вот только искать синонимы в достаточно непростом разговоре не получалось. И я-таки использовал это слово.

— Вы просите оказать содействие Алексею Борисовичу и порекомендовать ему исполнительного помощника в нелегкой службе генерал-прокурора Правительствующего Сената. Есть такой. Поверьте, ваше сиятельство, от сердца отрываю. Это молодой, исполнительный уже проявивший себя в Уложенной комиссии человек. Зовут Илья Федорович Тимковский. Уверен, он способный малый, а я еще могу, коли так, подсказать ему правильность службы. Впрочем, этот молодец, в прошлом студиозус, был мне верным помощником и много полезного труда свершил, когда разбирали просроченные дела Сената, — сказал я и увидел удовлетворение на лице старшего из братьев Куракина.

— Я считаю вас, Михаил Михайлович верным нашему роду человеком. По сему решил, что вы должны знать состояние дел. У нас с вами завязана коммерция, тако же и продвижение по службе, — Куракин решил меня просветить о ситуации в высших эталонах власти.

Я не то, чтобы не знал, что именно происходит при дворе, но некоторые тенденции, действительно, не увидел. Из слов Александра Борисовича становилось ясно, что Куракиных оттирают от всех постов и в целом от императора. На поверхности все выглядит так, что Алексей и Александр Борисовичи обласканы государем, оба не так давно получили ордена Андрея Первозванного, деньги и дополнительные имения. Однако, государь, как оказывается, словно отдарился от своих друзей детства. Получалось, что император откупался от Куракиных, все меньше обсуждая с ними дела государственные. От такого положения дел недолго уйти в небытие, если не в опалу, и только самоотверженная и верная служба на своих постах может сохранять положение Куракиных. Потерять пост генерал-прокурора им никак нельзя.

— Если мы об этом договорились, то поведаю вам, Михаил Михайлович, и добрые вести, — Александр Куракин лукаво улыбнулся. — Про свое назначение вы уже знаете, но вот при решении, куда именно вас отправить была внесена и моя лепта, ходатайствовал, знаете ли.

Князь ухмылялся, чинно допивал лимонад и нисколько не спешил продолжать разговор. Заинтриговать у Куракина не удалось, слишком мало вводных данных он предоставил. Ну, Нижний Новгород отправляют. Может, меня хотели отправить в Иркутск? Спасибо, что не туда, но и я отрабатываю свою часть взаимовыгодного сотрудничества. Впрочем, и в Иркутске нашел бы занятие. Там штаб-квартиры американских промысловиков.

— Вы будете товарищем генерал-губернатора Нижегородского наместничества, впрочем, вы об этом уже знаете, как и о том, что вам предоставлена воля наладить работу суда в тех местах. Нынче вы произведены в действительные статские советники. Это уже новость, так как указ подписан вчера. А генерал-губернатором будет… — и вновь эта пауза. — Андрей Иванович Вяземский, который после Рождества отправляется со своим малолетним сыном Петром Андреевичем и дочерью Екатериной Андреевной Калывановой по месту службы.

А слона-то я и не заметил. Теперь меда в бочке становится намного больше дегтя. Правда, я придерживаюсь такого принципа, что, если в бочке меда появляется ложка вонючей субстанции, то все содержимое этой бочки превращается в ту самую субстанцию. Однако, добиться благосклонности Вяземского и, конечно, Екатерины Андреевны становится задачей чуть менее сложной.

— Как видите, Михаил Михайлович, я помогаю вам с более удачным назначением. Иначе вы бы отправились в Пермь. А Нижний Новгород, согласитесь, сие неплохо, особливо, когда город украшен вашей музой Екатериной Андреевной, — усмехнулся Куракин, после резко посерьезнел. — Есть третье, в чем я рассчитываю на вашу помощь…

Император, наверное, и вправду решил политически утопить Куракиных. Алексея свет Борисовича назначают директором Ассигнационного банка. Кого? Я, как никто иной, знаю, на что способен мой покровитель. Работу в юридической сфере он еще как-то тянет, то банковским работником быть не может. Он, несомненно, запорет службу, и тогда весь род Куракиных пойдет по наклонной, лишившись одной из важных опор.

Я взял продолжительную паузу. Нужно было подумать, кого порекомендовать в помощь Куракину, дабы тот не провалился по службе. Мало даже найти человека. Как ни странно, но грамотные финансисты в России есть, сложнее договориться о переводе такого человека. Во время составления и проведения финансовой реформы мне приходилось сталкиваться с некоторыми людьми, готовыми воспринимать передовые идеи в финансовой области. Были те лица, которым я давал на изучение свои разработки в этой сфере и пояснял сущность новых терминов, определяющих уже существующие явления. Так что в казначействе никого не удивишь словом «инфляция», «дефляция», «деноминация» и тому подобное.

И тут меня осенило…

— Я знаю, кто способен помочь вашему делу, при этом оставаться еще и благодарным. Мало того, его дядюшка важный человек, — я усмехнулся.

Теперь была моя очередь держать театральную паузу, даже не взирая на то, что разговариваю с князем. Дело в том, что кандидатура Голубцова Федора Александровича была просто идеальной для помощи Алексею Куракину, к примеру, в должности товарища директора Ассигнационного банка.

Я имел в виду племянника самого государственного казначея Алексея Ивановича Васильева, моего последнего начальника и, смею надеяться, приятеля. Дело в том, что Васильев был, может, и слишком честным человеком. Он отказывался продвигать по служебной линии будь кого из родственников или по блату. Все знали, что к государственному казначею не стоит обращаться, если нужно продвинуть карьеру родственника. Ну, ладно бы бездарностей одергивал, так его племянник, сын сестры, Анны Ивановны, весьма разумный и образованный человек. Благодаря всем знакомствам, возможно, и при минимальном участии дяди, Федор Иванович Голубцов занимал незначительную должность в Сенате. Между тем, Голубцов — один из лучших, на мой взгляд, финансистов империи.

— Благодарю за совет, уверен, что с господином Васильевым, как и с его племянником, мы сможем договориться, не утруждая вас, Михаил Михайлович, — сказал Куракин, а я лишь улыбнулся и развел руками.

Как там в народной мудрости про бабу, которая с возу слазит? Вот и мне, чем меньше хлопот, тем больше времени и возможности для решения собственных проблем.

— Могу некоторые вести преподнести. Зная вас, вы способны воспользоваться грядущими изменениями. Государь намерен рассмотреть вопрос о запрете продажи крестьян без земли. Как вы понимаете, станет сложно покупать крепостных, — сказал заговорщицким тоном Куракин.

А вот это новость, так новость! У меня были серьезные планы на то, чтобы покупать крестьян и не только для собственных нужд, но и засылать их в Русскую Америку. В иной реальности форт Росс, к примеру, был не столько русским, сколько алеутским. Не хватало людей. А какой из алеута хлебопашец? Тут из русского так себе крестьянин, работает без лени, но по старинке. Алеуты же собиратели, но больше охотники. А что, если крестьянам нарезать калифорнийской землицы? Уверен, что толк был бы. А нынче и крестьян будет негде брать.

Так что пока инсайдерская информация таковой и является, нужно срочно провести экспансию на рынке рабов… крестьян. Как бы это не было противно для человека из будущего. А еще можно прикупить имение под Нижним Новгородом, куда и селить такие вот приобретения.

Деньги есть, я уже догадываюсь о том, что Военторг сработал очень удачно. Приходилось задействовать все ресурсы, даже мутных личностей, чтобы продавать кучи разного добра, привезенного с Кавказа.

Ну, а на десерт нашего общения обсудили успехи компаний, прежде всего, того самого нашумевшего Военторга. С лесопереработкой мы все-таки немного опоздали и успели только подготовить чуть больше тысячи дубов на вертикальную сушку. Это не много, всего с небольшим запасом на строительство одного линейного корабля. Чтобы начать получать серьезную прибыль необходимы объемы раз в пятьдесят большие и не только дуб пригодится.

— Александр Борисович, вы же видите, насколько важна военная подготовка в Военторге. Мы, вернее, ваш удивительный и смышленый управляющий господин Ложкарь набирает инвалидов, что уже прошли школу войны. Так отчего же нам не готовить своих обозников и охрану, кабы отпор дали любому супостату? — сделал я предложение Куракину после того, как мы вместе с ним бегло пролистали предварительный отчет Военторга.

Даже на вскидку выходило, что казачьи части, нанятые нами для охраны обошлись дороже, чем годовая подготовка более двухсот человек на обустроенной базе. При этом мы можем вложить этим охранникам такие знания, что они не только повысят свою боевую подготовку, но смогут заниматься и торговлей и даже разведывательной деятельностью. Об этом, может, только без упоминания о разведке, я и рассказал князю.

— Что ж, Михаил Михайлович, займитесь этим. У вас же есть люди, способные стать наставниками для таких молодцов, чтобы и торговали, и воевали, — отвечал на мое предложение Куракин, показывая, что немало осведомлен о моих делах, и том, что у меня есть небольшая база в Охтынской слободе, князь знает.

Военторг заработал больше, чем я от этого проекта ожидал. Уже то, что получилось разграбить дворец дербенского хана, принесло до миллиона рублей. В целом же управляющий Военторгом Захар Иванович Ложкарь располагает более, чем полуторамиллионным оборотом, занимаясь сейчас скупкой некоторой недвижимости в регионе, как и строительством в Георгиевском и в Моздоке. Чистая прибыль, за вычетом всех расходов, в том числе и на оплату труда, взятки, составила более восьмисот тысяч рублей. Моих денег в этом чуть меньше ста восьмидесяти тысяч. Колоссальные суммы.

Понятно, что Кавказская война — это самая благоприятное место для заработка Военторга. Случись в ближайшее время Итальянский поход Суворова, вряд ли удалось бы на этом заработать сколь сопоставимо. А Кавказ дает такую номенклатуру товаров, что Военторгу стоит создавать дочерние компании и уже основательно работать по этому направлению, так сказать, стационарно. Это красители для тканей, природные, прекрасного качества. Это и великолепные сыры, способные долго храниться, шерсть, частью шелк, великолепное эксклюзивное белое оружие, кони. Список можно еще продолжать и необходим анализ для более глубокого понимания, как сработать на этих территориях, которые, надеюсь, уже в ближайшем будущем будут признаны частью Российской империи.

Государь-император Павел Петрович провозгласил, что не желает завоевательных войн. Может, потому-то и падает влияние Куракиных, что они, не без моих доводов и аргументов, пытались убедить императора в том, что война с Персией оборонительная. Особо во время уговоров государя акцентировалось внимание на том, что Россия, словно рыцарь, не может позволить уничтожать те слабые государства, что доверились могущественной Северной империи. Как бы то ни было, но война продолжается, пусть и Валериана Зубова скандально отозвали из расположения войск.

— Знаете ли, Михаил Михайлович, — говорил Куракин за чашкой капучино. — Я готов стать частью иных ваших безрассудств. Уж больно они прибыльные. Вот в Надеждино собираюсь закладывать новую усадьбу. Я еще всех удивлю. Кстати, наши имения созвучны: Надеждово и Надеждино. Удивительно. Кого иного счел за подражателя, но ваша фамилия на русском наречии Надеждин. Не надейтесь, я не буду переименовывать свое лучшее имение.

Куракин сделал очередной глоток капучино и пенка обрисовала ему коричневатые усы от посыпанной корицей поверх взбитого молока. Употребляемый Куракиным напиток не был тем капучино, что можно попробовать в двадцать первом веке. Для приготовления моего любимого кофе необходим пар. Хотя вспененное молоко, добавленное в крепкий кофе, создавало напиток, вполне подходящий под это название и был приятен на вкус. Так в Европе кофе никто не пьет. Так что я надеюсь и на этом заработать некоторое количество рублей.

— Что ж, Михаил Михайлович, я убедился, что с вами можно иметь дело и вы не отступаете от данного нашей семье слова. А кофий у вас столь вкусен, что я, пожалуй, приму приглашение отобедать. Вы ждете кого-нибудь к обеду? — Куракин являл собой человека преисполненного радостью.

А я вот не помню, чтобы давал какие-либо «слова» и обещания Куракиным. Думаю, это некая вольность в понимании моих обязанностей перед Алексеем Борисовичем. Но сейчас не тот момент, чтобы подобные вещи выяснять. Да и пока судьба нас с Куракиными не разъединяет.

На обед я никого не ждал, напротив, сам собирался с завтрашнего дня начинать посещать всевозможные обеды, чтобы заручиться поддержкой, ну и напомнить о себе некоторым важным людям. К примеру, нужно поспешить к господам Голубцову и Васильеву, чтобы они узнали о вероятном назначении именно с моих уст. Нужно еще в обязательном порядке посетить Державина и вручить ему подготовленные к Рождеству подарки в виде замечательных самопишущих перьев. Ну, и так, по мелочи.

А на обед было все достаточно скромненько, пост же нынче. Но, капустных котлеток, да постных блинчиков найдем. Сам-то я не особо пощусь. Все-таки каждый день стараюсь дать себе нагрузку, а для этого нужны белки, полноценные медленные углеводы и все в таком духе. Но, для Александра Борисовича Куракина потерплю. А чуть позже кусок отварной говядины будет мной употреблен.

Впереди новый этап моего становления, нужно до Рождества успеть многое. Я, наконец, собираюсь стать еще и ученым. Трактаты по математике и по физике уже напечатаны и скоро будут в продаже. Пусть академики обижаются, что с ними не подискутировал, но не было времени на это.

А имя Сперанского станет известно и заграницей, что не позволит меня далеко засылать. Ученые той же Англии, или еще откуда, будут требовать у русского императора показать гения. Ученые, они ведь частенько с придурью, могут и додуматься у Русского Императора что-то или кого-то требовать. А вот государи наши ревностно берегут репутацию России в Европе, что мне на руку.

И вот он я, Сперанский Михаил Михайлович, действительный статский советник, директор Уложенной комиссии, учредитель Военторга, Русской Американской компании, поэт, политический аналитик, математик, физик и прочее и прочее. Кабы титул не стал длиннее императорского. Ах, да! Еще товарищ генерал-прокурора Нижегородского наместничества, надеюсь, что в будущем жених прелестницы Катюши Колывановой.

Эпилог

Эпилог

Петербург

21 декабря 1796 года

Сегодняшнее собрание в Зубовском особняке на Мойке было более организованным и представительным, чем месяц назад. Тогда, под впечатлением от первых итогов Кавказской войны, собравшиеся у Николая Ивановича Зубова больше были похожи на обиженных детей, у которых забрали любимую игрушку. Но не как не на составителей заговора против государя.

Как же, Валериана Александровича Зубова — надежду клана — отлучили от армии. И не было кому и заступиться за инвалида. Никто громогласно не выразил сожаление о том, что Валериана не только с позором отозвали из войск, но и лишили назначения. Теперь он генерал без службы. При этом официальной отставки не получил, как и понижения в чине. Издевательство какое-то, да и только.

Не появились люди, которые бы громко выразили свой протест подобному, но шепотки появились. Те, кто боялся и шептать о своей солидарности с Зубовыми, старались намекнуть на такие обстоятельства. Ну а кто шептал, тот с каждой новой встречей, делал это все громче. Особенно повышению тону разговоров способствовал выпитый алкоголь.

Сегодня собрание было более официальным и уже имело чуть больше отличительных черт от простой попойки. Прибыли новые люди и впервые прозвучало…

— Я готов на то, чтобы смещать императора. Я прибыл служить Екатерине Великой и определенно иной России. На троне сумасброд! — сказал генерал в отставке Леонтий Леонтьевич Беннигсен.

Левин Август Готлиб Теофиль фон Беннигсен, уроженец английского Ганновера, был всего как две недели в отставке. Генерал проявил строптивость, и никто не стал его уговаривать остаться на службе. Идет массовое сокращение в армии, так что одни генералы довольны, что иные сами уходят.

Не только Беннигсен сейчас оказался недовольным царствованием Павла Петровича. И причины тому были свои, у каждого особенные. Это пусть обыватели нервируются новыми указами государя, такие, как Беннигсен раздражаются иным — неблагодарностью.

Екатерина Алексеевна всегда одаривала подарками, деньгами, наградами, за даже незначительные успехи на войне. А тут: взятие большой крепости Дербент, разгром персов в битве под Урмией… Но что получил он, Леонтий Леонтьевич за то, что принес такие вести? Ему была объявлена высочайшая благодарность с вручением бриллиантов на уже имевший ся орден Святого Владимира.

Ранение правой руки, не слишком обременительное, сразу же стало для Беннигсена поводом подать в отставку. Хотя все знали, что Леонтий Леонтьевич проявлял свою обиду. И вот что характерно — никто не считал Беннигсена снобом, или человеком, совершающим необоснованные поступки. За добрые вести, в древности называемые «сеунч» положено одаривать.

Некогда майор Румянцев принес вести императрице Елизавете Петровне о победе над шведами и сразу стал генерал-майором, получив дивизию в командование. Тот же Петр Александрович Румянцев нынче имеет несчитанные площади земли, десятки тысяч крепостных, целые города в управлении, хотя сильно погрузнел и отошел от каких бы то ни было военных дел.

Беннигсен, как и другие высшие офицеры поспешили с выводами. Павел Петрович, на самом деле, хотел отблагодарить всех воинов, участвовавших в Кавказской войне, но после того, как на персидский престол взойдет ставленник России Муртаза Кули-хан и будет заключен выгоднейший мирный договор, по сути, ставивший Иран в полувассальное положение от Российской империи. Военные же считали, раз русские войска в столице Ирана, городе Исфахан, то армия свою работу выполнила, и пора бы раздать подарки.

Между тем, ганноверский офицер на службе России, Беннигсен, был так засыпан подарками ранее, что ни один барон в Ганновере не мог бы похвастаться подобными богатствами. Он только успел вступить во владения огромными территориями в Белой Руси, дарованные ему только полтора года назад еще Екатериной. Это были земли с более чем тысячей крепостных в Слуцком уезде. Были дарованы Леонтию Леонтьевичу и иные поместья, а так же большие деньги на устройство своих земель.

Император об этом знал и посчитал, что уже слишком облагодетельствован сей офицер. Как для только что ставшего генерал-майором, так и сверх нужного получил ганноверец на русской службе.

А еще Леонтий Леонтьевич продвигался по карьере Зубовыми, прежде всего Валерианом Александровичем. К чести Беннигсена, он после смерти императрицы был одним из тех немногих, кто не стал напоказ отказываться от дружбы с Зубовыми, напротив, демонстративно, навещал лежавшего Платона, чем заслужил тихое, негласное уважение в некоторых армейских кругах.

— Я рада приветствовать всех вас, господа, в доме моего горячо любимого братца, — провозгласил тоненький голосок, тоненькой женщины, но с толстыми нервами и с мужской решимостью.

Ольга Александровна Жеребцова, в девичестве, Зубова, в последнее время все больше начинала влиять на весь клан Зубовых, к которым относятся немало и других фамилий. Эта женщина, мало того, что сама имела сильный характер, так и не скрывала своей связи с Чарльзом Уитвортом, являясь чуть ли не главным доверенным лицом английского посла в России. И любовная связь между Ольгой Александровной и Уитвортом, лишь некоторое побочное явление, без которого они могли бы и обойтись. Эти отношения не были страстью, если это только не страсть к Англии и желание вернуть силу рода Зубовых.

— Ольга Александровна, уже только для того, чтобы увидеть вас, стоило прийти в этот дом, — сказал на английском языке Леонтий Беннигсен, так и не удосужившийся выучить русский язык, меж тем ожидающий от русских правителей подарков.

— Я знакома с вашей супругой, генерал, эта женщина может и волосы мне повыдергивать только за флирт с вами, — сказала Жеребцова и все присутствующие засмеялись.

Беннигсен уже слыл, как «черный» вдовец. Три официальные жены и немало любовниц по тем или иным причинам, чаще все же связанными с родами, умирали. Но вот уже как пять лет Леонтий Леонтьевич женат на одной женщине, грубость и надменность которой нередко становились поводом для петербургских сплетен. Мария-Леонарда Фадеевна Буттовт-Андржейкович может нагрубить и самой императрице.

— Я хотела бы, господа, сказать, что английское посольство всемерно с нами душой и сердцем. Все, что мы делаем и сделаем в будущем, будет дипломатически поддержано сэром Уитвортом… — Жеребцова взяла паузу, чтобы до всех дошло сказанное.

Для Зубовых, Беннигсена, Никиты Петровича Панина, Осипа Михайловича Дерибаса важным было то, что при отречении Павла Петровича дружественная Англия сразу же признает того ставленника заговорщиков, которого предложит эта самая кучка пока еще только недовольных людей, но уже могущих стать заговорщиками.

А вот для Ольги важнее было то, что ее мужчина, пусть и более выгодный, нежели любимый, стал лордом Великобритании. Приставка «сэр» сильно льстила и самому Уитворту, ну и его русской любовнице. И не важно, что именно император Российской империи в своем письме просил своего венценосного брата, короля Великобритании Георга III, признать посла в России лордом. Павлу так было более сподручнее, а то получалось, что русскому императору приходится общаться с графом, который даже не признан лордом.

Всех людей, нынче пьющих шампанское в доме Никола Александровича Зубова в заговорщики приводили не только обиды на императора, но и любовь к Великобритании. Ну как мог допустить Беннигсен того, чтобы России и Англия ссорились, если Леонтий Леонтьевич родился в самой проанглийской немецкой земле, в Ганновере, курфюрстом которого является английский король? Да он с молоком матери получал признание Англии и верность ей.

А де Рибасу вообще обидно до слез. Федор Ростопчин обвинил его, одесского губернатора, в воровстве. Ну и ладно, все воруют, но Президент коллегии Иностранных дел назвал государю сумму, которую, якобы, украл Осип-Хосе де Рибас — пятьсот тысяч рублей только за год. Вот губернатор и прибыл в Петербург с отчетом, где доказывал, что украл сильно меньше, чем полмиллиона. А его государь не принимает. Вот и зарождаются обиды в горячем испанском сердце. Всего-то сто тысяч государственных денег потратил на обустройство своих поместий у Херсона. Дорогое там дерево, а строится нужно, как в столице.

— Почему мы, господа, стеснены в своих словах и все никак не можем назвать цели, которые объединяют нас? — задала вопрос Ольга Жеребцова. — Мы должны готовиться к тому, чтобы через два, или три года сменить в России монарха.

После таких слов мужчины съежились, кто-то отвел глаза, мол, «я в домике и ничего не знаю». И то, что именно Жеребцова произнесла те слова, что не могли вслух сказать другие, было согласовано и подготовлено заранее. Женщину-заговорщицу император-рыцарь Павел Петрович не сошлет в Сибирь, не прикажет забрать в Петропавловскую крепость для дальнейшего допроса. Да и лишать должностей Ольгу никто не станет, уже потому, что у нее их нет, а законный муж занимается только своими поместьями.

Не сейчас, позже, но нужны будут люди. Об этом, сразу после постельных игр с Ольгой, говорил Уитворт. Английский посол видел, что русский монарх собирается сменить вектор политики. А после того, как Никита Петрович повинился Уитворту в том, какое именно поручение дал ему государь… Искать дипломатические возможности с Францией, представитель Англии в России через одного из английского купцов передал записку в правительство. И там просит разрешение на более решительные действия в отношении русского монарха.

Теперь Уитворт готовит обстоятельное письмо, сдерживаться на страницах которого не собирается. Благо, текст будет зашифрованным. Вот там Чарльз пишет и о том, что Россия после победы над Ираном, может немало зарабатывать на русско-персидской торговле, как и получает возможности для осуществления торговых операций с северными индийскими раджами. Такая торговля с персами частью может и нивелировать потери России от отказа отношений с Англией. По крайней мере, русские дворяне смогут продать персам свое зерно. В Иране сейчас голодно.

Мало того, на стол английского посла попали выписки из уже подписанного императором указа о создании Русско-Американской компании. Вроде бы и нет особого дела Великобритании до того, что там русские хотят вытворять на Аляске. Но в проекте РАК Уитворт увидел много больше, чем показано на поверхности.

Русские теперь могут создавать войска, называть их силами РАКа и участвовать в экспансии в Америке. В районе Гудзона британские компании уже оказываются недалеко от тех территорий, которые Британия готова признать за Россией. Но это северо-запад Северной Америки, территории интересные только пушниной. А что, если русские замахнуться на большее?

Уитворт знал, что французские республиканцы готовы продавать большие американские территории на запад от САСШ. Это Луизина. Русские могут купить эти колонии и тогда… Да, большие проблемы будут не у Англии, а у Соединенных Штатов, но такое усиление русских при их энергии и больших возможностях не сулит ничего хорошего и для Лондона.

А что будет, если полки под флагом Русско-Американской компании высадятся в Индии? Или пройдут туда по территории уже почти что вассального Ирана? И Россия может откреститься от подобного, как и Англия, но русские будут воевать с англичанами. Даже самый сложный сухопутный путь все равно лучше в отношении логистики, чем снабжение по морю, за тысячи километров от метрополии. И у русских будет шанс взять Индию.

— Почему мы не можем действовать раньше? — удивился Беннигсен.

— Потому что Россия еще должна сыграть свою роль в будущем европейском устройстве, — объяснил генералу молодой дипломат Никита Петрович Панин.

То, что было не совсем понятно для военного, оказывалось очевидным для понимания потомственного дипломатического работника. Австрийцы потерпели поражение в Северной Италии. Сейчас увеличился риск французской оккупации всей Италии. Когда пруссаки отсиживаются в тусклых лучах своих прошлых побед и не стремятся воевать с Францией, даже заключив с ней сепаратный договор, единственной силой, способной остановить республиканцев, остается Российская империя.

Если император Павел откажется принять участие в новой антифранцузской коалиции, то в России уже будут в наличие решительные люди, готовые на решительные действия. Ну а согласится русский государь послать свои полки в Северную Италию на помощь австрийцам, так и никуда не денется Павел Петрович от того, чтобы плыть по течению мировой политики, а не стараться выгребать против бурного потока реки.

— Шампанского! — выкрикнула Ольга Александровна.

*………….*…………*

Остафьево

23 декабря 1796 года

Андрей Иванович Вяземский пребывал в не лучшем расположении духа. Должность генерал-губернатора предполагает полную свободу действий, без условностей и держать ответ нужно только перед Богом и государем-императором. А тут эксперименты проводятся, где слово генерал-губернатора вторично. Подобное можно счесть и за оскорбление, но Вяземский достаточно острожный человек и видит, какие страсти закипают у трона. Так что лучше лишний раз не показываться на глаза императору.

— Катенька, ты не можешь принимать подарки от Сперанского! — требовал Вяземский, указывая на упакованный в красочную бумагу ящик.

— Батюшка, он что-то дурное сделал вам? — спросила Екатерина Андреевна Колыванова.

— Дочка, ты им увлеклась? — задал прямой вопрос Вяземский.

Катерина лишь немного смутилась. Она была сильна характером и не из тех девушек, что от стеснения будут менять цвет кожи. И да, она для себя уже решила, что Сперанский ей нравится. И немалую роль в этом сыграл тот фактор, что Михаил Михайлович станет работать рядом с ее отцом, но при этом подчиняться только государю. А еще эти стихи…

Буквально две недели назад в периодических изданиях, сразу и в Петербургских и Московских ведомостях было напечатано стихотворение «Георгины». Екатерина Андреевна, следя за творчеством всех пиитов, ну и Сперанского, конечно, последнего как-то с особенным интересом, уже выучила наизусть красивое стихотворение про цветок, о котором не знал никто в ее окружении. Георгины казались чем-то необычайно красивым, сказочным. Некоторые думали, что таких цветов и нет вовсе, другие утверждали, что в Новой Испании есть такая прелесть. Как выглядит эта «прелесть» никто не знал, так что после выхода стихотворения немало девиц захотели заполучить свой условный «Цветок Аленький».

— Я дочь ваша, папенька, и в воле вашей. Но лишь прошу, не отлучайте сего пиита от нашего дома! — сказала Катенька и все-таки зарделась, представив себе встречу с Михаилом Михайловичем.

— Смотри уже, что там тебе дарит к Рождеству этот пиит, который волк в овечьей шкуре, — сказал Вяземский.

Внутри бумаги был большой глиняный горшок, в котором…

— Георгины! — восхищенно предположила Катя. — Так вот какие вы!

На горшке была надпись, указывающая на то, какие именно цветы подарил Сперанский девушке, которую выбрал себе в жены.

— Вчера уж солнце рдело низко, средь георгин я шел твоих, и как живая одалиска, стояла каждая из них… — воодушевленно декламировала стихи Екатерина Андреевна [А. Фет Георгины. Полное стихотворение в приложении].

— И кто такие эти адалиски? — спросил Вяземский, упиваясь видом абсолютного счастья дочери.

— Ну как же, папенька, это же служанки в гареме султана, — сказала Катя, рассматривая пышные белые бутоны цветов.

— И от куда ты знаешь, как устроен гарем султана? Впрочем, лучше не отвечай! — Андрей Иванович улыбнулся и обратил внимание, что в цветах есть маленькая записка. — Катенька, смотри, твой кавалер соизволил еще что-то написать!

Катерина быстро взяла картонку, украшенную рисунком тех самых георгин и прочла записку. Казалось, что только что было абсолютное счастье, но нынче же оно стало «самое-самое абсолютное».

— Сей цветок в Европе только один и он у вас. Вы же во всем мире одна такая, — прочла Катя и с опаской посмотрела на отца, ожидая негативной реакции.

Вяземский лишь махнул рукой, но решил узнать, так ли это, что цветок в единственном экземпляре в Европе. Но вряд ли Нижегородский генерал-губернатор сможет узнать, что георгины только пять лет назад начал выращивать один испанский любитель цветов. И никогда, никто не узнает, сколько стоило доставить в Россию эти самые георгины. Более тысячи рублей обошелся такой вот подарок к Рождеству. А виноват во всем Афанасий Фет, чье великое стихотворение «георгины» Сперанский знал наизусть.

Но все вышло, как нельзя лучше, как и должно быть.

23.07.2024 год

Спасибо за внимание!

Третья книга, дай Бог без катаклизмов, будет скоро.

Просьба поставить сердечки и, если, вдруг, возникнет желание, сделать подарок.

А еще хорошее слово и коту приятно, а уж человеку, изливающему свое творчество кратно больше. Все это сильно стимулирует.

Приложение

Приложение

В. Жуковский «Молитва русских»

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли!

Гордыхъ смирителю,

Слабыхъ хранителю,

Всѣхъ утѣшителю —

Всё ниспошли!

Перводержавную

Русь православную

Боже, храни!

Царство ей стройное,

Въ силѣ спокойное!

Всё-жъ недостойное

Прочь отжени!

О, Провидѣніе!

Благословеніе

Намъ ниспошли!

Къ благу стремленіе,

Въ счастьѣ смиреніе,

Въ скорби терпѣніе

Дай на земли!

В. Жуковский Текст гимна «Боже, царя храни!»

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя, Царя храни!

Боже, Царя храни!

Славному долги дни

Дай на земли! Дай на земли!

Гордых смирителю,

Слабых хранителю,

Всех утешителю — все ниспошли!

Перводержавную

Русь православную,

Боже, храни! Боже, храни!

Царство ей стройное,

В силе спокойное!

Все ж недостойное прочь отжени!

Воинство бранное,

Славой избранное,

Боже, храни! Боже, храни!

Воинам-мстителям,

Чести спасителям,

Миротворителям долгие дни!

Мирных воителей,

Правды блюстителей

Боже, храни! Боже, храни!

Жизнь их примерную

Нелицемерную,

Доблестям верную воспомяни!

О, Провидение!

Благословение

Нам ниспошли! Нам ниспошли!

К благу стремление,

В счастье смирение,

В скорби терпение дай на земли!

Будь нам заступником,

Верным сопутником

Нас провожай! Нас провожай!

Светло-прелестная,

Жизнь поднебесная,

Сердцу известная, сердцу сияй!

Иван Крылов, басня «Кукушка и петух»

«Как, милый Петушок, поешь, ты громко, важно!»-

'А ты, Кукушечка, мой свет,

Как тянешь плавно и протяжно:

Во всем лесу у нас такой певицы нет!' —

«Тебя, мой куманек, век слушать я готова».—

'А ты, красавица, божусь,

Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,

Чтоб начала ты снова…

Отколь такой берется голосок?

И чист, и нежен, и высок!..

Да вы уж родом так: собою невелички,

А песни, что твой соловей!' —

'Спасибо, кум; зато, по совести моей,

Поешь ты лучше райской птички,

На всех ссылаюсь в этом я'.

Тут Воробей, случась, примолвил им: 'Друзья!

Хоть вы охрипните, хваля друг дружку,—

Все ваша музыка плоха!..'

* * *

За что же, не боясь греха,

Кукушка хвалит Петуха?

За то, что хвалит он Кукушку.

А. С. Пушкин «К Керн»

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

А. Фет «Георгины»

Вчера — уж солнце рдело низко —

Средь георгин я шел твоих,

И как живая одалиска

Стояла каждая из них.

Как много пылких или томных,

С наклоном бархатных ресниц,

Веселых, грустных и нескромных

Отвсюду улыбалось лиц!

Казалось, нет конца их грезам

На мягком лоне тишины,-

А нынче утренним морозом

Они стоят опалены.

Но прежним тайным обаяньем

От них повеяло опять,

И над безмолвным увяданьем

Мне как-то совестно роптать.

Content

Сперанский 2. Становление

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Приложение