Сперанский 4. Коалиция

Глава 1

Глава 1.

Черкасск

16 февраля 1798 года

Мы предполагаем, а Бог располагает — незыблемая истина, объясняющая всевозможные порушенные планы.

Что я хотел, что планировал? Тренироваться, отрабатывать тактики, стрелять, а после еще и еще стрелять, совершать марш-броски, маневры. Я собирался лично выявить лучших стрелков, при этом не только из своих бойцов, коих собрал более сотни, но из условно своих, военторговцев, а так же из роты егерей, что прибыли ко мне даже того того, как я вернулся в Надеждово из Петербурга.

Всю дорогу из столицы в мои поместья, когда только получалось чуть отделаться от Катерины, ну и от еще одного товарища, я занимался разработкой тактик, вычерчивал карандашом рельефы местности и проводил сам с собой штабные игры. И подобное могло только казаться забавой, на самом же деле я сталкивался со многими трудностями даже ведя условный бой на листе бумаги. Воображение у меня хорошо развито, понимание, как может действовать мой отряд, имеется, ну а некоторый товарищ, когда был трезв, помогал разбираться с тем, как действовал бы противник.

Этот товарищ мог походя, посмотрев на карту сказать:

— Вот тут неприятель прорвет оборону, али зайдет вот сюда и тебе кресты над курганом. Давай выпьем, и я обстоятельно все расскажу и вместе найдем, как супостата бить.

И пил. И для того, чтобы этого попутчика уважить и, кабы опытный человек мог указать на ошибки, чем несколько скорректировать тактику автономного мобильного полка. У меня было разумение в какую сторону двигаться и что я хочу получить в итоге от участия в боевых действиях. Но понимания военных реалий не хватало. А Контаков, будущий мой заместитель все-таки не тактик и уж точно не стратег. Он гвардеец, который может исполнить приказ. Так что нынешний попутчик был важен, пусть так и не считала моя печень.

Ах, да, товарищ! Это Платов Матвей Иванович. Дело в том, что он сидел в Петропавловской крепости. По пьяни наговорил абы чего, за сабельку хватался и грозил порубать хоть императора. Нашлись провокаторы и вот казак уже в «вытрезвителе», самом элитном в стране, «Петропавловская крепость» называется [в РИ Платов так же отсидел в тюрьме примерно в это же время].

Если прибавить сюда, к пьяным россказням Платова, тот факт, что он был близок с Суворовым, как никак при взятия Измаила, почти половину от всего войска Александра Васильевича составляли казаки под командованием Матвея Ивановича. А езе суммируем то, что после Платов сошелся и с Зубовыми, которые чуточку подсобили ему в карьере. Так что попал казак, как кур в ощип. Впрочем, и я был в застенках по похожим мотивам.

Но тут начались амнистии и Павел Петрович, будто явив совсем иного человека, соглашался с Суворовым во всем и благоволил фельдмаршалу в этот момент, как, наверное, никому более при дворе. А так как Александр Васильевич знал лихого казачьего командира по своим походам в Османскую империю, то пожелал видеть оного и в Италии. Немалую роль сыграло ходатайство атамана Орлова.

— Да я же первым подписал ту бумагу под Измаилом. Это ж надо! Малыми силами брать непреступную крепость! Но я первым подписал, — уже изрядно подпивший, в очередной раз, объяснял Платов, почему Суворов так за него просил.

— Я слышал уже, Матвей Иванович, — часто я отвечал казаку, но то, будто меня не слышал.

Так что приходилось бывать в пути «свободными ушами» для Платова, который топил свою обиду в алкоголе. Но, что меня поражало — он на утро тренировался, даже когда кареты были на ходу. Со своим десятком опытных казачков, разгонялся и часто пугал наших кучеров да возниц, имитируя атаку.

На остановках казаки фехтовали и я присоединялся к ним, если только Катя не перегружала «Графом Монте-Кристо». Но наступало время обеда и мы, даже когда обедали прямо в каретах, что даже для Матвея Ивановича было не комильфо, всегда пили. Я старался схалтурить, пить меньше, или вовсе наливать себе воду, но это получалось не всегда. И когда не получалось обмануть Платова, я лишался жены. Почему-то Катя не хотела ехать в одной карете с пьяными мужиками, которые с одной стороны часами восхищаются ее красотой, умом и всем-всем-всем, но с другой стороны, в карете стояло такое амбре…

Платов был уверен, что это я его вытянул из тюрьмы, да, Суворов сказал свое слово, но многие знали о моих разговорах с фельдмаршалом, которые проходили наедине, возбуждая народную фантазию. Вот и половину действий фельдмаршала объясняли моим влиянием. Как же? Ведь с ним сам Безбородко дружбу ведет, да и строптивый старик-Суворов отчего-то поддался уговорами именно Сперанского. Ну а я и не переубеждал, считая, что могу с такого вот чувства долга Матвея Ивановича, как и общественного заблуждения в отношении себя, что-то, да заполучить материально-ценного.

А в дороге нас настигло два письма. Одно, от государя, а другое от атамана Донского казачьего войска Василия Петровича Орлова. И я завис. В какой-то момент подумал, что просто не попаду в Итальянский поход, и окажусь пустословом, если не трусом.

Мне предписывалось стать временным главой Особого Правления по делам Донских калмыков. Павел Петрович посчитал, что раз у него где-то в тех краях есть некий действительный статский советник Сперанский, столь ловкий в делах законотворчества, да еще исполнительный… Мало того, как стало известно императору, он не прочь дружбу вести с казаками, так пусть послужит.

Вот правда, зачем? Не хочу. Все-таки чудит наш помазанник Божий. И я понимаю почему. Очень скользкий вопрос насчет пребывания калмыков на Дону, а я, вроде бы еще нигде не прокололся, за чтобы ни брался. А еще серьезные чины из Петербурга не сильно рвутся заниматься такими вот, по мнению многих, мелочными и неблагодарными делами.

Я-то уже настроен на совсем иные дела, во мне просыпается воин, романтика войны и все такое. А тут разбирать новые Авгиевы конюшни. Но прошел первый эмоциональный порыв, полный негатива и отрицания, и я стал думать более рационально, может даже масштабами государства.

Пока не прибудет кто-то иной в это самое Особое Правление, мне предстояло понять, как выпутаться из истории с калмыками. Нынче их пробуют прижать к ногтю и ситуация столь накалена, что представители этого кочевого народа, той части, что сейчас кочуют вдоль Дона, уже угрожают уйти, пусть и в Китай, по кровавым стопам своих соплеменников, которые при Екатерине частью пошли в Поднебесную. К слову, из ста пятидесяти тысяч дошло меньше пятидесяти тысяч, и, дойдя, они в миг потеряли в Китае и те малые доли самоуправления, что даровала Россия [в РИ истории калмыки так и поступили, устроили демарш и пошли к Астрахани и дальше, нарушая ранее взятые обязательства, сильно подгадив этим донским казакам].

Но я не сильно расстраиваюсь. Во-первых, уже то, что я назначен главой — это плюс. Второе, уже вызваны Цветков и компания, которым я передам вопросы урегулирования отношений между империей и калмыками и выработки системы. Во-вторых мне нужно посмотреть и отредактировать сочинение по истории государства Российского, часть которого уже подготовлена Львом Цветковым. В-третьих, Цветков сделает все так, как и положено, или как я скажу.

Чтобы калмыки остались на Дону, нужно, как я думаю, всего чуть расширить полномочия их судебного органа Зарго, кроме того не пускать к ним Николая Ивановича Страхова, который, может и хороший литератор, писатель-сатирик, он даже какой-то там либерал-боец за отмену крепостничества, но в иной реальности начал доить калмыков, беря взятки, давая мзду другим, дописывая большее, чем есть количество кибиток, по которым калмыки платили налоги. Это уже происходит и я сменяю Страхова, о чем государя просили и атаман Орлов и Иловайский, да и сами калмыки.

Если все будет продолжаться в том же духе, то в итоге калмыки, как и в иной реальности, психанут и пойдут к Астрахани, где, впрочем оказалось не многим лучше. Мне видится проблема так: Зарго — судебный орган калмыков, в который пусть сами назначают судей, внутренние вопросы калмыков — их личное дело, они же обязаны выставлять воинов, ограничиваться для своих кочевий выделенной территорией, платить налоги Донскому войску. Как по мне, ничего нет не решаемого. Пусть Зарго будет своего рода Казачьим Кругом, ну а на Дону станет Большой Казачий Круг, где будут представители от калмыков. Не понимаю принципиальность того, что все члены Зарго утверждаются в Петербурге. Этот орган управления не особо влияет на общее положение дел. Тут я бы грамотно подвел Павла, что подобная ошибка могла быть в период правления женщин, но никак не сильного правителя-мужчины. И парадоксально, но такая, на вид, полная чушь, очень даже более аргументирована для императора, чем иные доводы.

А вот реставрировать власть хана я не стану даже предлагать. Есть такой товарищ Чучей Тундутов, который обещает кучу всего хорошего и ни капли плохого. При этом взятками, лестью и обманом стремится получить титул хана. Он уже, как мне кажется, подкупил Николая Страхова и тот щемит калмыков, требуя и для себя дополнительных поборов и признания хана, который лишний в современных реалиях. Нет, подобное еще больше оттолкнет калмыков. Пусть они получают статус, схожий с казаками, живут и не тужат, да России служат.

В целом, как объяснял мне Платов, кооперация с калмыками весьма полезна для казаков на Дону, где люди менее всего страдают расизмом. Даже демографический вопрос для верхушки казачества стоит очень даже остро. До сих пор на землях Донского Войска есть немалый перекос в сторону мужского населения. Так что молодые казаки побегут в припрыжку, а старики благословят и вполне пойдут на смешанные семьи и своего рода ассимиляцию этого осколка калмыцкого народа.

И пока все идет вполне благополучно. То есть тут тот случай, что лучше пустить все на самотек и красиво отчитаться перед властью, что все хорошо. Иначе, казаки теряют немало материальных возможностей. Ну и я теряю хорошие отношения с казачеством, которые могут принести очень много благ. Тем более, что я имею свои земли на границе с территорией Донского Войска. С соседями нужно дружить. Если еще соседи имеют земли на залежах угля и железных руд, так и вообще лобызаться нужно.

Так что, проведя в Надеждово только четыре дня, пусть и очень насыщенных, я отправился, вновь в сопровождении своей походной жены, в Черкасск. Ну а как еще мне Катьку называть, если мы с ней после свадьбы больше время проводим в дороге? Правда приноровились и так любить друг друга. Может и Камасутру стоило бы несколько уточнить, или даже раздел новый составить. Но время нет на это, так как нужно писать «Графа». Это будет бомба европейского масштаба! А после я начну еще и «Трех мушкетеров»… Так что имя Сперанского будет греметь и в Европе. Ну а чем громче оно звучит там, тем тверже я стою на ногах здесь, в нашем Богоспасаемом Отечестве.

По дороге от Надеждово в Черкасск я уже составил проект соглашения с калмыками, в котором были ссылки и обращения к договорам меду русским государством и этим народом, по недоразумению названым калмыками, хотя они ойраты, ну или джунгары. Выглядело все стройно и красиво, так, что придраться было сложно и даже несколько ограничивало возможности русского императора своевольничать.

Не то, что я так сильно радею за калмыков. Я во всем ищу выгоду и для себя и для Отчества. Вот с этой частью, в прошлом, великого народа, я очень даже могу кооперировать. Ну а про то, что казакам не выгоден уход калмыков, я уже говорил.

— Подписывать? — спросил меня атаман Василий Петрович Орлов, когда я представил ему проект документа «О положении народа калмыков-ойратов на землях Войска Донского».

— Сие ваше решение, Василий Петрович. А уже скоро приедет мой ученик и он сможет наладить отношения между вами и калмыками. Но я не вижу причин для пересудов, — я говорил не только донскому атаману, но и представителю от калмыков по имени Нурали.

— Не нади хана, нади жить мир, кочеть не страха, дружба казаки, — высказал свою позицию Нурали.

Не хотели калмыки иметь у себя хана, да и на Дону не так, чтобы и сильно много представителей этого кочевого народа. Что это за хан, если у него подданных сильно меньше ста тысяч? Калмыки хотели жить без страха, что у них отберут земли. Не редко случалось, что прежние кочевья жглись дворянством, чтобы калмыки откочевали подальше. А после эти земли занимались под пахоту. Уже сколько лет кочевья калмыков сокращались! Да я и сам думаю, что пора им заняться оседлым скотоводством. Всю шерсть куплю у них, если будет на продажу.

— Так и будет, — пообещал я, не особо будучи уверенным, что все срастется так, как надо.

А после, когда мы уже праздновали непонять что, наверное, составление проекта Положения, я понял, что калмыки нужны и мне самому. Еще больше прояснился момент, почему казаки держаться за них, не отпускают калмыков. Во-первых, далеко не все калмыки — это кочевники и есть у них и земледельцы, пусть все равно акцент на скотоводство. Во-вторых, они и есть те самые скотоводы, которые могут торговать шерстью, мясом. Даже в голодные годы, а такие на Дону бывали, можно обратится к калмыкам и закупить у них мясо.

А еще, обоим сторонам, что Войску Донскому, что калмыкам выгодно жить вместе потому, что калмыки платят по двадцать пять рублей с кибитки налогов. Казаки, если калмыки все же попадают в их юрисдикцию и законы Войска Донского распространяются на этот народ в равной степени, как и на казаков, получают немалые доходы в свой бюджет. А калмыки получают снижение этих самых налогов.

Не стоит исключать из внимания и тоску по былому. Калмыки помнят, что они некогда были вольным народом, у них на этом фетиш. Ну и нехай живут в заблуждениях, так же, как и казаки, пусть внутренне ощущают свободу. С казаками у них может получиться ощутить такие эмоции. А вот в любой губернии, да еще и в рамках процветающей коррупции, воли не прочувствовать.

— Присылай своего человек, торг будет, волов будет, мулов будет, все будет, — обещал мне Нурали, радостный от того, что я, как по его мнению, хороший человек и даже не стал сразу требовать денег.

На самом деле, я уже отписался Захару Ложкарю, чтобы тот прибыл, а лучше прислал кого, чтобы оценить возможность закупок у калмыков скотины. По самой первой траве Военторг уже погонит скот на Запад, своим ходом. Но пока, не так, чтобы в достатке скотины, тем более что все, что бьется на фермах, сразу вялится и переводится в состояние «сухого пайка».

А цены в Австрии, которые конечно же уже узнавались, выходят выше, чем даже гнать корову из Вологды. Союзнички уже начинают божить, так как вводят запреты на продажи скотины и сами выстраивают какие-то жалкие подобия Военторга, то есть определяют монополиста, исключительного поставщика, с которым нужно заключать сделки русскому командованию. Ну а этот монополист дерет деньги.

Вот потому и может оказаться важным покупка скота у калмыков, пусть и баранов, а лучше крупного рогатого. Тем более, что Нурали, за то, что я сразу же предоставил вполне приемлемое Положение, да еще и не стребовал за это взятку, готов сделать скидку. Вот такие взятки я беру, скидками, но тут подобное пока мало привлекает внимания.

Мало того, я сильно задумался над тем, чтобы осваивать в своем имении еще и текстильную отрасль. Если будет шерсть, то почему бы и нет? Как выглядят станки-самолеты, более продвинутые их версии, я знал. А тут есть такой бонус, как Иван Петрович, со своими усовершенствованиями всего, что только можно усовершенствовать. Я знаю, что Кулибин, на раз, походя, усовершенствует и то, что англичане годами выдумывали. Такой он человек, русский гений. Так что нужно подумать и, может быть, уще вплотную заняться и текстилем.

А то, что калмыки — кочевники и таким образом их кочевья выпадают из сельского хозяйства, так не соглашусь. Вернее, не совсем так. Нужно ориентировать представителей этого народа на то, чтобы они занялись прежде всего выращиванием овец и тогда все больше земель станут использоваться на постоянной основе, а кочевой образ жизни постепенно станет сходить на нет.

Ну и не стоит забывать силу просвещения. Калмыкская молодежь может учится в Главном народном училище, что существует на Дону, или даже в моей школе. А на выходе будет человек уже несколько иного склада ума и мировоззрения.

— Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется. Там сердце девичье забьется восторгом чувств — не для меня, — со слезами на хмельных глазах пели донские казаки, Нурали уже употребил свою дозу и спал [народный вариант песни, хотя считается, что мелодия (Н. П. Девитте) и похожие стихи (А. Молчанов) были написаны в 1838 году. Полный текст песни см. в Приложении].

Вот где та самая душа, что на разрыв рубахи, когда эмоции настолько фонтанируют, что без их выхода наружу никак нельзя, есть опасность сгореть. И вот тогда нужна женщина, с которой от всей свой славянской натуры… Или драка. Даже так русский человек, а казак — это, на мой взгляд, квинтэссенция всего русского, может решать проблему эмоционального перенасыщения. Дать в морду, а после вместе поплакать, выпить и… пойти искать кому набить морду, но уже вместе. И может это не правильно, нельзя драться, что это проступок… Но, как жить-то тогда, если душа кричит?

И сегодня, за день до моего отъезда пела душа. Не было с нами нынче атамана Орлова, Илловайского, даже Денисова не приглашали, потому как он… цитата от Платова: «Несколько зануда, учёностью передо мной кичится, а сам подомной ходил и ходить будет». Вот так вот!

— Ой на горе стоял казак. Он Богу молился. За свободу за народ тихо поклонился. Ойся — ты ойся… — кричал Платов, а я, вместе с еще с двумя есаулами, изображал лезгинку [На горе стоял казак. Казачья песня. Полный текст в Приложении].

И вот она — русская меланхолия, после которой может наступить время полнейших глупостей. А под меланхолию, лучше «Ворона» не придумать.

— Черный ворон, что ты вьешься, над моею головой! Ты добычи не добьешься, черный ворон, я — не твой… — обнявшись, вновь всхлипывая и даже рыдая, мы пели с Матвеем Ивановичем и были в этот момент до горьких слез счастливы.

В этот раз дело не дошло до «коня», приберег я эту песню на потом. Все-таки и без того уже прослыл «казачьим пиитом». Прямо, Розенбаум.

Так вот, продолжу про широкую русскую душу, которая, пусть и может подвигнуть дать другу в рожу, но все равно честнее честного, не умеет скрывать обиды. Ну а если любить, то всеми фибрами, всем сознанием, или вовсе отключая его. Дружить? Так жизнь за друга отдать. И теперь, всего-то шестью пьянками, украденными песнями и стихами из будущего еще и синяком, нынче украшающим правый глаз Платова, я добился настолько много, что никакие переговоры не справились бы лучше. Теперь я свой, а своих нельзя грабить, к ним не следует бегать на земли и воровать урожай. Нельзя и обманывать, не по-христиански же это.

Сперва Орлов, а теперь Платов, они готовы были многое мне подарить, или пообещать. А мне, ведь, не так, чтобы и многое нужно от них. Вернее, жертвы и большие уступки со стороны атаманов не нужны, а вот долгосрочное сотрудничество — да.

На следующий день, 16 февраля 1798 года, уже когда многое было решено, когда прибыл Лев Цветков и продолжил работу с калмыками, как и с казаками, я отправился домой. Благо от Черкасска до Надеждово было не более ста двадцати верст, а Дон еще не вскрылся, так что мог успеть доехать на санях.

Отправлялся я не один, со мной уходили две казачьи сотни, по словам Платова, они были лучшие из лучших. Может быть. На вид, мужчины казались серьезными бойцами, да и возраст такой «золотой», что я удивился, что мне подобных воинов выделили. Обычно казаки комплектовали свои полки по принципу половины новиков на половину стариков, чтобы одни учились у других. И то, что две сотни вот таких мужиков по лет тридцать и все, в кого не плюнь, не ниже урядника, мои…

— Спаси, Христос, Матвей Иванович, — искренне благодарил я Платова.

— Будет, Михаил, для тебя я готов много сделать. Добрый ты казак, Мишка, — отвечал Матвей Иванович Платов, провожавший меня.

Глава 2

Глава 2

Рим. Римская республика.

12 марта 1798 года (Интерлюдия)

— Это прекрасно, граждане, это прорыв! Быть республике во всей Европе! — выкрикивал дивизионный генерал и Командующий французскими войсками в Италии Луи Александр Бертье.

Подобное поведение генерала было в новинку для большинства приглашенных на прием, проходивший в одном из дворцов города, чьи легионы в древности сокрушали своей поступью любых врагов. Лишь некоторые присутствующие, прежде всего богачи города Рима, воспринимали французского командующего спокойно, без удивления. Для итальянца свойственен темперамент в общении, так что кричащий генерал, занявший Рим и всю Папскую область почти без единого выстрела — это нормально.

А вот для французских офицеров настроение генерала Бертье казалось признаком умопомешательства. Дело в том, что Луи Александр всегда был смурным, показательным служакой, который выполняет все предписания и требует не только дисциплины, но и порядка, во всем, в чем только возможно. Нет, он не проверяет правильность мундира солдат, даже редко смотрел, что едят военнослужащие. Ему важно было, чтобы все документы, приказы, предписания, нормы, все было правильно оформлено.

При этом в обычно хмуром генерале формализм необычайным образом сочетался с пониманием реального положения дел. Если из Франции не поступают мундиры, то он не станет требовать таковые у солдат, не накажет за то, что в форме воина Французской Революции будут присутствовать неуставные элементы. Из-за того, что солдат что-то прихватит у местного жителя, Бертье так же не особо расстроится и не станет принимать жесткие меры. Он поступит иначе и подгонит всю нормативную базу, чтобы не обвинили ни его, ни офицеров, ни солдат в несоответствии уставов. Каждое слово выверено, каждое действие генерала обкладывается очередным документом.

И вот теперь он смеется и кричит всякие заздравные слова, чаще вспоминая Францию, причем не так, чтобы часто упоминает революцию. Раньше никто не видел генерала Бертье даже немного хмельным. А нынче он требует танцев.

И вот он, радующийся генерал революционной Франции, не чванливый, он даже привечает возле себя торговцев мануфактурщиков. Сам в душе штабист, Луи Александр требовал от своих офицеров постоянной выдержки, системности в работе, исключительного профессионализма. Они не могли позволить себе даже толику слабости, хоть в чем. А тут два дня полного загула.

Однако, дивизионный генерал не изменился, он лишь дал небольшую слабину, а так же выплеснул напряжение, накопившееся за годы службы. Все-таки и он был человеком со своими переживаниями и чувствами. Но теперь за работу.

Танцы состоялись, после еще выпили вина и отдыхать, предстоит принимать сложные решения, когда без ясной головы не обойтись. Бертье лишь позволил себе еще раз немного возмутиться тем, что в Италию не пускают Наполеона Бонапарта, к которым Луи Александер смог хорошо сработаться, и удалился спать.

Рим ждал французов, как ждут их и в Неаполе. Власть Римского Папы была абсолютной, и он уничтожал всякое инакомыслие. При этом, в Риме, да и в ряде иных городов, очень даже симпатизировали французской революции. К слову, еще несколько лет назад в Риме могли кричать хвалебные оды австрийскому императору, показательно негативно высказываясь о Французской Республике, но теперь над императором Францем смеются. В то же время, в Риме, вдруг, стало необычайно много приверженцев республиканской формы управления государством.

Все дело в силе. Итальянцы увидели, что мощь Габсбургов дутая, что они проигрывают всего-то бывшим ремесленниками и крестьянам, но революционным. И теперь жители Рима, как и других городов Центральной Италии, задаются вопросом: если получилось у французов, почему не получится у нас? Создадим республику и будем жить в мире и согласии, справедливости и братстве.

А еще монархии, оказывается могут исчезнуть и далеко уже не факт, что Бог благоволит своим помазанникам. Рушилась целая система мировоззрения, то, что вчера было невозможным, сегодня реальность.

Директория требовала решительных действий. Тот факт, что заключено соглашение между русскими, австрийцами и англичанами, уже не был секретом. Да и при дворе Павла Петровича не так, чтобы и умели хранить тайны. Русский император даже бал давал по случаю формирования новой коалиции.

Задачи, которые стояли перед Бертье сперва казались амбиционными, но по мере поступления разведывательных данных, расчетов и составления плана действий, генерал понимал, что создать во всей Италии сеть союзных профранцузских республик ему вполне под силу. Ну а когда Рим встречал республиканские войска с цветами, и только лишь в нескольких местах было очаговое сопротивление войскам Бертье, генерал воодушевился и решил еще больше форсировать события.

— Вы наладили связь с революционным активом Неаполя? — спрашивал Луи Александер Бертье у своих подчиненных.

— Да, командующий. Они готовы выступать, оружие передали, — отвечали ему.

Побывав в Риме и поняв, насколько сильна сама идея создания Республик, Бертье решил при достижении целей, что поставила перед ним Директория, использовать не только собственных солдат, которых стремился сохранить для будущих славных побед над русскими, он понял, что бить Неаполитанское королевство можно в самое сердце и наносить удар самими же неаполитанцами.

Удар по королевству должен был быть превентивным. Неаполитанский король анонсировал войну. Он уже давно готовил армию к военным действиям с французами, а тут появился и повод и одновременно причина выступать — Рим занят, Папа Римский умер, вроде бы от сердечного приступа, но Фердинанд, как и его ветряная женушка, рассказывали, что главного священника католиков убили.

Луи Александер Бертье знал о планах Фердинанда, потому готовился бить по неаполитанской армии раньше, чем та сможет нанести сконцентрированный удар. Хотел было Бертье запросить еще и поддержку французского флота, чтобы осуществить десант в Неаполь, но русские действуют удивительно умело и даже нагло. Мало того, адмирал Ушаков подчинил себе небольшую, но все же боевую эскадру Мальтийского Ордена. И все шло к тому, что и Неаполь будет искать поддержку именно в Российской империи.

Мария Каролина даже просила русского адмирала, что бы тот поспособствовал и в Неаполь вернули Андрея Кирилловича Разумовского, не забыла австрийка пылкого своего любовника. Но пока Федор Федорович Ушаков маневрировал у берегов Неаполитанского королевства и облюбовывал побережье Сицилии, чтобы иметь там, с позволения короля Фердинанда, военно-морские базы для русского флота.

Именно этого и боялась Директория, чтобы не вышло так, что русские начнут наступление в Италии не только с севера-востока, с Тироля или же с Венеции. При существовании Неаполитанского королевства есть и большая вероятность, что русские войска смогут высадится в районе Тарента, Бриндизи, или севернее, и вместе с неаполитанскими войсками наступать на Рим.

После того, как англичане закрылись в Гибралтаре и только изредка выходят в западную часть Средиземного моря, именно русские могут сильно навредить Франции и создаваемым ею республикам. Но французский флот все равно сейчас сильнейший в регионе. И это даже не патриотическая оценка французского командования, это цифры линейных кораблей, фрегатов, бригов.

Так что, вперед, в Неаполь. И главное сражение с Фердинандом Неаполитанским должно состоятся вот-вот, на границе бывшей Папской области и владений короля Неаполя.

На удивление всех и французских офицеров и жителей Рима, уже на утро после приема, где Бертье чуть перебрал с вином, французская армия пришла в движение и стала выступать, показывая весьма приличные скорости и организованность. Через три дня французы уже пересекли границу между прежней Папской областью, а нынче Римской республикой, и Неаполитанским королевством. Хлипкие пограничные заслоны неаполитанцев были сметены походя.

— Доклад, офицер, — потребовал Бертье, стремительно входя в штабную палатку.

Накрапывал раздражающий холодный дождь и стояла такая влажность воздуха, такая сырость, казалось, что все вокруг промокло. Наступать. Только наступать, иначе, простояв недели две при такой погоде, можно сточить армию санитарными потерями.

— Генерал, Неаполитанская армия пришла в движение. Часть семидесятитысячного войска подошло к Гаэте и концентрируется там. Обозы неприятеля растянуты. Частью неприятель встал в Сарно. В порту Гаэты стоят только два линейных неаполитанских корабля и три фрегата. По численности противника прилагаю бумаги, — докладывал офицер.

— Кто у неаполитанцев осуществляет общее командование? — спросил генерал.

— Командует Джон Френсис Актон, но это пока не подойдет Карл Мак, — доложили генералу, который задал вопрос скорее всего самому себе, так как знал о Актоне и Маке.

Бертье встал и подошел к зеркалу, которое стояло в углу большого шатра. Генерал хотел славы, но еще больше он хотел решить задачу и не допустить того, чтобы французские революционные войска в предстоящей тяжелой войне подвергались ударам со всех сторон. Сейчас все так хорошо идет: швейцарские кантоны один за одним провозглашают республики и туда заходят французские войска. То сопротивление, которое еще кто-то оказывает, не влияет на ход событий. Уже скоро может сложится мощнейшая группировка европейских республик под главенством Франции.

От него, Бертье, так же ждут побед. Луи Александер вспомнил, как он еще не так давно был начальником штаба при генерале Бонапарте и как решительно действовал этот корсиканец. Такой момент, как сложился сейчас, он бы точно не упустил.

— У нас всего пятнадцать тысяч солдат? — не оборачиваясь спросил дивизионный генерал Бертье.

Штабной офицер привел точные цифры. Они оказались на шестьдесят солдат меньше, чем еще вчера. Пусть Италия и теплая страна, но февраль и тут не самый благоприятный для здоровья месяц. Вообще воевать нужно было бы по весне, но время поджимает. Тогда нужно воевать еще быстрее, чтобы иметь возможность размещать солдат в городах и в теплых помещениях.

— Срочно свяжитесь с адмиралом де Эгалье. Мне нужен весь его флот. В Гаэте. Фельдмаршал Мак достойный противник, а вот Актон, нет. Мы принудим его к быстрой сдаче и ослабим неаполитанцев. И посылайте вести всем тем, кто ждет справедливой республики. Революция идет в деспотичный Неаполь! — сказал генерал и принялся выстраивать план операции побатальонно.

Задача достаточно проста — быстрый марш к Гаэте, предложение о сдаче и, если трусливый любовник неаполитанской королевы, этот англичанин-авантюрист Актон, все же решит проявить стойкость, то французские войска пойдут на решительный штурм. Тем более, что блокада города и его массированная бомбардировка быстро вразумят Актона. А после следует перерезать коммуникации неаполитанским войскам.

— Гражданин командующий, — обратился штабной офицер, выводя Бертье из раздумий. — Есть еще обстоятельства. В армии неприятеля брожения. В день к нам перебегают более ста солдат и офицеров. Король Фердинанд приказал бороться с дезертирами жестко и наказывать еще и офицеров, чьи солдаты отказываются воевать [одна из причин поражений неаполитанской армии в РИ].

— Если русский флот нам не станет мешать, то уже скоро я буду обедать в Неаполе, — сказал Луи Александер Бертье, радуясь обстоятельствам.

Семидесяти тысячная армия Неаполитанского королевства вчера казалась сильным соперником, который потребует усиления французской группировки войск в Центральной Италии. Но сегодня Бертье уверился, что он и своим небольшим корпусом принесет победу Франции. И тогда, может так быть, именно к нему придет подкрепление из Марселя из числа того корпуса Бонапарта, что готовился покорять Египет.

*…………..*……………*

Вена

15 апреля 1798 года

В конце февраля массы русских войск двинулись в сторону Священной Римской империи. Давненько русские солдаты не топтали землю в этих краях. А топтали раньше? В Семилетнюю войну где-то тут прохаживались русские витязи, ну или на верст триста севернее. Не столь важно, где именно земля германская протоптана русскими солдатами, или сдобрена их кровью.

Нужно помнить о том, что уже как полвека русские, или же при помощи русских, решаются многие проблемы в Европе. А что русскому солдаты? Ему бы мир посмотреть. В Берлине, вот, бывали на экскурсии, когда город откупился миллионами талеров, чтобы только дикие варвары не стали грабить город. Дикие варвары тогда не стали грабить, а вот «цивилизационные» австрийцы, прискакав вслед, вынесли из Берлина все, что только успели за пару дней.

И вот зовет Европа русского человека вновь прикрыть своей «дикой» грудью «цивилизационную» австрийскую задницу. И прибывают русские и готовы это сделать, но есть небольшой нюанс. В этот раз некоторые из русских попробуют еще и подзаработать сколько-то денег, скорее всего, много.

— Все готово? — спросил я Ложкаря, когда мы прибыли в австрийский город Краков.

Именно так, этот маленький городок, пусть и с тысячелетней историей, нынче принадлежит Австрии. Тут проживает меньше десяти тысяч человек, тогда как, как триста лет назад было в десять раз больше краковян, или как еще называть жителей Кракова. Австрия и Пруссия захапали в ходе разделов Речи Посполитой богатейшие земли, где не разговаривают на немецком языке, это истинно славянские территории. Но при этом именно Россия уже называется агрессором и дикой страной, так как забрала себе белорусские земли и Литву. Ничего не ново под луной.

Правда, я не стал бы считать, что именно к русским у европейцев есть претензии именно к русскими или недружелюбие, нет. Это элементарная правда жизни и политики. Если кто-то становится слишком сильным, то чуть слабейшие всеми силами пытаются скинуть сильнейшего. Такая себе историческая игра в «Царь Горы». И представим себе, что кто-то стал столь сильным, что победить его или сложно, или невозможно. Будет ли справедливость и дружба в отношении этого сильнейшего? Искренне, нет. Притворно, да.

И нам предстояло полной грудью вдохнуть венского воздуха притворства. Даже в Кракове чиновники старались задобрить, помочь. А что для нас наиглавнейшее, что на границе нам никто не стал проверять и сейчас никто не требует пошлины. А в Краков вошло около семисот различных повозок, прежде всего фургонов.

— Не вижу ничего сложного, — отмечал Захар. — Все сладим, Михаил Михайлович, не робей, на Кавказе сперва было еще сложнее. А тут, хотя бы, в горах не стреляют и сильно экономим на охране. Так что все сладим и мильен заработаем.

В этом он весь. Для Ложкаря нет сложностей. Он смотрит на вещи просто. Нужно продать? Пойду и продам. Запустить рекламную компанию по покупкам товаров Военторга в Австрии? Сделаем. И ведь решения находит, а то, что кажется сложным, с чем многие даже не станут связываться, Ложкарь как-то быстро и просто справляется со сложностями.

Есть люди, которым удается не работать в бизнесе, а жить в нем, делать свое дело уютным, словно собственный дом. Одному нужно готовится к новому шагу, собирать информацию на рынке, а Ложкарь просто приходит и делает. И ведь, получается у плута.

Может быть, что я и ошибаюсь, но еще в прошлой жизни понял такую истину: только действуя можно чего-то добиваться. Он не спрашивает сколько их, он спрашивает, где они: вот по такому принципу работает и Захар Иванович Ложкарь. Видит цель и не обращает внимания на препятствие.

Поэтому Военторг будет не только заниматься поставками в армию, тем более, что на первых порах может и не получится перебить закупки у австрийцев. Я предложил, а Ложкарь взял на вооружение, идею под шумок прихода русских войск в Австрию продать по-больше товаров.

Узнав цены в Австрии мы быстро определили те товары, которые будут пользоваться спросом на просторах Священной Римской империи. После начались закупки, они и сейчас ведутся, так как не думали, что на время границы будут открыты. Ну а закупив все, где-нибудь поближе, может и в Одессе, мы на перепродаже весьма заработаем. Только нужно, чтобы наши товары шли вместе с воинским подразделением, а то и проверить могут.

Сейчас в Кракове мы с Захаром инспектировали склады, которые уже завтра начнут разгружаться и многонациональная империя Габсбургов узнает о новой русской продукции. Водка «Лихой казак», или виски «Суворовские» окажутся в лавках крупных городов, о чем уже есть договоренности, так как посылали людей в Австрию заранее. Торговать будет и каждый третий фургон Военторга. Своего рода получалась автолавка, или «коннолавка».

Так же в продажу в ограниченном количестве пойдут сухие пайки. Я бы хотел не столько сейчас продать сухпаев, как заполучить на них заказ в будущем. Кроме того, все ингредиенты для майонеза есть, как и те, кто сможет сделать «русский белый» соус. Будем продвигать и «русский красный» соус. Кетчупа наделали много, в банки стеклянные его залили.

Так что кому война, а нам еще и открытие австрийского рынка для товаров Военторга. Майонез, или кетчуп в нынешнем времени — это как попробовать оливки в первый раз. Вначале ужасно и невкусно, но чем больше их ешь, тем более пристращаешься. По крайней мере, у меня такая история с оливками, как и с каперсами, устрицами. Если люди распробуют наши соусы, то мы завалим ими Вену, Прагу, да хоть Зальцбург с Франкфуртом-на-Майне.

Кроме того, я уже давно имел вышивальный цех, где посадил женщин, которые пели песни и вышивали за денюжку по определенным рисункам. И теперь у Военторга есть продукция с символикой Российской империи. Это полотенца, маленькие флаги на деревянных палочках, деревянные шкатулки с резьбой в виде русского герба. Думаю на фоне суворовских побед такие вот сувениры разойдутся быстро.

И вот в чем существенный плюс нынешней ситуации, чтобы уже начинать серьезно зарабатывать — австрийцы пока пылинки сдувают с пребывающих русских полков. Русский солдат стал синонимом освободителя, его героизируют и всячески обихаживают. Власти не посмеют чинить хоть какие препятствия для торговли Военторга, пока не начнется военная операция. А после посмотрим, тем более, что мы будем сконцентрированы на новых задачах в Италии.

Если я участвую в этих исторических событиях, то не могу из них выйти в минусах. Это касается и людей и денег. По приблизительным подсчетам, есть вероятность выйти и на миллион рублей прибыли. Жаль, придется делиться с Куракиными. Выкупить бы у них доли Военторга, да не продадут, узреют, шельмы, какой это выгодный актив.

Теплый прием русских войск оправдывается нависшей над Священной Римской империей угрозой. Революционные французы уже били и в хвост и в гриву австрийцев и, как результат, — потеря Габсбургами Северной Италии. Поэтому все австрийцы ликуют, все радуются, что не придется своих сынов отправлять на убой в сражениях с республиканцами, что русские сыны сами лезут в пекло.

Французские силы уже расположились в подбрюшье Австрии. Они в Южном Тироле и в Венеции. До Вены, если по прямой, республиканцам не более двухсот верст. В иной реальности Наполеон стоял в ста верстах от столицы Австрии, но французы откатились по итогам Кампоформинского договору. В моем варианте, не случился этот договор. Австрийцам удалось оттянуть его заключение и добиться дипломатических успехов в иной плоскости, втянуть Россию в войну. Поэтому и французы стоят ближе к Австрии, чем в иной истории, которая уже была, но лишь сохранилась в моей голове и то лишь фрагментарно.

Сложная ситуация оставалась в отношении Османской империи. Если еще несколько месяцев назад османы почти что давали свое согласие войти в новую антифранцузскую коалицию, зная, что Франция готовит поход в Египет, то сейчас в Константинополе царит замешательство. За что им слишком гневаться на Францию? Для турок ситуация, когда русские воюют вдали от своих земель, весьма выгодна. Это позволяет османам готовиться к новым войнам с Российской империей.

С Англией у Османской империи также не должно было складываться удачно и дружелюбно, существовали серьезные противоречия между Блистательной Портой и Лондоном, связанные с ситуацией в Майсурском султанате, в Индии. К султану Селиму III обратился правитель Майсура Типу Султан. Он просит помощи в войне с англичанами. И пока сохранялась опасность египетской компании генерала Наполеона Бонапарта, турки всячески шли на соглашения с Англией, даже беспрепятственно пропускали русских и помогали Ушакову провизией. Но сейчас… В Османской империи больше причин встать теперь рядом с Францией, чем помогать ее соперникам.

Чтобы заполучить Османскую империю в союзники, австрийцы пошли на все уступки султану Селиму, даже выдали туркам предводителей греческого восстания, обманули и предали греков. Но записать Османскую империю в союзники австрийцам не удалось. Так что небольшие силы, императору Францу II приходилось держать и на границе с Османской империей, ослабляя тем самым свою группировку у Швейцарии и на Рейне.

И это только поверхностный анализ того, как обстоят дела во Второй антифранцузской коалиции. У меня не так, чтобы много данных, да и знаний, чтобы все разложить по полочкам и не оставить политикам и шанса на тайну, не хватает. Да и времени особо размышлять на подобные темы не было, все трудах, да заботах, аки пчела. А порой так хочется побыть трутнем.

В Кракове долго не задерживались, скоро, разделившись с Ложкарем, я отправился прямиком в Вену. Военторг все-таки — это дело Захара, пусть и при моей помощи. А вот свои обязанности я должен был исполнять не отвлекаясь.

Прежде всего, по прибытии, я должен был показаться русскому послу, чтобы не было какой недосказанности и не получилось, как в моей… пардон… крыловской басне про лебедя и щукой с раком.

— Какой язык вы предпочитаете в общении? Я, знаете ли более в последнее время немецкий использую, — после приветствий спрашивал меня полномочный посол Российской империи в Вене Андрей Кириллович Разумовский.

— Русский, если будет угодно, — сказал я, внутренне давя возмущение.

Русский посол с русским же служащим разговаривает на иностранном языке! Это не просто не порядок, это преступление, переворот в сознании и мировоззрении. Быть носителем языка — это показывать себя приверженцем к культуре той страны, на языке которой разговариваешь. В России с этим беда, все дворяне и не только они сплошь французский учат, но послы должны же быть еще более русскими, чем те люди, что живут в России. Иначе как же преследовать интересы своего Отечества? Да и как считать Россию своей Родиной, если не думаешь, как русский, не говоришь, как русский, да еще и в Бога не веруешь, как русский? А еще и спал с первой женой нынешнего императора… Хотя последнее только дает характеристику Андрею Разумовскому, как черту беспринципному.

Я утрировал, сгущал краски. Но этот деятель, к которому я не мог не заявиться, как только прибыл в Вену, бесил. Андрей Разумовский был… австрийцем. Да, русский посол в большей степени казался чужим, нерусским. А на меня еще и довлело послезнание. Я знал, что Андрей Кириллович будет всячески угождать австрийцам, мало того, даже примет католицизм. За такой поступок Анна Иоанновна шутом делала, да издевалась всячески над Голицыным. А тут, вроде бы и ничего особого не произойдет и Разумовский чуть ли не до конца своих дней будет в Вене жить да жизнь прожигать.

Ну и какой это русский посол? Австрийцы в будущем улицы будут называть его именем, он что-то там построит в Вене. А в России? Что он построил в иной реальности на Родине? Ни-че-го. Он просил или еще будет просить у Александра Павловича денег, так как потратился на австрийцев.

— Русский язык? — несколько даже с акцентом спросил Разумовский. — Может быть вы и правы, я давно не упражнялся в родном наречии.

— Я прибыл к вам, дабы не только засвидетельствовать свое почтение, но и согласовать действия. Моя задача состоит в том, чтобы помогать генерал-фельдмаршалу Александру Васильевичу Суворову решать политические вопросы, — сказал я и протянул послу бумагу, написанную канцлером Безбородко.

Разумовский читал документ с явным пренебрежением и с каждой строчкой раздражался. В сущности, если использовать те формулировки, что предлагаются в письме, то я могу начхать на мнение посла и выстраивать взаимоотношения с австрийской стороной по собственному усмотрению.

Да, идти на прием к императору Францу не стоит, это точно прерогатива русского полномочного посла. Но мне разрешается устраивать приемы при Суворове, конечно, использовать прессу, если венская газета позволит мне у них печататься. Так же я должен содействовать лучшему пониманию между союзниками и фельдмаршалом, всячески стараясь оградить Суворова от ненужной шелухи, дать «военному маэстро» сконцентрироваться на избиении французов.

— Что вы намерены делать? — спросил Разумовский.

Его тон звучал предельно невежливо, пренебрежительно.

— Я всенепременно обращусь к вам, господин посол, когда сочту нужным обсуждать свои действия. Со своей же стороны хотелось бы попросить не мешать мне. Нам всем нужно одно: содействие австрийцев русскому корпусу. У вас уже есть бумаги со списком того, что именно и в какие сроки австрийцы намерены поставить русской армии? — я не давал Андрею Кирилловичу опомниться и продолжал говорить. — Я намерен всячески следить за тем, чтобы первые поставки были сделаны уже сейчас, до прибытия фельдмаршала в Вену. И не затягивались.

— Да, как вы… Господин Сперанский, вам лучше уйти и подумать, что именно вы будете делать. Я не намерен в своем доме принимать столь ретивого служащего, который забыл о чинопочитании, — гневно говорил Разумовский.

Я не хотел усугублять конфликт, лишь спрашивал о том, что он, как посол, уже сделал для России. По всему видно, что ничего. А, нет, он дал грандиозный бал по случаю заключения союза России и Австрии и формирования Второй Антиреспубликанской коалиции. После что-то кому-то пожертвовал, скорее всего очередному музыкальному дарованию. Ну и по этому же поводу была закуплена очередная партия картин. Разумовский закупал живопись целыми стопками.

Я вышел из дома Разумовского в растерянности. С одной стороны, нельзя было с ним ссориться. Но с другой, — он не тот посол, который нужен России. Может быть, в иной реальности в том числе и недоработки посла Разумовского привели к тому, что не получилось с еще большей славой закончить поход Суворова. В новом варианте истории славы фельдмаршалу мы еще прибавим, иначе, зачем я вовсе в этом мире.

Глава 3

Неаполь

16 апреля 1798 года

— Сделайте же что-нибудь! Вы же мужчины! — истерика королевы Марии Каролины продолжалась.

— Ваше Величество, шесть сотен моих солдат смогут только обеспечить выход в порт и дальше в море. Российская империя готова предоставить вам убежище до того момента, как Неаполитанск… — говорил Фёдор Фёдорович Ушаков, но был перебит.

— Убежище? Я буду сидеть в вашей крепости и ждать Божией благодати? Лучше тогда остаться и гордо взойти на эшафот, как это сделала моя сестра французская королева Мария Антуанетта, — продолжала орать Мария Каролина.

— Как вам будет угодно, — сказал русский адмирал, поклонился и, не сделав даже должных по этикету шагов спиной вперёд, развернулся и направился к выходу.

— Стойте, сударь! Да стойте же, я вам говорю! — засуетилась королева.

Для Марии Каролины было шоком, что русский офицер оставляет ЕЁ в опасности. Не важно, для Марии Каролины не важно, что она уже как час капризничает, и её истерика в прямом смысле убивает русских солдат и матросов. И не только их, ещё остались в городе некоторые верные престолу части, которые хаотично обороняются, стремясь быть рядом с русскими организованными солдатами.

Сейчас королевский дворец, как и некоторые иные здания, конечно, порт, находятся под охраной русских военных и моряков. И рядом сражается лишь один неполный сводный полк неаполитанской гвардии, который сохранил преданность королю Фердинанду, но и всё, более никто. И в Неаполе стреляют, убивают русских, не желающих отдать многие богатства в руки республиканцев. В городе начались погромы и циничное мародёрство.

— Я уеду с вами. Всё погрузили на корабль? Мои вещи? Моих детей? — тон королевы резко изменился с истерического на деловой.

Всё-таки истеричность Марии Каролины — это было не проявление эмоциональности, а отработанная годами тактика управления мужчинами. И сложно было малограмотной неаполитанской королеве представить, что найдётся мужчина, который не поддастся на такие женские уловки. А ещё на которого не действуют женские чары Марии Каролины. Она-то всех русских сравнивала с личностью Андрея Кирилловича Разумовского, которого всё никак не может забыть.

— Ваше Величество, ожидаем только вас, — сказал Ушаков, вливая в свои слова максимум елея и приторности, на что только был способен.

Всё же придворное общение не для адмирала. Его стихия — морской бой. А его-то как раз и не случилось. Дело в том, что французы отчего-то прислали к Неаполю только три фрегата, наверняка самых скоростных, что были в наличие. И зачем, спрашивается, Ушаков занимался устроительством обороны Неаполя с моря? Зачем так долго согласовывал действия с неаполитанским флотом, которым нынче уже и командует? Чтобы французский флот не пришёл биться?

Фёдор Фёдорович теперь ещё и адмирал неаполитанского королевства. Такой чин ему даровал король Фердинанд, пока не сбежал в городок Кампо-Марино, что в пятидесяти верстах от Тарента, откуда монарх, взяв с русских офицеров слово спасти семью, отбыл в сторону Черногории.

Король направлялся в войска, но решил лично возглавить резервную армию, которая должна была второй волной войти на земли нынешней Римской республики. Но путь был отрезан. Просить помощи оказалось не у кого, кроме русских, корабли которых бороздили прибрежные вода Апеннинского сапога. Неделю оборонялась армия Фердинанда, пока не стало очень грустно от санитарных и военных потерь, а также усиливавшегося дезертирства. Ну, и продовольствия просто не хватало. Армия должна была получить всё необходимое у Неаполя. А после, когда пришёл ещё и отказ от австрийцев срочно идти в наступление на французов, чтобы им стало не до Неаполя, король бежал.

Ушакову удалось подчинить себе большинство кораблей неаполитанского флота, которого тоже, пусть и в меньшей степени, чем армию, коснулись республиканские бунты. Всё-таки во флоте Неаполя было немало англичан, мальтийцев, даже испанцев. И те французы, что также нанялись в неаполитанский флот, ненавидели Республику и рьяно давили эту «заразу» на своих кораблях.

Флот Неаполя был вполне себе внушительный, пусть и сильно уступал русскому. Построенный в основном по проектам знаменитого испанского кораблестроителя Ромеро де Ланда, он представлял собой силу. Жаль, что в основном эта сила была в статистике количества пушек и числа вымпелов. Неаполитанский флот казался грозным лишь до начала войны. Как только встал вопрос об участии в реальных боевых действиях, командование неаполитанским флотом проявило себя нерешительно. При том, что среднее командное звено рвалось в бой. Может, потому, что многие морские офицеры были боевыми и иностранцами.

Поэтому, добившись от короля Фердинанда согласия на подчинение флота, Фёдор Фёдорович получил сразу семь линейных кораблей, большая часть которых имела семьдесят четыре орудия, а также пять сорокапушечных фрегатов и пять корветов. Один фрегат сбежал к французам.

Предстояло ещё перетрусить команды, Фёдор Фёдорович хотел обязательно поставить на каждом из вымпелов русского офицера, он даже послал в Севастополь быстроходный бриг, чтобы прислали ему свободных офицеров, желательно владеющих итальянским языком. Такие были, Россия уже как лет тридцать ходила и в Неаполь, и в Венецию с Генуей.

Почему Фердинанд решил передать русскому адмиралу флот? Очень просто: личная безопасность и возможность отбыть в Австрию через Черногорию. Два линейных корабля русского флота провожали небольшой бриг бегущего короля.

Но флот — это ещё пример стойкости и мужества. В конце концов, как только Ушаков переподчинил себе неаполитанские корабли, на море дела стали идти сильно лучше, и три французских фрегата прогнали прочь. А вот армия…

В неаполитанской армии числилось семьдесят тысяч солдат, на деле оказалось, что цифра дутая. Там была история и с воровством средств, когда очень удобно красть деньги, предназначенные несуществующим солдатам. На бумаге были полки, дивизии, но они оказывались сильно недоукомплектованы, отчего также были большие проблемы. Австрийский генерал Мак, Карл Мак фон Лейберих, получивший чин неаполитанского фельдмаршала и принявший командование, сперва не понимал, почему у него в Сарно должно было стоять двадцать тысяч солдат и офицеров, на деле же было пятнадцать тысяч. Нашлись умники, которые объяснили подобное явление тем, что существует проблема с повальным дезертирством.

Нет, проблема была, бежали солдаты к французам. Делали это по разным мотивам, но чаще всего либо из-за республиканских революционных взглядов, либо по причине банальной трусости. Весть о том, что из неаполитанской армии уже сбежало более пяти тысяч воинов, всколыхнула общество. Всё Неаполитанское королевство было построено на столь хрупком материале, что стоило ветру ударить, и весь дом, всё государство, стало сыпаться. А тут не ветер, а комбинированный шторм из французов и республиканцев внутри государства.

Часть элит быстро фрахтовала корабли и убегала, причём не факт, что в Палермо, на Сицилию. Кто-то бежал в Австрию, рискуя попасться на глаза вышедшему в море венецианскому республиканскому флоту. Иные устремлялись в Испанию. У неаполитанской знати традиционно были хорошие связи в Испании.

[Далее описание ситуации в РИ, данное Горацио Нельсоном] Неаполитанские офицеры, непривычные к войне, приходили в состояние тревоги при виде заряженного ружья или вынутой из ножен шпаги. Многие из них, герои мирного времени, убегали, оказавшись вблизи противника.

И вместе с тем, фельдмаршал Мак дал бой под Сарно, а фаворит любвеобильной королевы Актон не сразу сдал позиции в городке Гаэта. Мак смог даже обрушить левый фланг республиканских войск, но не удержал победы, когда французы зашли фланговым манёвром в тыл неаполитанской армии, и в рядах итальянцев поднялась паника. Не будь её, при правильной оценке ситуации, Мак имел все возможности купировать прорыв французов и завершить разгром. А так… В Гаэте же неаполитанский флот, жалкая его часть, один линейный корабль «Минерва» и два фрегата, даже дали бой французскому флоту, но лишь для того, чтобы вырваться из бухты и отбыть в Неаполь.

— Я готова, господин адмирал, — сказала Мария Каролина и отправилась на выход.

Она была похожа на горделивую утку, идущую впереди и задающую темп всем своим семи детям-утятам. Правда, среди них были и взрослые утки, и холёные селезни, тоже дети королевы, но со своими семьями. Ещё одна дочь была замужем за австрийским эрцгерцогом и нынче пребывала в Вене. Другая взрослая дочка, Мария Луиза Амелия Тереза, шла со своим мужем герцогом Тосканы, оказавшимся в Неаполе в такие сложные времена. Также покорно за своей свекровью вышагивала жена наследника неаполитанского престола Мария Клементина. Особо гордо, чеканя шаг, в сопровождении мамок следовал за королевой её младший сын Альберто Лодовико Мария, четыре года отроду. Вся процессия проследовала к ожидающим их кораблям.

Как только вышла королевская фамилия, началось то, чего не очень любил Ушаков, но что посчитал в подобных обстоятельствах нужным — грабёж дворца и не только его. Снимались картины, складывались канделябры, дорогие часы — словом, всё, что обязательно заберут себе республиканцы, но что Фёдор Фёдорович рассчитывал отдать королю, как только вернёт ему престол. Например, можно было совершить обмен драгоценностей на неаполитанские корабли. И такие действия русский адмирал счёт вполне честными. В конце концов, ещё нужно обеспечивать безопасность Мальты, для чего мальтийского скромного флота просто не хватит.

На всех кораблях флота Неаполя уже были водружены Андреевские флаги, но был в городе один корабль, который ходил под другим флагом, британским. Держа данное слово, вице-адмирал Горацио Нельсон прислал фрегат, чтобы забрать английского посла при неаполитанском дворе Гамильтона. Также и другие англичане собирались отбыть на этом корабле. И было желающих так много, что требование Гамильтона забрать его коллекцию искусства капитан фрегата просто проигнорировал. Только личные вещи и на каждого пассажира не более двух коробок багажа.

Коллекция англичанина уплывала в Валетту, столицу Мальты, как и многое другое богатство. Хотя более всего Фёдор Фёдорович Ушаков стремился забрать пороховой запас, боеприпасы, оружие, даже обмундирование неаполитанских солдат и офицеров.

— Я требу… прошу вас, адмирал, отвезите меня в Палермо, а после поспособствуйте моему мужу туда же отбыть, — сказала королева Мария Каролина, когда взобралась на палубу русского линейного корабля «Мария Магдалина».

От «Марий» вокруг могла закружится голова. Даже у сыновей королевы третьим или четвёртым именем была «Мария».

— Евстафий Павлович, а что? Доставим королеву в Палермо? Так просит, даже умоляет. — ухмыляясь, на русском языке спросил адмирал у русского капитана корабля этнического грека Стаматиотуса Сарандинаки.

— Если угодно будат, то дайтем и до Палермо, дабы французам отдать, — отвечал капитан «Марии Магдалины», поддерживая шутку адмирала.

Мария Каролина, конечно же, не понимала русский язык. Нет, она даже знала некоторые слова, которым её в постели научил бывший некогда русским послом в Неаполе Андрей Кириллович Разумовский, но эти слова она произнести никак не могла. Однако женщина почувствовала, что над ней пытаются насмехаться, и потому потребовала, чтобы офицеры немедленно перевели всё ими сказанное.

Лицо Марии Каролины побагровело. Она была уверена, что всё ещё королева государства, которое лишь частью захвачено врагом, и то временно. А тут… Пришли сведения, что Палермо подвергся бомбардировке и штурму. Город пал, и там сейчас французский флот обустраивает военно-морскую базу. Был вариант отправиться в Мессину, там французов точно не должно было быть, так как пролив между материком и Сицилией контролировался русским флотом. Однако, если французы уже высадились в Палермо, то логичнее предположить, что они быстро приберут к рукам и иные города острова.

Ушаков так не думал и всерьёз рассчитывал укрепить Мессину, город на острове Сицилия, но всего в чуть более четырёх верстах от материка. Достаточно выставить пушки в самом городе и некоторых иных местах, выкопать ров и дать Мессине пару тысяч защитников с поддержкой корабельной артиллерии, и можно стоять, имея свой плацдарм на Сицилии. Там ещё и местность сложная для штурма, так что французам пришлось бы сильно напрячься для захвата Мессины. А им скоро будет не до Сицилии. Ушаков неплохо знал Суворова и понимал, что француз ещё прочувствует гений русского полководца.

— Отправляйтесь на Мальту, адмирал! — понурив голову, говорила Мария Каролина. — Я бы хотела в Австрию, но французы… В Испанию — так нужно вначале создать политическую почву для этого, да и при испанском дворе много почитателей Франции и даже Республики.

— Ваше Величество, вы не беспокойтесь. Если пожелаете, то я отправлю письмо моему императору, и вы сможете совершить долгий и небезынтересный вояж через русские строящиеся черноморские города в Санкт-Петербург. Между тем, в Одессе вы можете встретиться со своим супругом, если он не будет сильно озадачен работой при дворе императора Франца, — подбадривал Ушаков королеву без королевства.

Адмиралу было искренне жаль и её, заблудшую многогрешную душу, и детишек, растерявшихся и страшащихся будущего. Потому хотел что-то доброе сделать для этих людей. Но долг превыше. Поэтому королевская чета, без самого короля и королевства, подождёт в Валлетте, на Мальте. Уж прокормить сирых княжат найдётся чем.

Как только русский флот, пополнившийся ещё и неаполитанскими кораблями, как и усиленный оставшимися верными долгу военными частями армии, ушёл из Неаполя, республиканцы поспешили провозгласить Республику. Многие считали, что таким образом не только будет совершено то, чего хотели многие неаполитанцы, но и французы не станут грабить тех, кто с ними заодно, за Республику. Частью создатели Неаполитанской Республики были правы, французы не так чтобы сильно грабили тех, кто остался. Но вот дома беженцев они выгребли подчистую, сокрушаясь, что самые богатые дома в Неаполе были обчищены кем-то другим, наверное, русскими. А скажут же, что это они, французы, сделали.

*…………….*…………..*

Вена

18 апреля 1798 года

Вена встречала русских солдат. Чистые, важные русские воины, оправившись в предместьях столицы Австрии, шагали по мостовым города. Офицеры знатно накрутили солдат, и те боялись даже проявить эмоцию: помахать кому рукой или принять от какой женщины булку.

А вот офицеры сияли, как начищенные пятаки. Те, что помоложе — поручики, прапорщики или корнеты — улыбались каждой встреченной девушке, которые были чуть более раскованы, чем в России, и также позволяли себе мимолётный флирт с русскими красавчиками. Оказывается, что не все русские выглядят, как варвары с длинными бородами, а вполне себе ничего такие. Если получалось перекинуться фразой, то большинство русских офицеров всегда отвечали на французском языке, а некоторые даже на немецком. Чем рушили шаблоны про необразованных русских, и что единственного цивилизованного представителя общества Российской империи они отправили в Вену послом.

Но были среди проходящих по мостовым Вены и бородачи. Хотелось бы мне сказать, что хмурые, но нет, казаки шли весело, более расковано, чем солдаты. На улицах Вены уже звучали песни «Не для меня» или «Ойся, ты ойся». А ещё скабрезные частушки, от которых любая дева должна была залиться краской, а тут, из-за языкового барьера, барышни только улыбались, чем ещё больше веселили казаков. Меж тем, есаулы и урядники пробовали урезонить своих молодцов, но то и дело начинали смеяться сами и махали на всё рукой. Никто же не безобразничает, а казаку жизнь всегда мила, а на войну он идёт весело.

Мой усиленный полк по Вене не прохаживался. Причин тому несколько. Во-первых, непонятна моя подчинённость. Так-то я приписан к дивизии Петра Ивановича Багратиона, но он меня не ставил на довольствие, да и когда я попытался представиться по прибытию, только что получивший чин генерал-майора, а вместе с тем и дивизию в подчинение, отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Кроме того, как мне стало известно, замечу, не по прямым сведениям, а через слухи, какие-то кадровые изменения меня ещё ждут.

Было несколько обидно, и я чуть не поддался порыву и не усложнил себе жизнь вызовом на дуэль генерала и фактического своего командира, но Бог миловал и дал сил сдержаться. Частью я понимаю Петра Ивановича, с которым уже имел удовольствие познакомится, когда готовил интригу по вступлению России в войну с Ираном. Багратион пребывал в том же звании, что и я. Вот только я-то получил чин лишь благодаря Табели о рангах, а князь выслужил кровью и потом, невзирая на его молодость, уже заслуженно. Кроме того, мой полк, его комплектование не поддавалось понятиям воинского Устава и заставляло думать обо мне, как о дилетанте, если и не того хуже.

Вот и выходило, что Багратион приказал мне держаться подальше со своим полком, потом подумал и затребовал все карронады, которые были установлены на фургоны и являлись, по сути, моей личной собственностью.

— Не могу, Ваше Сиятельство, сие мои личные пушки, и я должен проверить их на способность бить неприятеля. Но вам, коли пожелаете, на вашу дивизию я пришлю опосля кампании пару пушек, — отвечал я, стараясь быть угодливым.

— Вам приказывает ваш командир! — вскрикнул Петр Иванович тогда и резко встал со стула.

— И я выполню задачу. Но вам лучше было бы поговорить с генерал-фельдмаршалом Суворовым насчёт того, как мною распоряжаться, — сказал я и понял, что нынче никакая угодливость в голосе не поможет мне снискать удовлетворение у Багратиона.

В понимании князя, я оказывался таким вот «блатным», которого послали, чтобы он, словно пиявка, присосался к чужой славе и заполучил себе выгоды. Боюсь, если я действительно не отличусь в походе, то подобное мнение будет превалировать над остальными, стоит только участникам сражений оказаться в петербургском обществе.

Но тогда, в разговоре с Багратионом, мне оставалось лишь сделать хорошую мину при плохой игре. Только бы не потерять рассудок в поисках подвига, который мог бы переубедить генералов в том, что я нечестно строю карьеру. Почти что каждый из них не преминул бы воспользоваться случаем и с помощью будь чего или кого, но продвинуться по социальной лестнице вверх. Тот же Багратион, не отличись он в Персидском походе Суворова, так и не получил бы генерал-майора, причём почти сразу после чина полковника, а ходил бы в подполковниках и в лучшем случае командовал бы полком егерей. Это Александр Васильевич выхлопотал чин для русского грузина.

Ах, да, рота лучших егерей Багратиона. Эти ребята, по личной просьбе Александра Васильевича Суворова, перекочевали ко мне. Потомок грузинских царей не мог не кусать по этому поводу локти, бойцы в той роте, действительно, опытные и сильные.

А после, на следующий день, состоялся Военный Совет, который собирал генерал-лейтенант, командующий вторым русским корпусом, Александр Михайлович Римский-Корсаков. Приглашали всех генералов. Таковых не так чтобы много было в армии, а некоторые не прибыли ещё, так что на Совете присутствовали и полковники. Все были, но меня не пригласили. Вышел казус, когда мой друг, а после такого количества выпитого он мне вообще названый брат, Матвей Платов, сказал:

— Господа, как же не приличествует генерал-майору Сперанскому опаздывать. Что ж, я ему сделаю внушение, а на сим, коли у нас нет всех генералов за столом, я откланяюсь.

И просто взял да вышел из дома, где проводилось совещание. Такой он, наказной атаман Платов, дружбу ценит или понял, что подобным поступком сможет ещё больше выгоды заполучить. И был бы Суворов во главе стола на Военном Совете, так Матвей Иванович не стал бы уходить, авторитет фельдмаршала незыблем.

Насколько я узнал позже, во время этого Совета Римский-Корсаков выяснял всю подноготную, с которой я прибыл в Австрию. Я был обозван «маркитантом». Этого полковника я запомню, и Военторг с его гренадёрским полком отношений иметь не будет. Пусть торгуют… А не с кем будет торговать, всех итальянских маркитантов отгонять станем.

Через полтора часа после начала собрания за мной прислали вестового, и я отправился на Совет, чтобы постараться убедить генералов, что не собираюсь получать чины или награды за просто так.

— Господин Сперанский, поведайте нам, какую роль вы должны сыграть в кампании в Италии! — сказал Римский-Корсаков.

Каждое слово было наполнено ядом. В этом времени выражение «какую роль» имеет несколько иной подтекст, намекая на то, что я некий актёр, то есть точно не военный, а штафирка.

— Позвольте, господин генерал-лейтенант, но это я буду спрашивать у своего подчинённого! — жестко сказал…

А кто это? Беннигсен Леонтий Леонтьевич? Вот же, как интересно. У меня-то к этому персонажу сугубо негативное отношение и без тесного общения. Это он был карающей дланью, чья жесткость и принципиальность идти до конца погубили Павла Петровича в иной реальности. И такой человек мне не нравился по определению. А он вошёл из-за меня в клинч с Римским-Корсаковым.

Или не из-за меня? В иной реальности Беннигсен ушёл в отставку после того, как участвовал во взятии Дербента. В моём мире Леонтий Леонтьевич не участвовал в Персидской кампании, не знаю почему. Но он и не успел уйти в отставку, потому был назначен в русскую Итальянскую армию. В чинах Беннигсен был равен Римскому-Корсакову, но общее командование, в отсутствии Суворова, определено было дать именно генерал-лейтенанту Римскому-Корсакову, как имеющему немалый опыт войны с французами в рядах австрийцев. А Беннигсен получался таким вот номинальным командующим корпусом, в котором неизменно будет находиться командующий Суворов. Так что отличиться у него шансов мало, всё равно слава перекочует к фельдмаршалу. Вот и мог Леонтий Леонтьевич «точить зуб» на своего коллегу генерал-лейтенанта Римского-Корсакова.

— Расскажите, господин генерал-майор, о том, какие на вас возложены обязанности, и что вы собираетесь делать в связи с этим далее! — сказал Беннигсен, назвав, то есть признавая, генерал-майором.

— Господа, я понимаю ваши чувства и негодование, почему действительный статский советник получает чин генерал-майора, даже не полковника, а именно что генерал-майора. При том, я не проходил суровую школу войны. Понимаю, но всё же не позволю обсуждать моё имя в пренебрежительном тоне, — я осмотрел всех присутствующих, но старался, чтобы во взгляде не было вызова или избытка честолюбия.

Я говорил ещё долго, упирая на то, что своей задачей вижу помощь Александру Васильевичу в решении вопросов, связанных с местными элитами в Северной Италии, может, и не только на северной части Апеннинского полуострова, это уже как будет развиваться военная кампания. Кроме того, я пообещал содействовать улучшению австрийских поставок продовольствия. Точнее, что постараюсь добиться их скорейшего начала.

Пока австрийцы не сильно радовали в деле снабжения русской армии. Если следовать соглашению, заключённому на высшем уровне, единственное для них — это поставки фуража и провизии. Русские солдаты питались почти что своими продуктами, которые привезли ещё из России. И эти запасы были конечны, причём уже скоро. Покупать что-либо у Военторга пока никто не стремился, да и Ложкарь выжидал. Австрийцы же всё норовят то выпить с русскими офицерами, то слукавить и рассказать, как они рады видеть здесь русские штыки. А вот накормить русского солдата не додумались. Вот только одним показным дружелюбием сыт не будешь.

— Поведайте нам, что это за отряд у вас такой! — потребовал Багратион, когда я уже закончил свою речь.

— По документам он называется «Мобильный полк». Я рассчитываю осуществлять им рейды по тылам противника или же выводить неприятеля на засады, — сказал я и, глядя на Петра Ивановича Багратиона, добавил. — В нём не может быть более шести сотен солдат.

— Мобильный? Это из латыни? — поинтересовался Беннигсен. — Но зачем такое подразделение, если есть казаки?

Мои слова про «шесть сотен солдат» канули в Лету, между тем, для меня это было важным. Дело в том, что почему-то нынешнее командование русскими войсками посчитало, что мой полк — это своего рода отстойник, куда можно спихивать всё, что не находит применения в других воинских частях. И тут, кстати, мой дружбан Платов недалеко ушёл от остальных. Ко мне приписали полторы тысячи калмыков. Да, тех самых, вопрос которых я решал в середине зимы.

Кочевники, в своей основе вооружённые луками и саблями, считались ненужным в современной армии пережитком. Ни в одной тактике такой род войск не фигурирует. Преследование неприятеля? Можно, но считается, что современный неприятель со штыком и ружьём, даже при малой доли организованности, такую конницу может остановить. Хотя казаков не останавливает. Или же у станичников больше огнестрела? Можно же использовать калмыков в разведывательной деятельности, но опять же языковой барьер, и слабоваты они со своими луками. По сути, никто не хочет связываться с ними, так как считаются непредсказуемыми. Ну, как ты объяснишь калмыку, что ему нельзя брать трофей? Или того хуже, будет вести себя на землях «цивилизованной Европы», как захватчик и насильник.

А мне сплавлять их, стало быть, можно. Мало того, так ещё хотят, чтобы я и кормил эту ораву. Но, нет, с кормёжкой обязательно нужно решать. Да и не думаю я, что калмыки шли на войну без своих больших обозов.

— Их предводитель Нурали сам изъявил желание служить с вами. Вы с ним должны быть знакомы. И свидетелем тому был наказной атаман, — сказал Багратион, поглядывая на Платова.

А вот тут ничего не попишешь. И вновь присутствует логика. Раз мой отряд мобильный, то коннице в нём самое место. Хотя об этом наверняка думали меньше всего, когда отправляли ко мне калмыков. Платов привёл десять казачьих полков, и, наряду с кирасирским и гусарскими полками, конницы более чем предостаточно. Хватит и на разведку, и на рейды в тылу врага, чем, собственно, могут заниматься гусары с казаками. Плюсуем сюда языковой барьер, разность менталитетов и брезгливость со сторон многих офицеров к калмыкам. И получаем, что этот чемодан без ручки отправляется в мой багаж.

После того, как командование услышало мои доводы, увидело меня, избавилось от калмыков, собрание очень быстро закончилось. Лишь только офицеры поделились своими восторженными впечатлениями о том, как их встречали на улицах Вены. Даже таким образованным и опытным людям, как собравшееся командование, застилало разум честолюбие и гордыня, вызванные лестью и лукавым обхождением. Я сказал «образованным»? Прости, наказной атаман, но ты исключение.

Меня приглашали на обед, но я вежливо отказался. Они считают меня балластом? Придётся доказывать, что я таковым не являюсь. И поэтому я спешил в лагерь австрийских войск, которые расположились по дороге к Праге. Именно там сейчас должен находиться барон Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас. Этот фельдмаршал-лейтенант был назначен куратором поставок продовольствия и фуража в русскую армию. Между тем, его забыли освободить от должности командующего очередной формирующейся австрийской армии, которая должна вот-вот отправиться на Рейн. Или забыли назначить другого куратора.

Есть такие люди, которые считают, что головотяпство — это исключительная черта русского человека. Мол, немец — педант, тщательно и скрупулёзно выполняющий всё, что ему не поручи. Я подобные суждения слышал, причём и в прошлой жизни, и в новой. Однако, это заблуждение. И будь иначе, немцы бы уже давно объединились и подчинили всё и всех вокруг.

Вот и сейчас выходило так, что фон Мелас саботировал свои обязательства перед русскими и занимался тем, что либо принесёт ему славу, либо заставит уйти в отставку. Фельдмаршал-лейтенант был настроен вернуть честь и достоинство австрийским войскам, недавно утраченные после поражений от революционной Франции. Военачальник слил свои обязанности по согласованию продовольствия русскому корпусу кому-то пониже, тот ещё ниже. И теперь люди, которые должны заниматься поставками в русскую армию, не имеют достаточной компетенции и полномочий, чтобы осуществлять свою деятельность.

Генерал меня не сразу принял, промурыжил до вечера. Складывалось такое ощущение, перерастающее в чёткое убеждение, что фон Мелас просто хотел от меня избавиться. Наверное, здравомыслящий человек поспешил бы убраться из военного лагеря хотя бы с сумерками. Здесь гостиниц нет, а дороги рядом почти с любым военным лагерем — лотерея, в которой могут разыграть и жизнь зазевавшегося человека. И пусть меня сопровождает десяток Северина Цалко, рисковать не стоило бы.

Дезертирство — порой достаточно чувственная проблема почти любой армии. Группа дезертиров — это потенциальная разбойничья ватага, готовая на серьёзные преступления, так как они уже преступили черту. Их могут отлавливать, чем в австрийской армии занимаются хорватские гайдуки и венгерские гусары, а могут и не отловить.

Но я был настойчив, и на четвёртый мой запрос о встрече барон фон Мелас, наконец, откликнулся.

— Вы, генерал-майор, настойчивы, — после быстрого и скомканного приветствия австрийский командующий решил, что может на меня давить. — С чего вы вообще решили, что можете отвлекать меня от важных дел?

Я предполагал, что встреча будет в подобном тоне, и, вспомнив один исторический анекдот, подготовился. Речь идёт о том, что Суворов и иной реальности, а может быть то же самое произойдёт и сейчас, демонстрировал чистые листы бумаги, на которых внизу была подпись императора Павла Петровича. У меня таких листов с оригинальной подписью государя не было, но блефовать, так блефовать.

— Господин фельдмаршал-лейтенант, — дурацкие звания всё-таки в австрийской армии. — Обратите своё почтеннейшее внимание на эти листы бумаги. Открою вам небольшую тайну: император через канцлера поручил мне собирать сведения и докладывать о взаимодействии с союзниками. Вы наверняка слышали о том, какое большое значение для русского императора имеет армия. Между тем, он не хотел воевать, и это англичане и ваш посол уговаривали моего императора. И что же я покажу вот в этой вот бумаге русскому командованию? Может быть, и вовсе не идти в Италию? Напишу предписание от имени императора. Он дал мне такие полномочия, если Австрия не будет соблюдать договор.

— Не много ли на себя берёте? — сказал фон Мелас, но его слова не звучали угрозой.

Скорее, в тональности сказанного слышались нотки неуверенности, растерянности. С одной стороны, не вязалось то, что какой-то генерал-майор может быть так близок к императору и даже не исполнять, а позволять себе интерпретировать слова государя. Настолько блефовать, как это делал я, может либо сумасшедший, либо… заигравшийся попаданец. А вот человек эпохи, да ещё и дворянин в рамках сословной системы? Нет, только сумасшедший или попаданец.

Впрочем, разве же я во многом соврал? Канцлер Безбородко действительно просил меня замечать и докладывать обо всём, что я сочту нужным во время Итальянского похода. А то, что русский император может разозлиться из-за недостаточной или несвоевременной помощи союзников, факт. Я встречал в Австрии мнение о сумасшествии русского императора. Так что ждать от русского монарха можно чего угодно, даже того, что император начнёт раздавать чистые листы со своей подписью.

— Вам достаточно было обождать приезда командующего Суворова. Именно перед ним я должен вести отчётность. Но вы правы: гостеприимство должно быть сытым, — сказал фон Мелас и просиял от удовольствия, что так красиво вышел из ситуации.

Как же! И меня мокнул в пахучее вещество, мол, не того полёта птица я, чтобы со мной сделки заключать. А ещё отличное оправдание — прикрываться необходимостью присутствия командующего. Но я, как ниндзя: унижайся, проси, делай, что угодно, но добейся цели. Нет, всё же я не ниндзя, унижаться не хочу, а чуточку поиграть на чувствах людей попробую.

— Прошу простить меня, Ваше Сиятельство, но вы, как достойнейший полководец, должны понять, как важно, чтобы у солдата и офицера было всего достаточно, дабы достойно воевать, — я льстил генералу и делал это осознанно.

— Да, да, несомненно, — говорил австриец с видом познавшего истину старика.

— Прошу вас, Ваше Сиятельство, ознакомьтесь с нормами солдатского и офицерского довольствия в русской армии, — сказал я, протягивая небольшую стопку исписанных бумаг. — Я убеждён, что такой командующий, как вы, способен лишь одним своим словом изыскать и доставить русской армии всё необходимое. Насколько я понимаю, деньги на подобное уже от англичан пришли.

Вот так его! Теперь, если продолжатся задержки, а они всё равно продолжатся, дай Бог, меньше прежнего, то фон Мелас будет считать себя вором. Не сохранившим национальное серебро верноподданным, а укравшим деньги у англичан. А ещё я действовал по древнему принципу: проси больше, чтобы получить необходимое. Довольствие в русской армии было слегка завышено. Все знали в Европе, что русский император лично прописывает новые нормы и правила, даже мясо вводится в рацион солдата. Однако, насколько эти нормы велики, не знают пока даже в русской армии. Одно дело ввести нормы, другое — следовать им. И пока лишь некоторые воинские части пробуют кормить солдат по-новому.

Пусть австрийцы напрягаются. Пока русская армия не выиграет в определяющих исход кампании сражениях, австрияки будут на цыпочках бегать вокруг Суворова и всей русской армии. И этим нужно пользоваться прямо сейчас, иначе после не поможет даже угроза гнева русского императора.

Ну, а я надеюсь, что не зря съездил к фон Меласу. По крайней мере, обратно в Вену со мной ехали два полковника с какими-то поручениям от фельдмаршала-лейтенанта. Это были явно интенданты, и у них были мои бумаги с нормами довольствия.

Глава 4

Вена

21 апреля 1798 года

Лава всадников растекалась по полю, казалось, что это неуправляемый хаос, хаотичная масса странно одетых мужиков на конях, выглядящих, словно прибыли из прошлого, минуя лет так двести. Некоторые всадники были даже в кольчугах, иные надели то, что я своим дилетантским взглядом определил, как тигиляи.

Однако, то, что я видел, не было дезорганизованной массой конницы, как могло бы показаться на первый взгляд. Удивительным, для меня не до конца постижимым образом более чем тысяча конных калмыков резко меняла направление, перестраиваясь то в построение в виде полумесяца, то выравниваясь в линию, то становясь клином. Это выглядело, как шоу или батальная сцена из исторического блокбастера, которую снимали пару месяцев, а после ещё и дорисовывали на компьютере.

Ох, и недооценил же я этих воинов! Грело душу только то, что не только я такой вот профан. Даже Багратион, который уже считается подающим большие надежды генералом, и тот не нашёл, как применить ту силу, которую из себя представляют калмыки.

— Что скажешь, Матвей? — спросил я наказного атамана Платова, которого пригласил на этот вот «смотр» доставшегося мне воинского актива.

Казак не сразу ответил. Было видно, что он ревностно относился к тому, что предстало перед ним, сравнивал. Через некоторую паузу Матвей Иванович, разгладив усы, ответил:

— Мои так тоже умеют. Так-то. Аль ты решил обидеть меня? Добрые это воины, но и мои так могут!

Было видно, что чувства казака были задеты, значит показательное выступление калмыков впечатлило наказного атамана донских казаков. Жаль, что именно сейчас у меня не получится более подробно расспросить Платова о таких вот построениях и тактике ведения боя. На эмоциях он вряд ли расскажет дельно. Но я сделаю это позже, обязательно.

Хотя многое понятно мне и сейчас. Не то что я специалист по тактике и вооружению джунгар или иных степных народов, напротив, считал ошибочно, что они лишь лучники. Между тем, смею надеяться, я уже несколько вижу вероятное поле боя, могу представить логику развития сражения. Но калмыки…

Во-первых, лучники у них были, да, но их доля была небольшая и как вспомогательное войско. В полуторатысячном отряде донских степняков оказалось только три сотни лучников. И, несмотря на то, что стрелки из луков — это вспомогательный род войск, все из них сплошь знатные калмыки, владеющие двумя, а то и тремя кибитками. Это небедные воины, потому что лук — это оружие более дорогое, к примеру, чем штуцер, если только это не винтовка из золота. Композитный лук мог позволить себе только небедный калмык, и то, как я уже знал, зачастую приобрести подобное оружие помогает всё общество, чтобы сохранять в войсках долю стрелков.

Ещё, что касается лучников, то я был весьма озадачен и приободрён тем, что триста метров — это убойная дистанция для лучника с композитным луком, пусть и при стрельбе навесом. К слову, даже современные штуцерники, которых, как правило, не так чтобы и много в войсках, ну, если только не в аналогах егерей, стараются стрелять не дальше чем на двести метров. Более дальние дистанции — это либо авантюра, либо единичные профессионалы, которых нужно специально готовить, ещё реже — самородки. Я знал, как учить снайпера, азы профессии некогда освоил, что-то пригождается и в этом времени. И не думаю, что в этом мире уже есть методички для таких стрелков. Значит, есть шанс удивить противника, следовательно, победить. Поэтому логично, что есть возможность пускать стрелы по неприятелю с расстояния, на котором сами калмыки будут если не в полной безопасности, то явно в лучших условиях боя.

Во-вторых, вооружение калмыков — это отнюдь не сабелька кавалерийская, которая, впрочем, также в наличии. Пика или копьё с тонким и длинным наконечником — вот основа боевой мощи отряда калмыков. Именно так, боевой мощи. Не видел я, как действует конница врага, те же польские уланы, которые уже должны были поступить на службу к французам, но уверен, что калмыки могут с ними сражаться и побеждать [в РИ в 1812 году и в Заграничных походах стычки с кавалерией французов заканчивались чаще победой калмыков и башкир, хотя говорить о полном их доминировании не стоит].

В-третьих, они идеальны для тех задач, которые я ставлю перед своим отрядом. Мне продемонстрировали тактику ложного отступления и резкого перестроения, когда вражеские силы берутся в кольцо. У меня словно случилось видение, когда представил, как калмыки выводят чередой своих манёвров неприятеля на мои подвижные карронады и отряды стрелков-штуцерников. Это же песня какая-то!

— Скажи, Матвей, а почему от них отказываются. Пусть это не столь умелые воины, как казаки, но тоже что-то умеют? — спросил я, решив потешить слегка уязвлённое казацкое самолюбие Платова.

— Ну, не скажи, Михаил, всё же искусно сии степняки перестраиваются, я своих казачков ещё погоняю, кабы могли также, да ещё и лучше, — сказал Матвей Иванович.

Понравилось ему лестное высказывание, что казаки такие же искусные воины. Я и не сомневаюсь, что большинство станичников умеют так вот воевать, уже не степной, а своей казачьей лавой, которая, впрочем, не так чтобы и отличается от того, что я только что видел. Однако, казаки привели немало молодняка, который гоняют сейчас и в хвост и в гриву, но вот калмыки собрали, может, и большинство самых опытных воинов.

Калмыки и башкиры — неправильно забытые бонусы Российской империи. Их привлекали в турецкие войны, но делали это всё реже. В России формировались свои конные полки, те же гусары: Черниговский, Сумской и другие подразделения или кирасиры, уланы. Оставались и казаки. Видимо, не хотели связываться полководцы с иноплеменными воинами, которые не все владели русским языком и имели собственное понимание военных действий и того, что их сопровождает. Поэтому за лучшее было откреститься от тех же калмыков, чтобы после не отвечать за их действия вне поля сражения.

Вместе с тем, степные воины, осколок ойратов-джунгаров, хотели показать свою полезность, чтобы, наконец, от них отстали и дали жить. В иной реальности в это время имели место сложные тяжбы с калмыками по поводу их статуса на Дону. Казаки поддерживали своих соседей по ряду причин, о чём я говорил ранее, но всё равно коррупционная составляющая и непонимание вопроса привели к протесту со стороны калмыков.

Сейчас подобного не произошло, смею думать, что благодаря мне. Вот и получилось, что ойраты прибыли показать свою удаль. Ну, а чтобы эта удаль и полезность состоялись, предводитель калмыков Нурали привёл лучших воинов. Вот и здорово, поработаем вместе. Ещё покажем «степную мать» французу.

— А казаков как пользовать станешь, коли у тебя нынче ажно полторы тысячи калмыков? — спросил Платов.

А и в правду, как? Наверное, для разведки и в качестве резерва. К примеру, не остановит врага картечный залп из двенадцати карронад, как и стрельба стрелков с егерями, ну, тогда казаки могут либо ударить по наступающим колонам неприятеля, либо сделать вид, что ударят. Второй вариант даже лучше, так как позволит выиграть время, которое для мобильного отряда важнее прочего. Противник будет вынужден перестраиваться в каре, на что потратит время, и его продвижение застопорится. Это даст возможность сбежать с поля боя или же заложить фугасы. А можно и ударить ракетами по скоплению неприятеля, плотно сжимающегося в каре.

Не всё из того, о чём успел подумать, я рассказал Матвею Ивановичу. Я его считаю даже другом, но Платов, как мне кажется, может не по злобе, а дабы показаться интересным, обсудить с кем-нибудь причуды некоего действительного статского советника, который решил поиграть в войнушку. А там новости расползутся по всей армии, обязательно дойдут до австрийцев… Так что, при грамотном командовании и хотя бы при наличие одного шпиона, французы уже могут подготовиться к нашим глубоким рейдам, и не будет реализован один немаловажный фактор, когда неприятель не предполагает о нашей тактике и попадается в силки. И пусть противодействие нашим уловкам возможно лишь при идеальном командовании в стане неприятеля и феноменальной для современности управляемости войсками, не стоит предоставлять лишнюю информацию как противникам, так и подобным австрийцам союзникам.

Отчего-то Платов после того, как калмыки закончили показательные выступления, поспешил ретироваться, даже проигнорировав приглашение на обед. Наверняка решил проверить кого-то из казаков на возможность исполнить похожие чудачества, что продемонстрировали калмыки. Пускай накрутит хвосты станичникам, а то, как я посмотрю, армия наша ещё чуть-чуть и станет разлагаться. Впрочем, каждая армия в бездействии начинает подвергаться моральному разложению, а тут ещё австрийские дамочки выходят на дефиле, демонстрируя себя русским офицерам. Ищут немки на своё филе приключений.

— Господин генерал-майор, к вам нарочный, стало быть, прибыл, — сообщил мне Карп Милентьевич.

— Чего не пропустил? — спросил я, а после понял, что не тот вопрос задал. — От кого?

— Так потому и не пропускали казаки, что стоят на постах, что не признаётся от кого, но по-русски разумеет, пусть и с трудом, — отвечал Карп.

Камарина Карпа Милентьевича я поставил над всеми бывшими военторговцами, как и над его подчинёнными, что уже какой год тренировались то в Петербурге, то в Нижнем Новгороде и в Надеждово. Как боец Карп всё же уступал многим уже и его собственным ученикам, но лишь потому, что не был молод. Но вот как своего рода «атаман» над всеми этими людьми, сработал отлично. Ну, а Платов взял, да и зачислил к себе Карпа и всю мою банду, которая, надеюсь, окажется одним из самых результативных отрядов в этой войне. Зачисление нужно было для того, чтобы как-то придать законности моим людям, да ещё и вооружённым штуцерами, и убрать возможные вопросы о статусе пребывания в расположении русских войск. Так что спасибо Матвею за то, что не было лишних проволочек, мало ли как оно сложится, а тут вот бумажка — казаки мы.

— Есть честь я… — начал было коверкать русскую речь некий австрийский подполковник, но я его перебил и предложил разговаривать на французском языке, которым я владел сносно, а австрийский офицер знал, как родной.

Между тем, я несколько напрягся и покорил себя, что не снял кирасу, в которой чаще всего ходил, если находился в расположении своего сводного отряда. Смеяться смерти в глаза? Нет, я хочу сохранить свою жизнь и действую для этого максимально предусмотрительно. На поле боя я буду чаще всего в кирасе и шлеме. Не потому, что трус, отнюдь, меня не пугает ни ранение, ни смерть. Меня страшит глупая смерть, которую можно было бы избежать. Потому я и хожу в кирасе, чтобы привыкнуть к её ношению. Правда, делаю это только среди своих, не показываясь на глаза лихим русским офицерам, которые готовы поставить под сомнение выполнение важной боевой задачи лишь потому, что командир хочет идти впереди своего подразделения и ловить первые же пули противника.

— Благодарю вас. Я не очень хорошо владею русским наречием, оттого был риск непонимания, — сказал подполковник, который представился как Эрих фон Краух. — Прошу вас, генерал-майор, взыскать с вашего подчинённого за неуважительное обращение к офицеру императорской его величества Франца армии.

При этом Краух посмотрел на одного из приданных мне урядников, который сопровождал подполковника и не сводил с него глаз, будто тот мог причинить мне вред. Всё правильно делает.

— Могу я поинтересоваться причиной того, за что мой солдат должен получить взыскание? — спросил я тоном, далёким от дружелюбного.

Уже было понятно, что подполковника не пустили на поле, где отрабатывали манёвры калмыки, и он вряд ли мог видеть, что именно происходило, а вот слышать, наверняка. Но на то и был отдан приказ, чтобы не пускать сюда любых чужих, к числу которых я добавлял даже русских офицеров. Потому был готов к ответу.

— Да, меня не пустили, даже не соизволили изучить бумагу, которая разрешает мне появляться в распоряжении русских войск, где на то заблагорассудится, — отвечал подполковник.

Очень интересные бумаги у австрийского офицера. Может, заодно выдавать такие и французским полковникам? А что, пусть смотрят, изучают! И что странно, Краух не видел в своих словах хоть какого подтекста в неправильности ситуации. Вместе с тем, он не выглядел чванливым и вёл себя спокойно, как должное, будто так и должно быть, что австриец утоляет своё любопытство и изучает русские тактики. Краух считал, что я обязан его пропустить, так как… Обязан и всё. Будто я не пускал к себе генерала Беннигсена. Да, именно так вёл себя подполковник, как может вести себя командир со своим подчинённым.

— Нисколько не хочу показаться неучтивым к вам лично, господин подполковник, но мой солдат следовал Уставу и не мог пропустить вас на охраняемый объект, кроме как после моего разрешения, как командующего сводным отрядом, или же прямого приказа моего командования, — сказал я и только сейчас увидел, каким может быть чванливым и гонористым этот подполковник Краух.

— Я доложу своему начальству об инциденте, думаю, что вас в ближайшее время вызовет русское командование, — сказал сквозь зубы австриец.

— В ближайшее время прибудет Суворов, — усмехнулся я, не желая обострять разговор, между тем представил, что может сказать этому подполу наш воинственный старичок.

Александр Суворов мастер нахрен посылать так, что не всегда понятно: тебя оскорбили или всё же похвалили. А я найду, как оправдать на самом деле несуществующий проступок своего урядника. А по-хорошему, я с удовольствием вызвал бы на дуэль этого Крауха, вот только боюсь, если его вызвать, то пришлось бы стреляться и с большей частью австрийского офицерства. Эрих фон Краух, я уверен, ещё не самый дрянной тип с брезгливым отношением к русскому оружию.

Вот вопрос у меня: а откуда это у них, у австрийцев? Когда это австрийская армия показывала существенное преимущество перед русской? Может быть под Карансебешем? Где неорганизованность австрийцев привела к сражению внутри самой армии на радость туркам. Или были славные победы австрийцев в годы Семилетней войны? Нет, победы были, но без русской армии империи Габсбургов уже не существовало бы, Фридрих разорвал бы австрийцев. Так что мне не понять, откуда уверенность у подданых Священной Римской империи, что их «кунг-фу» лучше русского. Теоретики, блин, за Аустерлиц ещё ответите… Не случился он пока, но чую я, что и в этой реальности в самое ближайшее время найдётся, за что австриякам отвечать.

— Вы меня не слышали? Я требую… — подполковник вёл себя всё более развязно, а я постарался отключить восприятие, чтобы не ответить ему.

Но он же был настойчив и принял моё молчание за слабость, ну, тогда покажем силу духа.

— Шпага или пистолеты? — тихо, показательно спокойно, даже отрешённо спросил я.

— Но… Как же? Разве в русской армии не запрещены дуэли во время боевых действий? Я с удовольствием принял бы вызов, но нахожусь при исполнении, — растерянно оправдывался подполковник.

— Тогда, мсье, будьте добры не забываться! Признаюсь, я уже решил, что именно стану собирать, коллекционировать — это будут дуэли с офицерами иных армий. А-то, знаете ли, скучно убивать и ранить своих соотечественников, — чуть не зевая, говорил я.

— У меня служба и поручение к вам, — фон Краух поспешил убежать от опасной темы разговора. — Следует прибыть немедля к его светлости канцлеру Францу фон Тугуту.

Вот те на. Это я несколько недооценил свою фигуру и просчитался, что сам недавно только назначенный новый канцлер империи Габсбургов хочет меня видеть. Зачем? Впрочем, это я узнаю, лишь когда пообщаюсь с самим канцлером. Хотя по дороге поразмышляю. А не ехать не могу, даже уже потому, что грызёт любопытство.

— Моё командование согласовало подобную высокую аудиенцию? — спросил я, на что получил чуть скривлённую физиономию подполковника, который искренне думал, что требование австрийского канцлера не должно будь с кем согласовывать, может, только с самим императором.

— Мне нужно дать некоторые распоряжения. Обождите меня у поста! — сказал я и обратился к уряднику на русском языке, чтобы проводили гостя.

Было плевать на недовольство подполковника. Пусть он даже прибыл от самого Тугута.

— Господина Контакова ко мне! — приказал я, как только австрийский подполковник стал удаляться.

Один вестовой из трёх, что всегда были рядом для выполнения срочных поручений, отправился на полигон к майору Контакову. В низине, окружённой высокими кустами, был оборудован полигон, где не прекращалась стрельба, сжигавшая уйму пороха. Но я не из тех командиров, которые разрешают стрелять солдатам раз в полгода. Мои воины обязаны бить врага, а не в сторону врага. А порох… Купим, обучение и жизни людей стоят куда дороже.

— Ваше превосходительство! — по уставному обратился взмыленный бывший гвардеец Контаков.

— Согласуйте с Нурали учения. Отработайте ложное отступление и вывод неприятеля на засаду, также я не видел во время манёвров пятнадцати верблюдов, что были с калмыками. Нужно знать, зачем они и на что сгодятся. Если правда то, что кони боятся горбатых животных, то жду предложений по использованию верблюдов в бою. Ещё вечером, в ночь, следует пустить егерей и стрелков в марш-бросок. Неожиданно, не предупреждая. Расстояние в двадцать вёрст по выкладке на два дня. Чей плутонг придёт первым, с меня каждому по «терезки», а командиру пять, — отдавал я приказы [«терезками» герой назвал таллеры с изображением Марии Терезии].

Сегодня был запланирован день интенсивных тренировок, я бы сказал, изнуряющих, так как уже вечером ожидается приезд Суворова. Если наш великий полководец прибудет, то, как говорят в войсках, два дня — и в поход. Следовательно, можно выжать из своих последние соки, чтобы после дать два дня отдыха и уже не тренироваться, а оценивать результаты тренировок.

В отличие от большинства русских войск, которые, словно к женщине, прижимались к Вене, мой отряд расположился в пятнадцати верстах от столицы Австрии и в максимальном отдалении от каких бы то ни было населённых пунктов. Беннигсен, с которым мне пришлось согласовывать место дислокации, объяснил для себя такой выбор места по-своему: мол, я не хочу показывать варваров-калмыков, от которых только головная боль, ибо те не могут находиться рядом с приличными людьми. А у меня был свой резон. Я не хотел, чтобы на моих воинов глазели все и каждый, и чтобы была возможность продолжить тренировки и организовать занятия по боевому слаживанию отряда, а не пялиться на женщин и провожать взглядом уходящих в венские трактиры офицеров.

Так что добрались небыстро и пришлось-таки чуть отбить себе седалище поездкой верхом. Нет, я уже вполне сносно управлялся с конём, при этом смиряясь, что не быть мне лихим наездником, но всё-таки я не особо любил это геморройное дело.

Меня провели не через центральный вход, да и не во дворец мы приехали, а к зданию рядом с ним. Тут временно размещался такой орган управления, который уже вызывал рвотные позывы, несмотря на то, что я пока мало понимал в специфике работы… гофкригсрата [Военный Совет при императоре].

Франц фон Тугут был и канцлером, и председательствовал в гофкригсрате. И я ещё раньше, когда отбивал себе седалище в седле, пришёл к выводу, что вызов к Тугуту, ну, или приглашение, связан с тем, что я ездил к фон Меласу и требовал поставок. Но тут было что-то ещё.

Меня провели в комнату, где сразу же начали болеть глаза. Всё блестело, избыток золота и солнечного света резал зрение. Только я присел на краешек стула, как двери распахнулись, и в комнату влетел ураган.

— Как смеете вы! — взревел «ураган». — Что это такое? Вы решили подвергнуть честное слово моего императора сомнению?

Какой же он урод! Божечки… Квинтэссенция уродства. И пусть в Европе уродски вытянутый подбородок — даже признак знатности, так как женились со своими родственниками, плодя всякое физиологическое безобразие, я не мог смотреть без брезгливости на этого человека. Нос… Вот бы канцлера Тугута показать русскому императору, чтобы Павел Петрович перестал акцентировать внимание на своём носу. Это был нос, как у Бабы Яги в советских фильмах, той, что гениально играл актёр Милляр.

— Ваше Сиятельство, прошу простить меня, но не могли бы вы прояснить ситуацию? — спросил я, стараясь скрыть свою брезгливость и нарастающую злость.

— Светлость, называйте меня «ваша светлость»! — прошипел австрийский канцлер. — Кто вы такой вообще? И по какому праву требуете с генерала фон Меласа доставку продовольствия и фуража?

— Ваше Сиятельство… — намерено ошибся я в титуловании.

— Светлость, Я — Светлость! — прокричал канцлер.

«Какая ты светлость, сын лодочника! И сиятельством сложно такого называть,» — подумал я, но не стал усугублять.

— Ваша Светлость, я лишь исполняю возложенные на меня обязательства и пытаюсь координировать действия с союзниками, то есть с вами. Уже как месяц русские войска пребывают в Австрии, при этом солдат кормят лишь тем, что привезли с собой из России. Полковые деньги тратятся на закупки продовольствия у обывателей, чтобы только не голодали солдаты, — я старался говорить ровно и уверенно, пусть это было и сложно.

Тугут был своего рода австрийским Безбородко, но с рядом существенных отличий. Во-первых, происхождение Фраца фон Тугута весьма туманное, хотя в Вене и стар и млад утверждали, что нынешний канцлер Габсбургов, действительно, являлся сыном лодочника. Во-вторых, этот урод вёл себя надменно и слишком горделиво, чего ему в обществе не прощали, но терпели, так как сперва мальчик по какой-то причине был обласкан австрийской императрицей Марией Терезией, а после весьма лихо взбирался по служебной лестнице и съедал каждого, кто становился ему преградой. Зачем с таким связываться? В-третьих, Безбородко, конечно, влиятельный человек в России, может, и самый влиятельный, но после императора. А вот Тугут, как кажется, имел даже больше власти, чем аморфный император Франц.

И тогда возникает вопрос: а что он может сделать мне? Как бы не хотелось кичиться, что я неуязвим для этого «длинноподбородкового» напыщенного индюка, это не так. Как разменную моменту в политических играх, меня сметут только за внеплановое льстивое письмо от императора Франца к императору Павлу. Так что нужно быть аккуратным. Но и помнить, что это письмо от Габсбурга тоже стоит немалого, и его добыть ещё нужно.

Меж тем я продолжал говорить очевидные вещи. И мне казалось, что мои слова не особо интересны канцлеру. Всё же главная причина разговора в чём-то ином. Какая-то интрига венского двора?

— Русские войска не смогут идти в бой, если не будет припасов, Ваша Светлость. И видит Бог, как я не хочу, чтобы планы по разгрому революционной Франции не осуществились, — сказал я, состроив скорбящее лицо.

Тугут смерил меня высокомерным взглядом, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и сказал:

— Те войсковые нормы, что вы дали, они неисполнимы. Но деньги выделены, и частью продовольствие подготовлено, завтра оно начнёт поступать в ваши войска. Это случилось бы и без вашего запугивания фельдмаршал-лейтенанта фон Меласа бумагами с подписью императора Павла, но… — мерзкая ухмылка ширилась и заполняла уродское лицо канцлера, отчего мне почему-то хотелось его назвать «похотливым квазимордой».

Пауза затягивалась, но протокол общения с почти что первым лицом государства и так был попран вчистую, так чего же ещё больше топтаться на приличествующем этикете? Фон Тугут сам должен продолжить разговор.

— Вы не хотите узнать условия, по которым Суворов, да и ваш император, узнает, что именно вы способствовали началу снабжения русской армии? Что вы пробились ко мне на приём и смело сказали про злоупотребления, которые были допущены, и как я быстро стал решать проблему, кое-что закупая у вашего Военторга? — после долгой паузы разразился словоблудием канцлер.

Вот же скотина! Он и разговор выстроил так, что я оказываюсь в догоняющих и подготовиться к встрече не успел. Откуда он знает, что я имею долю в Военторге? На самом деле, об этом не так и много людей осведомлено, и все они либо в близких отношениях со мной, либо… При дворе Павла Петровича, скорее всего, течёт, и австрийцы имеют связи в русском обществе, ну, или банальных шпионов.

И так ведь заманчиво предлагает. И закупки у Военторга, что уже большую часть затрат, что произвёл Захар Ложкарь, отобьёт, очень манят. Если распродаться, то это даст оборотный капитал для дальнейшей деятельности уже на месте. А ещё как могу возвыситься, что смог решить, считай, нерешаемую проблему интендантства. От такого предложения наверняка отказались бы либо больные на голову люди, либо… я. Хотя я же не выслушал, что именно должен сделать.

— Ваша Светлость, какое же выгодное предложение. Я счастлив, что имею честь разговаривать с таким умным человеком, который умеет находить во всём взаимовыгодное. Да, я сегодня же отпишусь государю, нет, сделаю это завтра с первыми телегами с провиантом и фуражом, что прибудут в русскую армию. И особо выделю, что только вашими молитвами, сразу после нашей встречи, поставки начались, — я решил несколько уточнить условия, стараясь сузить манёвр для Тугута, отсекая наиболее гнусные требования со стороны канцлера.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся он.

Теперь Тугут более всего напоминает детище доктора Франкенштейна, швов только не хватает, хотя и без них он чудовище, порождённое австрийской бюрократией и неведомыми родителями.

— Ваша Светлость, могу ли я ваш смех принять за согласие? — спросил я.

— На меня не действует вот это всё ваше про мудрейшего да праведного. Я долгое время провёл в переговорах с османами, мастерами лести и угодливости, уж простите, но русские в этом туркам сильно уступают, — сказал Тугут, становясь серьёзным. — Не думаете же вы, что наша возможная сделка может быть столь справедливой для вас? Мы не равны и никогда ровней не будем.

«Куда мне до сына лодочника,» — подумал я

— Условия такие… — начал говорить Тугут.

Как же здесь банально вербуют! Поманили сомнительным зачерствелым пряником, даже не рассказали, куда спрятали плеть, и всё, я должен посыпаться. Или всё-таки ещё одно дно у этого чемодана? А предлагалось мне стать агентом влияния… австрийского влияния при Суворове, ну, и отправить в письмах императору то, что мне надиктуют. А ещё закупки для русской армии, часть из них должна осуществляться через Военторг. Стоит ли говорить о том, что мне банально предлагалась схема отмывания денег?

Да и ладно, я не белоручка. Подумали бы, как прикрыть такой вот вполне себе гешефт, да и провернули обоюдовыгодную сделку. Но нет, нашли дурочка за три сольдо! Это подстава чистой воды. Любые подозрения падают только на Военторг. Моё слово против слова канцлера? Смешно. И тогда я на крючке. Продолжаю торговать, а с меня уже верёвки вьют, вплоть до банального шпионажа. Так это ещё и на всю жизнь. Я оказался неправ, и вербовка происходит вполне грамотно с подсадкой на преступление и дальнейший шантаж.

— Я откажусь, — жёстко сказал я.

— А можете? — хитро и гадко осклабился Тугут.

Орк, вот теперь он точно похож на орка, как в фильме про хоббитов. Парочку бы бородавок ещё, так определённо орк.

— Я могу покинуть расположение войск и направиться в Петербург к своему покровителю, чтобы спрятаться там от гнева вашего. Думаю, кто именно может прикрыть меня перед императором, вы и так знаете. Могу письмо написать своему монарху, но вы же его перехватите, но всё же могу. Суворову, из-за близости с которым я сидел в крепости, чем вызвал чувство вины у фельдмаршала, также скажу о положении дел. Он не может не посочувствовать или же что-то учудить. Но Военторг готов обсуждать предложение господина Меласа о закупках продовольствия, если поступит письменное предложение о закупках с предлагаемыми ценами. Бумага с печатью и подписью, — сказал я и был готов, что сейчас же обрушится потолок, или же я провалюсь со второго этажа, где и происходил разговор, на первый.

Слова звучали вызывающе, словно крик убеждённого в своей невиновности, притом смелого человека, которого ведут на казнь, а он «рубит правду-матку».

— Вы дерзкий. Господин Разумовский говорил об этом, — Франц фон Тугут позвонил в колокольчик и обратился к моментально возникшему в дверном проёме слуге. — Кофе нам принесите!

Слуга ушёл, а канцлер не спешил продолжать разговор. Было видно, что он размышляет. И тишина, нарушаемая лишь шумом шагов Тугута, продолжалась более пяти минут.

— Я мог бы смести вас, как пыль. И вот размышляю, делать ли это… Скажите, генерал-майор, а что вы думаете, вот к примеру, о Венеции, Пьемонте? Или о Папской области? — спросил канцлер.

Чуть подавил в себе порыв ответить, что я не могу думать такими категориями, как будущее Пьемонта или других государств в Италии. Если у меня нет мнения, то какого чёрта я вообще позиционирую себя, как представитель самого канцлера Российской Империи уже графа Безбородко?

Вот мысль пронеслась в голове про мою империю, и что она, по сути, за моей спиной. Ну, а то, что меня могут разменять? Так дальше фронта не пошлют, а я и сам туда стремлюсь. А нет, так и в Сибири есть дела на пару лет.

Не должно мне бояться этого урода. Много боялся в иной истории персидского шаха Грибоедов, когда с честью погиб на чужбине иранской? Или же Александр Сергеевич Меншиков боялся ли, когда оскорблял османского султана в преддверье Крымской войны, глядя тому в глаза? Да такие примеры можно продолжать озвучивать почти бесконечно. И я прогибаться не стану, тем более, что сейчас я выскажу позицию своего императора.

— А разве может быть иное решение, кроме как вернуть королевские династии? Мы же за это воюем, чтобы выгнать французских революционеров из Италии и вернуть природное положение дел, — сказал я, глядя прямо в глаза Тугуту.

— Нет, я также выступаю за подобное. Но нужно же защитить все отвоёванные у французов земли, для того там должны стоять союзные войска, — я впервые почувствовал растерянность со стороны канцлера Священной Римской империи.

Такие люди, видимо, чувствуют, что их не боятся, а тут ещё и крайне мало возможностей повлиять на меня. Непривычная ситуация для того, кто возомнил себя главным вершителем судеб.

— Да, уверен, что так будет правильно, — слукавил я, решив в чём-то согласиться и подыграть этому человеку.

— И вы готовы способствовать тому, чтобы австрийские войска пришли вслед за русскими и встали в Италии, дабы не пустить туда более Французов? — спросил канцлер.

— Ваша Светлость, что смогу, то сделаю для того, — соврал я, чувствуя, что забрезжил свет в конце тоннеля, который извещал, что мы можем разойтись без обид и осложнений.

— Предложение по ценам вашему Военторгу? Оно будет там. Мы, признаться, не успеваем с обеспечением, и Военный Совет искал возможности для быстрых закупок. Более того, уже сейчас я отправлю нарочного в Будапешт, чтобы сняли арест с кораблей, что перевозили скотину для вашего Военторга, — посыпались «плюшки».

Оставалось только благодарить, а не спрашивать, на каком основании вообще арестовали идущие по Дунаю корабли со скотиной. По Чёрному морю коровки с бычками прошли, с турками договорились, что уже подвиг, перевели зверьё на новые кораблики, гребные, поднялись до Будапешта и… Вот не знал я об этом. Может, и хорошо, иначе была бы ещё одна причина, чтобы вспылить.

— Ваша Светлость, а могу ли я спросить, в чём причина вашего изменения гнева на милость? — решился я поинтересоваться.

Конечно же, он почти заставил меня сказать, что я не против австрийских войск в Северной Италии, когда мы, русские, оттуда уйдём, или даже раньше, из разговора это непонятно. Но я произнёс эти слова ещё и потому, что почти уверен, основываясь на реалиях и послезнании, что французы отобьют Италию. Пусть австрийцев и бьют. Наша задача — получить свои преференции. А моя личная — людей и технологии. Будет возможность ещё что-то приобрести, да хоть и пограбить, я это сделаю.

— Почему я столь милостив к вам? Ну, как же — вы же человек моего друга, собрата, канцлера Блейзбродко. Даже господин Разумовский, посол, нервничает, думает, что вы прибыли по его душу по поручению русского канцлера. Есть чего волноваться… Адюльтеры с первой женой нынешнего императора не могут скреплять дружбу с монархом, — похотливая морда заржала.

Охренеть. Мне только что продемонстрировали мастер-класс, как нужно качать объект. Меня качали и почти что это получилось. Теперь канцлер понял про меня то, что не хотелось бы показывать. Во-первых, я не пришёл по грязную душу русского посла в Вене Андрея Кирилловича Разумовского, о чём я почти прямо и сказал. Во-вторых, я произнёс слова о том, что не против австрийских войск в Италии. Теперь всё в голове сложилось, и кажется, что ситуация не самая лучшая для меня.

Этот «подбородочный» рассчитывает на то, что я значимая фигура. И теперь, учитывая, что Разумовский — «карманный франт» канцлера Тугута, и русского посла наверняка уже обработали, «квазиморда» будет пробовать продавливать идею участия хоть какого-то количества австрийских войск в операциях Суворова. Когда такие решения будет поддерживать один русский посол, то это подозрительно. А вот взять ещё и меня, которого считают человеком Безбородко с большими полномочиями, даже с листам с императорской подписью, так всё может и срастись.

Но они ещё до конца не понимают, что из себя представляет великий русский полководец. Суворов может провернуть какое чудачество, и всё встанет с ног на голову.

— Что ж, вы свободны. Наверняка имеете много дел, меж тем командующий Суворов прибудет уже сегодня вечером, — сказал канцлер и отвернулся, однако, когда я стал уже уходить, он бросил мне вслед. — Я буду отрицать любые свои слова. А вам советую не искать возможности избежать перлюстрации тех писем, что будут отправлены канцлеру Блезбляродко.

Вот же скотина! Так жёстко коверкать фамилию канцлера Российской империи! А я ему ещё хотел самопишущее перо подарить. Яду в стакан! Кстати, нужно обдумать и подобное решение.

Примерно за час до заката солнца предместья Вены сотряслись от громоподобного «Ура!» В открытой карете, облачённый лишь в один мундир фельдмаршала Российской империи ехал Суворов. Александр Васильевич, проезжая выстроенные русские полки, успевал не только выкрикнуть название полков, но и назвать те крупные сражения, в которых эти полки особо отличались.

— Чудо-богатыри мои! С вами горы сверну и Дунай вспять оберну. Пойдёте ли со мной славу русскому оружию добывать? — Суворов мастерски манипулировал эмоциями солдат и офицеров.

Могло сложиться впечатление, что всё происходящее — спонтанная встреча командующего. Особо могло смутить то, что солдаты, как только проезжала карета фельдмаршала, устремлялись вслед Суворову. Складывалось впечатление, что вот прямо сейчас впереди вдохновлённых солдат и офицеров, словно в древние времена, едет вождь-воин, и этот полководец ведёт в бой своих витязей-богатырей, свою верную дружину.

Я знал, что уже давно были проработаны нюансы встречи русскими войсками Суворова. Римский-Корсаков получил чёткие указания от Александра Васильевича, что и как делать. И тут случился пример расхлябанности в командовании русского корпуса или просто непонимание службы. Каким-то образом, скорее всего, Римский-Корсаков просто разболтал, но все офицеры знали, для чего именно их выводят на Будапештскую дорогу и, что они будут встречать командующего. Но даже несмотря на то, что приказ Суворова стал известен всем, всё равно приезд Александра Васильевича получался фееричным.

Были бы у меня нормальные отношения с Александром Михайловичем Римским-Корсаковым, то предложил бы ещё использовать и фейерверки. У нас в обозе имеется пара десятков разрывающихся красивыми огоньками ракет собственного кулибинского производства.

— Готовьтесь, чудо-богатыри, предвкушайте, три дня, и мы уходим в поход!! — остановившись, собрав вокруг себя толпу из солдат и офицеров, кричал Суворов.

Мне показалось такое решение по скорому уходу несколько опрометчивым, хотя и ожидал быстрых действий Суворова. Может, в этом и кроется одна из причин его успехов, что фельдмаршал не тратит недели для проработки пошагового плана кампании. Понятно, куда идти, дороги известны, так чего же медлить?

А ещё Суворов наверняка не только взывал к русским воинам, но и делал посыл австрийским властям, что не хочет лишнего внимания и потери времени.

Величайший из ныне живущих старичков Российской империи любил знаки внимания, когда им восхищаются, усыпают бриллиантами, поют дифирамбы. Всё это Александру Васильевичу нравилось. Однако, он не мог вдохновляться незаслуженными наградами. Суворов стремился как можно быстрее показать себя и русских солдат, победить противостоящую ему венецианскую группировку революционных сил Франции. И первой жертвой русского тарана должен был стать Бартелеми Луи Жозеф Шерер, только недавно бывший военным министром, но два месяца назад именно его Директория направила принять командование первой Итальянской армии.

Выгодной фигурой оказался политически слабый Шерер. Директория уже понимала, что любые победы военных — это поражение их, директоров. Потому Наполеон в Ирландии, как считают многие, там он и останется лежать. Ну, а иные военачальники…

Хотя есть ещё Жан Виктор Моро, который в это же время в Пьемонте концентрирует силы для формирования Второй Итальянской армии. Именно ему доверили большую часть корпуса, который ранее предполагалось отправить в Египет с Наполеоном.

Под Римом формировалась ещё одна армия французских революционеров и не только их, командование этой армией доверили генералу Бертье.

Луи Александру Бертье приходилось сложнее всего, так как ему было поручено не только стать во главе французских сил, но и собрать боеспособные части из местных республиканцев, которые буквально недавно с таким энтузиазмом встречали французов в Риме и Неаполе. При скрупулёзности генерала Бертье и его основательном подходе к делу, генерал, наверное, оказывался единственным из военачальников, находящихся в Италии, кто хотя бы частично мог справиться с поставленной задачей. Оружие у Бертье хватало, неаполитанская армия выступила хорошим снабженцем, а вот энтузиастов сражаться за республиканскую идею в Италии не так уж и много. Это же не заниматься мародёрством, когда неаполитанская армия уже сбежала или разбита французами, здесь придётся кровушку проливать.

Откуда я всё это знаю? Так получилось наладить связь с Аннетой де Милле. Держу кулачки за неё, как бы это двусмысленно не звучало. Но Жан Виктор Моро прибыл в Турин, где и проживает нынче Аннета, без своей любовницы Иды Сент-Эльм, Марии Йоханны Эльселины. Если что-то получится у Аннушки, то…

Глава 5

Глава 5

Вена

22 апреля 1798 года

— Я рад, что нынче в стане великих фельдмаршалов Священной Римской империи прибыло! — провозгласил австрийский император Франц.

Хотелось бы сказать, что он это сделал «громогласно», но нет, в голосе монарха не было ни грома, ни, собственно, зычного голоса.

Попросили бы меня дать характеристику Францу, то я бы долго думал, искал бы чего-то этакого «императорского» во внешности Габсбурга, но в итоге, сказал бы, что он «комси комса» и так во всем. Ну а тому редкому русскому дворянину, который все же предпочитает изъясняться на русском языке, продублировал свое мнение: «Не рыба, ни мясо».

Не урод, но красавец лишь на фоне своего канцлера, истинного уродца и внешне и внутренне. Ни высок, но и не низкий, точно не лидер, но не кажущийся полностью лишенным характера. Такое, средненькое, на фоне чего наш император даже вполне ничего выглядит, пусть с учетом чудачеств и приступов необоснованного гнева.

И вот это «нечто» вручало бумагу-свидетельство Суворову о том, что нынче он фельдмаршал Священной Римской империи. И так хотелось закричать, выхватить ту шпагу, которой повязывали русского полководца, да отрубить чего-нибудь, прежде всего канцлеру Тугуту, который завершает очень даже грамотную интригу.

Суворову навязывают австрийский корпус. И делают это понятно для чего, для всех понятно, но отказаться и послать нахрен уже нельзя. Взяли нашего воинственного старичка на честолюбии, вместе с тем, и русского императора на понятиях чести. Это в Петербурге австрийцы были готовы на все, лишь бы прибыли русские полки, а когда они пришли, русские солдаты, и уже сложно без потери лица отыгрывать назад, Австрия сделала попытку если не взять под контроль русскую армию, то иметь возможность на нее оказывать влияние.

А еще сейчас австрийцы забирали у России прерогативу стать «победительницей республики». Дело в том, что наличие даже пятнадцати тысяч австрийцев в составе русской армии, делает ее не русской, а союзнической. Мало того, так этими войсками командует австрийский фельдмаршал Суворов. Что? Он русский? Ну да ладно, а разве те же сербы, или хорваты не служат Габсбургам? Так в чем тогда вопрос? И пусть все это номинально, церемониально, но по факту, да, нынче в Северную Италию пойдет союзническая армия.

Теперь можно начинать давить на Суворова и требовать соблюдения если не плана, то выдерживать общую линию, которая более выгодна Австрии. Не захочет русский полководец это делать, станет кочевряжиться, тогда, как в советском фильме «не купят лотерейные билеты, отключим газ». В данном случае под «газом» можно понимать продовольствие.

В подобном ключе мне становится еще более ясным, зачем и почему урод Тугут спрашивал о том, как я отнесусь к австрийским войскам в Италии. И не важно уже, что для меня это прозвучало несколько в ином значении, чем отправлять австрийский корпус в Италию прямо сейчас. Но я согласился тогда. К счастью, и к сожалению, но придется согласиться и Суворову.

Тут вопрос в ином: насколько получится у австрийцев контролировать русскую армию? По сути соглашений между империями, австрийцы не могут диктовать свои условия и навязывать планирование. Задача русского войска — освободить Италию, все. Так что Суворов может, а зная его, будет, отказываться от «методической» поддержки со стороны австрийских военных. А пятнадцать тысяч солдат — очень даже подспорье.

Надо подумать, как я смогу помочь командующему с этим вопросом. По крайней мере, можно же составлять таким образом письма, чтобы и нахрен послать и восхититься мудрым решением посылаемого проследовать по указанному адресу. И не стоит смущаться и лебезить перед Тугутом или еще кем из австрийцев, за нами Петербург.

Какой бы ни был Павел Петрович, как бы не прижимал петербуржское общество своими указами, он будет горой стоять за свою армию. Именно что свою, так как полководцы воюют, а побеждают императоры — такое мнение у любого монарха, который считает абсолютизм единственно правильной формой правления.

Но кое что написать Безбородко нужно, обязательно. Мне сильно не понравилось поведение Андрея Кирилловича Разумовского, который хотел казаться еще большим австрийцем, чем сами представители этой нации. Такая угодливость императору Францу и его Уроду вызывает брезгливость, причем, как я видел на приеме, не только у меня. А некоторые из присутствующих просто насмехались над поведением посла, который обихаживал Тугута и австрийского императора и не понять, кого больше. И ладно, если бы Разумовский делал это с какой-то важной целью, к примеру, продавить русские интересы, нет, подобная угодливость была вызвана… Желанием нравится, наверное. Ну не могу я иных объяснений найти, если только не думать о предательстве русского посла.

Я знал, что в будущем, по крайней мере, такое произошло в иной реальности, Разумовский и вовсе примет католицизм и будет скорее австрийцем с малоросской фамилией, чем русским чиновником с фамилией графской. Нужно менять посла, так проводить политику Российской империи нельзя, даже преступно.

У нас как получалось? Накосячил — в послы иди. Отправят с глаз долой и с сердца вон неугодного, а как он службу свою несет, уже вторично. Потому часто и получаются промахи в политике. В иной истории при действенном русском после, который правильно бы понял волю русского императора, австрийцы бы взвыли, но были бы вынуждены понизить свое давление на Суворова. Посол не может опираться в своей деятельности на мнение иностранцев, а всеми способами продвигать политику своего государства, до последнего защищать интересы подданных своего императора. В этом плане, Разумовский — элементарный предатель.

— Мой Военный Совет подготовил для вас, фельдмаршал Суворов, план действий, облегчая задачу, при том мои генералы знают театр военных действий досконально. На основе наших совершенных карт и тех сведений, что поступают от угнетенных революцией людей, Военный Совет принял план действий и я его вам предоставляю в знак наших союзнических отношений, — провозгласил император Франц.

Сука! Тугут, тварь, — это же он так все подстроил, чтобы план действий был навязан Суворову именно на приеме, прилюдно, да еще и когда русскому полководцу вручали чин фельдмаршала и золотую шпагу с бриллиантами. Вон как сам император косится в сторону своего канцлера, будто спрашивая, правильно ли он сыграл свою роль. Теперь, по идее, Александр Васильевич загнал в угол, так как могут счесть его неблагодарным, если откажется принять план.

— Господин фельдмаршал, — встрял своим рылом Тугут. — Десятки опытнейших австрийских офицеров разрабатывали план, учитывали рельефы местности и сведения об укреплениях противника. Уверен, что принятие плана будет способствовать быстрому разгрому ненавистных республиканцев. Я сам руководил работой штаба.

Суворов не показывал озабоченного вида, но все же его улыбка несколько потускнела. А вот рот Разумовского, казалось порвется от проявления радости.

— Премного благодарен, ваше величество, — сказал Суворов, поклонившись императору, после повернулся у Тугуту. — Ваше сиятельство! Ваш вклад в общее дело не забудет мой император.

Лицо канцлера еще более стало уродливым, когда он состроил недовольную гримасу. Но поправлять прилюдно русского старичка и рассказывать про «вашу светлость», Тугут не стал, понимал, что будет выглядеть посмешищем.

Между тем, Суворов продолжал:

— Верноподданный своего императора должен всегда следовать воле монарха, по сему и я не могу поступить иначе, — сказал Суворов и завел руку за спину.

Князь Багратион, так же, в числе многих русских офицеров и даже атамана Платова, приглашенный на прием в императорский дворец, почти чеканным шагом подошел к русскому фельдмаршалу и подал Суворову лист бумаги.

— Вот, ваше величество, план кампании, согласованный с моим императором и одобренный личной подписью русского монарха! — провозгласил Суворов и с поклоном, даже несколько более глубоким, чем требовал этикет, лично передал императору Францу бумагу.

Глава правящего дома Габсбургов сломал печать, развернул бумагу и…

— Но тут чистый лист? — Франц прятал свою растерянность за улыбкой.

— Прошу простить меня, ваше величество, но он не чистый, на нем стоит подпись моего императора и написаны слова «план Итальянской кампании», — сказал Суворов [описан реальный эпизод].

Установилась тишина. Все взоры, кроме одного человека, были устремлены на императора, ожидая его реакции. Лишь Тугут задумчиво пялился на меня. Да, я похожую карту разыграл, но с фон Меласом, когда стращал его бумагой с липовой подписью Павла Петровича. К моему листу рука русского монарха не притрагивалась, а вот у Суворова, скорее всего, да, нет, точно, была настоящая подпись. Российский самодержец доверялся русскому полководцу и дал в его руки весомый аргумент для противостояния давлению со стороны союзников.

— Что ж… — пришел в себя император Франц. — Отличный план, господа!

Габсбург обернул ситуацию в шутку, что было более чем выгодно для всех. Напряжение быстро спало и зал дворца в императорской резиденции в Шербурне, вновь оживился и зажил своей жизнью лицемерия и угодливости.

Несмотря на то, что на дворе еще только пахло летом, ночи все еще оставались холодными, император Франц, а может быть кто иной, выбрал именно летнюю резиденцию для приема в честь русских войск и лично Александра Васильевича Суворова. И это хорошо, так как позволяло чуть быстрее добраться до расположения моего отряда, куда хотелось намного сильнее, чем оставаться в этом месте лжи и притворства.

— Михаил Михайлович, наконец, мы с вами можем приветствовать друг друга, — с искренней улыбкой, такой неуместной среди прочих лицемерных, меня приветствовал Григорий Иванович Базилевич.

— Григорий Иванович, мне доложили, что вы прибыли с фельдмаршалом Суворовым и искали встречи со мной, но… Увы церемоний вокруг больше, чем дел, а слов куда больше, чем поступков, — сказал я, веря, что с медиком, с которым успел уже задружиться можно говорить открыто.

— Как верно вы заметили, Михаил Михайлович! Будто не воевать собираемся, а обсуждаем проведения парадов, — поддержал меня доктор.

Слышать от заслуженного медика такую воинственность, рвение очутиться в бою, было странно. Оправдывало доктора то, что он не боя ждет, а его последствий, чтобы применить все то новое в профессии, что вскружило голову человеку, дышавшего своей профессией.

— Прошу прощения за предсказуемость, но главный вопрос не могу не задать, — улыбнулся я и сделал паузу, чтобы не говорить с Базилевичем, когда рядом, с шампанским на подносе, проходит лакей.

Что-то слишком часто вокруг меня прохаживаются два лакея. Думал, что у них распределены таким образом маршруты доставки, на секундочку, французского шампанского… еще один пример лицемерия… однако, когда я сменил локацию, эти же двое вновь оказались рядом. Не хватает Уроду агентов со знанием русского языка, поэтому сменить слухачей неким?

— Вы спросите меня, какого черта я тут делаю? — улыбнулся Григорий Иванович Базилевич.

— Именно так, кроме что упоминания черта, — ответил я.

— Прошу простить, некоторая, знаете ли особенность присутствует у медиков, которые уповают чаще на себя, но меньше на иные силы, чтобы лечить тела. Но вы правы… — стал оправдываться медик.

— Пустое, — отмахнулся я и продолжил. — И все же?

Наш разговор то и дело прерывался, когда я замечал, что неподалеку находятся люди, которые сильно желают услышать суть разговора. Базилевича тут не знали, и он не военный, одет очень даже прилично, в платье, стоимостью в треть небольшого корабля. Поэтому было крайне важно для австрийцев узнать, почему Суворов включил в список своего сопровождения на императорский прием именно такого штатского и вообще, что он делает в Вене.

— Я прочел ваши письма на предмет организации военно-полевой медицины и счел их весьма интересными. Вы писали посоветовать медика, который занялся бы подобным… Простите, не смог, гордыня обуяла быть первым и окунуться в лучи славы. И вот я здесь, чтобы самолично изменять порядок лечения раненых. Ну и для того, кабы прояснять всем офицерам о правильности санитарно-гигиенических норм, так, кажется вы называли такие новаторства, — сказал Базилевич и хотел было что-то дополнить к своим словам, но запнулся.

К нам подошел Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас и не один, а в сопровождении дамы. На грани своего восприятия я почувствовал взгляд со стороны, где канцлер Урод беседовал с Андреем Разумовским и Беннегсеном.

— Господин Сперанский, — фон Мелас обратился ко мне по фамилии.

Я был не в мундире генерал-майора, а в штатском платье. Таким образом хотел подчеркнуть, что я больше политик и, мол, «бойтесь меня!», могут нагадить в ваших политических играх. Потому Мелас и обращаться ко мне не как к военному.

— Господин, фельдмаршал-лейтенант! Рад, что имею честь увидеться с вами вновь, — соврал я.

— Позвольте представить вам баронессу Марию Луизу фон Хехель, — сказал Мелас и…

Вот это «хелель, так хехель». Девица потупила глазки, изобразила легкий поклон и склонилась так, чтобы я увидел, два «сердца», стремящиеся вырваться наружу, разрывая ткань белоснежного платья. Она была хороша. Личико светлое, кажущиеся невинным, точеная фигурка, томный, полный тоски взгляд карих глаз. Вот после того взгляда почти каждый мужчина спросил бы: а не может ли он чем помочь милой девушке. И она, конечно, несколько завуалированно ответила, что не может ничем беспокоить такого вот всего из себя мужественного мужчину. И тогда почти любой мужик начинает лететь в пропасть, отключая мозг.

Вот прямо сейчас против меня используют реальное оружие. Не получилось прижать к ногтю угрозами, так «медовая ловушка» подоспела. И не скажу, что мне вот прямо сейчас не захотелось испробовать это лакомство. Но, нет.

— Для меня честь, мадмуазель… Господин Мелас. Позвольте представить вам Григория Ивановича Базилевича, моего друга и великолепного медика, — сказал я и чуть склонил голову, Базилевич поступил подобным образом.

Но дама лишь бросила мимолетный взгляд на медика и вновь заострила внимание на мне.

— Мсье, Базилевич, рада знакомству! А с чего вы решили, мсье Сперанский, что я мадмуазель, лишь по тому, что кольца нет на пальце? — нарывалась на комплемент эта фон Хехель.

— Что вы, я, любуясь вашими прекрасными бездонными глазами, не мог и подумать, что столь юное и прекрасное создание может быть замужем. Да, можно выйти замуж и в раннем возрасти, но сложно в замужестве сохранять такую чистую красоту и излучать столько яркого света, — сказал я, посчитав нужным включится в такую вот игру.

От чего-то стало интересным то, как милая дамочка, готовая за интересы государства… Стоп о том, на что она готова, лучше не думать, иначе мужская одежда нынче такая, что конфуз сразу будет выпирать из зауженных панталон. Мне было интересно, как она перейдет к теме встречи, если я, при всей своей любезности, проявлю себя тупым ослом и не стану настаивать на свидании.

— Вы смущаете меня, мсье Сперанский, такие слова даме говорить можно лишь наедине. Прошу простить меня, господа, что не выказываю должного внимания вам, но генерал Сперанский, вы мастер захватывать интерес дамы с первых слов, — сказала Мария Луиза и вновь нанесла прицельный выстрел томным взглядом.

Понятно, хочет, чтобы пригласил. Вот только прилюдно этого делать нельзя, значит передать записку лакеем, что, в принципе позволительно и распространено, когда дама вот так, не завуалированно говорила, что хочет секса. Именно так. Базилевич даже несколько завистливо посмотрел на меня, а он человек, который уже должен был побороть всех своих похотливых бесов. А еще Мария прикрыла лицо веером и сразу же приоткрыла один глаз. Мда… Где в этом борделе приватные комнаты?

— Прошу простить меня, мадмуазель, но я ослеплен красотой вашей и мог растеряться. Вероятно и я несколько неучтив с нашими спутниками… Господин Мелес, — я поклонился фельдмаршал-лейтенанту, и сразу же взял руку прелестницы, поцеловал ее. — И как же разрывается мое сердце, что вынужден отложить наше общение. Нам с господином Базилевиче необходимо многое обсудить. Мы друзья и по службе и компаньоны, и так вышло, что уже давно не виделись. С вашего позволения, мы выйдем на воздух. Ох, уж этот выбор для мужчины, что первее: общение с несравненной девушкой, или долг перед своим Отечеством.

Надо было видеть недоумение на личике Марии Луизы. А что она хотела? Да, прелестница, но и я чай не мальчик, но муж. Причем, я помню, что, действительно, муж и есть у меня жена. А даже не было бы, так не поддаваться же на чары той, которую мне подкладывают.

Мы спешно направились на выход, оставляя и дальше недоумевать и девицу, и Меласа, который выступил в роли сводника. Тьфу! Недостойно офицера, наверняка, же знает, кого ко мне подводил.

— Господа, вы уходите? — спросил Платов, нагнавший нас уже на выходе из душного зала дворца. — Возьмите меня с собой!

Так и слышалось непроизнесенное казаком слово «пожалуйста». И такое жалостливое лицо у наказного атамана.

— Пошли, Матвей с нами! — усмехнулся я.

Мы вышли в сад, который уже ожил и утопал в зелени кустов и газона. Как по мне, маловато деревьев и слишком просторно. Я люблю сады, где есть больше мест для уединения. Как же зажимать таких, как Хехель, когда и спрятаться негде? Вот же чертовка, не выходит из головы.

— А может, рванем, господа, к вам Михаил Михайлович, в полк, да… — Матвей Иванович посмотрел на меня и даже несколько заискивающе спросил. — А та зеленая водка есть?

— А это не будет несколько… Не вежливо? — спросил Зиневич.

— А пошли они! — сказал я и для пущего эффекта еще и приложил ладонь левой руки к сгибу локтя правой.

— Господин Сперанский? На вас плохо влияет близость казаков, — сказал медик под дикий хохот Платова.

А кто его знает, может, и не так плохо они влияют. Насколько же надоедает вся эта жеманность, что хочется порой просто и со всей широты русской души послать нахрен вот таких уродов, упырей и лицемеров.

И мы направились на выход, проходя почти версту до ворот. И пусть рядом с Платовым не поговорить серьезно, особенно, если он будет пить, но можно расслабиться и затронуть отрешенные темы. Выступаем все равно только через четыре дня, а не через два, как думали раньше. Можно выпить и посмотреть на одно из самых сладостных развлечений всех времен и народов, как другие работают. В данном случае, как отправляются в марш-бросок мои воины.

Но по пути в мой лагерь, я передумал употреблять алкоголь, посчитав, что пока есть возможность для тренировок, нужно пользоваться, а не страдать похмельными синдромами.

Прибыть в расположение получилось уже когда воины отправились совершать марш-бросок, потому насладиться тем, как работают другие люди, подначальные мне, не вышло. Ну и ладно.

Пить, а, скорее НЕ пить, с Платовым я уже научился. Вернее, научил своего слугу Никифора, как правильно распоряжаться с иными слугами, чтобы у меня в стакане всегда были безалкогольные напитки. Опасно это. Если когда узнает Платов о таком, то будет ссора. Но я не могу отчаянно напиваться и болеть на утро, теряя следующий после пьянки день. Сейчас не могу. Вернусь в Надеждово, уйду в запой. Нет, и там нельзя, уйду в любовный заплыв с молодой красавицей-женой, которая куда как люба, чем и сто «хехелей».

— Пейте, Григорий Иванович, да закусывайте! За Матвеем Платовым очень сложно угнаться, тут без доброй закуски не обойтись, — сказал я и указал на целый стакан зеленой жидкости.

Платов облюбовал абсент и всегда просил именно этот напиток. И я бы отказал ему, так как сие вреднее даже водки, но казак знал, что у меня в обозе есть «зеленая». Один раз все же придется напоить наказного атамана именно абсентом, чтобы потом сказать, что он закончился.

— Пейте, господин Базилевич! — даже несколько требовательно повторил я.

— Я не хотел бы, но если вы настаиваете… — сказал медик, чуть ли не со слезами смотря на полный стакан.

— Он настаивает… Ха-ха, на полыни водку и настаивает, — Платов засмеялся и залпом выпил свой стакан.

Я повторил его подвиг, выпил, начав театрально морщиться. Когда и Базилевич с опаской сделал первый глоток, глаза медика округлились, он посмотрел на меня, и выпил остаток до капли. А Григорий свет Иванович еще тот актер, так скривился, что и я подумал об ошибке Никифора и что у Базилевича был абсент.

А пили мы с медиком тархун. Да, тот самый напиток из эстрагона. Чуть сладковатый, но не приторный.

— Ух… вот это, да! Вернемся куплю у тебя всю зеленую водку, казакам на гуляниях зайдет, — сказал Платов и уже через пару минут полилась песня.

Подвыпивший Матвей Иванович теперь сразу же начинает запевать одну из моих песен, в зависимости от настроения. Сегодня первым треком стал «черный ворон», знать тяжко на душе у атамана. Это и хорошо и плохо. Плохо потому что все же я к нему хорошо отношусь и сопереживаю, ну а хорошо, так как напьется быстро и я смогу поговорить с Базилевичем спокойно. Сейчас еще стакан абсента, после перерыва в одну песню, следующий, на четвертый подход Матвей пойдет через еще две песни. И все. Спать. При этом, он обижается только, когда я первый стакан с ним не выпил, а дальше лишь тешит свое самолюбие, что я демонстративно наливаю себе меньше.

— Это… Коварство, — сказал Базилевич, когда Матвея Платова отвели люди из его расположения в один из шатров, где была кровать.

— Я приму епитимью и покаюсь, — отшутился я.

— Странный вы все же человек, Михаил Михайлович, сам из семьи священника, а шутите с такими вещами, — сказал Базилевич, нюхая бутылку, где еще оставался абсент. — А еще одергивали меня про упоминание черта.

Ага, или крестик сними, или трусы одень.

— Вы же о моих чудачествах не расскажите? — спросил я полушутя.

И вправду, несколько распустился. Нужно думать при выборе шуток. Но именно что медик был тем, с кем так шутить было можно. Григорий Иванович не являлся истово верующим и, насколько я знаю, ходил в церковь лишь, чтобы не прослыть охальником веры, ну и республиканцем.

— Я бы кричал на весь мир о ваших чудачествах, о тех новшествах, что уже мне доверены. Сделал это, чтобы спасти больше людей, но вы сами не захотели большой огласки, посему стану молчать, — серьезным тоном сказал Базилевич.

— Хорошо, не будем терять время, обсудим наши, скорее, ваши, дела, так как следовало бы еще поспать. Вы давно проводили ночи в шатре? — сказал я, зажигая еще четыре дополнительные свечи.

— Не подумайте, что я кроме перины и не видал иных постелей. Бывало всякое, в Европе когда учился, так и на земле сырой спал, — отвечал Базилевич.

— Ничего, вам дадут хороший спальный мешок, холода не почувствуете, — усмехнулся я.

«Мешок» звучало несколько пугающе для медика. Между тем, при подготовке к походу, я приказал сшить более двух сотен спальных мешков, которые застегивались продеванием деревянной колодки в петлю. При этом были такие спальники, которые и при жестких минусах спасут. Трехслойные с прослойкой из пуха и толстой шерсти, они отлично держали тепло и не пускали холод. Но подобных мешков была ровно дюжина.

А после мы начали обсуждать систему военно-полевой хирургии.

За попытками объять необъятное, я, посчитав, что мало чего знаю о медицине, забыл об элементарных вещах. К примеру, не знал, когда начали накладывать гипс и только когда узнал, как лечили сломанную ногу одного из моих крестьян, понял, что, в лучшем случае, при переломе наложат тугую повязку, да палку в роли шины прикрепят. Так что решил, что нужно внедрять этот метод, который более чем доступен.

Ну а после вспомнил про Крымскую войну. Нужно было осмысление важности расширяющейся пули для штуцера и того, какие тактики применялись в иной реальности после того, как европейские страны перешли на такие боеприпасы. И тут… Пирогов… Уже не помню, как его по имени-отчеству [Николай Иванович].

Этот доктор стал применять наркоз прямо в полевых условиях. Эфир известен сейчас, это уже подтвердил Базилевич, привезший эфирное масло в войска. Очень много людей умирает на операционном столе, когда им отрезают конечности. Умирают от боли, а еще и мешают работать хирургам, которым приходится допускать ошибки. Это большое количество погибших. Эфир же можно использовать, как антисептик, за неимении стрептоцида и когда нельзя применять медицинский семидесятипроцентный спирт.

Но не наркоз — главное достижение Пирогова, а сортировка раненых. Доктор не может распыляться на многие действия, и часто приходится заниматься тем больным, который мог бы обождать своей очереди. А этому больному было бы пока достаточно и перевязки, которую сделает медбрат, а не высококвалифицированный медик. Кроме того, хирург не тратит время на осмотры и диагностику, он стоит за операционным столом и не прекращает работать.

По каким именно признакам сортировать — это дело медиков, тут я не силен, но системный подход помог Пирогову сразу же вывести русскую военно-полевую хирургию на первое место в мире. Причем это лидерство Россия в последствии занимала и в будущем.

Тут же и проблема ампутации конечностей. Базилевич и сам пока не видит, как можно не ампутировать ногу, если там раздробилась кость, к примеру. Но уже сама постановка вопроса позволяет серьезно продвинуться в решении проблемы, а гипс, как и применение антисептики, пусть пока и не идеальной, поможет спасти конечности немалому количеству солдат и офицеров.

— Сколь много медиков с вами? — спросил я уже в завершении нашего разговора.

— Восемь, — понурив голову, ответил Базилевич, но поспешил оправдаться. — Медики, что уже имеют практику, не желают ничего менять и даже новое не воспринимают должным образом. Меня высмеяли, когда я поведал про санитарно-гигиенические нормы. Так что со мной студеозусы, и те из бедных, недворянских семей.

— Мало, конечно, но не все сразу. А еще, я сам некогда привлек себе в помощники студеозусов, нынче нарадоваться на них не могу, за редким исключением, — я вспомнил про предательство Тимковского. — Так что именно такие и должны быть.

— Может вы и правы. Но мы со своим обозом пока вовсе располагаемся лишь благодаря моему личному знакомству с фельдмаршалом Александром Васильевичем Суворовым. Меня пока ни к кому не приписали. Может посоветуете, к кому обратиться? Вот, к примеру, Милорадович… — сдерживая зевоту сказал Базилевич.

Давать такие советы я был не компетентен. Просто еще не понял, кто из генералов мог бы принять к себе новатора-Базилевича. Очень хотелось взять медика с собой, много правильного, проверенного временем в иной реальности, он будет реализовывать. Но ко мне нельзя, я предполагаю сильно много бегать. К казакам? Тоже нет, все же нужно к армейскому офицеру.

Да и не важно, к какому полку, или дивизии будет предписан Григорий Иванович Базилевич, важно, чтобы он спас русские жизни, ну и апробировал систему военно-полевой хирургии, которая, если ее развить, в разы сократит необратимые потери для русской армии. А это… Что тут объяснять, если все очевидно.

*…………*…………*

Дублин

25 апреля 1798 года (Интерлюдия).

Два человека стояли и смотрели на город, который горел. Зарево освещало все вокруг и ночь стала ярче дня, чтобы следующий день стал чернее ночи. Догорят деревянные постройки и большая часть Дублина, главного города Ирландии, превратится в уголь.

Эти мужчины, которые хладнокровно наблюдали за разгорающейся трагедией, резко выделялись внешне, чем почти любой человек, в сто верст вокруг. Пожелай они спрятаться, то ничего бы и не вышло. По их, как уголь темным волосам, мужчин нашли бы сразу.

Вот только никуда прятаться они и не собирались, а, напротив, всячески себя демонстрировали себя и свою жестокость, не опасаясь, чтобы их имена проклинали все английские подданные, которые только остались в Ирландии.

Иохим Мюрат и Наполеон Бонапарт были злы на весь мир, но более всего именно на англичан. Или все же ненависть к французским директорам, особенно к Баррасу была сильнее? Военачальники, все еще республиканцы, не могли бы ответить на этот вопрос, ибо абсолютная ненависть не может быть измерена.

— Гражданин Мюрат, собирайте остатки своей конницы и следуйте к Белфасту, — сказал генерал Бонапарт, не отрывая взгляда от пожара.

— Я исполню приказ, но… Почему не выступать на Корк? Именно туда направилась большая часть разбитого войска англичан, — недоумевал Мюрат.

Наполеон развернулся в бок и посмотрел исподлобья на бригадного генерала Мюрата.

— Поставьте исполнение приказа своего… командира во краю угла. Более я не должен слышать сомнений! Но сейчас, Иохим, я объясню вам свои мысли. Собаки будут ждать именно этого, подхода на Белфаст. У нас людей более тридцати тысяч, обозов почти нет. Белфаст — богатый город, — пояснил Бонапарт.

— Льном? — не унимался Мюрат.

— Мой друг, смотрите шире на вещи и события. Мы победили? Не утруждайте себя ответом на очевидные вопросы. Да, победа за нами. И мы рассчитывали взять большие обозы, чтобы решить проблему с припасами и вооружением толп ирландцев. Но их не было, обозов. В более мелких селениях на побережье просто нет возможности для причаливания кораблей. Корк расположен на юге и там английский флот нынче не властелин. Только Белфаст, мой друг. Нас будут ждать там, это так, но не ранее чем через десять дней. Возьмите его с наскока через три дня! Не получится, заблокируйте дороги, отдайте всю провинцию этому кровожадному ирландцу Вольфу Тану. Пусть режет собак, — сказал Бонапарт и вновь увлекся пожаром.

Наполеон смотрел, как горит Дублин, заведя руки за спину, и его глаза пылали огнем не меньшим, чем в городе.

Избавились. Они просто избавились от Бонапарта. В то время, как в Италии начинаются важные события, они, эти директора, избавились от того, кто мог бы противостоять старику Суворову. Шерер? Наполеон не мог понять, как можно назначать этого человека, который проиграл битву даже испанцам, которых Бонапарт и за воинов не считал. Нельзя же делать назначение неудачника лишь за то, что он более остальных лоялен Директории?

Лицемер и просто дрянь, а не человек, по мнению эмоционального корсиканца, этот Баррас, он набрался наглости и прибыл в Брест, чтобы сказать напутственные слова отправляющемуся в Ирландию корпусу Наполеона. На самом деле, как был уверен Бонапарт, директор Баррас хотел лично убедится, что популярный генерал покидает Францию.

Корпус? Наполеону дал лишь десять тысяч солдат и всего-то шесть сотен кавалерии. А пушки? Разве можно было воевать двадцатью пушками? Но Бонапарт не мог отказаться от назначения, иначе его просто смели бы с политической сцены и лишили шанса на будущее, которое корсиканец себе уже определил.

Иохим Мюрат сперва вообще опешил, когда понял, что он станет командовать лишь одним полком кавалерии и то, коней не хватало и приходилось для сотни всадников изыскивать лошадей по всем территориям Ирландии, где уже полыхало восстание.

Наполеон не стал ждать, он сразу же направился к Дублину, совершая обходные маневры и стараясь не вступать в сражения с превосходящими силами англичан. Гений полководца позволил Бонапарту даже без существенной кавалерии заводить тысячные колоны французских войск в тылы к англичанам, отрезая им коммуникации. Никакой провизии, потому и приходилось так действовать, чтобы кормиться за счет Англии.

Наполеон создавал новую тактику управляемого хаоса, когда отряды ирландских республиканцев растекались по просторам Ирландии и громили мелкие отряды англичан или арендаторов, часто выступавших заодно с Лондоном. Между тем, было назначено время и место сбора всех сил для объединения в кулак. И отряды, запутавшие английское командование, точно в срок соединились в десяти километрах от Дублина.

Английский генерал Чарльз Корнуоллис, назначенный главнокомандующим английской армии в Ирландии, узнал о планах Наполеона, но не мог собрать подавляющее количество войск. С пушками у генерала-артиллериста Корнуоллиса было немного лучше, чем у Наполеона, но все равно мало, сорок три против тридцати двух Бонапарта, который приказывал собирать артиллерию отовсюду, где только в Ирландии получалось захватить полевые орудия. Тяжелую артиллерию, уже сильно устаревшую, просто не на чем было передвигать.

И вот они встретились. Шестнадцать тысяч французов, с которыми пришли семнадцать тысяч повстанцев, им противостояли двадцать шесть тысяч англичан. Не мог больше привести Корнуоллис. Опасаясь, что французы решаться на десантные операции, ему приходилось держать крупные силы во всех портовых ирландских городах, которые еще были подконтрольны Англии. Кроме того, любой обоз приходилось охранять втрое большим количеством солдат, чем было в самом обозе обслуги.

Давление на правый фланг англичан и концентрация всей артиллерии по центру сразу же подарили Наполеону инициативу в битве за Дублин. Бонапарт рисковал и у Чарльза Корнуоллиса был шанс опрокинуть правый фланг уже корсиканца. Отчаянная, на грани безумства, атака Мюрата смогла ошеломить англичан, а подоспевший резерв из французов и отряда Вольфа Тана остановили продвижение противника. В это время Наполеон, наблюдая замедлившееся наступление уже своих сил, отправил в бой толпы слабо обученных ирландцев.

Много крови было пролито в этом сражении, в основном ирландской, но англичане проиграли. И теперь даже те ирландцы, которые колебались, помня каким именно террором закончились более ранние восстания, начнут вступать в ряды республиканской армии.

Глава 6

Бостон

27 апреля 1798 года

— Нет, я не могу пойти на это, — резко отвечал Иван Фёдорович Крузенштерн.

Ричард Паркер встал со стула и нервно заходил.

— Сядьте, мистер Паркер, имейте терпение! — потребовал Джордж Вашингтон.

Присутствие Паркера на встрече командующего русской кругосветной экспедиции и бывшего президента Соединённых Штатов не предусматривалось договорённостям. Вашингтон должен был прибыть один. Потому для Крузенштерна было неожиданным находиться в одной комнате не только с первым президентом САСШ, но и с мятежником, к которому относился крайне негативно. Прослужив достаточно долго в английском флоте, Иван Фёдорович пропитался духом Роял Нэви и не мог называть будь-какое проявление неудовольствия со стороны матросов или уоррент-офицеров, кроме как преступлением.

— Я пониманию, мистер Крузенштерн, ваши чувства, поверьте, они честны и справедливы. Но то, что я предлагаю — это решение проблемы не только эскадры мистера Паркера, но и сильно поможет вам, — Вашингтон стремился всё-таки попробовать договориться с русскими.

— Я уважаю вас, мистер Вашингтон, но не ожидал подобного. Всё же следовало бы предупреждать о таких встречах, — Крузенштерн тяжело дышал, пытаясь справиться со злостью, которая его поглощала.

— Ну, хорошо, заберите к себе только самых непримиримых, — настаивал Вашингтон. — Линейный корабль и два фрегата ваши. Ценные призы. Мало того, сам мистер Паркер платит за то, что эти вымпелы будут выведены из состава флота Американских Штатов.

— И что, Резанов согласился на это? — в очередной раз поинтересовался Иван Фёдорович Крузенштерн.

Именно Николай Резанов стал вдохновителем идеи забрать себе некоторую часть бывших мятежников-англичан. Ему нужны люди, безусловно. Учитывая тот факт, что у РАК есть в наличии немалые средства, а здесь продают целые фрегаты… И плевать было Николаю Петровичу на политические расклады и то, что англичане будут недовольны. Когда же прозвучало, что Паркер ещё и сам себя вместе с кораблями выкупает… Видимо, жажда обладать мощными боевыми кораблями застила глаза Резанову.

— Мистер Крузенштерн, я всё или многое понимаю. Если вам предлагают купить корабли, по бросовым ценам спешу отметить, то делайте это и во всём ссылайтесь на меня, — сказал Вашингтон, ещё больше ввергая в сомнение Крузенштерна.

— РАК и так покупает два фрегата. Зачем мне, как командующему русской кругосветной экспедицией, брать на конвой ещё и другие военные вымпелы? Дождитесь моего ухода и делайте, что заблагорассудится, — сказал Иван Фёдорович.

Дело в том, что кругосветная экспедиция, которая была призвана заниматься наукой и географическими открытиями, превращается в коммерческий вояж Русско-Американской компании. Уже будет три корабля РАК, два из которых покупаются в Штатах, если ещё покупать, то… Крузенштерну это очень не нравилось, а надеяться на то, что удастся договориться с Резановым и не брать в конвой ещё корабли, не приходится. Больно своеволен Николай Петрович Резанов, не хочет и слышать никого, кроме себя. Впрочем, в этом он мало отличается от самого Крузенштерна.

Вместе с тем, без решения командующего новые корабли войти в состав эскадры, пусть и временно, не могут. Следовательно, нужно было убеждать Ивана Фёдоровича Крузенштерна просто закрыть глаза на происходящее.

В Штатах, оказывается, строятся два военно-торговых корабля для РАК. Спускать со стапелей эти суда собираются летом. При этом американцы сорвали сроки и должны были подготовить корабли для перехода в Тихий океан ещё к марту. Скорее всего, американцы специально затянули строительство, чтобы провернуть аферу, в которой мятежная английская эскадра играла важную роль.

Эскадра Ричарда Паркера становилась «чемоданом без ручки», и выгнать их — это просто отказаться от важного актива. Если же оставлять при себе все эти линкоры с фрегатами и бригами, то, вместе с американскими кораблями, Соединённые Штаты становятся обладателями внушительного флота в шестнадцать линкоров, тридцать три фрегата и более сорока бригов. Иные корабли, которых также немало, не стоит и считать.

Это только выглядит всё внушающе и перспективно. С такими силами американцы могут… Собственно, а что они могут? Развязать войну с Испанией, нападая на территории Новой Испании в Центральной Америке? Но испанцы приведут свой флот и перестанут торговать, а после и французы откажутся от любых отношений с САСШ, сейчас Франция с Испанией между собой союзники. Нельзя не предполагать, что испанские колониальные силы не предпримут попытки начать войну на земле, если продолжать их третировать на море. Тут и Франция подсуетится. А новой войны сейчас Штаты не хотят, они пытаются развивать экономику.

Так что получалась такая конфигурация, когда применять большой американский флот просто негде. САСШ больше нужны военно-торговые суда с большими трюмами, где будут установлены до двадцати пушек. Такой боевой мощи в регионе чаще всего достаточно, особенно когда сильнейшие европейские страны заняты своими конфликтами.

А ещё казне молодого государства очень непросто содержать большой флот. Нет, это даже становится невозможным. В будущем существовало такое шутливое высказывание, на самом деле бывшее более чем справедливым: «Хочешь разорить небольшую страну? Подари ей авианосец». В современных реалиях об авианосцах ещё не догадываются, но с пяток линейных кораблей вполне заменят по смыслу носитель самолётов из будущего. И содержать большой флот — это удел больших государств, к числу которых отнести Соединённые Штаты, ну, никак нельзя.

Поэтому американцы стремятся найти выгодное для себя решение, чтобы, с одной стороны, избавиться от части эскадры Паркера, с другой, не потерять при этом деньги и политические связи. Одним из решений проблемы, американцы увидели продажу русским бывших английских фрегатов и передачу таких же кораблей в счёт строящихся торгово-военных судов. Эти корабли, что строятся для русских, более всего подходили под нужды молодого государства. И Николай Резанов был готов пойти на эту сделку и заполучить боевые фрегаты старой постройки. Николай Петрович сильно спешил оказаться с другой стороны американского континента и уж точно не ждать строительства новых кораблей.

Часть бывших мятежников также загорелись желанием начать новую жизнь где-нибудь далеко, чтобы уже не довлел ни сам факт бунта, ни неопределённость будущего. Вот они и были одними из тех, кто стал проситься отправиться с русскими в далёкую… Камчатку. Не сильно подданные русского императора распространялись о планах экспедиции, поэтому и утверждали, что спешат в Россию, только в её малодоступную часть.

И Рязанов, и Крузенштерн понимали, что набирать команды из бывших мятежников — опасное дело. С другой же стороны, не так чтобы и много было в САСШ свободных опытных моряков, чтобы набрать полноценные экипажи для кораблей РАК. Так что приходилось идти на риск, стараясь при этом его минимизировать.

— Я всё понимаю… — Крузенштерн посмотрел на Паркера. — Может, всё же вам вернуться в Англию с той частью кораблей, что отправляются на помощь английской короне в Ирландии?

— Я был бы готов это сделать, но меня убьют, — спокойным тоном говорил Ричард Паркер. — Сэр, вы не подумайте, я не боюсь смерти. Я не хочу умирать от глупости. И нынче я занимаюсь тем, что готовлю большую часть кораблей для отправки к Англии. Но там не будет тех людей, кто стоял в руководстве восстания. Есть люди, которые даже симпатизируют ирландцам и не желают помогать Англии. Я не в их числе, но у меня иная ситуация. Так что вся наша эскадра сейчас разделяется на тех, кто остаётся в Америке, кто отправляется к Англии и мы, кто остаётся ни с чем, кроме как с кораблями. Идти в пираты я не хочу. У меня есть личные планы на жизнь. Как видите, я даже слишком с вами откровенен.

— Отправиться с русской экспедицией неведомо куда — это не глупость? — спросил Крузенштерн, несколько нервозно ухмыляясь.

— Мистер Паркер, не желаете ли испить чаю? Буквально пять минут, оставьте нас, пожалуйста, — попросил Вашингтон, смотря в глаза Ивану Фёдоровичу.

Паркер вышел, а Вашингтон стал просить за этого человека. Первый президент САСШ уже помог русской кругосветной экспедиции многим. Трюмы русских кораблей полны, Русско-американская компания завербовала немало метисов, готовых сорваться с места и уехать, при этом не испытывающих каких-либо патриотических чувств к новому государству. Вот эти могут стать русскими колонистами. Так что Иван Фёдорович уже склонялся к тому, чтобы взять Паркера с собой, но…

— Я не до конца понимаю вашу выгоду, мистер Вашингтон. Ещё с прошлой нашей встречи, когда вы были президентом, я видел в вас более чем разумного человека. Почему бы вам не арестовать Паркера, как только уйдёт основная часть его эскадры к Англии, а вы возьмёте под контроль те корабли, что хотите оставить в своём флоте? — спросил Крузенштерн, чем несколько сбил с толку Вашингтона.

Ну, не говорить же Джорджу о том, что Паркер элементарно выкупил себе свободу? Пиратские рейды его эскадры принесли немало средств Ричарду, объявленному контр-адмиралом, лишь объявленному, без официального признания. Часть денег пошла в карман Вашингтону, что-то досталось нынешнему президенту Адамсу, немало отправлено и в казну на развитие экономики. А ещё до сих пор Американские Штаты считаются самими американцами государством свободы. Всякий беженец, ставший в своей стране даже преступником, найдёт себе занятие в молодом государстве. А тут просто взять и отдать англичанам людей, которым ранее пообещали защиту? Нельзя так с пропагандой обходиться, не стоит обрушать образ страны.

Скоро зашёл Паркер.

— Я не могу взять вас, мистер Паркер, с собой. Но я могу записать в экспедицию лоцманом, скажем… Дика Шнейдера, — предложил вариант решения проблемы Крузенштерн.

— Откуда такая фамилия? Она же немецкая? — усмехнулся Вашингтон.

Иван Фёдорович развёл руками. Имя Дик ему запомнилось, потому как в бостонском порту был такой начальник у грузчиков, который так кричал, что перекрикивал всех и вся. А фамилия… Не важно, хоть Ивановым пусть будет.

— Мы можем поговорить наедине? — с задумчивым видом Паркер обратился к бывшему президенту САСШ. — Мистер Вашингтон, я безмерно вам благодарен, но, если моим командиром станет «его превосьходительсьтво», у нас могут быть тайны.

Джорж Вашингтон, бывший, он же первый президент Соединённых Штатов, не проявляя удовольствия, как и раздражения, с нейтральным видом вышел из комнаты.

— Будьте добры, мистер Паркер, не коверкайте более русский язык. Нужно говорить: «превосходительство», — сделал замечание Крузенштерн.

— Прошу простить меня за это. И выслушайте, что я скажу. Понимаю ваше недоверие, оно обосновано и тем, что мы бунтовщики, значит, готовы повторить то, что уже совершили, и поднять мятеж, — Паркер пристально посмотрел на русского морского офицера. — Вы вправе так думать, но вы, мистер Крузенштерн, служили на английском корабле. Разве не видели той скудности обеспечения? Тех адских условий и воровства у матросов? Терпение английского моряка почти безгранично. Более ста лет уже все терпели такое отношение, но всему приходит конец.

— И вы, окажись в прошлом, сделали бы такой же выбор? Увели бы корабли в то время, когда Отечество нуждается в защите? — перебил Паркера Иван Фёдорович.

— Нет, — ответил главарь мятежников и понурил голову. — Мы тогда все верили в справедливость, в республику, и что в Соединённых Штатах найдём себя и будем достойно жить. Реальность оказалась иной. Да и английский флот казался столь несокрушимой силой, что даже те линкоры и фрегаты, что ушли со мной, не сильно повлияют на Роял Нэви. Нам так внушали. На деле, да, мы ослабили Англию. Часто понимание событий случается через время, ваше… эм… мистер Крузенштерн.

— Так всегда бывает, мистер Шнейдер. Мы сильны пониманием прошлого, но слепы в осознании настоящего. Но какое будущее вы видите для себя и своих людей? — спросил Крузенштерн, называя Паркера новым именем, чем уже дал знак, что не склонен чинить препятствий для взаимодействия Резанова и Паркера.

Немалое значение при принятии решения по Ричарду Паркеру имел тот факт, что Николай Петрович Резанов оказался ещё тем упрямцем, который в общении не уступит и в малом. Спонсор и фактический отец кругосветной экспедиции Михаил Михайлович Сперанский заклинал не ссориться с Резановым или делать это так, чтобы само дело никак не пострадало. Сперанскому Крузенштерн был не просто благодарен, он считал себя должником. Если бы не экспедиция, то быть Ивану Фёдоровичу Крузенштерну морским офицером без моря. Он прибыл с английского флота в достаточно высоком звании, но все русские линкоры были с капитанами, а все флоты имели своих командующих и их заместителей. Пробиться в эту элиту сложно. Но сейчас Крузенштерн, как и его заместитель Лисянский, нашли себя и не хотят терять славу «первых». Так что, да, пусть меняет Паркер имя, ну, а Резанов определяет, что именно делать с этими бывшими мятежниками.

Что касается вероятности, что англичане ещё раз взбунтуются, то страховкой от негативных сюжетов будет ряд факторов, которые уже на бумаге Резановым зафиксированы. Первое, так то, что на фрегатах и линейном корабле Сэндвич, где английские команды, будут введены наблюдателями русские офицеры, которые станут смотреть за тем, как управляется корабль, ну, и за настроениями команд. Русские же офицеры командуют и теми нанятыми РАК метисами, которых уже вооружили. Второе — это дозированное снабжение. Английские корабли, которые станут кораблями РАК, будут загружены скотиной, но больше пассажирами, теми будущими колонистами, которые из метисов и даже откровенных негров. Их притесняли белые люди, такие как рабовладелец Вашингтон, потому подобные им стали ценить других белых людей, которые обещали лучшую жизнь и уже выполняли свои обещания. Английским морякам и метисам будет сложно договориться о сплочённости, потому при каждом бунте, вернее мыслях о нём, будет существовать и такой вот фактор. А продовольствие будет на иных кораблях, той же Юноне или приобретаемых фрегатах. Раз в неделю русское командование, но прежде всего Резанов и его РАК, будут выдавать недельный запас провизии на корабли с английскими командами. Это позволит держать в напряжении англичан, которые хвостом пристроятся к русской эскадре и не посмеют даже на милю уйти с маршрута.

Да, была опасность попасть в шторм или в туман и потеряться. Для этого планировалось чётко определять точки и направления, чтобы найтись. Учитывая почти каботажное плавание, было принято решение, если случатся потеряшки, то прижиматься к берегу и ждать их.

Было и третье, что, может быть, ещё больше должно сдерживать бывших мятежников. Они теперь никому не нужны. Французы и их союзники испанцы будут только спать и видеть, как захватить такие вот корабли, которые, кстати, уже успели изрядно попиратствовать, погружая на месяцы бассейн Карибского моря в прошлое, когда тут просто кишело от пиратов.

Паркер и ряд его приближённых слиты, как сливают воду на кораблях, когда они приходят в порты, и команды могут попить нормальной воды. Англичане договорились с американцами, что немудрено. Непонятным для Паркера было, почему Соединённые Штаты отказывались от мощнейших кораблей, пусть и за выплату компенсации в пользу Англии? Паркер не удосужился подсчитать, во сколько он и вся его ранее мощная эскадра обходилась в месяц американской казне. Они были не по карману для американцев, а так Соединённые Штаты, продав часть «эскадры Паркера», оказывались даже в прибыли и в хороших отношениях со всеми.

Президент Соединённых Штатов Америки Джон Адамс, как и его Федералистическая партия, выступали за следование политике нейтралитета и за невмешательство в европейские дела. Напротив, федералисты выстраивали добрые отношения с Англией, видя при этом возможности в развитии экономики. Так что власти не стали сильно педалировать тему с унижением американского посла, даже написали явную ложь, что английский премьер-министр публично извинился перед всем американским народом за то, что по ошибке арестовали Министра по делам с Великобритании Руфуса Кинга. Никто не извинился публично, а тем более не стал бы Питт-младший, премьер-министр Великобритании, называть САСШ государством. В публичной плоскости не стал бы, а так официально все признания имеются.

А сердца простых американцев всегда были на стороне революции или же всякого рода мятежников. Они пока ещё верили, что подобные бунты — это проявление свободы и действия «по-американски». Потому нельзя было просто арестовать или казнить Паркера и его приближённых, даже если бы и получилось захватить верхушку мятежников. Тут действовать нужно тонко, и американские руководители в очередной раз показали, что они умеют быть скользкими и изворотливыми.

Теперь часть флота, три самых совершенных, по мнению американцев, линкора, как и четыре фрегата, останутся в САСШ и уже окончательно вольются во флот молодого государства. При этом командование на этих кораблях будет только американское.

Вторая часть флота, самая многочисленная из шести линкоров, семи фрегатов и ещё пяти бригов, отправится в Англию. На бортах этих кораблей уже будут или американские офицеры-добровольцы или же даже английские, прибывавшие из Канады. Так что казнить никого не выйдет, если только по прибытию в Ливерпуль не начать развешивать на дорогах матросов и уоррент-офицеров, которые были на мятежных кораблях, но, когда Англии действительно понадобились эти люди, они, забыв обо всех претензиях, вернулись биться с французами. Так это всё преподносилось.

На самом деле, флот Паркера начал терять в боеспособности почти сразу после того, как прибыл к американским берегам. Кто-то из матросов или даже младших офицеров сходил с кораблей. Были те, кто просто боялся заявить о том, что он против мятежа, чтобы не быть убитым, потому и последовал в Америку вместе со всеми. Вот эти люди сразу же искали возможность сесть на корабль, отбывающий в Европу, чтобы прибыть в Англию, покаяться и попроситься на службу хоть кем. Иные же находили себе работу, даже женились и уходили вглубь континента, садясь на землю. Так что дело времени, когда разложение достигнет точки невозврата, и корабли придётся топить.

Описанные тенденции несколько сдержало так называемое «патрулирование». Большая часть эскадры Паркера вышла «на охоту» и парализовала судоходство в Карибском Море, в Мексиканском заливе и у берегов Флориды. Награбленного было не много, а очень много. Получилось кое-что реализовать, к примеру, сахар, но скоро даже беспринципные американские скупщики перестали торговать с Паркером и его людьми.

В САСШ прибыли представители колониальной администрации Новой Испании, и они взяли с собой ещё каких-то французов из Луизианы. Испанцы готовились делиться своими колониями с союзниками-революционерами, а те уже присылали некоторые свои воинские подразделения. Даже кто-то от голландцев прибыл. И все они заявили, что готовы даже начать военные действия и запросить помощи у своих метрополий, если не прекратится такое вот «патрулирование Паркера». И пусть заявления были спорными, особенно смешно, когда голландцы пугают своими армиями, но САСШ не стали обострять. Франция всё ещё торговый партнёр, да и с испанцами торговля идёт, и всё это терять нельзя. Нельзя также иметь балласт в виде огромного флота.

— Я понял, что вам деваться некуда, и вы заложник политической обстановки. И мистер Резанов нашёл вам применение? — заинтересовано спросил Крузенштерн.

Пять сотен, если не больше, головорезов, которые уже ранее бунтовали? Это же может быть больше, чем сейчас русских людей живёт и ведёт промысел на Аляске. Не получится так, что Паркер просто захватит все земли и строения Григория Шелихова, как и других промышленников, большинство которых объединились в Русско-Американскую компанию? Или всё же это авантюра для англичан, так как без помощи на Аляске не прокормиться? На самом деле Иван Фёдорович немного знал о том, что и как устроено на Аляске, потому мог и ошибаться.

— У нас есть люди, мы готовы разделиться, это было условием от мистера Резанова. Вместе с нами будут жить русские, американские мешанцы [метисы], даже негры. Управление будет у русских, но я стану православным, крещусь и получу новое имя, тогда меня признают главой одной из колоний, и я буду осуществлять связь между колониями посредством морских перевозок всего и всех, — сказал…

А кто именно сказал? Явно не Ричард Паркер, но и не Дик Шнейдер. Будущий православный с новым именем? Впрочем, это не столь важно.

— Я готов взять на себя часть расходов на подготовку перехода вокруг Южной Америки, — привёл ещё один довод Паркер.

Разговор длился ещё полчаса, в ходе которых Крузенштерн узнал ещё одну причину для Паркера, чтобы проситься в РАК и отбыть с русской кругосветной экспедицией. Он собрался жениться. Везде Паркер будет диссидентом и раздражителем, потому нормальной семейной жизни ему не видать, если только не начинать жить с чистого листа на нетронутой, ну, или почти нетронутой земле.

— Вы договорились? — с улыбкой спросил Джордж Вашингтон, когда вошёл в комнату, где двое мужчин уже непринуждённо обсуждали нюансы и даже строили планы.

«Сколько же тебе заплатили за посредничество?» — подумал Иван Фёдорович Крузенштерн, смотря в сторону Вашингтона.

— Вот и отлично. А я ещё попрошу, чтобы вашего мичмана… Как его… А, Фьёдар Толстый. Юнец! Он же ещё юнец! А взял, паршивец, и обыграл видных конгрессменов в карты. Представляете, только уже когда игра закончилась, и он вышел из дома, обронил карту из рукава… — сказал Вашингтон.

«А вот и ты уронил свой козырь из рукава» — подумал Крузенштерн, и он был рад тому, что дело не дошло до прямого шантажа со стороны Вашингтона.

Решение по Паркеру было принято и без крайних мер, которые, как оказалось, имелись у бывшего американского президента. Хотя этот Толстой уже всех довёл своим поведением. Малец же ещё, но такой… непробиваемый хулиган. И где в карты научился так играть в своём возрасте? Крузенштерн даже оставил бы в тюрьме этого юнца, но подобное сильно скажется на чести русского командующего. Так что придётся забирать Фёдора Ивановича Толстова.

Глава 7

На юго-востоке австрийской провинции Карития

1 мая 1796 года

Горы да речушки, небольшие долины рек и не самые лучшие дороги. А ведь нужно двигаться быстро, чтобы синхронизироваться с Суворовым. Австрийская область Карития располагалась в Альпах и только чуть лучшей инфраструктурой, ну, ещё и неплохой погодой отличалась от тех мест, которые в иной истории преодолевал фельдмаршал Суворов во время Швейцарского похода.

Так что нелегко пришлось и когда форсировали горную быструю реку Мальту, и когда вышли из речной долины, и отправились на юго-восток. Три перевала пришлось преодолевать. Благо, что склоны пологие, снега не было, как и жутких холодов, так что справились. Мало что справились, так опередили график на двое суток. Так что отдыхаем перед решительным броском на генерала Ширера. Точнее, не самого генерала, а на австрийский Триест, захваченный французами и ставший одной из баз венецианского флота.

— Ваше превосходительство, все караулы расставлены, пароли определены, личный состав отправлен спать, — чётко докладывал Аркадий Суворов.

Это я его отправил вместе с дежурным офицером ротмистром Шуневичем проверить посты. Ну, и попросил Мирона Богдановича Шуневича дать возможность докладывать Суворову-сыну. Нарушение это, Аркадия Александровича по малолетству так и не приписать к какому полку, если только не к казакам. Но ничего, сын полка получается.

Да, оброс я войсками. Причём дали ещё один батальон егерей и целый полк казаков. Мало? Полк персов в пять сотен сабель также у меня. Персидский шах Муртаза Кули-хан Коджара, русский ставленник, продолжавший проводить прорусскую политику, решил, что, дескать, должен поддержать своего брата императора Павла и дать тому помощь. Можно было посмеяться с этой «помощи» всего в пятьсот, но, как было понятно, отличных воинов. Но мне не до смеху, абы не зарыдать.

Ну, и общее официальное командование всем этим, так сказать, формированием было отдано не мне, а генерал-майору от казаков Григорию Михайловичу Поздееву. И в отношении этого назначения Суворов использовал также принцип «на тебе боже, что мне не гоже». Дело в том, что Поздеева вот-вот собирались назначать на «сидячую», но почётную и даже прибыльную должность, когда он во главе всего пятидесяти пяти казаков должен был нести «годовой караул» по городу Черкасску. Заниматься административной деятельностью для Григория Михайловича было более приемлемо, чем участвовать в походах. Однако, не мог же он отказаться от того, чтобы возглавить очередной казачий полк, который отправился с Дона в Австрию и прибыл аккурат за день до выхода в поход.

У кого есть провизии с запасом? Кто готов принять всех и каждого? Правильно, я. Вот Поздеев и здесь с тем самым казачьим полком. Но мог ли я отказаться, когда сам Суворов приехал просить за Поздеева и за персов, ну, и заодно посмотреть, что и как у меня «в отстойнике»? И об этом прекрасно знал сам фельдмаршал, сплавляя сложные в управлении и во взаимодействии подразделения ко мне. Знал, что отказаться не могу, и пользовался, взамен предоставляя также немало — почти свободу действий и разрешение на глубокие рейды.

С генерал-майором Поздеевым мы «на бережку» выяснили отношения, и он не отказался числиться номинальным командиром, но при этом я обещал всегда и во всём прислушиваться и учитывать опыт казака. А вот с его заместителем, уже фактическим командиром казачьего полка Фролом Филипповичем Чернушкиным мы нашли общий язык и стали почти единомышленниками.

Поздеева не стоит обвинять в том, что он практически самоудалился от командования. Нет, ситуация несколько иная. Дело в том, что командовать полком должен был Чернушкин, но он нынче войсковой старшина, то есть всего майор, а полк по штату больше традиционного в пять сотен. Поздеев привёл семь сотен казаков. Все документы на то, чтобы получить повышение, Чернушкин Фрол Филиппович отправил на согласование, но начинался поход, а согласования так и не случилось.

И Фрол не манкирует своими обязанностями, напротив, показался мне даже слишком деятельным, стремящимся сперва и меня, такое вот «невоенное недоразумение», заткнуть за пояс. В какой-то момент мне пришлось применить «тяжёлую дипломатию»: шепнуть, лишь чуть намекнуть на ситуацию Платову. Как и что говорил Черкушкину наказной атаман, я старался не слушать, всё-таки я приличный человек и не использую бранные идиомы, но слишком все слова были громкими. А закончился такой вот разговор алкогольным примирением. И мы, что удивительно, за чаркой водки нашли общий язык и даже сдружились. Алкогольная магия отношений какая-то, да и только.

Вообще, за три дня до начала выдвижения в моём расположении было не протолкнуться от гостей. И сейчас перед сном в долине реки Любляны я могу вспомнить некоторые моменты и улыбнуться, а кое над чем и посмеяться.

Наутро после того, как мы с Платовым и Базилевичем, можно сказать, сбежали с императорского приёма в Шербурне, прибыл нарочный от Суворова, чтобы ждали его на следующий день. Ну, и ладно, у нас чистота и порядок, даже туалеты сбиты из брусьев с плетёнками или из досок. И пусть там лишь ямы, через которые переброшены обтёсанные брёвна, но нет массового «минирования» по всей округе. Чистота и благодать, рабочая атмосфера.

Только уехал нарочный командующего, а я раздал приказы по поводу завтрашнего смотра, чтобы все были готовы показать наши наработки Суворову, как прибыла карета. А в карете той… Нет, лично баронесса Мария Луиза фон Хехель не прибыла, а прислала свою служанку, но с письмом.

Женщине признаваться в любви, особенно после одной мимолётной встречи, это моветон, да ещё такой, что не отмоешься после. А вот прислать, к примеру, приглашение на приём, это более чем нормально, и я, казалось, не могу отказаться. Ох, как же я сыграл своё разочарование, что не могу попасть к баронессе! Это было эпично. И всё, казалось, нужно на этом заканчивать общение, но…

— Как бы я хотел увидеться с госпожой баронессой фон Хехель! — чуть ли не рыдал я. — Но служба. Я обязан находиться в расположении. Если бы только проведению было угодно, и я увидел бы ангельский образ Марии-Луизы здесь…

Кто бы мог подумать, что баронесса Мария Луиза фон Хехель, конечно же, совершенно случайным образом проезжала рядом с моим расположением. Безусловно, одна она не могла быть и вот так приехать ко мне. Это даже для современной великосветской шлюхи слишком. А баронесса вроде бы позиционировала себя не совсем шлюхой. Поэтому она притащила с собой какого-то австрийского полковника, мол, кузена. Но он такой же кузен, как я родственник Бонапарту. Соглядатай, стало быть, прибыл посмотреть, что тут у нас да как. И кое-что я тогда велел показать, естественно, сильно дозировано.

Проведя утреннее совещание со всеми командирами, раздав поручения и приказы, я уделил внимание баронессе. «Кузен» очень быстро нашёл себе собеседника в лице майора Контакова. Михаил Иванович был мною проинструктирован и увёл полковника, имя которого я даже не удосужился запомнить.

И тут проснулся Матвей Иванович Платов. Вид у лихого наказного атамана был далеко не лихой. Выпитое ночью не прошло бесследно. Матвей Иванович явно был не против поправить здоровье. Присутствие дамы взбодрило Платова. Он начал разглаживать усы, на лице появилась угодливая улыбка. Всем своим видом он мне казался таким вот мартовским котом лишь с тем отличием, что не кот, нынче не март, ну, и не кричит под окном. А вот похотливости казаку было не занимать.

Как бы ни стреляла глазками Хехель, как бы у меня не начинал оживать мой «хехель», я решил подставить мадмуазель и сделать всё, чтобы она запорола задание по моему соблазнению. Будет наука и привет заказчикам моей вербовки.

От первого стакана абсента Мария-Луиза отказывалась долго, но убеждения в том, что я очень, прямо катастрофически нуждаюсь в её оценке качества продукта, который создаю своими натруженными от занятий фехтования руками, возымели действие. Закашлявшись, быстро запив квасом, Мария-Луиза моментально стала чуть пьяненькой и чуточку более доступной. Женщина смотрела на меня глазами похотливой самки. Платов смотрел на неё глазами альфасамца.

Какими-то бесполезными учёными из будущего было доказано, что у мужчин с похмелья возрастает сексуальная активность благодаря тому, что организм включает защитные реакции. Ему, организму, срочно нужно размножаться, так как есть вероятность умереть от алкогольной интоксикации. Платов доказывал, что бесполезные учёные не столь никчемны и оказываются правыми.

Песня «Не для меня…» прозвучала, словно написанная атаманом Платовым для госпожи Хехель. После ещё один стакан абсента, потом даме предложили бокал вина. А ещё через полчаса я отправился на пробежку, оставляя Матвея Ивановича наедине с пьяненькой, мало что соображающей Марией-Луизой. Конечно, я сыграл роль, что мне не хочется оставлять даму, но долг русского офицера…

Матей Платов обладал непонятной для меня способностью общаться с носителями иного языка так, будто и сам казак понимает, о чём речь [подобные свойства в реальной истории отмечали все, кто знал Платова. Он даже умудрился жениться на англичанке, не владея английским языком]. Я не сомневался, что именно произойдёт, когда оставлял его наедине с баронессой. А канцлеру Тугуту, или кто там подкладывал под меня фон Хехель, пусть станет стыдно за своё сводничество. Это меня можно было ещё подловить на «медовую ловушку» и пробовать шантажировать. Была вероятность того, что я сделал бы многое, чтобы не прознала о том моя Катенька. А Платову будет даже за счастье, чтобы о его любовных подвигах прознали люди.

Бегал я чаще всего в компании Аркаши Суворова и урядника Митяя Надеждова. Близкое общение с Платовым позволяло легализовать некоторых из тех сирот, что я когда-то забрал себе на обучение. Теперь они казаки.

Митяй был одним из таких. Сейчас ему семнадцать лет, и он уже весьма перспективный диверсант и в целом боец. Митяя, взявшего фамилию по названию моего имения, я приставил к сыну Суворова, чтобы Аркадий Александрович вникал в ту область военного искусства, родоначальником которой я мечтал бы видеть именно этого потомка великого полководца. Пусть моих желаний и мало, да и армейское сообщество вряд ли будет способно принять в ближайшее время диверсионные формы ведения войны, но шансы были. Всё-таки летучие партизанские отряды, какой в иной реальности был у Дениса Давыдова, не что иное, как диверсанты, пусть и такие вот благородные в рамках современного им закона чести.

Из воспоминаний меня выдернул писк, раздавшийся в углу походного шатра. Мыши — одна из существенных проблем каждой войны. Там, где хоть на пару дней останавливается армия, всегда находится большое количество полёвок или даже крыс. Видимо, сработала одна из мышеловок. Так что нужно выбраться из спального мешка, взять за хвостик подраненное существо и, добив животное, чтобы не мучилось, скинуть мышку в мусорное ведро, которое в моих подразделениях обязательно для каждых пяти палаток или командирских шатров. Нечего разбрасывать мусор, особенно, когда по нему тебя могут обнаружить и много чего выявить о количестве войск и всём сопутствующем. Недооценивать противника нельзя. И лучше работать на упреждение.

Вновь забравшись в спальный мешок, я чуть не рассмеялся во весь голос. В голове всплыло, как «кузен», австрийский полковник, обнаружил свою «кузину», баронессу фон Хехель, в полном неглиже, постанывающую под рычащим лихим казаком Матвеем Ивановичем Платовым. Я, к сожалению, не видел ни удивлённых выпученных глаз австрийского полковника, ни того, что баронесса фон Хехель дёрнулась было вырваться из мужественных рук и других конечностей Матвея Платова, всё это было пересказано мне Мишей Контаковым, который привёл полковника в мой шатёр после экскурсии по нашему расположению. А как бы хотелось увидеть картину, где Платов одёргивает баронессу и подминает её под себя со словами: «Ну, куды ж ты, родимая!», и всё это на глазах изумлённых мужчин, которые в шоке не сразу вышли из шатра.

Можно было бы ожидать вызова на дуэль со стороны австрийского полковника, имени которого до сих пор не могу вспомнить, или обвинение в насилии над баронессой фон Хехель со стороны Платова, однако истошный стон пьяненькой похотливой женщины возвестил на всю округу, что Мария-Луиза очень даже довольна.

Говорят, беда не приходит одна. В комических жизненных ситуациях также часто бывает, что вот всё уже закончилось, все отсмеялись, но происходит нечто, что доводит ситуацию до абсурда, то, о чём будут говорить очень долго. В расположение моего воинства с преждевременным визитом прибыл командующий Александр Васильевич Суворов.

Приехав на открытой скоростной карете в сопровождении лишь сотни улан, Суворов быстро миновал все наши расставленные посты, будучи узнанным солдатами. И вот картина: пьяненький Платов со счастливой улыбкой на лице накидывает платье на обнажённое тело, к слову, весьма привлекательное, со слов Контакова, а Суворов входит в шатёр. Александр Васильевич славится своим юмором, быстрыми остроумными ответами в любой курьёзной ситуации, но в этот раз фельдмаршал опешил. Он, словно рыба без воды, открывал и закрывал рот и лишь смог выдавить из себя слово «вертеп».

— Я ж это… я уже отбываю до себя. Казачки заждалися. Ваше высокопревосходительство, позвольте отбыть до полков своих, — говорил Платов, судорожно натягивая на себя мундир.

А вот с моим появлением Александр Васильевич ожил, и я понял, каким может быть суровым фельдмаршал Суворов. И этот каламбур меня не особо веселил. Если бы не сведения, которые мне передала Аннета прямиком из Турина и не написанные здесь же некоторые выдержки из послезнания, которые я представил Александру Васильевичу в качестве разведданных, складывалось ощущение, что я был бы отправлен с позором в Россию. Почему-то именно я оказывался главным виновником случившегося даже не конфуза, а скандаля. Мол, нельзя было наливать Платову и ентой австрийской куртизанке.

Меня несколько удивляет положение дел, когда верят всем или почти всем донесениям о положении неприятеля. Нет в этом времени ещё жёсткой и бескомпромиссной борьбы спецслужб, двойных и тройных агентов, дезинформации и всего прочего, когда нужны целые аналитические центры для понимания, где правда, а где ложь. Так что Суворов всерьёз принял мою информацию. Тем более, что она сильно не противоречила уже известным разведданным, лишь немного разнилась с тем, где австрийское командование предполагает расположение главных сил французского командования Шерера.

А когда были проведены учения, и Суворову показали принцип нашей работы, фельдмаршал, казалось, забыл о курьёзе и после слов «посмотрим, что из этого выйдет, так-то оно лихо получается» командующий спешно направился в другие воинские подразделения. Нам же оставили конверт с приказом, куда и как направляться. Следовало бы отметить, что через два дня приказ изменился, как и направление нашего движения.

И вот сейчас я своими воспоминаниями всё дальше откладываю нужный сон. А завтра предстоит устремиться на ту часть австрийской территории, которую уже занимают французы. Нам следовало отправиться точно в срок к оккупированному Триесту.

*………………*…………..*

Надеждово

3 мая 1798 года

Екатерина Андреевна Сперанская, урождённая Колыванова, ещё никогда себя не чувствовала помещицей. Она жила со своей тётей княгиней Оболенской, бывала в поместьях отца, но нигде она не была хозяйкой. Потому эта роль для молодой жены перспективного служащего, а сейчас ещё и офицера, Михаила Михайловича Сперанского была в новинку. Ранее Екатерина была под надзором, ей приходилось внимать нравоучениям тётушки, постоянно думать о том, как бы соответствовать статусу дочери князя Вяземского.

А теперь воля вольная? Как бы не так. Теперь она, Екатерина Андреевна Сперанская, обязана соответствовать своему статусу, быть хозяйкой огромного поместья и вникать в управление большого числа предприятий и учреждений, расположенных на территории поместий.

Катя тосковала по своему мужу, переживала за него. Вот только времени на это было крайне мало. Взяв себе в секретари и помощники ушлого Лёшку, того самого сына одного из старост, Катерина планировала каждый свой день до минуты. Она небезосновательно полагала, что уже только её присутствие на каком-либо из предприятий, как и сама вероятность посещения мануфактур и мастерских, заставляли работников работать, а мастеров мастерить.

Вместе с тем, Екатерина Андреевна, несмотря на свой юный возраст, не была из тех дамочек, которые будут хлопать ресницами и верить каждому слову, сказанному руководителем какого-либо производства. Она пыталась вникнуть в производственные процессы, читала какую-то литературу, не стеснялась задавать вопросы, чтобы только понять, что и как должно работать и, что в конечном итоге получается.

Изо дня в день она ездила по всем закоулкам огромного поместья, и всё больше поражалась тем масштабам и перспективам, которые заложены были её гениальным мужем. Да, она считала Михаила Михайловича Сперанского гением своего времени. Если раньше это определение касалось лишь литературной деятельности супруга, то сейчас становятся понятными и достижения в других видах деятельности, даже, можно сказать, творчестве мужа — производстве и коммерции.

Екатерина Андреевна понимала, что вести какую-то региональную светскую жизнь не совсем прилично в отсутствие мужа, но она должна была это делать. А после такая деятельность становилась интересной для молодой женщины и уже включалась в планирование среднесрочной перспективы. Катя была вынуждена встречаться со многими соседями, даже с представителями казаков, которые поспешили выказать своё почтение молодой и, как многие утверждали, красивой временно одинокой жене воюющего офицера. За одну неделю Екатерине Андреевне пришлось принимать девять делегаций гостей.

Все гости ожидали увидеть несмышлёную юную барышню, а встречали умную и даже иногда весьма изворотливую женщину, решительный характер которой так разнился с милой внешностью. Так что те, кто поспешил договориться о скидках или ещё каких преференциях с производств в Надеждово, сильно разочаровались. Муж и жена невероятно похожи в своей неуёмной деятельности.

Для многих приезжих гостей было непривычно наблюдать за тем, как по их приезду вокруг усадьбы начинают расхаживать вооружённые люди. Даже мужики-крестьяне после всех своих работ кучковались и так по-недоброму смотрели на всех гостей. В отсутствие хозяина и стар, и млад были готовы стать на защиту чести и достоинства их «ангелочка», всем полюбившейся хозяйки.

Однако, эти меры были чрезмерны. На защиту Екатерины Андреевны могли единовременно встать более сотни вооружённых и уже неплохо подготовленных бойцов. Военный городок, расположенный на окраине поместья Надеждово, не пустовал, и там постоянно тренировались воины.

И не зря. Проезжал тут мимо отряд сумских гусар, направлявшихся в Австрию, так один поручик забылся, посчитал, что он столь неотразим, что может претендовать на взаимность со стороны милой молоденькой женщины. Что женщина замужем, нисколько не смущало этого франта. Наверно, он до сих пор не может сидеть в седле, так как Екатерина Андреевна собственным идеальной формы коленом отбила у поручика его восторженную часть тела, а влетевший в комнату лакей моментально скрутил поручика и вышиб дух у его сослуживца ротмистра. Через пять минут вся округа была взята под плотный контроль личной полусотней Богдана Стойковича, оставшегося как раз для охраны поместья, но прежде всего жены командира.

Екатерина Андреевна долго уговаривала архитектора Андреяна Дмитриевича Захарова отказаться от вызова на дуэль того самого похотливого поручика. Гусары уехали, но посчитали нужным сказать, что они оскорблены таким пренебрежительным гостеприимством. Поручик молчал, он понимал, что вёл себя неприлично, а вот его товарищи не могли простить, что были частью побиты, а частью изолированы и выпровожены с территории. Особо лютовал и гразил карами ротмистр Дмитрий Николаевич Лиховцев. Оказалось, это уже после кто-то вспомнил, что именно он некогда супруга Кати забирал в Петербург чуть ли не силой.

Андреян Дмитриевич Захаров ещё в конце зимы прибыл в Надеждово с готовым проектом будущего даже не дома, а дворца семейства Сперанских. Уже привозят кирпич с Луганских кирпичных заводов, готовится котлован для заливки фундамента, а в поместье прибыли строители. Судя по всему, денег, которые подарила тётушка Екатерина Андреевна Оболенская, на грандиозные задумки архитектора Захарова не хватит. Катя хотела быть рациональной и думала об изменении проекта, удешевлении его. Но рационализм был побеждён женским иррациональным «хочу».

— Хозяйка, — в комнату, где Екатерина Андреевна Сперанская продолжала работать над коррекцией романа «Граф Монте-Кристо», вбежал Лёшка.

— Алексей! Выйди вон и войди, как приличествует образованному человеку! — припечатала хозяйка поместья.

Катя решила для себя, что попрактикуется в воспитании юноши, чтобы иметь опыт и правильно воспитывать уже своих детей, которые обязательно родятся, как только вернётся муж, и она возляжет с ним. Не дал Бог забеременеть ранее, в чём молодая женщина винила себя.

— Нет-нет, нынче не до всего этого, хозяйка, тама батюшка Михаил, ему плохо, матушке Прасковье Фёдоровне тако же плохо, — с проступившими слезами почти выкрикивал Алексей.

Катя стремглав вылетела из дома.

— Где карета? — закричала хозяйка.

Дворовые были шокированы: столько металла в голосе у хозяйки они ещё не слышали, даже не предполагали, что она может так вот жёстко повелевать. Между тем, понадобилось ещё минут десять, чтобы выезд был готов.

Мать и отец супруга отказывались переезжать в «барские хоромы». Они жили скромно при главном храме в поместье, одной из трёх церквей, и никак не собирались признавать в себе что-то господское. Хотя статус священника и так стоял вне табели о рангах, и все, кто обитал и работал в Надеждово, кланялись, как матушке Прасковье, так и дому, где они жили. Михаила Васильевича Васильева, отца хозяина, принимали чуть ли не за святого.

У самой Кати со свекровью сложились нейтральные отношения. Всё никак они не могли переступить через сословные условности. Прасковья не позволяла себе нравоучать невестку, ну, а Катя не могла относиться с должным пиететом к свекрови. Между тем, женщины могли поговорить, и каждое письмо, которое получала Катя, она зачитывала Прасковье Фёдоровне, которая получала письма от сына через раз. Как-то отдалился от них Мишенька, как только переехал на службу к князю Куракину. Ну, да оно не мудрено, чай барин уже.

— Что с ними? — с порога спросила Катя, даже перед тем, как перекреститься на Красный угол.

В доме уже был Эжен Колиньи, лекарь, который после окончания контракта с князем Куракиным перебрался к Сперанскому в Надеждово и сейчас тут организовывал первую в регионе больницу.

— Что с ними? — жёстко на французском языке повторила Катя.

— Отходит пастырь, а ваша свекровь уже лучше, я дал настойку для сердца, — сказал лекарь, заканчивая осмотр. — Очень тяжёлое дыхание, и сердце уже почти не слышно.

Эжен Колиньи использовал один из первых в России, а значит и в мире, стетоскоп, чаще называемой «слышательной трубкой».

— Катя? — прохрипел свёкр. — Ты будь женой Мишке доброй, не забижайте один одно… я любил его, пусчай не серчает на меня… — сказал Михаил Васильевич и закатил зрачки.

Катя стояла безмолвно, а слёзы сами потекли по её щекам, растрёпанные волосы сразу прилипали к лицу, но молодая женщина не убирала локоны. В эту минуту она себя корила за то, что не так для неё оказалась тяжёлой потеря родного для мужа человека, как то, что она беспокоится за реакцию супруга. Не уберегла? Да и не могла она уберечь. Уже давно был отец Михаил лежачим, и все ждали, когда Господь приберёт своего слугу в Рай. И всё же…

— Отправиться срочно в Белокуракино за Авсеем Демидовичем! Начать подготовку к погребению. Во всём поместье объявляю траур, — после минут десяти молчания, начала распоряжаться Екатерина Андреевна.

— Хозяйка… — замялся Алексей. — Вы… К вам прибыл господин Глазунов. Я не докладывал ранее, прошу простить меня, но нынче… воно как…

— Не вовремя как всё! — раздосадовано сказала Катя. — Поезжай в усадьбу… Нет, к архитектору Андреяну Дмитриевичу и попроси от моего имени господина Захарова занять Матвея Петровича Глазунова. После передай купцу Глазунову книгу, ту, что я пишу, а Богдана Стойковича предупреди о том, чтобы Глазунов не выехал с книгой из поместья.

Алексей умчался. Такие сложные «барские» поручения ему ещё не приходилось исполнять.

Матвей Петрович Глазунов был купцом 2-й гильдии и почти что единственным в России, кто специализировался именно на продаже книг. Катя, включившаяся в процессы, связанные с редактированием и издательством книги «Граф Монте-Кристо», столкнулась не только с тем, что нынче в России издательское дело крайне запущено, так и с тем, что никто не хочет браться за издание большой, объёмной книги, даже не удосужившись прочитать, что там написано. Считается, что это убыточно, и только иностранные авторы могут позволить себе произведения в два или более тома. А русские литераторы пишут небольшие рассказы или повести.

Вот и подумала деятельная молодая женщина, что её супруг столь талантливый может и должен иметь лояльное издательство, которое не смотрит на то, что происходит в обществе, и насколько автор нынче цитируем при дворе или рядом с ним. Нужно чисто коммерческое предприятие, такое, как способен возглавить купец Глазунов, у которого вся семья продавцы книг. Остаётся только на той же коммерческой основе напечатать книги, ну, а Глазунов должен вложиться в распространение произведения. Вот для этого он и прибыл, чтобы самому прочитать, воодушевиться и начать в скором времени продажи «графа», а также сборника стихов Сперанского в отдельности.

Катя была намерена продержать в Надеждово Глазунова столько, чтобы и похороны прошли, и купец прочитал книгу и после ещё раз прочитал более вдумчиво. В первый раз как читатель, во второй как продавец. Прославлять и продвигать имя своего супруга стало навязчивой идеей Катерины Андреевны. Все должны также рассмотреть в Сперанском гения, как и она.

Глава 8

Триест

9 мая 1798 года

Бояться — это же нормальное состояние человека, если ему предстоит вступить в свой первый серьёзный бой? Надеюсь, что да. В прошлой жизни мне случалось стрелять, сражаться, но всё это были схватки личные, где я не отвечал за других людей, лишь пару раз исход поединка мог повлиять на большие дела. Сейчас же предстоит защищать честь и свою, и великого государства. По моим действиям, успехам или неудачам будут судить обо всей Российской империи, и я не могу ошибиться. Это не пафос, это и моё будущее, которое связано с тем, как я себя проявлю.

День назад мы прибыли под деревушку Задрот… или Раздрот, скорее, второе название, но почему-то меня привлекает первое. Судя по всему, нам удалось остаться незамеченными, тем более, что вся наша конница стояла в гористо-лесистой местности ещё дальше на десять вёрст от передовых трёх сотен стрелков.

Может быть, это тактически было не совсем верным и даже честолюбивым, но я хотел, наконец, прекратить все недомолвки и сомнения в том, что те люди, которых я привёл из числа бывших военторговцев и тех, кто тренировался на моих базах, не совсем являются воинами и бесполезны в войне. Сюда бы ещё егерей взять, но нет. Только мой отряд будет в авангарде, надеюсь, при захвате Триеста, а не позорного бегства из-под оного.

Разведка в австрийский город, захваченный французами, была отправлена ещё три дня назад. Это были две группы: в одной три человека с владением сербского языка, они будут отыгрывать словенцев; во второй группе двое, они свободно владели немецким языком и отыграют местных австрийцев. В первой группе был один соплеменник Богдана Стойковича, который, проживая в России, не забыл родную речь, и две девчонки, вернее, девушки. А если ещё быть честнее, то две очень привлекательных молодых девушки.

В процессе обучения сирот, особенно девчонок, как бы это не звучало преступно, преподавалась «наука любви». Серьёзных преподавателей, конечно, не нашлось, это не восточные страны, но здесь важнее была психология. И эти две девчонки морально должны были быть готовы к тому, что могут стать объектами сексуального влечения для французов. Вот только они были обучены выбирать себе, если уже подобное неотвратимо, в партнёры кого-нибудь важнее, чем простой солдат. Но главное при выборе с кем переспать — это необходимость ориентироваться на носителя информации.

Сегодня моя тёмная душа не получила очередного чёрного пятнышка, и девчонки спокойно вернулись с задания, имея карту города с указанием большинства мест дислокации частей французского гарнизона. Немецкоязычные разведчики также вернулись со своими картами. В этом времени особой фильтрации местного населения не было, или у меня недостаточно информации. Любой, прикинувшись торговцем или простым обывателем, спокойно мог обследовать будь то город, который необходимо захватить, или крепость. Сравнительно недавно некий капитан Наполеон Бонапарт, ставший по воле рока командующим французскими войсками, что осаждали Тулон, лично проехался на ослике вдоль всей крепости, занятой тогда англичанами. Так что мы могли надеяться на успех, и он к нам пришёл.

Ещё два часа понадобилось для того, чтобы свести все разведданные на большой лист бумаги размером в ватман. Проанализировав полученную карту, я несколько поругал разведчиков. Так вышло, что в городе оставалось несколько слепых зон, кто и что там находится, мы не знали. Однако, по приблизительным подсчётам выходило, что в Триесте порядка трёх тысяч французов и ещё каких-то людей в мундирах. Вероятно, это коллаборационисты-республиканцы из венецианской республики.

— Ну, что, товарищи мои, повоюем? — спросил я, обращаясь к командирам десятков моего стрелкового батальона.

Пламенных речей я специально не хотел произносить. У нас есть три человека, которые занимаются «политинформацией». Своего рода сотенные комиссары. А по мне вот такие вот сражения и захваты не самых крупных и далеко не обороноспособных городов обязаны стать обыденностью и работой. Если наша работа будет оценена как подвиг, что ж… я не буду против.

Две сотни французов были вырезаны нами два дня назад. Они охраняли две дороги, выходящие из восточных Альп. Никакого героизма. Ночью сняли спящих часовых, а потом отряд калмыков просто расстреливал из луков любого выскочившего солдатика в портках. Света от костров почти хватало для того, чтобы сделать это. Были сдавшиеся, и их… На то она и война. Нам нет резона возиться с пленными.

Между тем, подобная стычка, когда мы не выпустили ни одного француза, позволила одеть чуть более двух сотен моих стрелков во французские мундиры. Сам же я стал офицером, лейтенантом республиканской армии. Ещё часть людей мы обрядили, как бы это ни было смешно, в цыган. Здесь представителей этого народа хватает. А у меня в стрелках пять девах, которые нечленораздельно голосить и махать цветастыми юбками вполне горазды. Так что нас ждал спектакль.

— С Богом! — сказал я и решительно встал, поправляя показавшийся мне неудобным мундир лейтенанта французской республиканской армии.

* * *

(Интерлюдия)

Су-лейтенант республиканского отряда города Триеста Франческо Мерандини, уроженец Венецианской республики, наблюдал со стен крепости Сант-Джуст за невероятным зрелищем. К городу шёл цыганский табор.

— Давиде, ты погляди на этих арлекинов! — обратился Мерандини к своему товарищу, также су-лейтенанту.

На самом деле оба офицера должны были стоять в разных частях крепости вместе со своими полусотнями подчинённых. Однако, служба, как в городе, так и в крепости, велась из рук вон плохо. Французы так и вовсе манкировали обязанностями и предпочитали взвалить рутину на венецианцев. «Вдруг война, а я устал» — наверное, под таким лозунгом действовало большинство офицеров-революционеров. Реальная служба была организована в порту. Опасность, что придёт русский флот, была более чем реальной. На земле же атаки почти не ждали, так как все дороги к городу были перекрыты, и получены данные, что Суворов движется всем своим войском в сторону Удине, в двухстах верстах от Триеста.

— Странно всё это, Франческо, — всматриваясь в подзорную трубу, отвечал своему другу Давиде. — Посмотри, у них впереди идут пять девчонок, совсем ещё молоденьких, у одной я даже увидел светлые волосы. А ещё я как-то наблюдал за цыганами, у них впереди идут, как правило, женщины в годах и всегда с ними козы, кони и ещё какая-нибудь живность.

— Поспать тебе нужно, друг, а то на ровном месте враги мерещатся. Кто ж будет так обряжаться! А кони у них есть. Ещё смотри, какие повозки добротные, словно добрые каретники их собирали.

— Вот-вот, — отвечал Давиде. — Нужно послать вестового к тому французскому отряду, что подходит к городу, пусть развернутся и досмотрят цыган.

Франческо вытянул руки вперёд и стал ими махать в разные стороны, эмоционально жестикулируя на слова своего товарища.

— Нет, нет, нет, я этого делать не буду. Не хочу терпеть унижения от французского офицера. Этот отряд наверняка пришёл на ротацию с какой-то дороги. У них там скука, отчего они устают больше, чем от работы. А ещё, скорее всего, голодные. Так что нас с тобой за такие приказы добрым словом не наградят, — сказал Франческо, и Давиде нехотя с ним согласился.

Давиде был сыном небедного торговца из Венеции, который поспешил продемонстрировать свою лояльность новым властям, потому и отдал младшего сына в формирующиеся республиканские отряды. Теперь у торговца есть даже дубликат письменного соглашения его сына служить рядом с французами. Каждый, кто захочет обвинить торговца в том, что он монархист, получает отповедь и, как доказательство, бумагу. Ну, а сыну выпало служить в Триесте, ещё недавно бывшем вольным городом, но всё же с большим влиянием именно Габсбургов.

— Посмотри лучше в море, вот откуда стоит ждать опасности. Говорят, что русский флот видели в Римини, и это было много кораблей, может, и сто, — сказал Франческо, разведя руками, показывая жестом, что флот был огромный.

— Ну, ты даёшь, друг! Во-первых, откуда у русских тут такой большой флот? Нужно было географию учить! У них главное море на севере. А ещё кто тебе мог такое сказать? Ты же постоянно со мной в этой крепости! — Давиде рассмеялся, а Франческо сделал вид, что обиделся.

Друзья ещё немного поговорили, периодически всматриваясь в сторону моря, а когда уже решили, что они свою работу выполнили, и пора бы уже напрячь подчинённых, случайно, ведомый какими-то предчувствиями Давиде посмотрел в подзорную трубу вдаль, где начинался лес.

— Кто-то птиц спугнул… Смотри туда! — чуть ли не крича, Давиде указал направление. — Прямо деревья и кусты шевелятся.

— Сообщу-ка всё же капитану, — сказал Франческо, отринув страхи по поводу беспокойства коменданта старой средневековой крепости мсье Антуана Ларота, ещё того вояки, который более всего борется не с врагами, а с ожирением.

Франческо, вначале не сильно спеша, направился к лестнице с крепостной стены, но, услышав крик своего товарища, ускорился, чуть ли не спотыкаясь.

— Это кавалерия! Я таких не видел никогда! Кавалерия! — кричал Давиде, свободной рукой показывая вдаль, как будто его кто-то сейчас видел.

В растерянности су-лейтенант забыл, что нужно трубить тревогу, вообще-то ещё и бить в барабаны, но барабанщиков рядом не было. Никого не было рядом. Да и комендант непонятно где на этот раз спрятался, чтобы предаться сну после второго, или уже третьего, завтрака.

*…………….*…………..*

Мы уже входили в город, когда нам преградил дорогу смешанный отряд из французов и, как я понял, местных республиканцев. При этом с ружьями были двадцать солдат из местных, а французы вели себя, словно стоящие над ними. Может, на самом деле так и было, мы выяснять не стали.

— Кто командир? — спросил я на французском языке, как и приличествовало человеку в мундире французского офицера.

— Я и есть командир, гражданин лейтенант, а вы кто такой? — спросил меня также лейтенант по званию и также француз.

Точнее, он-то и был французом настоящим. Лейтенант общался с ленцой, нехотя, словно отбывал каторгу, а не располагался в тени двухэтажного здания с бутылкой вина в сторонке. На дворе стояла весьма тёплая, переходящая в жаркую, погода.

— Лейтенант третей роты второй полубригады Триеста, — представился я и замолчал [в революционной армии вместо полков подобные им формирования назывались полубригадами].

— А ваше имя? — просил лейтенант, выходя из состояния полудрёмы.

Я показал знак изготовиться. Понятно было, что он знает командира одной из немногочисленных рот, которые составляли гарнизон Триеста, как и вспомогательных сил, которыми прикрывались все направления с суши.

Первым удар нанёс я. Выхватил нож и, сделав всего один шаг, перерезал горло французскому лейтенанту. Сразу же послышались глухие звуки схлопывания маленьких арбалетов, а после звон стали. Те из моих воинов, что были с арбалетами, выбили с десяти-двадцати метров всех противников, держащих в руках ружья. А после навалились на оставшихся солдат, закалывая тех ножами и штыками французских же ружей.

Я стоял весь в чужой крови. Мандраж перед боем в самом его начале не дал мне сработать более профессионально. Вдруг пришла какая-то неуверенность, что я могу не убить своего противника, если буду целить в печень или тем более в сердце. Пробить грудную клетку человека нелегко, и я… Ну, да чего тут теперь переживать. На меня ровняются бойцы, некоторые из которых, если не многие, взяли, как и я, свою первую жатву. Вроде бы, до того ещё никого не убивал, только калечил. Или убивал? Что-то помутилось в голове.

Нет, все мысли в сторону!

— Разведка вперёд! Остальные ждём цыган и начинаем работать. До того, как доскачут калмыки с персами, нужно… — я не успел договорить, как со стороны крепости послышался рёв то ли рога, то ли ещё какого приспособления для подачи сигнала. — Наша кавалерия вышла. Действуем по плану!

Последнее я прокричал громко. Нужно было обязательно брать хитростью крепость Сент-Джус, или Санта-Джусто, не важно, это пусть австрийцы с итальянцами спорят. И лучшего момента, чем прямо сейчас, нет, чтобы взять маленькую крепостицу, в которой не может быть более двух сотен человек. Вот пока не набежали туда французы, предпочитавшие больше время проводить в самом городе, оставляя только две неполных дежурных роты в крепости, и нужно брать цитадель. Там всего-то тридцать две пушки, но нам это «всего-то» аукнется сотнями потерь, так как крепость доминирует над городом и простреливает его. Мало того, с крепости простреливается и порт, ещё одно укрепление французов, занять которое было бы очень сподручно, имея аргумент в виде крепости.

Две сотни моих стрелков устремились вперёд, чтобы под личиной спешащего крепостного гарнизона ворваться внутрь и устроить там кровавое месиво. У десяти из двухсот воинов-стрелков были револьверы, которые в ближнем бою должны дать преимущество.

Кстати, а действительно, револьверы изобрели в иной реальности Кольт или кто иной из девятнадцатого века? Как бы не так. Всё это уже было и до изобретения унитарного патрона, даже с пружинками и с крутящимся барабаном. Кто-то там сработал в Европе ещё в шестнадцатом веке [револьвер Райшвайна]. В России Первуша Исаев сделал для Михаила Фёдоровича Романова револьвер. Так что мы не создали инновацию, мы улучшили, насколько позволяли уже современные технологии и станки, старые пистолеты. И да, они очень дорогие и не так чтобы качественные. Но, если для решения задачи, да ещё и с сохранением жизни, потребуется отдать лишнюю тысячу рублей, то я готов идти на это, тем более, что обкатываем технологии для будущего.

— Берём винтовки! Работаем, как учились! — выкрикивал я, когда нас, наконец, догнали наши ряженые «цыгане», у них в фургонах было наше оружие.

Рано, очень рано выскочила конница. Ещё нужно будет разбираться, кто это такой нетерпеливый. Пока мы не зашли бы в город, нельзя начинать. Только через десять минут, как скрылись бы мы и цыгане, должна была начаться атака. Но не отменять же сейчас всё, крича о том, что нам нужен второй дубль?

Винтовки быстро разбирали. Именно я ввёл это название штуцеров. Правда, пока так назывались только те штуцеры, что были выполнены для моих стрелков, но, уверен, уже скоро по всей русской армии забудут о штуцерах, а начнут пользоваться винтовками.

Триест, по сути, имел три улицы, от которых были разные ответвления в стороны. Именно эти три улицы мы и собирались «оседлать» и перекрыть возможность французами и другим республиканцам наращивать силы, перебрасывая подкрепления, прежде всего, к крепости. Продержаться бы только до прихода конницы и прибытия остальных егерей-стрелков. Они должны немного поглотать пыль от грозных кочевников, персов и казаков. Повозки с егерями по-любому отстанут от атакующей кавалерии. Только бы не началась гонка за трофеями. Вроде бы говорил об этом со всеми, но тут, в порыве боя, и я начинаю теряться. Хотя там-то опытные вояки.

Скоро послышались частые выстрелы со стороны крепости, а мой отряд уже стоял на перекрёстке дорог, которые вели к Сент-Джусу.

— Вижу отряд. Три сотни, спешат в крепость. Бегут, идут нестройно! — прокричал наш наблюдатель, который залез на крышу ближайшего здания.

— Бах-ба-бах, — послышались пушечные выстрелы со стороны второго нашего отряда.

Значит, у них столкновения начались ещё раньше, и карронады разрядились. Судя по звукам, в резерве оставили только одну. Большой навал был на соседей. В каждом из трёх отрядов по двадцать пять стрелков, у меня только на пять больше, и по четыре карронады. Этими силами, а также гранатами и десятью ракетами на каждый отряд, мы и планировали останавливать противника. Самонадеянно? Отнюдь. Улицы узкие, большим фронтом нас не взять, а зарядов картечи для вестников смерти, карронад, хватает. Прибавить сюда быстрое заряжание и возможность выбивать офицеров ещё до того, как враг добежит на расстояние своего выстрела — это бонус из бонусов.

— Готовь три ракеты! — приказывал я. — Пушки товсь!

Уже были скинуты навесы над фургонами, убраны колёса и закреплены подпорки. Всё готово для залпа.

— Вижу! Держу! — закричал один из стрелков, забравшийся на крышу.

Это означало, что он взял на прицел цель и ведет её, ожидая разрешения на огонь. Я выжидал, понимая, что нужно подпустить ближе. И враг не видит пушек. Их зарядили и закрыли борты, которые откинутся прямо перед выстрелом. Иначе французы, опять же, не побегут на пушки, не идиоты же они. Вместе с тем, мне нужно было ошеломить, сразу уничтожить, чтобы сломать сопротивление. Делать всё быстро, так как у причала стоят ещё три фрегата и один линейный 64-пушечный линкор венецианцев. Думаю, что такие призы всяко нужны России. Нельзя дать возможность выйти им из бухты. Нельзя дать уйти и гражданским суднам, которых также немало в порту. Война должна себя кормить и сытно. А я сильно потратился на подготовку и снаряжение своего отряда.

А ещё вот прямо сейчас должен был подходить русский флот. Моя атака — это синхронизация с десантной операцией Ушакова. Русскому флоту вроде бы как нужна была база в Триесте, чтобы иметь возможность блокировать остальной венецианский флот, который усилен тремя французскими линкорами, если верить той информации, что у меня есть.

Но нет моряков наших, не виднеются паруса, а должны. И вообще ума не проложу, как с Ушаковым связался Суворов или наоборот. Скорее, это Фёдор Фёдорович запросил о возможности помощи, но как? Когда успели без телефона да телеграфа? Я уже не раз удивлялся, как в этом времени умудряются обходиться без постоянной связи.

— Бей! — закричал я и открыл рот.

Взрывы от карронад не менее громкие, чем от других пушек, несмотря на то, что это орудия намного меньше остальных своих собратьев. Так что получить лёгкую контузию очень даже можно. Открытый рот слегка помогает пережить звуковой эффект от выстрела.

Выскочившие на маленькую площадь, которую из себя представлял перекресток трёх дорог, французы были сметены картечью. Карронады для того и создавались, чтобы с ближних дистанций бить по вражескому кораблю картечью. Кровавое месиво сразу же дополнило недостающие войне краски. Вот теперь всё, как должно быть: вонь от дерьма, ошмётки тел, крики и хрипы умирающих людей, кто-то успевает заплакать, оплакивая свою жизнь, которая вот прямо сейчас заканчивается.

Затошнило, подступил такой ком к горлу, что я с огромным трудом сдерживал рвотные позывы. Нельзя, никак нельзя показывать своим воинам мою слабость. Это же понимали и другие члены отряда, которые сдерживались.

Наступила некоторая пауза, которая нужна была и нам и французам для осмысления случившегося. Между тем, к нам никто не прибыл в помощь, а вот французы пополнились ещё одним отрядом, который также устремился к крепости. Но уже чистились наши пушки, уже стреляли по готовности мои стрелки, что на крышах, а я смотрел, как ползёт молодой, совсем ещё мальчик, француз, таща своё тело, оставшееся без ног. Он хочет жить, куда-то ползёт, а ведь осталось ему видеть этот мир минуты, пока не истечёт кровью.

Я встряхнул головой, прогоняя все чувства, эмоции. Это работа. Нужно сделать её так, чтобы мои люди или я сам не были вот такими вот, как этот обречённый на смерть безногий француз.

— Товсь ракеты! — приказал я, наблюдая, как французы готовятся прямо-таки навалиться на нас всеми силами.

Это… самоубийственная атака, которая заберёт ещё, может быть, пять десятков жизней французов. И всё это для того, чтобы оставшиеся республиканцы имели возможность пробиться через заслон. Безумству храбрых поём мы песню!

Пауза позволила зарядить орудия, и когда отчаянная толпа противников рванула к нам, выстрелы унесли ещё большую жатву, чем я предполагал. Не учли французские офицеры и того, что теперь дорога уже не особо предназначена для бега. Внутренности людей, кровь, как и сами тела погибших — это всё заставляло живых и рвущихся в бой французов спотыкаться. Создавались заторы, а мои стрелки всё стреляли и стреляли.

— Ракеты бей! — прокричал я, и три снаряда вначале зашипели в трубе, а после почти по прямой траектории рванули в скопление противника.

«Бамс», — прозвучал чуть приглушённый звук взрыва, и ракеты, начинённые горючей смесью, сбив до того силой кинетического удара не менее пяти французов, расплескали на врага и мостовую жидкость на основе нефти.

Много такой жидкости в ракету вложить не получалось, но огонь в толпе… Он же передаётся от одного к другому, и нет большего страха у любого живого создания, как перед огнём.

— Тыщ, — выстрелил я из револьвера, останавливая одного из самых ретивых французов, который вырвался в мою сторону из разгорающегося огненного Ада.

— Помощи! Хватит! Сдаёмся! — кричали одни, другие враги орали от боли, были и те, кто оказался непримиримыми и шёл вперёд, стремясь зубами, когтями, но нанести урон нам, их палачам.

Скоро в городе, даже заглушая звуки боёв, послышался топот копыт. Наша задача была решена. Теперь французов будут резать конные воины, соревнуясь в том, на чьей сабле или пике будет больше республиканской крови. Но считать ли такое вот истребление проявлением исключительной жестокости нас, варваров в понимании европейцев? Была не договорённость, а прямой приказ не убивать тех, кто бросает оружие, о мирных говорили особо. Я дам город «пощипать» и буду в этом даже одним из первых, точнее не я, а мои люди, но без крови. В морду кому дать, так это ладно, а убивать нельзя. Так что я не считал нас исключительно жестокими, но достаточно жёсткими, чтобы слава о неминуемой гибели при встрече с «дикой дивизией» летела вперёд и помогала нам делать свою работу.

— Сигнальную ракету! — приказал я, и жёлтая ракета устремилась в небо.

Это означало, что нужно начинать вторую часть плана, оставляя остатки гарнизона коннице и наверняка уже входящим в город егерям.

— Есть синяя! — прокричал один из моих людей и сразу же добавил. — Есть зелёная.

Это означало, что второй и третий отряд готовы к выдвижению в сторону порта. А вот сигнальной ракеты со стороны замка не было. У них белая ракета, пуск которой оповещал бы о взятии крепости под контроль. Наши егеря и часть казаков, которые имели дело с пушками, именно туда и должны были направляться, чтобы иметь возможность поддержать огнём захват кораблей. Я очень рассчитывал, что команды не успеют добежать до своих кораблей, и получится принудить к сдаче целые и невредимые фрегаты и линкор.

— Марс, бери свой десяток и в крепость. Задача: узнать, что там происходит, и почему нет ракеты. Если дела плохи, пусти жёлтую ракету, я пришлю помощь! Остальные в порт! — отдал я приказы и, дождавшись, когда авангардный десяток стрелков начнёт движение, в середине построения, перед фургонами, отправился дальше добывать себе славу.

Да, я спрятался за спинами своих людей. Да, в этом времени подобное было бы расценено, как трусость. Но я до сих пор не особо понимаю смысл безрассудства, когда офицер выдвигается впереди своего подразделения. Есть в бою моменты, когда нужно показать личную доблесть и повести за собой воинов. Однако, нужно же понимать, что при потере офицера теряется управляемость, и кратно снижается боеспособность отряда. Один жертвует собой, как герой, но при этом своим поступком убивает своих же людей.

Мы шли размеренным, но быстрым шагом, сохраняя стройность нашей небольшой колонны, которая уже через квартал приросла ещё двумя отрядами. Было видно, что без потерь не обошлось. В трёх фургонах с карронадами лежали раненые. Было отрадно видеть, что они хоть как-то получили первую медицинскую помощь, лежали в условных бинтах с обмотанными в белую ткань конечностями. Оставлять же своих было нельзя — смерть. Выводить из города также сложно из-за того, что улицы уже перегружены потоками конницы.

Вокруг слышались стоны, крики. Да, мы всех убивали, кто попадался на пути, или почти всех, так как явных стариков, детей и женщин договорились не трогать. Максимум, если это необходимо для оперативной обстановки, следовало обывателей ударять до потери сознания и утаскивать в ближайшие дома или закутки. Это жестоко, но, как я предполагал, необходимо. Обыватели, если их жалеть, могут сильно подпортить картину боя. Пусть сидят по домам, пока их и там трогать не будут. Ну, если же из дома стрельнут, или же оттуда полетит камень в моих воинов… На войне, как на войне! Так говорят французы, если верить советскому кинематографу с его «Тремя мушкетёрами». Вроде бы ещё кто-то так говорил.

Меж тем, ракеты из крепости не было. Тогда странно, что происходит? Но мы уже были в зоне доступа крепостной артиллерии, и по нам не стреляли. Взяв подзорную трубу, я на ходу стал рассматривать стены крепости. На некоторых участках стояли мои люди и они смотрели внутрь старой цитадели.

— На одном из кораблей спешно поднимают паруса, — сообщил мне командир авангарда.

— Всем стой! Флаги поднять! — закричал я, когда увидел летящих во весь опор к нам персов.

Быстро были подняты флаги моего отряда, на которых изображена красная летящая ракета на белом фоне. Союзники начали притормаживать коней, создавая толчею. Хотели, значит, ударить по нам. Нужно будет серьёзно поговорить с Али-ханом, командиром персов. Не учат матчасть, видно же, что мы с фургонами идём, должны были знать, что часть из нас, или даже все, должны были быть во французской форме, а ещё среди нас люди в цыганских одеждах.

— Простите меня, командир, в пылу боя могли бы и напасть. Жду приказов.

Али-хан почти не разговаривал на русском языке, а вот на французском шпарил ещё лучше меня. Хоть так языковой барьер между нами был разрушен. Хотя нужно как-то озаботить Безбородко и всё наше иностранное ведомство, и не только его, чтобы начали распространять русский язык в Иране. Культура — это та мягкая сила, которая позволяет решить много проблем, которые в ином случае разрешаются кровью.

— Али-хан, твои кони боятся огня? — спросил я задумчиво.

— Каждый зверь боится огня, но мы учим своих лошадей преодолевать страх, — горделиво отвечал перс.

Я не стал вдаваться в подробности системы обучения персидских коней, а отдал приказ.

— Мы ударим ракетами по заслонам на дороге к порту. Часть из них будет с огнём. Как только они разорвутся и вызовут замешательство в стане врага, мощным ударом пробей их заслоны, перепрыгивайте баррикады, благо они невысокие, и прорывайся к порту, не встревая в бой. Далее обстреливай корабли с расстояния, просто не давая им слаженно работать и уйти. Откроют огонь с кораблей, уходи, — приказал я и сразу же дал указания готовить десять ракет.

Уже через шесть минут наши боеприпасы полетели в сторону устроивших примитивные баррикады французов. Ракеты, даже наши, которые, смею надеяться, лучше всего того, чем могли бы похвастаться потенциальные и реальные противники, это не оружие прорыва. Не хватает им для этого мощности. Но это точно тот фактор, который заставит солдат спрятаться, убрать ружьё, присесть, лечь — не важно, главное, чтобы только не было слаженного залпового огня по приближающейся лавине персов.

Отряд Али-хана был настолько универсальным, насколько могла быть разносторонней конница. Все его всадники были вооружены короткими ружьями, французскими карабинами, были у них сабли и по паре пистолетов, пики. Зря я грешил на персидского шаха, что прислал столько мало людей. Снарядить подобный отряд, где ещё и каждый имел заводного коня, это взамен можно было вооружить три рядовых полка улан или даже кирасир.

Ракеты сделали своё дело — временно деморализовали противника. Конница уже брала разгон, а мы подгоняли ближе фургоны и быстро их изготавливали. Готовились вступить в работу и стрелки, что они и сделали, как только союзники, прорвав оборону, просто устремились в порт, лишь походя кого-то из французов заколов пикой.

Снова выстрелы, разряжаются десять корронад, снова кровь и бешенный адреналин. Одним залпом, может, и две сотни вражин уложили или ранили. Вот сейчас нужно было идти в штыковую, я это видел, я чувствовал, что так нужно. Такая атака позволит выбить деморализованного и растерянного врага. В противном случае они начнут прятаться за баррикадами, кооперироваться для выстрелов, и время утечёт. Корабли уйдут или отойдут и начнут бомбардировать город и нас в нём.

— Пушки залп и в атаку! — прокричал я, и мой приказ продублировали.

Карронады спешно перезаряжали. Да, врага ещё много, но теперь после очередного выстрела можно не надеяться на победу, можно быть в ней уверенным.

— Бах-ба-бах! — полетела картечь в сторону врага, частью круша баррикады, частью впиваясь в человеческую плоть.

— В атаку! — прокричал я, извлёк саблю, взял в левую руку револьвер и, под участившийся стук сердца, побежал в рукопашную.

Мы отрабатывали штыковой бой, при котором не все бежали драться на холодном оружии, а оставался десяток лучших стрелков, которые должны были отстреливать с расстояния наиболее ретивых врагов или же офицеров.

Выстрел! Высунувший голову из-за перевёрнутой телеги солдат-республиканец спрятался обратно. Я промазал, но и мой выстрел не был бесполезным. Солдат спрятался, и тем самым временно он мне не опасен.

Выстрел! Выстрел! Один мимо, но следующим выстрелом я поразил какого-то офицера. Кажется, у французов они зовутся су-лейтенантами. Стреляю ещё раз и запрыгиваю на брёвна, небрежно набросанные на одном из участков баррикады. «Вжух», — просвистела у шеи шпага какого-то офицера. Насилу увернулся, спасла реакция.

Вот и пришёл тот час, когда нужно было бы проявить своё мастерство фехтовальщика. К чёрту! Выстрел! И голова неприятельского офицера обагряется кровью, которая начинает вытекать из отверстия в черепе от пулевого ранения.

Выстрел! Выстрел! Сразу две пули устремляются в сторону летящего на меня какого-то слишком уж крупного француза. Признаюсь, чуть струхнул из-за таких габаритов врага. Время, чтобы перезарядить новый барабан, нет, и я вкладываю револьвер в нагрудную кобуру. Зря это делаю, остатки дыма от сгоревших пороховых газов и жар от раскалённого ствола впиваются мне в лицо, и приходится зажмурить глаза. Недоработка.

Открываю глаза и успеваю отвести удар штыком. Француз чуть заваливается по инерции движения вперёд, и я наотмашь рублю его по спине. Уже краем зрения замечаю, что прорубил француза до позвоночника. А впереди ещё трое. Трое! Где же мои воины, что должны рубиться рядом, такое ощущение, что я один тут на баррикадах.

— Всис! Свис! — слышу свист пролетающих мимо пуль.

Это мои стрелки стреляют. Но как они это делают! Пули совсем рядышком. Но раз я их слышал, то точно не мои. Они для тех троих, что напирали ранее. Двое убиты, одного рублю саблей, вроде бы по ключице попал. Некогда думать. Вперёд!

— Ура! — вырвалось у меня, но сразу же клич был поддержан другими.

Это правильно, это нужно, чтобы услышать, понять, что ты не один, что идёт бой, и твои товарищи рядом, они бьют врага. И мне показалось, или нас стало больше? Так и есть. Успев обернуться, я увидел зелёные мундиры егерей. Вот теперь повоюем!

Осмотр поля боя чуть не дался мне боком, в который устремилась вражеская шпага. Отвожу очередной выпад француза, который не слишком умело хотел достать меня клинком. Сабля против шпаги… Это классическое дерби, противостояние, в котором сложно найти безоговорочного победителя. Я отвёл удар. Моя сабля тяжелее, чем шпага француза, он чуть просадил свой хват клинка и поплатился за это моим рубящим ударом по голове. Минус ещё один.

Впереди солдат с ружьём и примкнутым к нему штыком. Ухожу от укола, еле сдерживаю равновесие, чуть ли не наугад машу вслед врагу саблей. Удар, и происходит похожая ситуация с той, что уже была вначале рукопашного боя, спина солдата распорота. Нет, так, как учат бить штыком в суворовской армии, ещё нигде не умеют, куда там этому французу.

Вдруг всё стало тихо, ну, или почти тихо. Вдали раздавались выстрелы, иные звуки борьбы, но всё затихало, а у нас открылся пусть к пристаням.

Шли с опаской, ждали выстрелов из-за укрытий, но, нет. Персы уже вязали тех немногих французов, которые оставались в порту. Конница прорвалась через баррикады и, как я и приказывал, стала обстреливать из своих карабинов корабли. Один фрегат уже даже расправил паруса и, наверно, мог бы удрать, но что-то пошло не так. Не так у них было и с выстрелами из корабельных орудий. Наверняка многие матросы и офицеры не успели на корабли после начала штурма города.

Ещё раз пришлось ударить из карронад в сторону фрегатов и линкора, так, для острастки, чтобы все четыре корабля, что стояли в гавани, начали сдаваться. Это были венецианцы, и, видимо, у них не хватило мотивации для сопротивления. Через ещё минут двадцать я увидел белую ракету, которая символизировала, что крепость также пала. Позже прискакал посыльный и сообщил, почему случилась задержка в крепости.

Дело в том, что ворота и стены цитадели моим бойцам получилось взять сходу, их впустили, как союзников, которые спешили усилить крепостной гарнизон. Но защитники, когда их начали вырезать, закрылись внутри казематов и пробовали оттуда отстреливаться. Начались переговоры о сдаче, которые закончились ничем. Тогда пришлось потратить ещё время, чтобы навести две крепостные пушки на места укрытий несговорчивых обречённых и вдарить по ним. Вот после этого все сдались.

— Казна в крепости? — спросил я.

— Есть, — кратко отвечал вестовой.

— Ну же? Сколько? — проявляя нетерпение, спросил я.

— Лежит в сундуках серебро. А сколько его там, непонятно, — отвечал воин.

— Спеши к Военторгу, и пусть занимаются делом! — сказал я этому вестовому и стал раздавать приказы другим нарочным, чтобы те собирали Военный Совет.

Уже было слышно, что начинались бесчинства, несмотря на то, что договаривались грабить «цивилизованно». Не люблю, когда чинят насилие над женщиной. Никогда этого не понимал, так как для меня заполучить полное согласие женщины — это дело принципа, игры, самоутверждения. А так… Как животное. И это нужно прекращать.

— Что там, в порту? — спросил я у одного из бывших военторговцев, которому поручил досмотреть склады и гражданские суда.

— Провизия, есть и ткани, оружия мало, но на батальон точно наберётся. На корабли грузили полевые пушки, венецианцы говорят, что должны были их уже везти к Шереру в помощь, но долго не выходили в море, так как непонятна обстановка с русским флотом, — докладывал Андрей Богша, военторговец в прошлом, а нынче сотенный одного из моих отрядов.

— Всё собери, пересчитай, оцени. Торговые кораблики маловаты будут, но думаю, они также призом нам подойдут, переправим в Чёрное море. Так что действуй. Прознай также о тех, кто хотел бы переменить место жительства, но знаком с морским и речным делом, — я улыбнулся. — Кому я это говорю? Действуй по своему разумению.

Доложили о потерях. Всего, это у персов, егерей и у моего личного отряда безвозвратными тридцать четыре воина. Раненых ещё сорок семь. Надеюсь, что это основные потери, так как главные бои в городе случились у меня и у персов. Хотя, нет, звуки боя в стороне крепости Мирамаре, другой менее укреплённой цитадели, расположенной на севере от города, всё ещё слышны. Там небольшая крепостица, но на дороге к ней были казармы французов. Посмотрим, как с потерями у калмыков, которые в той стороне должны были работать.

Но в целом я был доволен. Получилось. Нужно разобрать ошибки, выявить причины некоторой несогласованности в действиях, что помогло, а что не стоило использовать. Работы много, было бы на неё время.

Военный Совет провёл сумбурно, скомкано. Все командиры рвались грабить город и его предместья. Пришлось нарезать кварталы, где кто будет «просить» у граждан поделиться имуществом. Но попросил обождать пару часов. Я послал людей в место, где ранее заседал магистрат. Если нам выплатят хорошие отступные, то и нормально, не будем тратить время.

Нам выплатили, но местные денежные мешки опомнились только тогда, когда поняли, что их будут бить, причём по самому уязвимому месту, по кошельку. Вскрывались склады, и оттуда просто уносилось всё. При этом лучшая зона ответственности, склады французов, досталась военторговцам. Тут я, конечно, использовал служебное положение. Но кто же без греха?

В итоге добра награбили и изъяли навскидку почти на миллион рублей, если считать с кораблями. Взяли ещё почти тысячу мулов, три сотни коней. Уверен, что они пригодятся, как и телеги. Уже завтра отправится караван с награбленным и с ранеными, которых сложно поставить в строй. В Вену или Будапешт заходить никто не станет, пойдут прямиком в Новороссию и дальше… А оттуда должно будет прийти подкрепление — ещё одна сотня стрелков. Очень надеюсь, что за месяц управятся.

А к вечеру на горизонте показался русский фрегат. Он прохаживался вдоль берега, будто бы всматриваясь. После приблизился, неверно, не поверил в то, что на кораблях в порту уже был Андреевский флаг, пусть и плохо исполненный, а над крепостью развивался флаг Российской империи.

— Прибыл Фёдор Фёдорович Ушаков. На том и спасибо, что не стану оставлять свои гарнизоны, — сказал я и приказал готовиться к отбытию на Горицию.

Именно от этого города до Удины рукой подать, и мы ещё должны успеть к главной битве за Венецию.

Глава 9

Триест

10 мая 1798 года

Конечно же, просто взять и убыть, чтобы и дальше громить супостата, никак не получалось. Моментально нарисовалось множество организационных вопросов, без решения которых мой уход мог выглядеть, как трусливое бегство. Взять, например, такую проблему: во всех подразделениях, что под моим мудрым, как я надеюсь, командованием, трофеев оказалось не много, а очень много. Под словом «трофей» я понимал ещё и награбленное с бедных, а на самом деле не очень, граждан вольного города Триест. Вольного ли? Подумаем над этим утверждением чуть позже.

А сколько было вопросов о том, кто какой отряд французов разбил или захватил, кому достанется тот или иной карабин, или даже мундир? Чувствую, что немало калмыкских и казацких подростков будут скоро щеголять во французской одежде.

Потом в полный рост встал вопрос с телегами, которых в городе набрали преизрядно, коней нашли достаточно, но кому быть возничими? Понятно, что военторговцам, которые и должны были доставить награбленное в мои земли. Но их не хватало. Придётся закрывать этот вопрос ранеными и наймом местных. Кроме того, нужно было кому-то отвести не менее четырёх сотен мулов. Именно их я хотел использовать в своих поместьях, такие вот маленькие тягачи вполне вписываются в быт селян Надеждово. А вот остальных подобных полезных недолошадок, ослов-переростков, нужно отправлять следом за нами, чтобы Суворову их продать.

Тут впору было просить помощи, или приказывать, раз я соучредитель, у Военторга, чтобы Ложкарь прислал больше людей, но и он начал свою бурную деятельность, уверен, что Захар не дремлет, а работает с русским войском. А те из Военторга, что пришли следом за мной, так и вовсе пошли шаромыжничать по деревням. Хотя, нет, просить и умолять тех немногочисленных крестьян, что числились за Триестом, никто не станет, а вот где купить ну очень задёшево корову, может, и просто «взять в дар», до того постращав, что будут бить, это да.

Грязная работа у военторговцев, но творческая, требующая недюжинных способностей в области актёрского мастерства. Но ничего, создам из них театры, пусть после службы на сцене актёрничают, если не сработают с большой прибылью и пользой.

Несколько удивило и расстроило то, что ни моцареллу, ни пармеджано в округе почти не делали. Город вообще во многом зависел от внешних поставок, с той же области Римини морем или из Венеции морем и по суше. Но пару умельцев-сыроделов всё же уговорили на переезд, где угрозами, а где и добрым словом. Нет ничего более действенного при убеждении, когда происходит коллаборация «кнута» и «пряника».

Но не только вопросы Военторга заполонили моё сознание и заняли то самое драгоценное время. Хотя вот это всё, даже с грабежами, было мне интересно, так как многие специалисты, как и коровы, окажутся именно в моём поместье и дадут новый толчок мясомолочной промышленности в Надеждово. Более остальных меня отвлекал вопрос с будущим Триеста. Ну, и я несколько мандражировал перед встречей с адмиралом Ушаковым. Да, такая встреча должна была состояться, о чём меня уже предупредил капитан фрегата «Неаполь» лейтенант Арсений Петрович Кошкин.

Это его корабль прибыл на разведку и кружил, рассматривая обстановку, после ушёл в море, скрылся с глаз, но через три часа появился вновь, уже следуя в составе огромного русского флота. Как же это сладко звучит, когда русский флот ОГРОМЕН! Менее грозно осознавать, что целым фрегатом командует всего-то лейтенант.

Вот такие вот дела, когда целые фрегаты отдаются под командование всего лишь лейтенантам. Как я понял, на этом фрегате, неаполитанском к слову, есть свой капитан, вернее был капитаном, теперь этот, фамилию не помню, Миромати или ещё какой Мастроянни, числится помощником капитана. Хотя, я так думаю, что молодой русский лейтенант вряд ли ещё способен управлять большим кораблем, потому он лишь надсмотрщик.

Радость берёт, что русский флот прирастает кораблями и становится в регионе очень крепко. Нужно сюда пригнать некоторых засидевшихся на Балтике капитанов, чтобы решить кадровую проблему. А то все эти яхты и военные корабли в роли прогулочных катеров… Не время для всего подобного. Если не встать в Средиземном море сразу мощно, то волки: как французы, но прежде всего английские лаймы — прогонят нас. Мы им, как бельмо на глазу.

Кроме того, именно мне нужно было решать вопрос с пленными. Их очень много, полторы тысячи. Были французские, как и местные республиканские подразделения, которые не успели к сражению или не сильно-то и спешили. Кормить всё вот это не хотелось, до скрежета в зубах не хотелось. Часть продовольствия я посчитал нужным оставить себе, но так, чтобы не обрасти дополнительными тяжестями. А остальное отдать Военторгу на реализацию. И в этих расчётах французов не было.

Уже случился скандал по поводу продовольствия, которое было поставлено австрияками. Пока ещё не сильно громкое дело, но звоночек прозвенел, может, скоро придётся бить в колокол. Союзники всё же часть мяса прислали с червями. Понятно же, что и там, в стане императора Франца, есть ушлые дельцы, которые проворачивают свои делишки и играют на списанных продуктах. Но не с первой же поставкой так опростоволоситься. И что? Наши интенданты приняли-таки и подобное мясо. Мол, червей уберём, а солонину промоем. Ага! И она станет вдруг вкуснейшим блюдом. Хотя в Европе хватает всякого тухлого деликатеса, как сюрстрёмминг, видимо, они считают, что и русские пристрастятся к такой вот «высокой европейской кухне».

Это, конечно, не патриотично, может, и преступно так думать, но оплошности или целенаправленное вредительство австрийских властей пошли на пользу Военторгу, следовательно, и мне. Мне удалось буквально пару часов переговорить с Ложкарём, так он утверждал, что после обнаружения червей в мясе к нему и его людям стали-таки обращаться, и торговля пошла полным ходом. Чую, русские солдатики будут хорошо щипать итальянцев, чтобы иметь монету для покупки продуктов на приварок.

Оживилась и общественность Триеста, добавляя в административный хаос свою лепту. Прошли грабежи, в ходе которых случилось всего лишь с десяток жертв, и Совет города решил, что раз не убивают, можно начинать качать права. Я пока отговорился от элиты Триеста тем, что жду своё командование, отчасти это так и было. Но они пришли внаглую. Выпер всех за дверь. Всех, кроме одного.

Алчная я скотина. Некий торговец позвенел мешком с монетами перед моим лицом, а я и оставил его для приватной беседы. Впрочем, ну, что здесь такого? Кто поступает иначе?

— Мсье Сперанский? Я правильно понял, что у вас такая фамилия, — я пренебрежительно кивнул. — Вот, мсье. Это за то, что вы слушаете меня. Не сочтите за обиду, но у нас торговцев всё так, всё измеряется деньгами. Что поделать, мы люди без чести, коя наличествует у господ офицеров.

— Я попрошу без лишних слов, гоподин… А как вас зовут? — опомнился я, что даже не знаю имени того, с кем разговариваю.

И ведь сижу вразвалочку, даже пошло, как по нынешнему этикету, в револьвере вроде бы даже не сменил барабан. А что, если пришли меня убивать? Эта мысль заставила встать, сразу же вынуть из нагрудной кобуры револьвер и проверить наличие зарядов в барабане. Все шесть выстрелов наличествовали. Видимо, сразу после боя, ещё в порту, автоматически сменил разряженный барабан. Это хорошо, что появляются такие вот привычки, плохо, что я о перезарядке забыл. Видимо, устал.

— Я обидел вас? Прошу простить, простите меня, я неразумен, я… — засуетился торговец, начиная пятиться к двери.

Я улыбнулся, когда понял, как именно этот человек мог расценить мои действия, когда я стал проверять револьвер, да ещё делал это, визуально контролируя гостя. Он-то мог подумать, что я собираюсь вот здесь и сейчас его застрелить. Ну, а что? Что ещё можно ждать от этих русских? И вообще, кто они такие? Почему не сидят на своих льдинах с медведями, а приплыли сюда? Наверно, так в Триесте многие думают и скоро начнут так думать во многих других итальянских городах, где появятся русские штыки.

— Успокойтесь! Вам ничего не угрожает, — сказал я и вновь сел в кресло, но на этот раз таким образом, чтобы не запутаться в ногах, если придётся действовать.

Хотя зачем мне ноги? Я достал револьвер, и он красноречиво говорит, что всё возможно, и что угроза для гостя существует. Вышел такой вот браток из девяностых годов двадцатого века, когда бандюган в ресторане кладёт волыну на стол, чтобы официанты были расторопнее. А ещё мобилу… А что у меня будет вместо мобильного телефона? Табакерка. Да, мне Карп Мелентьевич прислал десяток казачков, которые принесли кое-что из трофеев в дар. Я принял. Почему и не принять золотую табакерку с шестью бриллиантами? Ну, и ещё там по мелочи.

— Прошу простить мою трусость, я… — притворно замямлил торговец.

Нет, не так уж он и испугался. Мало того, я видел блуждающие глаза у гостя, может, торговец даже искал чем меня огреть.

— Ещё одна ложь про трусость или про глупость, и я завершу этот разговор. У меня мало времени. Будьте любезны говорить по существу! — сказал я, заглядывая в мешочек со звонким металлом.

А вот тут я бы обиделся. Это было серебро. Точно меньше ста австрийских талеров с полногрудой бабой… Миль пардон, с бюстом Марии Терезии. Нет, ну точно там большие сиськи, ну, никак иначе не назвать. Эх, как там моя голуба Катенька? А, может, походный секс, ну тот, который во время похода, он же не измена? Церковь и та разрешает мясо есть в пост воину, если он воюет. А с сексом как? И ведь не подсказывает мне правильный ответ сущность поповца Сперанского. Но об этом можно размышлять наедине, а то посмотрит на моё похотливое выражение лица этот торговец, подумает, что можно больше деньги не платить, а расплатиться… Тьфу ты! Мерзость какая приходит на ум!

— Я Ромео Бочеллини, мсье. Торговец, у меня три корабля, и главным образом я сотрудничаю с венецианскими торговцами и производителями, — наконец, гость начал говорить по делу. — И у меня два вопроса и предложения к вам, мсье генерал.

— И? Я убедительно прошу изложить мне суть проблем быстро, — поторопил я Бочеллини, слишком он размеренно, даже медлительно, вёл разговор.

Проблемы, со слов торговца, у него было всего две и обе для меня прибыльные. Первая заключалась в том, что у нас в плену находится су-лейтенант республиканских войск Триеста, бывших уже войск, бывших республиканцев. Это некий Давиде Моранте, сын очень весомого венецианского торговца, который готов был бы выложить немалую сумму денег за то, чтобы его любимого Давидика не отправили на суровые русские севера. Ну, а Бочеллини хотел сам выкупить этого парня. Понятно было, что таким вот поступком мой гость хотел заполучить к себе в должники партнёра и тем самым решить какие-то коммерческие вопросы. Интересно, конечно, но вникать в эти дела не стоило, просто увлекусь, а у меня как бы война идёт.

— Мало, — отвечал я, когда купец озвучил цифру в пять сотен талеров, ну, или в эквиваленте в любой другой валюте, пусть и в турецких пиастрах.

Начался торг. Думаю, мой оппонент быстро понял, что не на того нарвался, кто будет думать о своей чести и не станет торговаться в деле, где на кону жизнь человека. Я из другого теста, и две тысячи талеров — это намного интереснее, чем пять сотен.

Второй проблемой стали корабли, которые были мной отобраны в качестве приза или трофея в порту. Среди прочих были и два судна, которые принадлежали Бочеллини. Продал их за ещё шесть тысяч. Может, и прогадал, они явно стоили больше. Но мне достаточно денег, а также того, что было на этих кораблях. А была там провизия и ткани.

На том и распрощались, а Ромео был отправлен не искать свою Джульету, а привести ко мне всех членов Совета города, или как там он назывался — магистрат. Была идея у меня, которую нужно ещё обсудить с Ушаковым.

И встреча с адмиралом не заставила себя ждать. Тем более, когда я просил о ней, направляясь в порт, как только туда стали причаливать русские корабли. Не все, порт Триеста просто не рассчитан был на то, чтобы огромный русский флот смог поместиться. Но, я в этом уверен, сам адмирал обязательно сойдёт на берег, чтобы оценить обстановку.

Вообще, брала гордость за державу. Я насчитал более сорока вымпелов, среди которых было немало тех, что можно определить, как линейные корабли. Команды разношёрстные, видимо, не только русские. Хотя большинство и были в белых матросских формах. Наверное, именно русские отличались другими цветами мундиров, не успели они ещё полностью переодеться в форму, которую ввёл император Павел.

— Вы генерал-майор Сперанский? — спросил меня… кто?

Морской офицер был явно выше меня в чинах, да и вёл себя так, как может позволить вести явно более значимый человек, пусть откровенного хамства и заносчивости я не встретил. Но всё же… Белая кость — морской офицер, а не то, что я… сухопутный. Хотя во флот чаще всего шли те, кто не мог позволить себе быть русским гвардейцем или же не имел перспектив в армии. Там всё дорого, а во флоте не нужно коня покупать или отдельное от уставного оружие, да и на пьянки мало денег уходит, если только ходить в частые морские походы.

— Да, ваше превосходительство, я Сперанский. С кем имею честь? — спросил я, несколько подобравшись, но лишь несколько, так как тянуться, кроме как перед своим командованием, не хотелось.

И как хорошо придумано в обращении! Называя офицера, чьи знаки отличия я не распознал, превосходительством, обязательно попадёшь в цель. Большой диапазон от полковника до генеральских званий — это превосходительство. Только адмирал или фельдмаршал уже высокопревосходительства.

— Конт-адмирал Голенкин Гавриил Кузьмич, — представился мой очередной гость.

Я занял большой особняк рядом с портом, из которого просматривалась гавань и немалая часть города. Можно было бы поместиться в крепости, но там нынче не протиснуться, все помещения превратились в склады. А тут комфортно, даже очень. Так бы и остался в отпуске на Тосканской Ревьере. В ночной клуб сходил бы или в казино какое. Ах, да, тут такого нет. А вот зря, очень зря. Получилось бы как-то застолбить эту территорию за Россией или оставить город вольным, но под протекторатом Российской империи, то развернулся бы на славу. Прислал бы сюда Яноша и сразу три ресторана открыл бы. А ещё заграбастал немного землицы неподалёку, да сельским хозяйством занялся, снабжая и город, и окрестности. Не сам, конечно, мне и в Надеждово нужно ещё поработать, да и заводы… фабрики… мастерские. Но я нашёл бы исполнителей. А ещё виллу на берегу моря, да с выходом прямо на пляж, чтобы вот так разогнаться, выбегая из баньки голышом, да не в прорубь или озеро, а в море, а рядом обнажённая и напаренная Катя…

— Что с вами? — удивлённо спросил Голенкин.

— Тоска по Родине, ваше превосходительство, — несколько приврал я.

Тоска по жене у меня какая-то сегодня обострённая.

— Все мы сыновья своему Отечеству. Но всё же извольте, сударь, определить ваши намерения, что вы делаете в городе. Это необходимо по ряду причин, в том числе, чтобы не случилось конфузов. Этот дом, что вы заняли, выделяется среди прочих. И было бы не совсем уместным, что тут обосновались вы, а не Его Высокопревосходительство адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков, — сказал контр-адмирал и, когда называл имя русского флотоводца, чуть не задохнулся от почитания своего командира.

А конфуз случился бы обязательно, так как, останься я тут на подольше, не захотел бы уходить из такого вот замечательного дома, хозяина которого я сам и выпроводил из занятого жилища. Уже все мои подчинённые знают, где меня найти, местные также осведомлены о том, куда идти со своими вопросами. Но я собираюсь завтра отправиться догонять авангард. Часть моего воинства уже вышла в направлении Гориции. У них уже есть задача снести заслоны на дорогах и провести разведку. И самое крайнее — это завтра до двенадцати часов пополудни я и должен выйти. Вот только с самого утра отправлю большой обоз в сторону будущей Словении и дальше в Новороссию, так и поеду.

— Его высокопревосходительство не будет ли так любезен, чтобы дозволить мне переночевать одну ночь в этом доме, на утро я намерен отправиться далее, на север, — сказал я, на что контр-адмирал скривился.

— Только адмиралу Ушакову решать, кому и когда выдвигаться. Будьте любезны подготовить обстоятельную реляцию о произошедшем, и почему вы не дождались флота, как на то был уговор, — сказал Голенкин.

А вот это было уже грубовато, но я спорить не стал. Этот офицер, восхищающийся своим командиром, как мне кажется, воспримет в штыки всё, что я могу противопоставить желаниям и чаяниям Ушакова. Он не станет вникать, что мой командир — это Суворов, и я имею приказ от него, который могу не выполнить, если буду задерживаться в городе.

Через час мне была представлена возможность сказать то, что я думаю. Прибыл Фёдор Фёдорович Ушаков. Это был среднего, нет, сравнительно с местными реалиями, чуть выше среднего роста человек. Круглолицый, с таким выражением лица, как может быть только у добряка. Но не стоило заблуждаться в том, что Ушаков может позволить какую-нибудь вольность по отношению к себе. Во флоте, когда много времени проводишь в ограниченном пространстве в компании большого количества мужчин, сильных духом мужчин, нельзя быть мягкотелым или слабохарактерным. И Ушаков таковым не был. Хотя этот человек наверняка менялся после того, как сходил на берег, может, даже несколько терялся в неродной земной стихии.

— Я благодарен вам, генерал-майор, что не подвергли город полному разорению, — с таких слов начал разговор Ушаков, когда мы с ним по-уставному поздоровались. — Знаю, что грабежи были, но убийств массовых не случилось. Меж тем у вас такой… особенный состав отряда. Удалось наладить дисциплину?

— Ваше высокопревосходительство, тут много тонкостей. Вот, к примеру, калмыки… Они ожидают своей участи, что решит государь. Живут пока на Дону, но с них хотят брать большую дань. Не с руки им нынче приказов ослушиваться и вести себя так, кабы при решении их племенного вопроса никакой жалости не было. Или персы… Их пять сотен, и все воины выученные и опытные. Шах поставил им большое жалование, да и семьям помог, чтобы они тут показали, что с персами дружить и торговать можно. Наш там, в Иране, нынче человек правит. С казаками ещё проще — им хвосты накрутил Матвей Иванович Платов. Ну, а егеря, так они солдаты русской армии, приучены к приказам, — обстоятельно ответил я.

— А иные? — с ухмылкой спросил Ушаков.

А он неплохо осведомлён. Я думаю, что какие-то каналы связи между Суворовым и Ушаковым имеются. Может, и через Османскую империю или же через Дубровник, который нынче Рагуза. Эту вольницу французы обошли стороной, так что весьма может быть, что там некий координационный центр был. Был, так как сейчас появился Триест. И всяко удобнее общаться через этот город. А там, даст Бог, и Венеция станет пристанищем для русских кораблей, хоть бы и на время.

— Это мои воины, с коими я сам учился воевать, кои учились у казаков и не только у них. Сии воины добрые, но не обучены сражаться в строю. Получается что-то между ландмилицией, казаками и егерями, — сказал я, не вдаваясь в подробности и не рассказывая ещё и про диверсионную направленность моих людей.

— Будет об этом. Не совсем прав был Беннигсен, ваш наиправейший командир, что описал ваш отряд, как… Не стоит обсуждать иных. Тем паче, что это я с ним координирую действия флота, — Ушаков задумался, после улыбнулся и продолжил говорить. — Я не стану корить вас за то, что начали штурм города без меня. Зная о малых потерях и то, что в Триесте был не такой уж и маленький гарнизон, вы наверняка имели причины так поступить, дабы не терять удобного и выгодного момента. Так и запишем. Но…

— Что я должен сделать взамен, дабы вышла добрая реляция? — понял я, что от меня ожидается именно такой вот вопрос.

— Сущая мелочь, которая и так бы решилась, даже вопреки вашему желанию. Корабли, военные. Четыре фрегата и линейный корабль. Они войдут в состав моего флота. Правда, сперва отправятся на Мальту и там будут ждать полноценных команд, — сказал Ушаков, которого мне в этот момент хотелось назвать «Плюшкиным».

У адмирала случился «сидром Дракона», когда он гребёт все военные корабли, при этом уже сейчас ощущая кадровый голод. Хотя… Если он не заберёт себе, то заберёт враг. Я хотел прикрыться Русско-американской компанией и для неё раздобыть эти корабли. Каким-то образом вывезти их в Петербург или в Севастополь, там подлатать, обшить днища медью и отправить со следующей экспедицией в Америку, если сложится такая ситуация, что этим кораблям найдётся пристанище. Всё же Охотск или Петропавловск, как мне кажется, не сильно подходят на роль базы для немалой, для этого участка Тихого океана, эскадры.

Но… Я же военный сейчас и на такие вот трофеи не имею прав. О чём мне и намекали. Между тем, я согласен получить компенсацию, и даже появились мысли о том, как это сделать. Нужно чуточку побыть в стороне и спихнуть ситуацию на других.

— Это не мои трофеи. Их захватили казаки. Но я могу договориться, и корабли перейдут в ваше подчинение, но не о себе говорю, а о казаках, им нужна компенсация, — сказал я и увидел некоторый отклик в глазах Ушакова.

— Буду честен с вами. Я подам прошение на выплаты за… — Фёдор Фёдорович пристально на меня посмотрел. — За казачьи призы. Но адмиралтейство не сможет в один миг с вами расплатиться. Вместе с тем, когда-то да сможет. Я и сам просто и незатейливо выкупил бы у вас корабли за те призы, что мне уже достались, но тут не поймёт нас уже офицерское сообщество. В нашей среде, знаете ли, не очень уважают тех, кто стал богатым на трофеях.

— Понимаю и согласен. Дым отечества нам сладок и приятен, а я люблю своё Отечество, посему буду премного благодарен, если напишите реляцию в Адмиралтейство. Но я хотел бы просить вашего содействия в ином деле, — сказал я и встал, вспоминая, куда засунул подготовленную ранее бумагу, когда отправил Ромео собирать Совет.

— Что в моих силах, посодействую. И я благодарен вам, что не вышло недопонимания, и мы говорим на одном языке, языке любви к Отечеству и верности его величеству российскому императору Павлу Петровичу, — с некоторым пафосом произнёс Ушаков.

В этом времени такие слова про Родину и особу императора никогда не произносятся спокойным тоном, всегда торжественно и с надрывом.

— А, вот… — нашёл я бумагу и подал её, как бы между делом, Ушакову.

Адмирал читал и быстро приходил в растерянность. Учитывая, что текста было всего-то на пару предложений, лицо Ушакова стало моментально удивлённым.

— Но, как же так? Мальту принял сам государь, в тех обстоятельствах это казалось на грани приличия. В европейской политике назрела вынужденная потребность в русском флоте и армии. Это не давало тем же англичанам высказаться против русского присутствия на Мальте. Но то, что вы предлагаете… — Ушаков отложил лист бумаги и уставился на меня.

— А разве что-то сильно меняется для того же Триеста? Или русскому флоту не нужны базы в этом регионе? Сколько у вас кораблей? — сыпал я вопросами.

— Достаточно для решения любой задачи, — уклончиво ответил адмирал, чем ещё больше расположил себя.

Нельзя никому сообщать информацию стратегического характера. Вот только можно же сосчитать те вымпелы, которые пришли к Триесту. К примеру, к городу подошли сразу одиннадцать линейных кораблей, восемь фрегатов, какое-то количество бригов и брандеров. С этим флотом можно пробовать бодаться и с французами. Но уже доподлинно известно, что Ушаков сформировал эскадру прикрытия Мальты, и там не может быть лишь два линкора и, пускай с пяток фрегатов, иначе нет смысла в такой вот эскадре. Так что, да, русский флот прирастает и теперь становится ещё более сильным за счёт стран-лимитрофов. Пусть не обижается на мои мысли Неаполь, Триест и всякие там Рагозы с Мальтами, но в сравнении с теми странами, которые нынче вершат европейскую политику, они малы и нежизнеспособны. Это доказал в иной реальности Наполеон, когда создал Иллирийские провинции на Адриатическом побережье.

— Вы меня поправьте, ваше высокопревосходительство, если я не прав. Далёк я от флота, но иногда стоит посмотреть на проблему со стороны. Так вот, почему бы не иметь, к примеру, две эскадры… Пардон, три. Одна — Мальтийская, вторая Адриатическая, третья… Эгейская. Разве не нужен тогда Триест, чтобы иметь возможность не только базироваться, но и чиниться там, — эмоционального говорил я, однако, не видел огня в глазах Ушакова.

— По вашему разумению, тогда и Катарская бухта нужна, желательно и Таранто. А еще Будва. Там есть остров святого Николая и остров Стефания. Ещё и крепость, — Фёдор Фёдорович снисходительно улыбнулся. — Вы думаете, есть в моём флоте хоть один офицер, который о таком не мечтает? Разве может широкая православная душа быть замкнутой в Балтийском и Чёрном озёрах? Но Господь не дал России окончательно разгромить турку, чтобы свободно ходить в Средиземное море. С отрывом от метрополии нам не выстоять. В Севастополе строятся корабли. Заложено сразу четыре линейных корабля. Флоту быть! Но там, на Чёрном море. И Мальту удержим ли, коли через Геркулесовы столбы домой плавать будем? Турка перекроет проливы, и всё, тут же перекроют англичане.

Наконец-то я вывел адмирала на эмоцию. И что могу сказать?.. Часто в нашей жизни мы останавливаемся перед такими трудностями, которые можно описать фразами: «это слишком трудно» или «это невозможно», а ещё «так никто не делал, наверное, так нельзя». И вот эта вера в то, что невозможно, что раз до того никто не отважился на что-то, значит это «что-то» нельзя водворить в жизнь, губит многое.

А разве Семёну Дежнёву не говорили, что то, что он готов был сделать, невозможно? Уверен, что говорили многие, а он взял и сделал. Разве не было тех, кто прямо кричал, но так тихо, чтобы только император не услышал, что нельзя брать под своё крыло Мальту? Ещё как были, есть и даже будут такие. Однако, вот он Андреевский флаг, который действует с опорой на базу на Мальте. А Пётр Великий?

Так что я не видел в том, что предлагаю, что-то сверх неисполнимое, фантастически невозможное, напротив, всё можно, и России нужно брать свою долю итальянского пирога. Сейчас русский солдат идёт к Удине, чтобы там проливать свой пот и кровь за то, что австрийцы рассчитывают, мало того, говорят в полный голос: взять под свой контроль Северную Италию. Так пусть дадут и русским чуточку своего «уголка счастья». Вот сейчас прозвучит крайне противоречивый лозунг для людей из того будущего, откуда я прибыл. Даёшь русскую Ревьеру!

— Вижу, что вы разочарованы, Михаил Михайлович, — Ушаков запнулся и посмотрел на меня пристально. — Вы же не против такого обращения? И уж простите, но дозволяю вам ко мне также по имени-отчеству, но вне службы… Так вот, вы разочарованы, но ваши идеи велики, они мечтательны. А жизнь она иная. Просто государь скажет «нет», и всё.

— Не соглашусь, ваше высокопревосходительство. Если мы начнём эту работу, то у нашего государя, это самое малое, будет намного лучше переговорная позиция. Ведь проще отдавать то, что можно отдать, пусть и не хочется, чем идти на уступки там, где это ну никак нельзя делать, — на одном дыхании сказал, я и был одарён внимательным взглядом, изучающим и серьёзным.

— Хм… Признаться, в таком ключе я не думал. И вправду, не начнут же австрияки войну, право слово, всяко договориться захотят. А нам будет что предложить, — задумчиво сказал Ушаков.

Я не такого хотел. Как истинный попаданец считаю, что невозможное возможно. Но если для того, чтобы моё начинание не кануло в Лету, да, согласен и на такие вот формулировки. Впрочем, не факт, что получится. Тогда, что ж, у нас будет, чем торговать — Триестом.

— Возьмите! Прочтите! — сказал я и подал другой лист бумаги.

— Ваше Императорское Величество, взываем к вам, императору Великой Российской империи, Великому Магистру госпитальеров и всем в Европе известному рыцарю, что не страшится во имя защиты убогих и простых обывателей вызвать иных монархов на дуэль. Просим у вас защиты и сохранения свободы нашей, как… — Ушаков перестал читать и воззрился на меня. — Кхе… Да вы плут, уж простите. Так чувствами нашего благословенного императора играть. Вот нынче сомнения берут, что сие невозможно. А подпишут люди из магистрата Триеста такое письмо к императору?

— Они ждут нашего решения в соседнем доме, ваше высокопревосходительство, — сказал я, улыбаясь, как и подобает плуту, хитрой улыбкой.

— Это ваши лесопилки гонят добрый лес и доску из Гомеля и Речицы, что в Белой Руси? Дуб, даже годичной сушки, а нынче обещали двухгодичной? — перевёл тему Фёдор Фёдорович.

— Не токмо мои, — отвечал я.

— За то спасибо, — сказал Ушаков.

— Хорошо то, что выгодно всем. Мне серебро идёт, флоту добрый лес, а скоро ещё и выпуск парусины налажу, да можно подумать, как заказ сделать на Луганский завод, дабы оный листы металлические поставил для обшивки днища кораблей, — не полез я за словом в карман.

— Подождите-ка… — Ушаков рассмеялся. — И этот… Параходус. Сие тако же ваше?

Я кивнул.

— Вот тут не угодили мне. Парус… в нём душа корабля, сила моряка. Но посмотрел бы на такое чудо с превеликим любопытством, — сказал Ушаков, перекрестился. — Ну, и чего сидите, господин везде успевайка? Пойдёмте к триестровцам… или как их называть.

— Троичанам… Триест — Троицк, — пошутил я, но не нашёл отклика у набожного Ушакова.

— Не нужно поминать всуе Троицу Святую. Вот когда тут будет храм Святой Троицы, вот тогда и можно… — сказал Ушаков и стал выходить из комнаты.

Долго уговаривать местную элиту не пришлось. Достаточно было объяснить им, что вообще имеется в виду. На самом деле Триест, по моей задумке, не предполагалось включать в состав будь-какой губернии Российской империи. Не сразу, не сейчас. Вот подобное точно вызвало бы шквал негодования и дипломатические разрывы. Нам такого пока не нужно. А вот создать из Триеста СЭВ, свободную экономическую зону, можно.

Мы не претендуем на внутреннюю политику Триеста, даже не будем влиять на их избрания в Совет. Но представитель от России должен быть при решении важных вопросов, даже внутренних. Российская империя арендует у Триеста порт на девяносто девять лет за плату, размер которой остаётся в тайне. Так, по секрету скажу, сумма велика — один талер, или в любой иной валюте, но главное — единичка в строке суммы. Внутри Триеста разрешена беспошлинная торговля с русскими, в отместку на Мальте такие же условия для местных купцов с берегов Адриатического моря.

При этом Россия пока что согласна закрыть вопрос горожан с хлебом, не бесплатно, конечно. Пока что, это до закрытия турками проливов. Всё равно нужно развивать местное производство в большей степени, чем это есть нынче. Не должен Триест зависеть от поставок с других итальянских территорий или из Австрии.

Что ещё? Русские ремонтируются в Триесте бесплатно, но при этом обязуются загрузить городскую верфь заказом на военные корабли. Ещё… самая малость… Россия модернизирует крепость Сент-Джус, расширяет её и держит свой тысячный гарнизон. Правда, после численность войск уменьшается, как только, или «если», местные элиты решат создать свои силы самообороны. Более войск иных стран в городе не предусматривается.

Были ли возмущения? Да. И я даже, несмотря на невысказанное, но показанное мимикой лица недовольство Ушакова, пригрозил, что нынче же спускаю с поводка своих варваров, и они… Пусть благодарны будут троечане за жизнь, им дарованную.

— Если через пять лет вы станете жить намного хуже, чем прежде, я приеду к вам, и судите меня! — бросался я громкими фразами, показывая свою эмоциональность.

В итоге под письмом подписались все. При этом приятным бонусом и подспорьем в деле стало то, что на мою сторону, а за мной Россия, встал Ромео Бочеллини, как оказалось, один из лидеров Совета. Отдам ему этого Давида, бесплатно отдам, чтобы не быть должным, ну, и заполучить со временем своего человека. А вот за корабли плату возьму, нельзя баловать даже своих людей, а то они наглеют и перестают быть своими.

— Брать с моря Венецию — это преступление. Но я через десять дней подойду к её островам всем флотом, может быть, дам сражение. Французы могут погнать венецианцев на убой. Всего у них шесть линейных кораблей, восемь фрегатов, но много галер. И всё же в коем веке русский флот сражается не в меньшинстве. Слава тебе Господи!

Мы даже выпили с Фёдором Фёдоровичем… тархуна. Понравился ему этот напиток. Ну, а на утро я погнался за своим авангардом.

Как скоро стало известно, французский заслон аж из пятисот человек был сметён калмыкско-персидской кавалерией походя, но не получилось убить всех. Были те, кому удалось удрать, так что к нашему приходу будут готовиться, если только у Шерера хватит сил ещё и на этом направлении выставить войска. Наверняка, француз стянул к Удине всё, что можно было стянуть, чтобы только прикрыть свою бездарность, как военачальника, большими массами войск. Хотя, может, я ошибаюсь, ведь моё мнение основано на послезнании и оценке событий современниками. Но сами же французы говорили о Шерере, как о бездарности, а Наполеон так и вовсе, как о преступнике.

Вот сейчас точно, навстречу новому сражению.

Глава 10

Турин

11 мая 1798 года

Аннета Милле нежилась в мягкой постели. Девушка позволила улыбке появиться на своём лице и никак не могла её прогнать. Чудаковатое настроение не проходило уже третий день. Что это? Она не могла себе ответить. Если раньше её естество более всего будоражило осознание опасности, предвкушало выплеск адреналина, то сейчас тот самый основной инстинкт брал своё. Она влюблялась. Чем больше Аннета сопротивлялась этому чувству, тем более погружалась в малообъяснимые эмоции.

Моро, её Виктор, её победитель. Как же Аннета хотела, чтобы этот чуть седовласый красавец был с ней на одной стороне в этой войне. Но нет, её Виктор готовился вступить в противостояние, которое уже началась. Можно ли изменить положение дел, когда Жан Виктор не будет врагом, а станет… Она не знала, кем для неё может стать этот мужчина. Впервые она задумалась о своём будущем, ином, не том, что не так чтобы и давно ей было предписано.

Аннета улыбалась, но глаза женщины наливались влагой. Можно сказать, что это слёзы радости, но то была горечь безысходности. Она… Да, она работает на русских. Даже не так, она работает на господина Сперанского и делает это настолько хитро и умело, насколько никто не ожидает от желанной многими мужчинами молодой женщины. И теперь она хотела бы…

Аннета слезла с кровати и стала отжиматься. Именно так, как этому её учили во время обучения подлым приёмам в школе Сперанского. Большая грудь не позволяла делать глубокие отжимания, но это и не важно. Женщина стремилась измотать себя, выплеснуть в физических нагрузках душевные терзания.

Ручка двери в спальню чуть подёрнулась, и Аннета ничего не придумала иного, как просто лечь на пол. Ну, не показывать же Виктору, что она периодически занимается физическими упражнениями. Завидев подобное занятие, генерал Моро мог бы чёрт знает что подумать. А он не должен думать рядом с Аннетой, он должен чувствовать. И пусть Виктор мучается так же, как и она, шпионка мадмуазель Милле. Нет, пусть мучается ещё больше. Она заставит, она отомстит ему за то, что сама влюбляется и не может ничего с этим поделать.

— Голубка моя, ты почему возлегла на полу? — спросил Жан Виктор.

Аннета не ответила. Она непостижимым образом в одно мгновение сняла с себя ночную рубашку и ползком, извиваясь, словно змея, умело демонстрируя гибкость и манящую красоту обнажённого тела, приближалась к мужчине. Она видела, нет, чувствовала его всё более возрастающее желание, понимала, что делает всё правильно, что заполняет собой сознание сильного мужчины. И это чувство, когда сильный человек покоряется ей, нежной и кажущейся беззащитной женщине, пьянило.

— Я вернулся лишь за бумагами, — сглатывая непрерывно подступающие к горлу комки, тяжело дыша, говорил Жан Виктор. — Аннет, ты ведьма, ты меня убиваешь.

Извивающаяся женщина сейчас не хотела говорить, да она и не смогла бы. Предвкушение страстных прикосновений её мужчины будоражили Аннету, она уже начинала подрагивать от возбуждения.

— Меня жду… жд… — грозный генерал не мог договорить.

Аннета подползла к мужчине, начала медленно, извиваясь, приподниматься по его остолбеневшему телу, касаясь своими женскими формами мужчины, её мужчины. Моро, тот самый, кто вёл в бой тысячи солдат, сдавался в плен. Он не мог раздеться сам, его ждут на Военном Совете, Моро сам же и назначил время проведения этого собрания, пока ещё мало решающего. И долг боролся и проигрывал страсти.

— Ведьма! — почти прокричал Жан Виктор Моро, когда манипуляции Аннеты привели к тому, что генерал оказался со снятыми панталонами.

Дальше было быстро. После таких эмоций, такого сильного желания, наступает животное единение мужчины и женщины, когда отключается мозг, и тела действуют согласно повелению инстинктов. Тогда единение двух сущностей стремится всё сделать быстро, не останавливаясь, не задумываясь ни о последствиях, ни о том, чтобы продлить сладостные моменты. И эти несколько минут оказываются ещё более чувственными и пожароопасными, чем десятки минут в иных случаях.

— Я пойду! Любимая, я должен идти, — оправдывался Виктор, когда Аннета перестала извиваться и в сладострастной неге распласталась на полу.

— Ты прости меня, я не сдержалась. Долг… Твой долг, я его принимаю и готова тебя делить только лишь с ним, — томно, с придыханием говорила девушка.

— Я счастливейший человек, у меня есть ты, — сказал генерал Моро, спешно одеваясь.

Командующий резервной Итальянской армией даже забыл, зачем приходил. Его голова всё ещё пребывала в тумане, потому, так и не забрав бумаги, Жан Виктор Моро поспешил на Военный Совет.

Генералу нужно было обсудить поставки продовольствия и оружия, принять доклады о комплектации войск, с чем были проблемы. Если считать количество войск в новой формируемой армии по подразделениям, полубригадам, то получалось внушительно, почти тридцать три тысячи солдат и офицеров, но на деле… Не было ни одной бригады, численность которой составляла бы сильно больше, чем половину от штатного состава. И Моро не устраивали отговорки о том, что похожая ситуация и у Бертье, и даже у Шерера, которому отсылались войска в первую очередь. Так что нужно было проанализировать количество солдат в гарнизонах, где может быть больше войск, чем у самого Моро, провести перегруппировку и действовать согласно плану, который был только недавно утверждён Директорией. Но как это всё делать с такой туманной головой?

— Где твои бумаги, Виктор? — шептала змея Аннета.

Вновь она испытывала слишком много эмоций. Все они связаны не только с физиологией, что всегда было понятно, но снова было нечто, что и сейчас заставляет её руки подрагивать.

— Вот… — Милле нашла планшет-сумку своего любимого генерала, а там…

План Директории не был подробным, но в нём были очень важные сведения, касающиеся того, какие подразделения планируется привлекать на итальянский театр военных действий, а какие на швейцарский и голландский. Такая информация продаётся дорого, очень дорого. И Аннета, головой понимая, что такое невозможно, но сердцем хотела заполучить много денег и убежать вместе с Виктором из Европы хоть бы и в Америку. Сперанскому нужны сведения в Америке? Она готова была работать там, но главное, чтобы рядом со своим мужчиной, которого мечтала украсть у Франции и сделать только своим, ну, и чуточку русским.

Почему Россия? Аннета не испытывала тёплых и, как бы сказали, патриотических чувств к Российской империи, хотя и пропиталась «русским духом». Она испытывала некую привязанность к русским людям. За месяцы, проведённые в одной казарме с девчонками и парнями, которые готовились умирать за Россию, ну, или за интересы Сперанского, она полюбила их. Они приняли её, а она стала относиться к этим людям, как к семье. А ещё именно там, в России, она стала той, которой даже не мечтала быть. Аннета даже не знала, что такой быть вообще возможно, что вот так жить, с бурлящими эмоциями и полной жизнью, можно, что не обязательно прятаться от отца и украдкой ублажать мужчин.

Но был и «кнут». Аннета Милле знала, что даже Северин, проживающий нынче в Турине и отыгрывающий роль серба-беженца, республиканца по убеждениям, убьет её, если Милле только попробует что-то сделать не так. Он будет рыдать, Северин влюблён в девушку, но убьет. Потому она и дальше будет делать то, что уже получается, — добывать информацию. Осталось только заставить себя поверить, что это занятие не противоречит её влюблённости в генерала Жана Виктора Моро.

Память у Аннеты была, как сказали бы в будущем, фотографическая, она запоминала информацию сразу целыми листами. Вот и сейчас, лишь взглянув на главный документ, девушка запомнила текст и, спрятав на место бумаги, присела за столик для письма. Самопишущее перо было главным демаскирующим предметом у Аннеты, но оно давало возможность очень быстро переписать всё, что запомнила, и не забыть ни слова, ни цифры.

— И всё же я забыл! — в комнату ворвался Виктор. — А ты что делаешь?

— Ровным счётом ничего. Пишу в дневнике, — сказала Аннета, успевшая сбросить самопишущее перо и перехватить его коленями.

— Когда-нибудь ты дашь мне почитать свой дневник. Я хочу знать о тебе всё! — сказал генерал Моро, схватил сумку с бумагами и умчался на Военный Совет.

— Когда-нибудь ты обо мне узнаешь такое, что захочешь убить, — с усмешкой и горечью сказала Аннета.

*…………….*…………..*

Юго-восточнее города Удине

14 мая 1798 года

Горицию мы взяли без особого труда. Тут не было большого гарнизона, как и серьёзных фортификаций. Сходу, вновь лихо, конницей подошли к городу, встретив на пути две коробки каре. Чуть меньше тысячи французских солдат решили оказать нам сопротивление.

Используя систему флагов и цветных ракет, я дал приказ коннице откатиться и не ввязываться в сражение. Отчего-то республиканцы не стремились вновь войти в город и дать бой на улицах небольшого населённого пункта? Решение неприятеля оставаться в каре было объяснимо тем, что они видели в основном нашу кавалерию и вот таким образом посчитали нужным не пускать страшных воинов-азиатов на дорогу к Гориции. Хотя мы могли бы и обойти их, если бы цель была ворваться в город.

В целом понятно, почему французы оставались нацелены на полевое сражение, пусть они и сразу должны были увидеть наше численное превосходство. Главная мощь современного боя — это залповый огонь, а в городе такого не добиться, так что сражение предстояло в поле.

Что ж, это был их выбор. Прежде всего, мной, в чуть меньшей степени совместно с остальными офицерами, было принято решение использовать луки, которые, если ещё стрелять с возвышенности, могут бить дальше, чем гладкоствольные ружья французов. Возле одного из французских каре расположился не сильно высокий холм, куда мы и направили своих лучников. Расстояние было до пятисот метров, но стрельба с возвышенности позволяла быть уверенным, что град стрел достигнет врага. Это и произошло. Давно французы не слышали свист летящих в свою сторону стрел. Вот и оказались они достойны своих предков, которые попали под расстрел английских лучников под Азенкуром. Как и тогда, чуть меньше четырёх веков назад, стрелы поражали французов. Но при Азенкуре рыцари были в доспехах, а их потомки таковых не имели вовсе, отчего, вероятно, получали чаще ранения и смертельные раны.

Тем не менее, почти организовано, французское каре, уже потеряв до ста человек убитыми, но чаще ранеными, откатилось на сто пятьдесят шагов в сторону. Теперь стрелять из луков оказывалось сложным делом, а скорее, даже бессмысленным. Но у нас были и другие заготовки, которые нужно было проверить. Под Горицией мы испробовали ракеты.

Одно из каре подверглось удару десятка ракет, которые полетели в неприятеля в тот момент, как калмыки набирали скорость для таранного удара. Задача была не столько уничтожить личный состав врага, пороховыми зарядами и малым количеством пущенных боеприпасов это сделать сложно, как расстроить их построения перед конной атакой грозных степных воинов. Две ракеты прошли мимо, что говорило о том, что изделие явно далеко от идеала, но вот восемь попали в каре, оставляя там бреши и расстраивая построения. Вот в эти бреши, которые не успели зарасти, и ударили калмыки, следом за ними шли конные казаки, а персы в это время устроили карусель возле второго каре, не столько стреляя в него, как не давая возможности прийти на выручку своим товарищам.

Тут я понял, что ещё один фактор не учёл. Дело в том, что у калмыков были весьма не короткие пики, явно длиннее, чем французское ружьё с примкнутым штыком. Это позволяло колоть солдат в каре, если сильно приблизиться к их построению. Нужно запомнить подобное наблюдение.

Заряжание ружей у противника всё ещё на уровне четырёх выстрелов в минуту. Это много, на подобное способны хорошо выученные солдаты. Но в каре сложно заниматься перезарядкой. Так что, защищаясь от современной европейской кавалерии, каре становится несколько уязвимым для конницы, которая словно прибыла из прошлого.

Одно каре просто уничтожили. И тогда уже потрёпанные солдаты из второго построения стали сдаваться в плен. Мне эти плены были не нужны, но и приказать всех французов заколоть я не решился. Свои командиры не поймут, а набожный Ушаков, если узнает, перестанет со мной здороваться. А ссориться с Фёдором Фёдоровичем в мои планы не входило, иначе я бы сильно жёстче отвечал бы тому же контр-адмиралу Голенкину во время нашего с ним разговора.

В Горицию я даже не хотел входить, но алчность… Она же сжирает, не даёт рационально думать. Как можно не использовать возможности? И пусть меня осудят общественным порицанием, но я взял выкуп с города, как и опустошил склады французского гарнизона, из-за чего моё воинство стало несколько отягощено. Хотя мне есть на кого валить, если что. Никто из командующих русской армией не пожелал обрастать калмыками или персами, всех спихнули мне. Так что понимать должны. И пусть взятое в Гориции несколько усложняло логистику и снижало скорость передвижения, но эта ноша не сильно тяготила. Мало того, когда военторговцы меня догонят, порешая свои вопросы в Триесте, большую часть полученного я отдам на реализацию. Лучше мой отряд будет есть то, что я вёз на войну первоначально, я знаю, что это качественно и даже полезно. Ну, а взятое у французов могут употребить и в основных войсках. Тут явно солонина и мука хотя бы без червей, что уже демонстрирует французскую провизию в более выгодном свете, чем союзническую, австрийскую. Ну и так, взял с Гориции скромненько, на триста тысяч рублей, если по весу в серебре. Зато все живы, здоровы, склады не сожгли, девок не снасильничали. Это я после подумал, что мало взял, но… ладно, чего уж горевать. Не князь я же Игорь Рюрикович, чтобы, как он с древлян, брать тройную дань с Гориции.

Разведка доложила, что впереди, в пятнадцати верстах от города Удине, расположились внушительные силы неприятеля. Против нас выдвинули более четырёх тысяч солдат при тысяче кавалерии.

Несколько меня озадачило то, что взятый «язык», какой-то молодой французский су-лейтенант, перед своей не слишком героической смертью рассказал, что выставленными против меня силами командует бригадный генерал Николя Жан де Дье Сульт. Я слышал, читал в прошлой жизни об этом в будущем маршале, даже Главном маршале Франции. И нигде не встречал, что де Дье Сульт был бездарностью, напротив. Вот только мне казалось, что для такого генерала как-то маловато войск. Ему бы командовать флангом у Шерера. Или командующий отослал генерала, который мог затмить его самого или спорить с приказами? Уже не столь важно. Нужно ошеломить противника, удивить и победить.

— Фрол Филиппович, ты поговорил с казаками? Если они не подчинятся, я не стану Платову жаловаться или ещё как грозить. Тогда просто уходите восвояси, и дело с концом. Как дети малые, ей Богу, — отчитывал я командира казаков.

Не захотели они, видите ли, их «казачьи благородия», землю копать. Мол, в бою хоть смерть, а вот копать окопы — так нет, блажь это. А я не намерен терпеть, что только мои стрелки будут закапываться. Мало того, я стребовал и с егерей, даже с калмыков и персов дать кого-нибудь для работ. И это не всё. С Гориции пришлют две сотни копателей. Лучше мы закопаемся, нароем ям, хоть валы с рвами, но будем жить и бить врага.

— Не сумневайся! Я пригрозил им, что сами свои трофеи возить будут, без телег, — Чернушкин рассмеялся.

— Григорий Михайлович, что там с пушками? Когда прибудут? — спрашивал я уже с Поздеева.

Номинальный командующий моим отрядом Поздеев занял свою нишу. Он оказывался весьма хозяйственным мужиком и вполне справлялся с вопросами логистики, поиском коней, упряжи и всего того, что нужно для организации современных способов передвижения. Вот мы и решили взять с собой из Триеста ещё семь трофейных пушек. Можно было и больше, но как оказалось, пушкарей-то у нас и не много, а забирать людей из расчётов карронад я не был готов. Эти «фургонные» пушки мне казались более эффективными и подходящими нам. Просить Ушакова выделить канониров я не стал. Меньше просишь — меньше зависишь. Вот встретимся с Суворовым, стребую себе пару сотен артиллеристов, что-то мне подсказывает, что пушки могут понадобиться. Или отдам всё Суворову, если артиллерия будет так вот, как и сейчас, запаздывать и не выдерживать наш темп. Но взамен выклянчу чего иного, например, ещё один казачий полк.

Проблема с пушками крылась в мобильности отряда, до того бывшей более, чем мог бы ожидать враг. Ну не желали пушки быстро двигаться, хоть ты не четвёрку, а шестёрку лошадей запрягай. И для быстрых рейдов они не подходят. Между тем, я стремился участвовать в сражении при Удине или каком ином, если Суворов изменил планы, а для этого семь орудий не помешают. Вот и сейчас в ходе противостояния с этим «инсультом», миль пардон, де Сультом хотелось иметь ещё один довод.

— Михаил Михайлович, воздушный шар поднимать будем? — это уже спросил майор Кантаков.

— Нет, — принял я решение.

Хотелось этот козырь использовать тогда, как понадобится серьёзная разведка. А пока достаточно было взобраться на соседний холм, чтобы увидеть все силы, что нам намерены противостоять и не пускать на соединение с Суворовым. А вот ракеты использовать будем. Их мы уже засветили, да и хватает у нас этого оружия. Тем более, что в моём войске есть один из учеников Кулибина, который после каждого пуска ракет что-то там пишет, высчитывает, анализирует. Такие вот грамотные получаются у нас войсковые испытания ракет. А то как же! Может, по возвращению розмыслы, то есть инженеры, предложат усовершенствования.

— Пора нам, господа, главную нашу тактику использовать, — сказал я и посмотрел на командира персов. — Как, Али-хан, справитесь? Выгоните на фургоны француза?

— Тысячи летов гоняли, ныня мы достойня предаки, — коверкая русский язык, отвечал командир персидского отряда.

Вообще, у нас установилось странное общение. Вот вроде бы есть единоначалие, я командую, но всё равно обращаемся друг к другу по имени-отчеству, словно ватага какая, а не армия. Но мне так привычнее. А ещё было бы привычнее услышать «товарищ генерал-майор», но время для такого обращения ещё не пришло, и я не уверен, что оно нужно. Хотя вот обращение «товарищ» я бы ввёл, хорошее слово.

День копали окопы, а где и ретраншементы. Накопали столько, что не стыдно было бы перед героями Великой Отечественной войны, впрочем, перед всеми славными русскими и советскими воинами всей Новейшей истории. Подготовили мостки, чтобы кавалерия могла уходить за окопы. Так что на утро можно было пробовать бодаться с французами. Начиналось наше сражение, проиграть которое было нельзя, ну никак нельзя. И когда я думал об этом, то даже не рассматривал такую вот элементарную причину, почему проигрыш меня не устраивал, я не думал о смерти, не боялся её. Как-то не страшно умирать, страшно умереть глупо.

В предрассветный час прибыли пушки. И я был этому не рад. Нет, артиллерия — это всегда счастье для того, кто её использует, но вот то, что почти всё мое войско проснулось и не спало в четыре часа утра — вот это проблема. На войне каждый час отдыха — это очень важно, тем более, что днём ранее была изнурительная работа.

Ох, и сколько же матов услышала эта венецианская земля, когда велись инженерные работы. Это им не скромные итальянские «фонкуло» или «кацо», это Русский Мат — могущественный и беспощадный, философский и включающий в себя, порой, колоссальные объёмы информации. Как теперь мне с этим жить? А сделать вид, что не слышал. Иначе пороть не перепороть этих матерщинников, которые приучили к такому пагубному делу даже калмыков с персами. Вот языка ещё не знают, а послать на русском наречии — уже запросто.

Одно радовало, что не только мы проснулись, но и враг. Заслышав шумы на нашем укрепрайоне или же получив сведения о шевелении в русском лагере от своих наблюдателей, де Дье Сульт поднял свой корпус в ружьё. Поднял, но более никаких действий не совершал, что было для нас плохо.

План на случай французской атаки, как по мне, был куда проще и вместе с тем эффективнее, чем тот, когда мы начинаем дёргать неприятеля за усы. Отбиваться в окопах с фланговыми таранными ударами нашей кавалерии — куда как выгоднее, чем самим накатывать на противника. Де Дье Сульт имел двадцать шесть пушек, именно они меня пугали более всего. Одно дело, пересиживать артобстрел в окопах, выбивая из нарезного и уже более быстрозарядного оружия врага, иное — самим подставляться. Но предпринимать действия первому — это, пусть и в меньшей степени, но имеет свои плюсы. Мы сразу задаём, навязываем противнику свой рисунок боя.

— Али-хан, начинайте! — отдал я приказ персидскому командиру, когда прибывшие поутру пушки были установлены в капониры.

Вооружённые парой пистолей, частью пиками, а главный перс в моём войске так и вовсе получил пару револьверов, воины Ирана, дружественного нынче России, выдвинулись вперёд, в сторону неприятеля. Рядом были готовы вступить в бой ещё и калмыки, чтобы у противника не возникло желание использовать только часть своей тысячной кавалерии. Следом за персами, стараясь спрятаться, шли фургоны. Это было красиво, завораживающе. Персидская конница выстроилась полумесяцем, причём идеальной формы, не было видно ни одного воина, кто бы выбивался из строя. И вот в таких порядках персы, постепенно разгоняясь, приближались к французам. Что может быть эффективнее в полевом сражении против конницы, чем каре? Правильно, каре, поддержанное артиллерией и собственной кавалерией. Или пара пулемётов. Но их пока нет, даже не знаю: к счастью, или к сожалению.

Вот и французы выстроились в три каре, а их артиллерия стала разворачиваться чуть в стороны, чтобы прикрывать построения с флангов, но при этом не задеть своих же. Вполне грамотно, но что более всего мне не понравилось, строились вражеские солдаты быстро, чуть ли не моментально, как механизм. Не думал, что в республиканской армии успевают вот так качественно обучить солдат. Впрочем, громил же Наполеон всех и каждого и создавал свои победы вот с этими же солдатами.

Персы шли, выставляя вперёд воинов с пиками, но перед ожидаемым столкновением, когда французы уже дали первый ружейный залп, не самый эффективный, так как персидская кавалерия заходила на каре с углов, затрудняя неприятелю стрельбу, воины Али-хана из первой линии отпрянули и дали выйти вперёд своим соплеменникам, вооружённым пистолетами. Персы нынче, словно забытые рейтары, на смену которым пришли несколько с иными задачами драгуны, также были в доспехах, пусть и спрятанных за одеждой, и с огнестрельным оружием, но ещё вдобавок и с пиками.

Да, были видны уже первые потери среди персов, но без этого нельзя. Будем надеяться, что среди тех, кого сейчас свалил залп из французских ружей, будет немало выживших. Персы не считали зазорным надеть кольчуги, которые могли уберечь от касательного попадания. Так что легкораненых, в основном от удара и падения, должно было быть больше, чем тяжёлых или убитых.

Французы стали перезаряжаться, а персы теперь направили на то самое сражающееся каре своих воинов с пиками. Начиналась чуть ли не свалка. Но я ждал, не отдавал приказа подавать сигнал к отступлению. Выжидали и калмыки, чьи кони отстукивали ритм мелодии героизма и смерти.

— Да есть же! — радостно выкрикнул я.

Всё-таки Николя Жан де Дье Сульт решился использовать свою кавалерию. Эх, жаль, это не поляки. Хотелось бы всяких Домбровских и Понятовских перерезать вот тут, за тысячу километров от России. Но и гусары подойдут также. Не много этого рода войск в республиканской армии, все больше ориентируются на конно-егерские полки да кирасир, но против бешенных азиатов, наверное, само то выставить лихих гусар. Они же… Эге-гей, прямо-таки своим видом прогонят трусливых… ну, и всё в этом духе.

Наверняка, персы сожалели, что, согласно плану, они должны были отступать и выводить вражескую кавалерию на карронады и последующий удар калмыков. Я почти уверен, что персидская конница, вот эти профессионалы, что были присланы шахом, смогли бы проявить себя и разбить полубригаду французских гусар, оставив вторую часть калмыкам или казакам, которые также не валялись в тени деревьев, а были готовы исполнить приказ. Вражеские кавалеристы увлеклись, они повелись на то, что персы действительно отступают. Сыграла тут свою роль психология французов, или воины Али-хана столь мастерски проводили манёвры, выводя противника на фургоны, но гусары прямо-таки в упор выскочили на уже готовые к залпу пушки-картечницы.

— Бах-ба-бах, — прогремело на поле боя, и сразу же фургоны стали собираться, чтобы откатывать к окопам.

Сотни картечин почти уничтожили целую гусарскую полубригаду. А те, кто ещё оставался в седле и пытался развернуть коня, оказывались под ударом персидских всадников. Разгром был грандиозный. Уверен, что в стане врага нынче пребывает уныние. Вторая полубригада, которая шла следом, также несколько замедлила ход, теряя динамику атаки, что в конной сшибке играет большую роль.

Конный таран калмыков врезался в четырёхрядный строй французских кавалеристов, прошибая его насквозь. Развернулись и персы, направляя своих коней вслед русским калмыкам. Не преминули размяться и казаки. Получалась такая ситуация, когда калмыки уже ушли, прорубив центр построения французских гусар, а казачья лава ударила вправо, персы влево. Тут бы бежать французам, хотя бы отойти метров на триста, откуда им уже могла бы помочь пехота, но сзади оказывались калмыки. Как бы храбро не умирали французы, они умирали…

Партия в шахматы, разыгрывающаяся здесь и сейчас, началась с того, что мой соперник слил два коня сразу же, чем подставил под угрозу всю свою игру. Но я не собирался играть по правилам, я «в Чапаева» — это когда по шашкам бить щелбаном, чтобы сбить выстроенные в ряд шашки противника. Так что я сделал следующий ход…

Как только моя кавалерия освободилась, добив гусар, и когда командирам удалось навести порядок и прервать потуги воинов начать собирать трофеи, я призвал всю конницу вновь поработать. Кони могли быть уставшими, но лошадок обычно хватало на две-три затяжные атаки, пока случилась только одна, так что был шанс, что сейчас не сильно трудоёмкая работа не утомит животных, и у них останутся силы на преследование.

В поле, прямо напротив трёх каре противника и виднеющихся в подзорную трубу резервов де Дье Сульта, я выстроил конницу. Огромная масса конных воинов дразнила французов, а в это время в полуверсте выставлялись железные трубы на устойчивых сошках, в которых уже располагались тяжёлые 12-ти фунтовые ракеты [время создания 32-х фунтовой ракеты Конгрива ещё не пришло, так что и 12-ти фунтовые — это тяжёлые ракеты]. Да, наши боеприпасы летели намного дальше, чем на полверсты. Ракеты могли достигнуть цели, расположенной на расстоянии в два с половиной километра и даже больше. Но… Вот уж это извечное «но»! Разлёт боеприпаса при дальности уже в километр составлял до тридцати метров, и это расстояние увеличивалось чуть ли не с геометрической прогрессией далее, составляя к двум километрам разлёт до пятисот метров. Безусловно, можно учесть некоторое отклонение, рассчитать силу ветра, чуть ли не плотность воздуха и всё прочее. Тогда можно надеяться, что попадём в цель, но я намеривался ударить прицельно и мощно, разбивая вражеские построения и сея панику в стане врага.

Ракетчики подняли флажки, сообщая о готовности. Они стояли разобщённо, на расстоянии в тридцать шагов друг от друга, чтобы минимизировать возможности вражеской артиллерии, но при этом все ракеты были направлены на свои цели. Нужно было ударить слева и справа по вражеской артиллерии, которая при нашей атаке может сильно нагадить. Ну, и два с половиной десятка ракет ударят по вражеской пехоте.

— Как там Контаков? — сам себе задал я вопрос.

C самого утра, когда прибыли наши пушки, я отправил часть егерей численностью до батальона, а также сотню своих людей с винтовками искать место, где можно было бы обойти французов и зайти им в тыл. Мой оппонент грамотно выбрал позицию, и казалось, что сложно планировать фланговые удары или обойти и ударить с тыла. Но это же смотря по какой дуге заходить и быть ли сильно обременённым ношей. У отряда, который возглавил майор Миша Контаков, дополнительная ноша была из тех, что не тянет — сухпайки на каждого солдата на два дня. Ну, ещё и бочки с готовыми зарядами-фугасами, но этого добра было не так чтобы сильно много, тем более, что бочки были прикреплены с небольшим тачкам, которые катить — само удовольствие.

Но вот уже и девять пополудни, прошло почти пять часов с момента убытия отряда Контакова, а ракеты или других опознавательных сигналов не было. Молчали и наблюдатели, которых мы отправили на склоны гор. Там достаточно высоко, чтобы увидеть обстановку даже за возвышенностями, которые защищают вражеские фланги.

«Всивс», — полетели ракеты. «Бах-ба-бах», — примерно через секунд сорок начались разрывы. И после свист «улётов» смешался с грохотом «прилётов». Пятьдесят ракет, чуть меньше половины от всего запаса, были выделены на этот бой.

Хотелось бы мне взглянуть на де Дье Сульта, когда он наблюдал за странно шипящими и извергающими пламя предметами в воздухе, которые обрушивались на его воинов. А выйти из каре его солдаты не могли из-за рядом маячивших моих кавалеристов. Знал ли мой оппонент о существовании ракет? Уже как полвека такое оружие было знакомо англичанам.

Ракеты полетели, с полуверсты они били почти туда, куда и оказывались направлены. Не сильно били, особенно при таких не самых малых размерах. Куда там до РСЗО, даже системы Град. Но всё равно это выглядело завораживающе, необычно, отчего страшнее, чем более эффективный удар хорошей артиллерии.

Эх, сюда бы пироксилин… Когда там мои задания будут выполнены, и мы подойдём к созданию бездымного пороха, пироксилина и, чем чёрт не шутит… атомного оружия? Нет, как раз с таким даже чёрт шутить не станет, а вот с динамитом может и позабавиться. Химия… химия… Не хватает мне химиков. Или такие, как Захаров, который сильно гордый, и пока не пнёшь, работать не станет, или как бонзы, сидящие в Академии Наук и считающие, что всё, что нужно для себя и для Отечества, они уже выполнили. Как там поживает Авогадро? Он же вроде как итальянец и должен вот прямо сейчас не только жить, но и активно творить [живёт и здравствует в Турине].

— Есть ракета от сводного отряда! — доложил мне мой человек, отвечавший за связь.

— Шах и мат, мсье Инсульт, — рассмеялся я.

Переоценил я своего противника. И когда я понял, что сражение нами уже выиграно, достаточно было бы даже направить всю свою кавалерию на врага, а оставшимися егерями, стрелками и фургонами ударить по деморализованной вражеской артиллерии, мне даже стало чуточку страшно.

Нет, не за жизнь я боялся или даже потери, я отчего-то испугался тех разговоров, которые возникнут после боя. Так жёстко заставлять всех копать укрепления и не использовать их в последующем… Мало кто будет доволен, что его изнурительный труд оказался бессмысленным. Дать что ли приказ на отступление к окопам? Нет, неприятель не пойдёт в атаку, напротив, воспользовавшись паузой, попробует уйти, чтобы осмыслить, что произошло, и как с этим бороться. И тогда того заслона, который сейчас должен был подготовить Контаков в тылу противника, не хватит, чтобы сдержать ещё большее войско де Дье Сульта.

— Бах! Бах! — выстрелы французской артиллерии известили меня, что сражение, может, и выиграно, но это пока только наиболее реальная перспектива, нужно бой ещё закончить.

Стреляли всего не более семи вражеских орудий, и я отдал приказ своим стрелкам убрать эту оплошность. Именно своим, так как они обучены были таким трюкам.

И вот, когда ещё уходили последние наши ракеты, сотня стрелков, облачённых в камуфлированную одежду, стала подбираться к вражеским пушкам на левом фланге противника. Делали это ползком, способом, который пока ещё не получил название по-пластунски. При этом бойцы сотни были разбросаны по немалой площади, чтобы минимизировать результаты обстрелов артиллерии врага, если подобное случится. Но французские пушки стремились бить по ракетчикам, и я с горестью отметил, что два расчёта были уничтожены. Четыре человека уже можно писать в потери. Что ж… Быть воином — жить вечно!

Французы откатывались, даже не подбирая своих раненых, стараясь сохранять боевые порядки в виде каре. Я понимал, что именно хочет сделать мой оппонент, который никак не желал выкидывать «белый флаг». Он затеял перегруппировку и хотел пополнить из резерва свои части, понёсшие потери.

Подошла ближе и наша конница, калмыки стали расстреливать из луков республиканцев. И пусть не все стрелы долетали до скопления врага, находящегося в шагах шестистах или чуть меньше, но были и умельцы или же владельцы отличных луков, которые добивали до неприятеля.

Мои стрелки, подкравшись к левофланговой вражеской артиллерии, начали отстреливать пушечную прислугу, и пушки на этом участке вмиг замолчали. Плотность огня стрелков, как и меткость, были таковыми, что никто из французских артиллеристов не мог и головы поднять. И тогда я решился на ещё один финт.

— Артиллеристов ко мне! — приказал я.

В таких условиях, когда вражеские пушкари не могли стрелять, а охранения у них было хлипким, я принял решение броском захватить орудия на левом фланге, которые заставили замолчать мои стрелки. Это нужно сделать, пока противник не понял, что именно происходит, и не направил к своим артиллеристам ещё больше поддержки пехоты. А после оттуда очень удобно было бы ударить по оставшейся французской пехоте. Французской картечью по французской плоти.

Несколько завязла в бою моя кавалерия. Вернее сказать, оказалась слишком близко, и французы неожиданно и для меня сделали рывок вперёд на конницу, при этом чуть ли не бежали и почти сохранили свои каре. Отчаянная атака, которая, наверное, была вызвана раздражением командующего-республиканца, который уже мог грызть от бессилия ногти.

Казаки с персами, не ожидая такой вот прыти и, вообще, казалось, самоубийственной атаки, не сразу сориентировались, чтобы организовать отпор. Вскоре моя кавалерия чуть откатилась назад, но продолжала пробовать обстреливать французов из луков с дистанции.

Вражеские пушки на правом фланге молчали. Так вышло, что у них целей и не было, а бить по русской кавалерии они могли только ядрами и с опаской попасть в своих. Да, и от ракет именно правый фланг неприятеля пострадал более левого.

Через полчаса на левом фланге показался стяг нашего сводного отряда. Они взяли позиции и захватили более двадцати орудий неприятеля. Жаль, что у меня расчётов только на семь пушек, и то это воины, которые, вообще не являясь артиллеристами, просто знали, как управлять орудиями. Вот они туда и побежали, чтобы попрактиковаться ещё и с французскими пушками.

— Бах! Бах! Бах! — загрохотали французские же орудия, бившие своих же уже бывших хозяев.

Одновременно я приказал начать наступление по всему фронту, лишь сторониться правого фланга, куда была направлена часть стрелков, чтобы повторить то, что было сделано на левом крыле сражения, или не позволить французским артиллеристам вольготно заряжать орудия и стрелять из них.

Натиск! Напор! С криком «Ура» вперёд в штыковую пошли егеря. Всё же я поэт… Егеря били по центральному французскому каре, а кавалерия держала в напряжении правое каре. Левое же построение распалось. Именно туда прямой наводкой била теперь уже русская, моя, артиллерия.

Де Дье Сульта ввёл в бой свой последний резерв, батальон пехоты. И случилась та самая штыковая мясорубка. Вот только у французов не было тут шансов. Мои стрелки… Они не лезли в пекло рукопашной, но отстреливали французов десятками, переводя свой список уничтоженного врага уже на сотни.

И в этот момент в гущу схватки не вошли, а именно врубились калмыки, рядом персы, не отставали и казаки. Начинался разгром, уже не смерть в бою, а казнь французов. Многие республиканцы поспешили бросить оружие и показать поднятыми вверх руками, что они сдаются. Не так чтобы и часто воины моего отряда замечали, что враг готов к плену. В пылу сражения лучше рубануть противника, чтобы он не ударил в спину, чем разбираться, кто тут сдаётся, а кто и хитрость военную применяет.

Французы побежали. Все, и те артиллеристы, что были на правом фланге, не зевали, покидали свои орудия, даже не удосужившись забить их. Да и кто бы им дал это сделать, если все пушки были уже в прицелах стрелков.

Через минут двадцать мы, преодолевая один заслон за другим, которые выставлялись противником для замедления преследования, услышали взрывы, а после и частую стрельбу. В бой вступил Контаков со своим отрядом. Николя Жан де Дье Сульт, раненный в ногу, выбросил белый флаг и приказал своим солдатам сложить оружие. Сражение было выиграно. Моё третье сражение.

И пусть в этот раз наши потери составили девяносто три убитыми и более ста ранеными, это всё равно была для меня большая победа, после которой я окончательно понял, что всё, что делалось до этого, все эти выдумки с фургонами или ракетами — всё не зря.

— Фрол Филиппович, — обратился я Чернушкину, когда его срочно позвали ко мне. — Не спрашиваю тебя, как, но мне нужна связь с Суворовым и разведка. Тут до Удины вёрст двадцать-двадцать пять. Наше сражение должны были слышать. Вот и нужно знать, кого пришлют сюда и пришлют ли вовсе. Действуй.

Глава 11

Северо-западнее города Удине

16 мая 1798 года

(интерлюдия)

Александр Васильевич Суворов мог бы нервничать, ведь сейчас он должен был опровергнуть бытующее в Европе мнение, что русские успешно воюют только с турками и с бунтовщиками. От его действий зависят престиж, честь России, что в понимании русского фельдмаршала намного больше, чем освобождение Северной Италии. Тем более, когда идёт политическая игра, и русского императора пытаются облапошить. Он должен заставить Европу говорить о русских с придыханием.

А ещё было не до конца понятно, чего более хотели бы в Вене: чтобы Суворов выиграл сражение против Шерера, или чтобы французы одержали вверх над русскими. Наверное, австрийский канцлер Тугут выбрал бы что-то половинчатое: чтобы русские выиграли сражение, но сделали это с таким надрывом, что не было бы в той победе славы.

Фельдмаршал мог бы нервничать, но не делал этого вовсе. Прошедшие более пятидесяти сражений позволяли заранее определять победителя. Опыт командующего и изнурительная подготовка личного состава делают своё дело и создают предпосылки побед в любом сражении. То, как учил солдат Суворов, стало уже легендой. В процессе такого обучения часто солдаты умирали. Но фельдмаршал был из тех людей, которые жертвуют десятком, чтобы дать шанс сохранить жизнь в бою тысячам.

— Ну, голубчик, — обращался Суворов к Багратиону. — Тебе начинать сию баталию. Не подведи!

У Петра Ивановича Багратиона аж в зобу дыхание спёрло, так этот эмоциональный человек, жаркий грузин, был преисполнен решимости и жажды сражения. Не самое лучшее качество для генерала, когда он стремится в бой, жаждет его, лишаясь холодного рассудка. Но сегодня Багратион получил чёткий приказ, ему с егерями выступать застрельщиками и вызывать врага на себя.

— Римскому-Корсакову сообщили о его диспозиции? — спросил Суворов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — выкрикнул подполковник, отвечающий за связь.

— Ты чего кричишь-то так? Я старик, но глухотой не страдаю, — усмехаясь, сказал Суворов, демонстративно почесав ухо.

— Ваше Высокопревосходительство, ещё к вам нарочного прислали, не одного, троих, — уже не крича, сообщил офицер, поставленный ответственным за связь.

— От кого? Разные сообщения? Зачем троих? — спрашивал Александр Васильевич.

— От Сперанского! — сообщил офицер.

— Вот теж пострел, штось всё успел! — усмехнулся Платов, также присутствующий на Военном Совете.

Хотя никто тут не советовался, а лишь получали приказы от командующего.

— Зови! — приказал Суворов. — Послушаем, какие подвиги за этим молодцом.

Взору русских офицеров, а также австрийского фельдмаршал-лейтенанта Пауль Край фон Крайова унд Тополы, предстал казачий есаул, весь в пыли, чуть держащийся на ногах, но при этом со взглядом, полным огня. Матвей Иванович Платов, завидев знакомого есаула, даже разгладил усы, мол, смотрите, каких молодцов рожает донская земля!

Казак докладывал, а Суворов хмурился. Двойственные чувства обуревали русского фельдмаршала. С одной стороны, он был рад победам этого непонятного Сперанского, к которому относился ранее с уважением, но только в качестве государева человека. А после облачения Михаила Михайловича в мундир генерал-майора, отнёсся, как ко взявшему ношу не по себе. С другой стороны, Суворову не нравилось, что произошло нечто, чего он не контролировал, что не учитывал в своих раскладах.

То, что его оппонент французский военачальник Луи Жозеф Бартолеми Шерер отправил некий корпус своих войск в направлении Гориции, Суворов знал. Он даже посчитал, что Сперанский не станет вступать в бой с силами, которые не критично, но превосходили его сводный отряд, слишком разношёрстную компанию, чтобы быть реальной силой. Но, как получается, бригадный генерал де Дье Сульт не только разбит вдребезги, но и пленён Сперанским.

— Что ж, други мои, выходит, что обошёл нас бывший действительный статский советник, ранее не служивший в армии, — усмехнулся Суворов, стараясь ситуацию облечь в свойственную ему шутливость.

— Ваше Высокопревосходительство, но отрядом командует казачий старшина Поздеев, — воспротивился генерал Беннигсен.

Суворов не ответил ему. Он сам же и согласился направить в тот сводный отряд Поздеева, так как видел, что этот казак несколько тяготился своим назначением в армию Суворова. Это был такой жест доброй воли бывшему коменданту Черкасска, чтобы он с честью закончил свою карьеру военного и стал чиновником военной администрации.

— Вы, Леонтий Леонтьевич, как командир Сперанского, готовьте представление ему на… — Суворов задумался. — Владимира и прошение о новом звании.

В доме, где происходил Совет, повисло невысказанное возмущение. Война только началась, ещё уважаемые генералы не получили своей доли славы, признаний, как следствие, представлений на высочайшее имя о наградах, а он, Сперанский… Единственно, кто не возмущался, а даже сдержанно порадовался за друга, был наказной казачий атаман Матвей Иванович Платов, но и его сознание своим хвостом задела зависть.

— Так… — Суворов стал быстро ходить взад-вперёд. — Есть возможность послать Сперанскому три пехотных полка, ещё полк казаков и артиллеристов. Пушки, чай, у этого баловня Фортуны имеются?

Вопрос был не праздный. На самом деле, несмотря на то, что казачья разведка работала, точного расположения всех сил Шерера русское командование не знало. Данные звучали всегда со словами «вероятно, численностью до…». И проходы, чтобы прорываться на юго-восток от города Удина, где и был Сперанский, не разведывались. Суворов лишь обезопасил свои силы, выставив заслоны, чтобы французы не смогли совершить обходной манёвр незамеченными, и всё на этом. Для русского полководца в плане сражения то направление не фигурировало. Видимо, сейчас нужно и этот ресурс использовать.

— Дозволено ли мне будет ещё дополнить, Ваше Высокопревосходительство? — спросил тот самый есаул, который всё ещё стоял перед русскими генералами, уже не в силах тянуться, но ещё не настольно обессиленным, чтобы выглядеть полностью расхлябанным.

— Ну, братец, что ещё? — спросил фельдмаршал.

— Есть у меня сообщение и от адмирала Ушакова. Его могли вам доставить и иные, но, как сказал генерал-майор Сперанский Михаил Михайлович… — тут есаул замялся.

Вся усталость от быстрого и без отдыха перехода, да ещё и с заходом в Восточные Альпы, чтобы обойти французские заслоны — всё это сказалось на казаке. Вот и хотел ляпнуть, не подумавши, перед кем стоит, что это не его сводный отряд, не казачье братство, где можно иногда и завернуть смешливую фразу.

— Ну же! Что-то непривычное? — фельдмаршал улыбнулся. — Так ты не сумневайся, Суворов с казаками общение имел и такое, что девица со стыда падет.

— Сказано было, что лучше перебдеть, чем недобдеть, Ваше Высокопревосходительство, — решился есаул.

Платов фыркнул в усы, он сразу понял, что Сперанский лично давал наставления есаулу. А ещё Матвей Иванович, человек от природы неглупый и интуитивно чувствующий иных людей, без чего стать наказным атаманом сложно, осознал, что его друг, Михаил Михайлович, явно на взводе и нервничает. Такие вот фразы, по типу той, что только что произнёс есаул, Сперанский выдаёт либо во хмелю, но то редко, либо, когда волнуется и не признаёт этого. Впрочем, а кто не волнуется в бою? Как кто? Он, Платов, и не волнуется, а делает свою работу. Именно такой ответ дал себе Матвей Иванович и вновь лихо закрутил левый ус.

Между тем, есаул рассказывал о том, что Фёдор Фёдорович готов перекрыть выход венецианскому флоту и провести десантную операцию на одном из островов у Венеции. Преимущество этого города — окружённость его островами, может стать его недостатком. Ушаков сообщал, что планирует высадиться на длинном острове Лидо и, если получится, то прорваться к островам Бурано и, конечно же, Мурано. Однако, подобная операция обречена на провал, если у республиканцев будет время на подготовку контрнаступления. Втягиваться же в позиционные бои на островах Ушаков не может, несмотря на то, что его десант, как для морских операций, внушительный — более полутора тысяч пехотинцев при немалом количестве артиллерии. Прибавить более чем существенную поддержку с кораблей, и есть все шансы для успеха десанта.

Вот только Венеция обладает внушительным галерным флотом, а лавировать за островом Лидо сложно, если вообще возможно, плохо зная глубины и фарватеры. В русском флоте есть капитаны, которые не раз ходили в Венецию, но слишком много молодых офицеров, которым из-за кадрового голода приходится занимать ответственные посты, они могут не справиться. Так что только при синхронизации ударов возможно провести десант и блокаду венецианско-французского флота.

— Думается мне, что при решительной виктории при Удине, Венеции не останется ничего иного, как пасть ниц, — сказал Суворов и стал завершать собрание.

Было семь часов утра, а уже на девять назначено наступление.

Но первым бой начал Шерер. Его генералы выстроили войска не так, как это уже начинал практиковать тот же генерал Бонапарт, а устаревшей линией. Республиканская пехота пошла на сближение сразу же после невнятной артиллерийской подготовки. Ядра били с некоторым недолётом или же в сторону, так они большого ущерба готовым вступить в бой егерям не принесли, тем более, что те уже находились в рассыпном строю.

Суворов, оценив первый ход своего визави, не стал отдавать команду егерям начинать бой, а выждал, пока противник остановится, словно вызывая на бой такую же линию, и приказал чуть выдвинуть русские пушки. Картечью бить не стали, далековато было, а тянуть пушки ближе опасно. Но и ядра нанесли некоторый урон французам, заставив тех отойти на сто шагов назад, где начиналась небольшая низина.

Пока шло вот такое безнаказанное избиение французской пехоты, выстраивались уже и русские, но не линии, а колонны. И вскоре новая тактика колонн показала себя во всей красе. Одна за одной коробочки подходили к отдельным участкам французской линии и, произведя залп, устремлялись в штыковую атаку. Вместе с тем, республиканцы не успевали перестроиться под русских, а их линия стала терять чёткость.

— Скачите к Платову, пусть ударить по линии французов, но не увлекается, а заставит их стать в каре, — приказал Суворов, наблюдая за разворачивающимся сражением.

Сделал свой ход и Шерер, он выдвинул ещё одну линию, более уже подходящую под определение колонны, так как она включала в себя две полубригады и была в четыре ряда, но достаточно широка по фронту. Уже побежавшие французы из первой линии скрылись за своими сослуживцами, и штыковая атака русской пехоты стала захлёбываться, встретившись с залпированной стрельбой французских глубоких линий.

В это время на левом русском фланге в направлении правого французского начал атаку Багратион. Он шёл впереди своих егерей, выстроенных колоннами. Шли бодро, под барабанный бой, но когда расстояние до противника стало пятьсот шагов, и французская артиллерия приготовилась расстреливать обнаглевших русских из дальней картечи, егеря рассыпались по полю и стали приближаться к противнику, казалось, хаотично, периодически производя выстрелы из штуцеров, не используя пока гладкоствольные фузеи, которые также были у егерей, потому как штуцеров не хватало.

Пушки Шерера, стоявшие на его правом фланге, оказывались под угрозой захвата русскими егерями. И в этой ситуации французы ничего не придумали лучше, чем ударить своей фланговой кавалерией по рассыпавшимся егерям. И всё бы ничего, для республиканцев, конечно, даже полк кирасир смял бы два егерских русских полка, которые ну никак не успели бы перестроиться в каре, но атака Багратиона и была тем фактором, который должен был вызвать противника действовать быстро и опрометчиво.

Как только кирасиры изготовились вступить в бой, три казачьих конных полка также выдвинулись вперёд. Тут бы Бартолеми Шереру отменить приказ, поберечь кирасир, но тогда русские егеря рассыпным строем могут ворваться на позиции вражеской артиллерии. Командующий-республиканец, министр военных дел решил, что нужно жертвовать кавалерией. Или же Шерер не увидел готовых к атаке казаков.

Для неприятеля не всегда понятно, когда такие иррегулярные войска, как казаки, готовы вступить в бой. Стоят себе толпой, почти и не показывают начало построения. Так что, когда кирасиры стали набирать скорость для удара по егерям, когда часть русских штуцерников уже успела перезарядиться, даже не предполагая выстраиваться в каре, вот тогда и ударили казаки.

Казачья лава устремлялась на французов, которые уже увидели новую угрозу и даже позабыли о егерях, стремясь развернуть коней в две линии теперь уже по фронту относительно казаков. Если преимущество в динамике разгона окажется у русских иррегуляров, то резко уменьшится сила удара французских кирасир.

А в это время Суворов, понимая, что сейчас происходит, направил на помощь Багратиону ещё четыре пехотных полка. Французы спешно выстраивались в линию перед своими пушками на своём правом, или русском левом, фланге, чтобы противостоять возможной атаке егерей. Тем самым Шерер затруднял работу своей артиллерии, которая теперь могла более противникам навредить союзникам.

Французские кирасиры оказались неслабым противником, и казаки понесли потери, но и республиканские элитные кавалеристы почти перестали существовать. Всё же количество, да и качество, взяли вверх. Не так чтобы и уступали казаки, может, только не у каждого была такая отличная лошадь, как у кирасир. Но после этого боя, весьма вероятно, что некоторые казачьи станицы увидят копыта трофейных коней.

Русские пехотинцы спешно, колоннами подошли к месту затухающей конной схватки и, практически на ходу произведя выстрелы, пошли в атаку на французские пушки. В это время егеря, насколько у них получалось, отстреливали прислугу, затрудняя французам перезарядку орудий. Но не все вражеские пушки замолчали, и некоторые смогли взять свою жатву.

На французских брустверах разгорался бескомпромиссный штыковой бой. Артиллеристы побежали, но пошли в контратаку французские линейные пехотинцы. Русских солдат долго и изнурительно учили штыковому бою, и они несколько брали верх. Между тем, позабыв про центр и свой правый фланг, Шерер бросал в топку сражения всё новых и новых пехотинцев, ввязываясь в штыковой бой. Видя, что французам удаётся несколько оттеснить русских, и уже две, нет, четыре батареи республиканцы отбили, Пётр Багратион поднял в штыковую атаку егерей.

Вместе с тем, на русском правом фланге пошли в атаку на республиканцев австрийские полки. Их задачей было оттягивать на себя французские силы, потому там было, скорее, не сражение, а маневрирование на поле с редкими перестрелками. Хотя французы концентрировали силы на этом участке.

Важные события развернулись по центру. Вот тут французы применили инновационную тактику. Республиканцы выстроили линию, ту самую, которую русские уже разгромили на левом фланге. Но теперь в линии стояла только одна полубригада, в то время как ещё две маневрировали колоннами сзади линии. Это позволяло французам не опасаться удара русскими колоннами в одну точку линии, сокрушая её и внося сумятицу.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен противостоял по центру бригадному генералу Антуану Гийому Рампону, военачальнику, который успел уже приобрести опыт сражений под командованием Наполеона Бонапарта. Коса нарвалась на камень, и Беннигсен выполнял поставленную Суворовым задачу — сдерживал центр, не ведя активных наступательных действий. Но и оборона была сложным делом. Французы рвались по центру и в этот раз делали это очень профессионально.

Александр Васильевич Суворов всё это видел, но реагировал только половинчатыми решениями, сдерживая порыв начинать вводить резервы. Он ждал, когда в сражение втянется как можно больше французских сил, и тогда должен был ударить Римский-Корсаков. Александр Михайлович со своим корпусом располагался почти в тылу французов, восточнее реки Тальяменто в семи верстах от войск Шерера, и двигался к месту сражения.

*…………*……….*

Началось. Большое сражение при Удине, которое должно решить исход, возможно, и всего северо-итальянского противостояния, разгоралось, о чём свидетельствовали многие звуки, доносившиеся и до меня.

Приказ был получен, прямой от Суворова, потому я ждал. Мне предписывалось дразнить противника не раньше, чем через сорок минут после начала сражения. Задача: демонстрировать силы сильно большие, чем я располагаю, дабы неприятелю пришлось направлять на меня свои значительные силы. И было бы всё отлично, если бы не задерживались подкрепления. Три пехотных полка — это отлично, но только когда они уже пришли, а не находятся в пяти верстах восточнее. Большой круг пришлось совершать пехотинцам. Они и придут уже уставшие.

В сущности, мы стояли на русском правом фланге в четырёх-пяти верстах от него, и нас оделяли от союзников-австрийцев, действующих там, холмы и болотистая заводь. Но через эти преграды можно прорваться, если там проход, и мы это сделаем.

— Выступаем! — скомандовал я.

Четырёхтысячная конница и посаженные на телеги егеря и стрелки начали движение. Вдали показались пехотные полки, и я оставил людей, чтобы им сообщили о диспозиции. До начала работы пехотинцев ещё было чем заняться. Нам предстояло прорвать выставленный французами заслон, после выйти на оперативный простор и начать, надеюсь, сеять панику среди французов.

*…………*…………*

(Интерлюдия)

Бартолеми Шерер наблюдал за разгоравшимся боем. Дивизионный генерал уже примерял на себя роль первого маршала революционной Франции. А что? Должны же его наградить по заслугам, что выстоял в сражении с хвалёным русским стариком!

Критический момент, когда русским удалось ворваться на правый французский фланг и захватить артиллерию, был преодолён. В кровавой схватке, пусть ценой больших потерь и введением резервов, этот прорыв русских был нивелирован. Правда, когда русские убегали, они успели забить почти все пушки, и теперь там нет артиллерии… Может, они и не убегали тогда, раз хватило времени законопатить орудия?

Это было не важно, как, впрочем, не столь существенным можно считать, что в преследовании русских почти полностью полегли два гусарских полка, которых суворовские солдаты вывели прямо на русские пушки. Нет, всё это лишнее. Важнее то, что правый фланг отбит, а по центру русские так и не продвинулись. Напротив, генерал Рампон продавливает центр, который спасает только наличие у русских на этом участке большого количества артиллерии.

Теперь Шерер решил устремить свой взор налево, где под натиском французской линейной пехоты и кирасир откатывались австрийцы. Вот тут нужно дожимать. Правда, было мало места для манёвра, там заболоченность и холмы, но, обрушив русский фланг, доверенный австрийцам, можно выйти на оперативный простор и ударить по центру уже с фланга смыкающимся ударом с Рампоном.

Всё сложилось в голове у Шерера, который только ожидал, когда русские введут свои резервы и направят их для второй попытки прорыва со стороны русского левого фланга, получается, по французскому правому. И всё, там русские завязнут, а он, истинный генерал французской революции, всеми силами ударит по австрийцам. Странно, но именно они оказались слабым местом в союзной армии.

— Гражданин командующий! — прервал размышления Шерера один из офицеров его штаба.

— Что? — небрежно спросил Луи Жозеф Бартолеми.

— Мы атакованы с юго-востока, со стороны Гориции. Наш левый фланг под угрозой, русские прорвались и вышли на поле, теперь концентрируют силы, — офицер явно паниковал. — У них много кавалерии и есть пехота.

— Это тот русский корпус, что разбил неумёху де Дье Сульта? — несколько нервничая, спросил Шерер.

Командующий пожертвовал тремя тысячами своих войск, чтобы только прикрыться от странного корпуса конных дикарей. Поставил туда три с лишним десятка орудий. И для неширокого дефиле этих сил было предостаточно. Но как прорвались?

— Но как они прорвались? — озвучил вопрос Шерер.

— Сперва они били из-за холмов, навесами. Ядра прилетали в стороне, но постепенно… — офицер стал рассказывать о бое.

*…………*…………*

Тридцать восемь орудий, это если не считать наши картечницы. Именно таким количеством артиллерии я нынче обладал. Качество было разным, всё же больше у нас французских изделий. А ещё прибыла пехота. Получался, действительно, корпус. При этом он такой непонятный для врага, что можно сильно пугать, показывая большее количество войск, чем есть на самом деле. Вот этим мы и хотели заняться, как только прорвём заслон.

Сначала подвели пушки и безнаказанно стали расходовать порох и ядра. Именно не бить по врагу, а лишь расходовать припасы. Дело в том, что пушки были спрятаны за холмами и били навесом, даже не видя куда. А на холмах расположились наводчики. Это в будущем достаточно просто наводить орудие. Там уже почти всегда одинаковые снаряды, да и точность куда как лучше. А здесь и сейчас…

Но чего только не сумеет сделать и что не преодолеет русский человек с помощью какой-то матери и непонятного для любого не носителя русского языка божков «Хусима» и «Авося»! Так что скоро, может с десятого выстрела, но одна пушка кучно вдарила по вражеским орудиям, после вторая, третья…

Французы сами загнали себя в ловушку, заняв проход между холмами и озерцом, потому им и деваться было некуда. Не отступать же. Хотя этот вариант могли бы использовать, чтобы отступить, дать нам войти в узкое дефиле и расстрелять. Вот только технически это совершить не так легко: следует оттянуть пушки, ядра, порох, вывести солдат. А мы же не станем смотреть, как это происходит, будем бить вслед.

А после полетели ракеты. Два десятка боеприпасов ударили по врагу. Били частью зажигательными зарядами, частью фугасными. Огонь, крики, взрывы вражеского пороха — всё это позволило приблизиться стрелкам и егерям, которые сперва расстреливали врага, а после расчистили часть пути для конницы.

Но войти в узкий проход моей кавалерии не получилось, французы сориентировались и смогли выбить со своих позиций. Мои стрелки и егеря побежали, вот только там, на их маршруте бегства, уже стояли изготовленные фургоны с картечницами. Воины разбегаются в стороны… Удар!!! Не менее тысячи стальных шариков рвали плоть республиканских солдат.

И французы побежали, а вслед за ними устремились все иррегуляры. Мы вырвались на поле сражения, и враг опешил. Получилось испугать французское командование, которое направило в нашу сторону сначала часть своей кавалерии, всего-то пять сотен кирасир, а после разгрома элитных кавалеристов переориентировало сразу дивизию, уводя её от австрийцев, уже готовых было побежать.

Надо отдать должное, спохватились австрийцы достаточно быстро. Они, уже успевшие почти потерять свой фланг, будто энергетиков обпились. Генерал Край повёл своих солдат в контратаку.

*………….*…………*

(Интерлюдия)

— Ну, вот и слава Богу! — Суворов перекрестился и впервые за более чем три часа напряжённого боя позволил себе расслабиться, спешиться и присесть на ярко-зелёную траву.

— Ещё бы чуточку раньше прибыл Римский-Корсаков, так и лучше было бы, — высказался начальник русского штаба генерал Максим Владимирович Ребиндер.

— Ты его не кори, Максим Владимирович, а воздай хвалу Богу, что вообще дошёл, да ударил сегодня, мог и завтра подойти, — Суворов улыбнулся. — Только не болтай о моих словах, неча мне ссориться с Римским этим Корсаковым. Но он ещё при Урмии, когда персов громили, запоздал. А я не учёл медлительность его. Вот в следующий раз наукой мне станет.

— А вы, Ваше Высокопревосходительство, всё по себе судите. С вами солдаты не идут, они парят, словно и усталости не знают. Так отчего же иные командиры так не могут? — Ребиндер всё равно настаивал на своём, что Римский-Корсаков сплоховал.

— Ты мне, Максим Владимирович, иное скажи: какую оценку дашь Сперанскому? — переменил тему разговора Суворов.

— Вот только не следует его славить, как спасителя всей битвы, — высказался генерал.

И более не следовало ничего добавлять. На самом деле, из Сперанского может выйти некий раздражитель для армейских чинов. Его и сейчас бы заклеймили «атаманом», вкладывая в это определение негативный подтекст. Вот только вокруг сильно много казаков, и они не поймут, почему к их высшему чину относятся насмехаясь.

— Объявлю я его… — Суворов рассмеялся. — Спасителем австрийцев. Сие и нашему офицерству по нраву придётся, и канцлера Тугута позлю.

— В очередной раз поражаюсь вашей мудрости, Ваше Высокопревосходительство, — улыбаясь, отвечал Ребиндер. — Мне уже успели рассказать про то, что Тугут лично спрашивал о Сперанском, видать, напакостил наш пострел австрийскому канцлеру.

Вокруг холма уже собиралась большая группа людей, и они всё громче галдели.

— Вот те, Максим, не дают мне старику дух перевести, уже с докладами бегут, — усмехнулся Суворов.

— Так сеунч, — развёл руками Максим Владимирович Ребиндер [сеунч — благая весть о победе].

У подножия небольшого, утопающего в зелени от кустов и травы холма уже столпились офицеры, которые прибыли с докладами. Нормальное положение дел, когда спешат доложить, что противник разбит, и о том, как отличилось именно то подразделение, что под командованием докладчика.

Это важный момент. В армии никто не забыл, как докладчики о победах не только принимались самими государынями, но и за добрые вести получали сразу же и чины, и земли, и ордена. Прибыл как-то Потёмкин на доклад к Екатерине Алексеевне и вдруг… Хотя тогда продвижение по службе было не только из-за реляций о победах. Или всё сошлось, и Потёмкин докладывал в постели?

— Ваше Высокопревосходительство, — взъерошенный, но с пылающими глазами, докладывал Багратион. — Вверенные мне солдаты выбили неприятеля с левого фланга и поддерживаемые казаками гонят француза прочь.

— Ай, молодец, Пётр Иванович, умница ты моя! — Суворов подошёл к Багратиону и троекратно расцеловал его. — Видел я, чай не слепой ещё, как ты сражался. Пора бы тебя дальше двигать, пора. Уйду я, а России-матушке ещё нужны будут богатыри.

Словно малолетний ребенок, получивший похвалу от отца, грозный сын Кавказа, или вернее Закавказья, покрылся краской смущения. Суворов — тонкий психолог, чувствует момент и знает, где и как похвалить и солдата, и вот такого подающего надежды офицера.

— Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство, — выкрикнул Багратион.

— А что Платов? — обратился фельдмаршал к офицерам, которые уже окружили его. — За трофеями поскакал шельмец, не прибыл?

Все заулыбались, и никто не заметил, как Александр Васильевич Суворов чуть сморщился. Снова начинал болеть живот. Вот же напасть! Сколько себя помнил русский полководец, столько были у него проблемы с желудком и кишечником. Благо Базилевич начал в периоды обострения давать активированный уголь, так чуть легче становится. А ещё медик назначил диету, ну, это когда нужно есть всё невкусное, без соли, пресное, словно пост какой.

— А как там Григорий Иванович Базилевич, господа офицеры? Доложит мне о его успехах кто али нет? Дело великое наладить он решил, кабы спасти русских воинов поболее, — говорил Суворов.

Все несколько опешили. Они тут пришли рассказать, что огромное войско французов разбито, что русские потеряли пока что только чуть более двух тысяч погибшими, а Суворов, отец их, о медике печётся.

— Я пошлю справиться о нём! — первым среагировал Леонтий Леонтьевич Беннигсен.

— Вот-вот, вы отправьте кого, да пусть передаст мне чёрненького порошку. Он знает, о чём я, — сказал Суворов, продолжая принимать поздравления и сумбурные, эмоциональные доклады.

Римский-Корсаков, по сути, и не воевал. Он появился почти что в тылу у французов, причём вёл весь свой двадцатитрёхтысячный корпус чуть ли не в линию, словно у него все сто тысяч солдат в подчинении. Такого психологического удара французы не выдержали. Они ещё сопротивлялись, но вяло, безынициативно. Лишь Антуан Гийом Рампон смог переподчинить себе ряд республиканских потрёпанных полубригад и повести их в атаку. Если бы бригадного генерала поддержал хоть кто, то такая атака могла, если не привести французов к победе, то расчистить путь для более организованного отступления. Но Рампон оказался в этот момент единственным генералом, кто сориентировался в ситуации.

Сейчас этот француз лежит на операционном столе, и его оперирует сам Базилевич, пытаясь сложить переломанную в трёх местах ногу и убрать часть ребра, которое жмёт на внутренние органы. И Григорий Иванович не взялся бы за лечение французского генерала, пусть и героического, но сам Суворов, желая поиграть в благородство и несколько возвеличить свою победу, попросил не дать умереть французскому герою. Что ж, именно Антуану Гийому Рампону придётся стать первым пациентом, которому в полевых условиях будут накладывать гипс.

Среди французских офицеров ещё были те, кто не сдавался, даже такие, кто сам искал смерти, идя в атаку чуть ли не в одиночку. Но это была агония. Шерер оказался не тем полководцем, кто смог бы в критической обстановке собрать свою волю в кулак и заставить офицеров действовать. Он уже проигрывал ранее, причём позорно, где-то там, в глубинах своего сознания, может, даже и не сильно глубоко, Шерер был готов проиграть.

Ему обещали в Директории, что, невзирая на результат, Шерер останется в армии и будет на неё влиять. Просто директора не видели более ни одного высокопоставленного генерала республиканской армии, кому могли бы довериться. Приходило время реставрации монархии, но в другом её виде, без призраков прошлого, в виде неразумных и слабых королей, а на какой-то новой основе. Это видели многие, оставалось гадать, кто возьмёт власть.

И самый главный претендент уже готовился отправиться во Францию, как победитель. Словно древнеримский триумфатор, вернуться в Париж и приветствовать толпы влюблённых в него французов. Народная память переменчива. Три года назад он расстреливал парижан картечью, а сейчас он может и уже становится для них кумиром, полубогом.

*……………*…………*

Хорошо, когда на твоём участке сражения нет казаков, ну, кроме тех, что уже с тобой. Не нужно делиться трофеями. А те, кто также мог принять участие в грабеже французов, стоят в сторонке и не вмешиваются. Это я про австрийцев.

Вот понравился мне генерал Пашка Край. Конечно, он не «Пашка», а Пауль, но вот понравился, и всё тут.

— Я не могу претендовать ни на трофеи, ни на лавры победителя, вы спасли мой корпус, — вот так он мне сказал и этим сразу же расположил к себе.

То ли это общение с казаками или с калмыками, то ли я всегда таким был, но не замечал ранее, вот только к вопросу трофеев сейчас стал относиться, как дракон. Всё мое! Так, конечно, не получается, делиться приходится, но чуть менее половины досталось мне и сейчас. Вернее, не мне, а моим стрелкам, потому как мне нельзя много, я же на службе и не казак, а самый что ни на есть армейский офицер.

Из сказанного уже понятно, что мы нашли обозы армии Шерера, и было сложно уйти от соблазна и не пошалить там, тем более, когда уже все, или почти все, французы побежали. Ну, не корпусу же Римского-Корсакова оставлять добро, когда и они часть обозов неприятельских взяли? Так что очень быстро телеги с французскими припасами потекли в тот узкий проход, через который мы и прорывались ранее. А чтобы не дразнить кого и припрятать трофеи.

— Командир, тебя к Суворову требуют! — усталым голосом, чуть шевеля губами, доложил Миша Контаков.

Я тоже устал. При этом усталость имела накопительный эффект. Переходы, сражения, последствия от сражений, подсчёты трофеев и оргмоменты, подготовка к переходу, вновь сражения… Замкнутый круг, колесо, в котором я не белка, а, надеюсь, тигр такой вот уставший, но… тигр. Более всего сейчас хотелось… Пусть это не звучит превратно, но хочу к Платову. Вот где душевный человек, открытый и по-народному такой с хитрецой. Хочу к Платову, но еду к Суворову.

— Командующий, его сиятельство, заняты, — ответили мне у подножья зелёного, полного низкорастущей растительности холма.

«А в располаге сейчас хорошо, макароны с тушёнкой дают» — подумал я и, облокотившись о небольшое деревце, уснул.

— Господин генерал-майор… — сквозь дрёму услышал я. — Господин генерал-майор! Вас ожидают.

— А? Да, простите, — сказал я и растёр сонные глаза, получилось как-то слишком сильно растереть.

Взобравшись на холм, я там увидел навес, стол и сидящего за ним Суворова. Одного.

— Садись, Миша! — сказал мне Александр Васильевич. — Ты плакал что ли? Глаза красные.

— Если только от счастья быть рядом с вами, — отшутился я, но Суворов не отреагировал на шутку, что удивило.

— Ты уж прости за то, что так к тебе обращаюсь, но… — улыбаясь уставшей улыбкой, говорил фельдмаршал. — Вот что мне с тобой делать? Благодарить за лекарство, что живот не болит? Али за то, что Триест взял да из Гориции выбил француза? Может за то, что ударил по Шереру с юга, и этот дурень подумал, что пришёл большой корпус?… А ещё за…

Суворов посмотрел на меня такими глубокими глазами, полными усталости, мудрости и… Наверное, сожаления о чём-то. А весьма возможно, что я так устал, что всё мне мерещится, и передо мной всё тот же гениальный старичок-весельчак.

— За Аркадия спасибо… — выдавил из себя Александр Васильевич.

Аркадий Александрович, так до сих пор прилюдно и не признанный Суворовым своим сыном, был всё время возле меня, как адъютант или помощник. Я старался объяснять ему все свои поступки, ожидания от действий, что получилось, а от чего я ждал большего эффекта. Как с сыном с ним возился. Хотя, нет, мало, к сожалению, отцов, которые уделяют много времени своим наследникам, а я уделял Аркадию своё время.

— Не могу я за всё благодарить, Миша, кроме как сказать тебе «спасибо». Все реляции отправил, но и в Петербурге шибко не одарят. Хочешь, заключим новый уговор, и ты будешь получать с моих поместий ещё больше долей дохода? — я, невзирая на то, что разговариваю с великим Суворовым, скривился и показал всем своим видом, что обижен.

— Нет, от вас будет более ценным, чем любые деньги, человеческое «спасибо», — несколько приврал я, но именно такой ответ в данных обстоятельствах был единственно верным.

— Ладно. Завтра же тебе предстоит отправиться в Венецию со всеми своими… воинами, назовём их так. За трофеи не беспокойся. Поутру придёт Захар Ложкарь и поможет моим интендантам разобраться, что к чему. Что-то купим у Военторга. Казна Шерера позволит это сделать. А его нынче я и спрашивать не стану, пущай помучается дурень. Мог же выиграть у меня! — Суворов явно заговаривал мне зубы.

— Венеция? Людям я объясню, что нужно, не поспав, из боя сразу в переход, они выносливые, понятливые. А что я скажу коням? Они устали более людей, — отговаривался я, уже понимая, что приказ получен, да и сам я пусть и устал, но не хочу находиться в русском лагере.

— А ты поговори и с конями, — усмехнулся Суворов.

Все тут смотрят на меня, как на выскочку или баловня судьбы, которому просто везёт оказываться в нужном месте и что-то вроде «одним махом семерых убивахом». А оно не даётся легко, оно на износ и себя и животины. А там, в Венеции, будет Ушаков…

— С Фёдором Фёдоровичем Ушаковым согласовано? Это было в письме, что доставили вам мои люди? — спросил я.

— Он тебя и просил… — усмехнулся Суворов.

Так что Платову предстоит обождать, а я посплю во время ночного перехода в фургоне. Генерал я или как? Могу себе позволить. Кстати, а что там с генерал-лейтенантом или с золотым оружием? Чай, заслужил я. А то пока только разговоры да отговорки, что в столице не пропустят. Мне важно, чтобы Суворов подал прошения

— Ваше Высокопревосходительство, а что с наградами? Положено мне или как? — спросил я уже, спускаясь с холма.

— Всё что смогу, государь подивится ещё всем просьбам от меня, ты не сгинь токмо, — ответил Суворов.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — изрёк я казачью мудрость.

— Ты лучше… это… перебди, чем недобди, — сказал Александр Васильевич Суворов и заразительно засмеялся, ну, а я следом, выплёскивая в смехе все накопленные эмоции.

Глава 12

Петербург

22 мая 1798 года

Чарльз Берд принимал гостей. И ничего, что эти гости ехали не к нему, а к выскочке Сперанскому или к этому мужику Кулибину. Берд тут, в Петербурге, нашёл покровителей и имеет возможность перехватить людей, которые направлялись в Нижний Новгород.

Не так давно, пожалуй, почти сразу после того, как состоялся показ парохода в Нижнем Новгороде, Берд заручился поддержкой некоторых меценатов и решил, что он сможет не только повторить успех предприятий Сперанского, но и улучшить конструкции его детища. Чарльз скрупулёзно собирал сведения о том, как выглядит пароход, отправлял в Нижний Новгород троих людей, могущих не только рисовать, но и чертить. Вложился в дело промышленного шпионажа знатно, отчего сильно переживал, так как привык мало тратить, но всеми силами стараться много заработать.

Казалось, что всё, денег более нет, ничего нет, кроме рисунков и смутного понимания, что вообще такое построили Сперанский с Кулибиным, но нашёлся меценат, давший серебра на дальнейшую деятельность. Это был Никита Панин. Далее пришёл ещё и английский посол Уитворт, который долго, пространно и не без пафоса говорил о том, как нужно любить родину, и что он, Чарльз Берд, должен помнить о своих английских корнях и преданности королю. Берд не стал уточнять, что он шотландец, а лишь спросил, сколько лично посол и Великобритания в отдельности выделит средств. Оказалось, что немного, и что главными доводами Уитворта была любовь к Англии. Между тем, и из этого источника коммерсант получил некоторую подпитку, что позволило задумываться над расширением пока мастерской в полноценный завод.

Что им, этим меценатам, нужно было от Берда? Сущая мелочь — сообщать обо всём, что происходит в сфере производства новых видов паровых машин, ну и пароходов. А ещё лучше самому начать производить всю номенклатуру изделий и отправлять чертежи, как и иную проектную документацию всего новаторского. Куда? В Англию, конечно. Приставленный от английского посольства человек потребовал вновь сойтись со своим бывшим начальником Карлом Гаскойном и всё выведать, что же такого собираются делать на Луганском заводе. Были и другие задания, связанный с промышленным шпионажем, который нынче в России даже за преступление не считался. Слишком ещё не развита патентная система. Да она вообще не развита.

Понимал ли Чарльз Берд, что это промышленный шпионаж? Что пусть он и не должен подвергнуться суду, но делает нечто, что противоречит всем понятиям чести? Безусловно, и за свои услуги он рассчитывал на всемерную помощь со стороны англичан, как и русских вельмож, которые дружат с английским послом. Россия? Да храни её Господь! Была она аграрной, так чего же уходить с полей в дымные и неуютные производственные цеха? Берд мечтал, что он будет тем единственным производителем паровых машин в Российской империи, кто заработает на этом и прославит своё имя. А теперь, когда Сперанский развил бурную деятельность, шотландский промышленник опасался вконец обанкротиться.

— Господа, я приветствую вас! — широко улыбаясь, раскинув руки, встречал гостей Чарльз Берд.

Перед шотландцем, подданным английского короля, который напрочь отказывался присягать русскому императору, предстали четыре человека. Это были изобретатели, которых очень ждали в Нижнем Новгороде. Есть уже у Берда и в этом городе свои люди, они и указали, что на Нижегородском Машиностроительном Заводе даже приостановлен пуск нового парохода, чтобы услышать мнение об изделии уже прибывших специалистов по изготовлению паровых машин.

Такая ситуация заставила Берда действовать и перехватывать людей. Если они такие профессионалы, то нужны здесь, где будет создаваться, по мнению шотландского промышленника, главный центр производства машин. Ну, а позже… Есть варианты и вовсе переехать в Англию, как только будут достигнуты вменяемые результаты, и никакого преимущества России в строительстве пароходов не будет. Англичане знают толк в кораблях, и то, что одно судно без существенных поломок уже ходит по Волге и выполняет сложные логистические заказы, взволновало Туманный Альбион, где, в отличие от русского аграрномыслящего общества, отнеслись к пароходам весьма серьёзно, а не как к очередной забаве.

— Мистер Берд, оставьте свои приветствия, — начал говорить проявляющий особое недовольство Джон Фитч. — Объясните, почему нас не выпускают из Петербурга в Нижний Новгород. Я уверен, что это звенья одной цепи, что мы здесь находимся, словно преступники. И нас не пускают туда, где мы желали бы находиться.

— Мистер Фитч, ну, что же вы так сразу. Вам же обеспечили все условия пребывания в русской столице. Не правда ли, она не так плоха и диковата, как вся остальная Россия? Прошу простить меня, вы же ещё не знаете о России. Там, куда вы так рвётесь, в тех местах живут дикие люди, много разбойников, там…

— Увольте меня от всего этого! — Фитч вскинул руки и несколько презрительно посмотрел на Берда. — Я прибыл из Америки, там прожил большую часть своей жизни и уж каких только преступников не встречал. Мне интересно только одно — увидеть тот пароход, который уже сколько недель, месяцев, выполняет практические задачи. Господин Николай Резанов зафрахтовал мне быструю шхуну, я мчался сюда за деньги тех, кто мог бы наплевать на болезненного изобретателя. Но мне дали возможность сравнить свои исследования с тем, что воплощено в жизнь. Так что… Где мой паспорт на выезд из Петербурга?

Последние слова Фитч выкрикнул и сразу же закашлялся. К нему подскочил ещё один из гостей Берда, Роберт Фултон, который только что в рот не заглядывал человеку, которого считал легендой, Фитчу [в РИ Фултон при создании своего парохода использовал наработки Фитча].

Если Фитч прибыл из Америки, Соединённых Штатов, и по личному приглашению, то Фултон сам приехал из Франции. И это невзирая на то, что идёт война, и Россия сейчас дерётся против республиканской Франции. Фултон уже занимался конструированием чего-то двигающегося на паровом двигателе. Ему важно было увидеть то, что уже создано, иначе работа может не иметь смысла. Нужно двигаться вперёд вместе с прогрессом, самому его создавать, а не плестись в хвосте и рассматривать спину иных изобретателей.

— И я не понимаю, что я тут делаю. У меня есть письмо, меня ждут в «Надьеждьево», — спокойным тоном сказал Оливер Эванс. — Или вы, мистер Берд, можете выплатить мне две тысячи полновесных серебряных рублей только за то, что я приеду на полгода в какую-то усадьбу? Я могу рассмотреть ваше предложение.

У Берда глаза на лоб полезли. Если и раньше он считал, что Сперанский, этот баловень судьбы, крайне нерачителен в тратах, то сейчас суммы, обещанные только лишь одному Эвансу, шокировали. Этот изобретатель, о котором Чарльз Берд узнал, только когда тот прибыл в Петербург, и доброжелатели сообщили о приезде англичанина, вовсе не имел отношения к паровым машинам, как к двигателям [Оливер Эванс был специалистом по производству паровых машин в текстильной отрасли].

— Это за что, позвольте спросить, вам так платят? — возмутился Фултон.

Он-то прибыл за свои. Не было ранее никаких приглашений. Можно сказать, что изобретатель несколько разочаровался в революции, и сейчас ему вот такая Франция не особо нравилась, он становился сторонником реставрации монархии, ну, или некоего единовластия. Вот и сбежал, посчитав, что лучше в Россию, где производят пароходы.

— А вам не обещали денег? И не дали ничего? — с удивлением спросил Джон Фитч, уже поняв, что не он один получил большие деньги сразу, и пока ещё вовсе ни за что.

— Я, признаться, прибыл по собственной воле и… были свои причины, — замялся Фултон.

Роберт Фултон не хотел признаваться, что живёт, или уже жил, во Франции, где вдохновлялся идеями Республики и строительства нового справедливого мира. Скажи он об этом сейчас, и, может быть, тот же Эванс окажется столь ярым английским патриотом, что сразу же полезет в драку. Да он и сам бы ударил себя же, но прежнего.

— А вы почему молчите? Если не составит труда, представьтесь, пожалуйста, — сказал Фитч, перехвативший роль модератора встречи у Берда.

— Ричард Тревитик, господа. Прошу простить меня за неучтивость. Я инженер и тоже увлекаюсь паровыми машинами, — скромно признался Тревитик.

Сейчас именно он менее известный и прославленный изобретатель, у которого идей было не много, а очень много, вот только с реализацией проблемы. Он уже успел прослыть прожектёром. И да, ему также полагались подъёмные и не меньшие, чем остальным. Вот только об этом Ричард, страшась таких огромных сумм, не хотел рассказывать. Мужчине всё ещё не верилось, что его отпустили из Ливерпуля и что не обманули по приезду, выдали деньги. Господин Гаскойн включил какие-то свои связи, смог найти Тревитика и пригласить его в Россию.

Все изобретатели, кто больше времени, кто меньше, не могли добиться выезда из столицы. Во время тех попыток выбраться из Петербурга, что уже осуществлялись мужчинами, их просто разворачивали гвардейцы на выезде, без объяснения причин. Вообще, создавалось впечатление, что изобретателей либо вынуждают уехать из России, либо к чему-то принуждают, скорее всего, к сотрудничеству на невыгодных условиях. Второе, как показывает сам факт разговора с промышленником Бердом, более вероятно.

— Господа, прошу вас услышать меня. Если вам заплатили такие деньги, то я готов вернуть долг… Кому? Мистеру Сперанскому, если я правильно понял? Тем более, что нынче он устраивает свою карьеру военного. Побаловался и всё… Знаете ли, он увлекающаяся натура, — Берд деланно рассмеялся. — Вчера одно, после забыл о начинаниях и уже отправился развлекаться на войну. Разве так дела делаются?

На поверхности именно так всё и выглядело. Куда не посмотри, в какой вид деятельности, везде так или иначе, но обозначился Сперанский. А такое разбазаривание сил чаще всего связывают с прожектёрством, даже авантюризмом. По сути, что путало мысли прибывших изобретателей, это так и было. Вот только пароход-то ходит по реке, грузы перевозит. Второй корабль на паровой машине, как многие утверждают, уже собираются спустить на воду. Пусть не придётся работать со Сперанским или с этим мужиком Кулибиным, но осмотреть судно хотел каждый из собравшихся. Может, только в меньшей степени Эванс.

— Господа, чем могу быть полезным? — в отдельном кабинете в ресторане Астория появился представительного вида мужчина.

Он был ещё достаточно молод, имел стройную фигуру, словно воин, а взгляд… с хитрецой, глубокий и решительный.

— А вы кто? — спросил на русском языке Берд.

— Ну как же, господин Чарльз Берд, вы меня не знаете? Впрочем, я не обидчив. Позвольте отрекомендоваться, господа, Янош Крыжановский, я волей случая хозяин всего этого ресторана и не только его. Ах, прошу простить меня, несколько приврал, конечно, хозяин тут господин генерал-майор и действительный статский советник Михаил Михайлович Сперанский

Янош, бывший бандит по кличке Барон, был сама любезность и сиял лучезарной улыбкой.

— Что говорит этот человек? Он упомянул Сперанского? — спросил на английском языке у Берда Джон Фитч.

— Мсье Фитч? Я правильно понял? — перешел на французский язык Янош.

— Удивительно, что меня тут, за тысячи миль от моего дома, знают в лицо, — усмехнулся Фитч. — Или весь Петербург — это одни шпионы, и все знают о нас?

На самом деле здесь и сейчас сработал «господин случай». Барон был случайно в Астории, случайно же, без особого интереса спросил у управляющего о ситуации и произошедшем за неделю, о сплетнях, и тот ничего существенного не рассказал. Янош Крыжановский уже садился в свою новую карету, как его нагнал человек и попросил вернуться. И по возращении Барона в Асторию половой, знающий английский язык и обслуживающий господ из Англии, стал рассказывать удивительные вещи. После недолгих раздумий, Янош решил действовать. Выслушав доклад полового, стало понятно, что Берд, человек, за которым Сперанский просил присмотреть, умудрился найти административные рычаги и сейчас пробует давить на людей, которые нужны Михаилу Михайловичу. Опять получается, службу запорол? Лишь изредка отправлял людей посмотреть на мастерскую Берда, но не увидел там особых изменений, так что и позабыл о задании.

— Вы не могли бы оставить нас? — на французском языке спросил несколько начавший нервничать Чарльз Берд. — Как вас? Крижновский?

— Крыжановский. И безусловно, я вас оставлю. Удобства наших гостей — это главное, к чему нужно стремиться, — улыбался Барон, и, словно Берда и не было вовсе, обратился к присутствующим. — Господа, не знаю, где вы остановились, но номера гостиницы Астория в вашем полном распоряжении. Питание и проживание за счёт заведения, можете обедать в ресторане, или же вам принесут всё, что ни попросите, в номер. Прошу простить меня, господа, но если нужда будет, то и приведут кого угодно. А ещё я свяжусь с секретарём канцлера Безбородко и посодействую выправке вам документов. Далее предоставлю кареты высочайшего удобства и охрану, дабы вы могли быстро и с удовольствием отправиться в Нижний Новгород.

— Мне в Надьеждьево, — поспешил сообщить Эванс.

— Как будет угодно, сударь, — сказал Янош и собрался уходить.

Нужно дать распоряжения охране, чтобы организовали слежку за Бердом и взяли под полную опеку изобретателей.

— Вы забываетесь! Вы знаете, чьи интересы я представляю? — выкрикнул Берд.

— Могу ли я переговорить с вами, сударь? — сохраняя невозмутимость спросил Янош.

Ни говоря ни слова, Чарльз Берд встал и вышел из кабинета, следом, не забыв извиниться перед гостями, отправился и Янош.

— Вы… — Берд сразу попытался выказать возражение и начать угрожать.

— Хех, — не особо сильный удар предпринимателю под дых придал промышленнику смиренности.

— Уходя на войну, господин Сперанский оставил мне все нужные письма и наставления, там есть даже указание о возможности обратиться к самому канцлеру, который дал согласие содействовать в сложных делах, есть и другие лица, — Янош поднял за подбородок скрюченного Берда. — Ты понял меня? Или нужно спалить дом? Твой заводик? Тебя пристрелить?

— Нет-нет, всё понял, — прохрипел Берд.

— Пошёл отсюда, купчишка ангельский! — сказал Янош, бывший в этот момент, скорее, Бароном.

Управляющий всеми ресторанами Петербурга и частью заведений общепита в других городах дождался, когда Берд пойдёт прочь, «нацепил» на лицо улыбку и пошёл обхаживать изобретателей.

*………….*…………*

Париж

26 мая 1798 года

Восседая на белоснежном коне, подаренном благодарным народом Ирландии, в сопровождении верного соратника Мюрата, дивизионный генерал Наполеон Бонапарт являл собой некое воплощение старины глубокой. Той старины, когда Париж был Лютецией, а решения принимались там, куда рвутся русские, в Риме. Триумф, как это было в Древнем Риме — вот чего желал генерал. Но Бонапарт, как человек, желал куда как большего.

Два дня назад Бонапарт сошёл с палубы брига на французскую землю в порту Бреста и сделал это максимально непримечательно. Мало того, что корабль был явно не под стать великому победителю англичан и национальному герою Ирландской Республики, так и одет Наполеон был неказисто, в потрёпанный капральский мундир.

Но были и демаскирующие явления. Это багаж. Шестьдесят три коробки багажа не могут принадлежать капралу, как и два кольца с большими бриллиантами на руке, а ещё шпага… она была золотая. Между тем, во всём городе Бресте был переполох, и никто не обращал внимание на генерала Бонапарта или на человека, который явно не соответствует тому, во что одет.

А в стороне, на центральных причалах порта, разгружались уже два линейных корабля, пять транспортных, ещё и три фрегата. Это были воины, которые не просто отличились в боях за Ирландию, а теперь лично преданы Наполеону. Да весь Ирландский корпус нынче предан корсиканцу. Но всех взять не получалось. Это целая большая операция. Да и такой десант может очень сильно всполошить разные политические силы, даже те, которые сейчас за Наполеона.

В Ирландии он сделал уже всё, что нужно, но на все запросы и возражении лишь один ответ: оставаться на месте. Между тем, Белфаст был взят, как и все остальные города Ирландии. Теперь идут политические игры среди появившихся ирландских элит. Бонапарт не стал в это вмешиваться. Он почти уверен, что ирландцы не договорятся между собой, и тогда сами запросят к себе «варягов». Быть во главе Ирландии? Нет, Наполеон уже хотел большего.

До отбытия в Брест генерал смотрел на море, называемое Ирландским. Какое расстояние по прямой от Дублина до Ливерпуля? Двести километров? Чуть больше? В Северном проливе почти нет английских кораблей, можно было обогнуть Ирландию и почти безболезненно подойти к Ливерпулю, промышленному и важнейшему английскому центру. Да если разрушить предприятия в этом английском городе, путь и не захватывая его, можно нанести Великобритании такой ущерб, что они завоют и согласятся хоть бы и своего короля казнить, да республику построить. Правда, чести ради следует сказать, что в последнее время англичане что-то затевали на море именно в районе Ливерпуля. Но есть же французский флот, пора уже бить бриттов и в морских сражениях.

Но нет, Директория отказала в кораблях. Мало того, отзывался и тот флот, на который периодически опирался Наполеон при захвате-освобождении прибрежных городов. Скорее, флот не отзывался, иногда даже появлялся в зоне видимости у берегов Ирландии, но флотские не шли на контакт, они всё больше искали англичан для морского сражения.

Таким образом, французский корпус оказывался почти что без снабжения. По провизии там всё в порядке: что-то захватили у англичан, немало получили в ходе реквизиций в английские латифундии, сами ирландцы привозят еду. А вот вооружение… С порохом туго.

Слал ли Бонапарт письма в Париж? Каждодневно, настолько часто, что уже скоро считал себя униженным ответным молчанием со стороны директоров. Вот и наступила точка кипения. Прибыл генерал без приказа во Францию, получается, что он преступник, дезертир.

— Что происходит в городе? — поинтересовался Наполеон у одного из грузчиков в порту Бреста.

— Говорят, что собаки собрались атаковать город, — сказал полуголый мужик, весь измазанный в грязи, словно специально в ней катался.

В планах Бонапарта был быстрый марш к Парижу, чтобы кавалеристы славного Мюрата скакали во все города по дороге и там выкрикивали, что сам Наполеон, победитель англичан, едет через их селения. Мало того, специальные люди брата Наполеона, Люсьена Бонапарта, председателя Совета Пятисот, уже подготовили воззвания к народу и армии, которые начнут читаться в Париже, Нанте и других городах, как только Наполеон войдёт в столицу Франции. Директория не понимала, что творится. О прибытии Наполеона знали только два директора: Эммануэль Сьейес и Пьер Роже Дюко. Они уже как месяц вели переписку с Бонапартом и решали многие вопросы с его братом Люсьеном. Эти два директора, как только станет известно о приближении Наполеона, должны были подать в отставку, а в обязанности Люсьена Бонапарта входило всяческое препятствование быстрым решениям Совета Пятисот. В планах было ещё принудить подать в отставку Барраса, и это будет сделано, как только часть офицеров Бонапарта прибудет в Париж. Ещё были розданы офицерам-заговорщикам адреса и имена тех членов Совета Пятисот, кто слишком печётся за республиканский порядок. Вот их и объявят главарями несуществующего якобинского заговора.

— Может вам, генерал, нужно было остаться в Бресте и возглавить оборону города? — найдя удобный момент, когда Наполеон пребывал в радостном настроении, спросил Мюрат.

— Нет, мой будущий маршал, нет, — жёстко и решительно ответил Бонапарт.

Как бы это странно не звучало, но некоторое поражение французов под Брестом только помогло бы Наполеону. Это дало бы ещё один весомый аргумент в пользу того, что Франция ослабла и сильна только им, генералом Наполеоном Бонапартом, стремящимся стать Первым Консулом Франции. Шерер, эта бездарность и конъюнктурщик, проиграл русским важнейшее сражение, Венецию сдали русскому десанту. Сами венецианцы ждали русских дикарей, которые прибыли только лишь на конях и получили миллион отступных, чтобы не грабить город. На фоне никак не решаемых продовольственных задач, Бонапарт становится героем и спасителем Франции.

— Но они… — решил настоять Мюрат.

— Город не возьмут, нет у них столько сил, чтобы брать Брест. А флот… Тут и я бы не помог ничем, — нехотя сказал Наполеон и потребовал от Мюрата этой темы более не касаться, а сконцентрироваться на одной задаче — взятии власти во Франции в его, Наполеона, руки.

Генерал Бонапарт сознательно жертвовал частью кораблей, да и городом, который, скорее всего, подвергнется бомбардировке. На фоне событий в Бресте, которые, судя по всему, вот-вот произойдут, позиции генерала будут только улучшаться по мере ухудшения положения Бреста.

— Париж, — констатировал Мюрат.

— Мой народ, — величественно произнёс Наполеон, наблюдая, как толпы людей рассыпались вдоль дороги в самом начале городских построек. Его уже приветствовали, как героя, как человека, которому сейчас можно всё.

— Кто это? — всполошился уже считающий себя маршалом Мюрат.

Навстречу Наполеону и тем кавалеристам, которые его сопровождали, скакали не менее ста всадников, а впереди всех директор Лазар Николя Маргерит Карно. Бонапарт знал этого директора, встречался с ним уже в Генуе, и тогда они чуть не поубивали друг друга. Карно имел характер и решимость, этого не отнять, потому и Бонапарт приготовился противостоять Лазару Николя, пусть даже и вооружённым способом. Преимущество в силе на стороне Наполеона. Хотя, о чём это он? Если начнёт вот здесь и сейчас сражение, то запланированный государственный переворот может и не состояться.

— Гражданин Бонапарт, от имени Республики, я требую остановиться. Спешьтесь и проследуйте за мной! Вы нарушили приказ, самовольно оставили расположение войск… — распылялся Лазар Карно, также готовый проливать кровь.

— Офицер, ваше имя! — игнорируя Карно, обратился Наполеон к полковнику, который сопровождал директора, наверняка он же и командовал кирасирами.

— Жак Ло Ксавье Авартен Леже Режье, — скороговоркой выпалил офицер.

— Сопровождайте меня, бригадный генерал! — сказал Бонапарт, моментально повышая в чине бывшего полковника.

И была какая-то магия в его словах. Наполеон Бонапарт уже интуитивно чувствовал подчинённых ему офицеров, он говорил таким тоном, уверенным, жёстким, бескомпромиссным, что не оставалось и доли сомнения и даже мысли в неправильности или ошибочности сказанного. Режье посмотрел на Карно и демонстративно подвёл лошадь Наполеону, размещаясь подле него по левую руку.

— Вы совершаете ошибку, генерал, — выделяя каждое слово, сказал Лазар Карно.

— Я бросил жребий и перешёл свой Рубикон, гражданин бывший директор, — ответил Наполеон и направил коня прямо в строй кирасир.

Кавалеристы не только расступались перед генералом, готовым стать больше, чем популярным военачальником, солдаты присоединялись к кавалькаде пока ещё бунтовщика. На пути к дворцу Сен-Клу, где проводилось совместное заседание Совета Пятисот и Совета Старейшин, а также присутствовали два директора Гойе и Мулен, восторженные толпы парижан встречали победителя, надежду Франции, блистательного генерала Наполеона Бонапарта овациями и другими проявлениями радости. В Сен-Клу ситуация изменилась. Сам дворец был оцеплен солдатами, и внутрь не пускали никого.

— Стойте, гражданин! — скомандовал капитан-пехотинец.

— Кто старший офицер? — спросил Мюрат после непродолжительной паузы, пока Наполеон молчал и непонятно почему тянул время.

Генерал Бонапарт же волновался. Нет, он не хотел никоем образом показывать своё волнение, однако, сейчас он готовился уничтожить Республику. Но, что больше напрягало сознание генерала, он претендовал на то, чтобы, по сути, стать королём. Вбиваемые столетиями триггеры, что быть монархом может только тот, кто достоин этого по праву рождения, не ушли из голов французов. Бывало ли такое, что почти что безродный человек занимал трон? Да, но это предания старины глубокой. Бонапарт встряхнул головой, вновь принял надменный, как сказали бы, королевский вид. Он решил, пути назад нет, все линии пересечены.

— Я и есть старший офицер, — отозвался капитан, который и перегораживал путь всего с десятком солдат. — Требую отойти от дворца не менее чем на сто шагов. В противном случае я прикажу солдатам открыть огонь.

Генерал Бонапарт смотрел на капитана и видел ту решимость, отвагу, а также верность долгу, которую сам генерал ценил в солдатах всего лишь чуть меньше, чем личную преданность ему, их командиру. Он должен стать таким человеком, пусть Консулом, или это будет называться иначе, чтобы сильные духом и преданные долгу шли за ним. И он справится, в этом Наполеон уже почти уверен.

— И вы готовы умереть? За тех, кто нарушил конституцию, кто признавал выборы только тогда, когда имел в них большинство? — с неподдельным любопытством спросил Наполеон.

Капитан молчал, но его глаза говорили о том, что внутри бушевали эмоции, что он проклинал то обстоятельство, что сейчас стоит и угрожает генералу, который смог ударить в самое подбрюшье Британской империи. Освобождение от англичан Ирландии пусть и освещалось в прессе скупо, но сам факт не утаишь. Это вызвало у офицеров и солдат уже забытое воодушевление. Умирать за Республику становилось нелепостью оттого, что сама Республика под властью директоров становилась нелепой. Во всём обществе созревала потребность нового знамени, новой цели, очередных успехов. И это мог обеспечить только удачливый и решительный военачальник, а не адвокаты с литераторами у власти, способные затуманить головы и убедить, что заплесневелый хлеб — это свежайшая выпечка.

— Только не убивай его, — бросил через плечо Наполеон.

Мюрат резко бросил коня вперёд и выверенным ударом тыльной стороны сабли свалил капитана. У выполнявшего свой долг офицера проступила струйка крови, стекающая ото лба к прикрытым глазам. Но было понятно, что капитана не убили. Три солдата подхватили своего командира и аккуратно усадили чуть в стороне под раскидистым деревом. Наступила пауза, когда ожидалось, что солдаты откроют огонь, но этого не произошло, и скоро кавалькада кавалеристов влилась во дворик перед дворцом Сен-Клу.

Ничего не говоря, Наполеон спрыгнул с коня и решительно зашагал в сторону дверей, ведущих в галерею, в конце которой располагался зал заседания Совета Пятисот. Внутри дворца всё бурлило. Крики слышались уже на входе в здание. Приходило понимание, что просто договориться не получится, но была необходимость обойтись без смертоубийства. Даже последний негодяй, если он умирает за хоть какую идею, становится сакральной жертвой и превозносится толпой.

Наполеон решительно дошёл до последней двери, за которой уже находились депутаты, и остановился. Генерал Бонапарт стоял, не поворачиваясь за спину, чтобы не показать своей обеспокоенности. Между тем он ждал, когда большая часть сопровождавших его героев Ирландской кампании догонят своего генерала. Выждав чуть более минуты, генерал сделал большой вдох и решительно распахнул двери.

— Предатель! Не допустим диктата! Нет узурпатору! — кричало большинство депутатов.

В большом зале было не менее двухсот человек, явно меньшее количество, чем должно быть. Наверняка сработали те солдаты и иные участники государственного переворота, которые останавливали депутатов по дороге к Сен-Клу или же забирали прямо из постелей, своих или шлюх, врываясь в бордели. Были и те, кто понял, что происходит, и решил остаться в сторонке от событий. И таких было немало. К власти дорвались люди, среди которых смельчака и идейного нужно было поискать.

Чуть в стороне от толпы, прислонившись к стене, сидел брат Наполеона Люсьен Бонапарт, его лицо было разбито и обтекало кровью. Были и другие люди, которые явно подверглись насилию. Сторонников Наполеона и вообще перемен во Франции оказалось в Совете Пятисот не так чтобы много, так как депутаты понимали, что их власти приходит конец. И тогда могут многое припомнить, многого лишить, главное — богатой жизни.

— Что вы себе позволяете? Вы нарушаете конституцию! — кричали Наполеону.

— Я? Но это вы нарушили конституцию восемнадцатого фрюктидора, вы её нарушили двадцать второго флориаля, всего пятнадцать дней назад. На конституцию все ссылаются, но она всеми была нарушена, её уже никто более не уважает! Конституция может существовать только тогда, когда её защищают штыки французских солдат! — кричал Наполеон [приведены реальные слова, близкие по тексту].

С криками «Вне закона!» толпа не менее чем в сорок человек кинулась к Наполеону. Намерения депутатов были очевидны. Наполеона собирались бить. Подобная сцена могла бы напомнить убийство Цезаря в римском Сенате. Но было одно обстоятельство: тогда Цезарь был без своих верных воинов, нынешний французский Цезарь привёл солдат.

Бонапарт силился не показать и тени сомнения, но его ноги сами сделали несколько шагов назад. Тех шагов, которые он никогда себе более не простит, тем более не простит он тем людям, которые заставили его пошатнуться.

Между тем Мюрат повёл своих солдат в атаку. Нет, никто не собирался здесь и сейчас убивать, но вот вразумить депутатов кулаками и прикладами следовало. Опытные и бесстрашные воины, солдаты, пусть пока не империи, но великой Франции, били депутатов, не сомневаясь в правильности своих поступков. Солдат сомневаться не должен!

Через десять минут Наполеон Бонапарт, взирая на сменивших гнев на покорность депутатов, спросил у Мюрата:

— Какой сегодня день, напомните, маршал Франции.

— Шестого прериаля, Первый Консул Франции, — отвечал Мюрат.

* * *

Брест (Франция)

26 мая 1798 года

Горацио Нельсон изводил себя, когда приходилось бездействовать, пребывая на стоянке английского флота в Гибралтаре. Даже присутствие возлюбленной Эммы Гамильтон не всегда радовало. Но не будь её, контр-адмирал мог бы и вовсе сойти с ума. Беременная Эмма, бывало, закатывала истерики. Для неё жить практически в двух комнатах в военном городке было неприемлемым. Но Нельсон не отпускал от себя возлюбленную даже тогда, как она попросилась отправиться вместе с мужем в Лондон. Скандал был грандиозный, но, возможно, такой выплеск эмоций позволил некоторое время меньше переживать о сложившейся ситуации.

Нельсон не мог осознать, что великий английский флот сейчас вынужден зализывать раны и накапливать силы, а не громить французов, которые почти свободно прогуливаются у самих берегов Британских островов. Он рвался в бой и пытался в своих реляциях указать, что даже с небольшой эскадрой он, контр-адмирал Нельсон, может громить французов. Впрочем, кое-что всё же удавалось сделать, и английские корабли, славные или же бесславные продолжатели пиратского дела под покровительством Англии, били французские суда, но реже встречались с боевыми кораблями. В Адмиралтействе, наверное, решили, что унять контр-адмирала можно, назначив его вице-адмиралом. Назначение было приятным, но не настолько, чтобы перестать слать реляции в Лондон.

Но не только бездействие флота волновало ставшего командующим Средиземноморской эскадрой вице-адмирала Горацио Нельсона, но и усиление русских. Командующий Нельсон с завистью, граничащей с ненавистью, взирал на то, как русские усиливаются в Италии и на Мальте. Это он, бесстрашный адмирал, пусть пока ещё с приставкой вице-, должен был взять командование в том числе и Неаполитанским флотом. Это он рассчитывал не только на захват Корсики, но и Марселя, вернуть английский флаг в Тулон, а также найти способ выгнать русских с Мальты и Ионических островов.

Когда пришёл приказ готовиться к операции возмездия за вероломство французов в Ирландии, Нельсон воспрял. Кто и как поспособствовал его назначению командующим флотом, который должен был обрушиться на французский Брест, Нельсон до конца и не понял. Да он и не собирался особо вникать в подобные хитросплетения и интриги в Адмиралтействе. Всё сознание Горацио Нельсона захватила подготовка к операции. Но была большая, огромная ложка дёгтя в столь ожидаемой бочке мёда — к эскадре Нельсона должны были присоединиться те мятежные корабли, которые когда-то трусливо убежали в Соединённые Штаты. Была бы воля Нельсона, он бы повесил всех мятежников: и офицеров, и матросов. И он будет добиваться суда хотя бы над самыми ярыми мятежниками, отвергая приставку «бывшие».

Переход к Бресту был особенно изнурительным для организма Нельсона. Вот такая получалась безответная любовь Горацио к морю. Он не мог жить без морских просторов, но никак не мог избавиться от морской болезни [исторический факт: адмирал Нельсон страдал морской болезнью].

— Вице-адмирал, у нас всё готово, — доложил Нельсону офицер.

— Начинайте, — решительно сказал командующий, поднеся зрительную трубу к глазу.

Ракеты были известны англичанам уже достаточно давно. И во флоте имелись подобные боеприпасы. Использовать их в морском сражении оказывалось крайне затруднительно, и распространения они не получили. Впрочем, и в армии господствует мнение, что ракеты не могут даже в малом заменить артиллерию. Не пригодились такие боеприпасы и в деле поддержки сухопутных десантных операций. Слишком большой разлёт был у них, попасть в цель можно только при большой удаче. Вместе с тем, если есть намерение бить по немалому городу, невзирая куда именно, пусть и по жилым кварталам, то ракеты вполне справляются с такой задачей. Если бы не захват Ирландии французами, Горацио Нельсон ещё бы мог подумать о целесообразности удара вглубь города, но не сейчас.

Английскую эскадру ждали. В порту, как и по периметру гавани, были расставлены пушки. Французская эскадра не особо умело выстроилась для боя. Однако, Нельсон был столь решителен, что могло создаться впечатление, что он не замечал никого и ничего, не производил никаких расчётов, а лишь стремился подобраться ближе к французским кораблям.

Двенадцати английским линкорам и семи фрегатам противостоял французский флот, имевший всего пять линейных кораблей и девять фрегатов. Английскому адмиралтейству удалось ввести в заблуждение французов и всячески демонстрировать деятельность по подготовке удара в направлении ирландского города Дублина. Именно там находится большая часть французских кораблей.

Всё благоволило Нельсону. У него был почти идеальный ветер, рвущиеся в бой матросы и офицеры, удачная погода, не холодная и не жаркая. Французский командующий же проявлял нерешительность, а вражеские вымпелы и вовсе частично мешали друг другу. Поэтому жители Бреста, которые имели подзорные трубы, могли сравнить атаку англичан на французский флот с атакой волка на загнанного в угол зайца.

Между тем в самом начале боя англичане потеряли 64-пушечный линейный корабль. Юнга, отвечающий за поднос пороха, так спешил и нервничал, что по дороге из крюйт-камеры рассыпал много вещества, создав дорожку, обильно посыпанную взрывоопасными чёрными гранулами. Как именно искра попала на эту дорожку, никто не увидел, да и случилось всё слишком быстро. Взрыв крюйт-камеры расколол корабль, и он быстро пошёл ко дну.

Но это была единственная неудача англичан. Очень обидная, так как большая часть команды корабля погибла не от последствий боя, а в момент бездействия противника. Но более английский флот почти не пострадал. Удалось потопить один французский линкор, а остальные корабли захватить. Французские моряки и офицеры не оказали особого сопротивления.

Подавив несколько береговых невнятно расставленных батарей, Нельсон стал безнаказанно расстреливать город. Летели ракеты, раскалённые ядра. Делалось всё, чтобы Брест покрылся вначале локальными пожарами, а после город пылал практически целиком. Пусть это и нельзя было считать соразмерным ответом французам за Ирландию, но Нельсон показал, что английский флот всё ещё существует.

Между тем прошение в адмиралтейство об аресте части офицеров, бывших мятежников, Нельсон уже написал.

Глава 13

Венеция

3 июня 1798 года

Вот интересно мне, а гондольеры, пусть и в будущем, догадываются, что о них думают русские туристы? Дурацкие, конечно, мысли в голову лезут, когда большая часть работы сделана, а вызова от командующего не последовало, как и нового назначения.

Мало того, вдруг Беннегсену понадобились мои, да, именно, калмыки. Было у меня к нему нейтральное отношение, даже вроде бы могло бы срастись и в положительную сторону, но после вот такого… Поступок командира работает, скорее, всё же на моё имя. Все заметили вот это решение генерала Беннегсена. Не принято в армии удачливые подразделения во время войны расформировывать, тем более забирать у своих же. И пусть обещали вернуть, а персы, мои стрелки, егеря и часть казаков остались, никуда не хочет деваться осадочек от ситуации.

Но нет худа без добра. Со злости, или же ещё чем вдохновляясь, я отлично поработал на своё финансовое положение. Были заключены контракты со многими венецианскими купцами, большей частью будет доставлено в Херсон вино и шерсть, а ещё коровы. Можно было стекло ещё… но тут вышла заминка, о чём позже.

— Синьор Сперанский, отчего же вы столь невеселы? Может, наше соглашение в чём-то вас не устраивает? Жаль, что вы не можете прислать своего стряпчего, он бы вас убедил, что договор, скорее, мне не выгоден, а вот вам более чем, — сказал Лучано Муранди.

— Мой друг, без ложной скромности, но я один из ведущих стряпчих, юристов, России. — я улыбнулся.

Может так быть, что я самый лучший юрист всего этого мира. Уже то, что я знаю, куда приведёт принятие тех или иных норм права, многого стоит.

— Наши отношения развиваются столь стремительно, что я не успеваю собрать о вас достаточно информации. Да и делать это из Венеции крайне проблематично, — Лучано отзеркалил улыбку.

— А можно, чтобы он не пел, или это обязательно? — спросил я, указывая на гондольера, чья песня про любовь не только выбивалась из контекста встречи двух мужчин, но и просто не позволяла нормально поговорить.

Может, через двести двадцать лет песня гондольера о любви, в то время как в гондоле будут сидеть два похожих на мужчин существа, и будет звучать иными радужными красками, но сейчас мне было просто противно.

Лучано лишь махнул рукой, и песня стихла, а сам кормчий сконцентрировался только на своей непосредственной работе.

— Мой друг, я никому этого не говорил, но вы мой партнёр, вы должны знать, тем более, что я уже владею долей вашей компании. Переводите все свои активы из Венеции. Лучше это сделать в Россию, но я понимаю, что она далеко, она страшна. Тогда подумайте о Мальте. Думаю, что этот остров мы будем защищать до последнего. А сколь стал огромен русский флот, вы уже убедились, — сказал я и получил немало скепсиса и недоверия к моим словам.

Конечно, именно здесь и сейчас кажется, что пришла сила, и сокрушить её невозможно. Русские войска продвигаются на запад, французы отступают к Мантуе. Каждый день приходят новости одна краше другой, пусть и серьёзных сражений пока нет, стороны готовятся.

Были и у меня свои планы. Хотел стремительным маршем зайти в Мантую. Попробовать такой трюк, как с Триестом, или же придумать что-то иное. Вот только, видимо, мои успехи, с одной стороны, привели к большей лихости и инициативе командующих, а с другой — действовать у них получалось несколько сумбурно и безрассудно. Успех русских локальных операций был, и он определялся во многом именно хаотичностью и абсолютной непредсказуемостью русских ударов и рейдов.

На сегодняшний день уже понятно, что второй раунд противостояния произойдёт под Мантуей. Именно там концентрируют свои войска Бертье и Моро. Мантуя оказывалась выгодной позицией и для генерала Бертье, который прикрывал южное направление, выход к Риму, и для генерала Моро, задача которого состояла в том, чтобы остановить продвижение Суворова на запад. Сумятицу в умы французов, как офицеров, так и солдат, вносила неопределённость в политических делах внутри самой Франции. Кем стал Наполеон Бонапарт? Консулом? А это как? Кто он сейчас? А как же теперь Республика? Когда армия начинает задавать много вопросов о политике, армия перестаёт успешно воевать. Так что пока не прибыли в действующие войска люди, которым вменялось объяснить ситуацию, Жану Виктору Моро и Луи Александру Бертье приходилось нелегко.

А сейчас, скорее всего, нелегко только Моро, потому что он был назначен, вопреки всем ожиданиям, лишь заместителем дивизионного генерала Бертье. Наполеон ли принял такое решение или кто-то иной, не сообщалось. Решение прошло по военному министерству, оставшемуся без министра. Кстати, Шерера никто не хочет возвращать. Может так быть, что действия Бертье, направленные на создание Римской и Неаполитанской Республик, были признаны более чем удачными, и в нём новая власть, эти пока невнятные консулы, увидели более профессионального военного деятеля, чем Жан Виктор Моро. Но, скорее всего, тут больше замешана политика. Моро мог казаться соперником Наполеона. Вот выиграл бы Жан Виктор битву у Суворова, так почему бы ещё и его, героического генерала, не ввести в консулат? То-то. Пока Бонапарт не станет императором, такие вот Моро для него серьёзные конкуренты. Это понимал я, это должен был осознавать Наполеон, решившийся на государственный переворот раньше, чем в иной реальности.

Как бы такое не вышло боком. Всё-таки Бонапарт, что у него не отнять, гениальный военный. Мне, честно говоря, не хотелось, чтобы Суворов с Наполеоном встретились. Однако, боюсь, это лишь дело времени.

— Сеньор Сперанский, всё обдумываете планы, как завоевать всю Европу? — Лучано улыбнулся.

— Куда мне? — усмехнулся я, но уверен, что в моей мимике не было ни капли принижения себя любимого.

Да, что там говорить! Я же вижу, как меняется мир, что он, пусть и двигается по ранее заложенным алгоритмам, всё равно не тот, что был. И это я меняю реальность. Потому имею право на минутку очень даже обоснованной гордыни.

— Так что, Лучано, перенесёшь свои активы? — спросил я, когда мы уже подплывали к дворцу дожей у собора Сан-Марко.

Красивая, конечно, Венеция, но не моё. Я человек всё же в высшей степени сухопутный, для меня количество каналов и рек в Петербурге — это уже тот максимум воды, который возможен для города. А в Венеции — это перебор, как и в отношении неприятных ароматов. Подванивало тиной, и этот запах был замешан на экскрементах. Вот такой я разрушитель венецианской романтики!

Гондола пристыковалась к небольшому причалу, на котором меня встречали пять гвардейцев дожа. Вот же нонсенс. Как хоть что-то сделать, воспротивиться созданию Венецианской Республики, так нет людей. А тут второй день, как дож вернулся в Венецию, и уже какие-то павлины-гвардейцы. От жёлтого, красного, ещё и зелёного цветов мундиры этих товарищей пестрели и резали глаза.

— Сеньор Сперанский? — спросил меня самый пёстрый павлин ещё и с перьями в шляпе. — Монсеньор ожидает вас.

— Поспешил твой монсеньор таковым себя объявлять, — жёстко припечатал я.

Непонятного пока офицера, так как официального обоснования наличии гвардии нет, перекосило, он начал захлёбываться в своём возмущении, но я не реагировал на такие выражения эмоций. Я, к примеру, также мог возмущаться уже от наличия в городе кого-либо вооружённого, кроме русских патрулей. В «русских» я вложил ещё и дежурство персов, калмыков, пока их не забрали.

— Что замер? Веди! — сказал я на итальянском наречии.

Тут он сильно отличался от Тосканского. Вот как? Три-четыре дня пути, а уже разница. Ну, да понимаем друг друга, так и нормально. Это самое главное в процессе коммуникации.

Конечно же, дворец дожей, как только убежал последний из них, Людовико IV Джованни Манин, был разграблен. И венецианцы действовали по принципу «всё равно разграбят республиканцы, так лучше мы». Также говорили и многие из тех, кто после стал громко кричать о приверженности республиканским идеям.

— Уже давно хотел встретиться с вами, сеньор Сперанский. Мне сообщили, сколь милостивый, порядочный и честный человек представляет нынче интересы Великой Российской империи, — дож расплескивал мне на уши льстивый елей.

Туповатое продолговатое лицо, пустой взгляд, кажущийся таким из-за болезненно впалых глазниц. Однако, странный вид не должен вызывать недооценку собеседника. В этом водном городе такие традиции интриг, что поучиться нужно! А ещё шапочка. В городе, где повсюду гондольеры, главный гондольер носит шапочку, напоминающую презерватив со слегка закрученной «пимпочкой». Прямо неуютно становится.

— Избавьте меня от лести, — отмахнулся я.

Дож скривился. Но вот в чём дело! Он ещё не дож, пока это не решит русский император. И его недовольство мне постольку поскольку. Мне даже важнее, чтобы купеческое сообщество было ко мне и Военторгу благосклонно. После того, как сгорел остров Мурано из-за боя двух русских линкоров с одним французским фрегатом, поддержанным береговой артиллерией со «стеклянного острова», ко мне все относятся насторожённо, но с надеждой.

Дело в том, что русский десант на остров Лидо не был прогулкой. Французы сразу же стали огрызаться, как только корабли Средиземноморского флота адмирала Ушакова… всё же звучит красиво… подошли к острову. Потопить никого не получилось, а вот прилёты, как и потери личного состава, были, сам контр-адмирал Голенкин получил ранение щепой в правую руку. Лодки с десантом также пострадали, были даже три прямых попадания.

Так что, когда получилось подавить батареи противника, русские солдаты были злы. Отчего-то и сам Ушаков не давал приказ щадить неприятеля, возможно, полагал, что бой не закончен, потому и не время для христианского милосердия.

И тут в город, почти не встречая сопротивления, входим мы, то есть мой корпус, сильно урезанный по сравнению с тем, как было в битве при Удине. Никого лишнего стараемся не убивать, более того, мы входили со стороны, оборону которой доверили местным республиканцам, лишь поддержанным двумя ротами французских солдат. Лучано сделал своё дело и за сына расстарался. Пусть и не я, в итоге, сына ему вернул. Венецианцы просто уходили с позиций.

Так и получалось, что со стороны венецианских островов и портов идут злые русские, а с севера в город зашли условно «добрые». По крайней мере, мы не убивали, не поджигали, а лишь шли отрядами, в которых главная работа была у стрелков. Это им отслеживать агрессию, определять, где комбатант, а где гражданский. Опасно? Конечно. Но получилось, и мы потеряли убитыми только пять человек и ранеными семьдесят три. И то ранения те были оттого, что кто-то нет-нет да и сбросит камень или ещё что из окна. Вот тогда в те апартаменты, в тот дом врывалась команда и… Да, полная зачистка. Так как на улицах трупов не было, а встречаемым обывателям давали возможность сбежать, и могло складываться мнение, что мы, несмотря на свой диковатый вид, всё же «добрые».

А после переговоры с активом города, миллион компенсации за убитых и траты русских на войну, причём оформленный, как добровольное пожертвование. И всё, дело сделано.

Уже на второй день русские моряки стали грузиться на корабли. У них много дел, пора было пройти по итальянскому адриатическому побережью и выходить на другую сторону «итальянского сапога». Ну, а я оставался, выполняя роль военного коменданта. Кстати, такой орган оккупационной власти ещё существует, но я обещал скоро его упразднить.

— Я могу считать вашу грубость отношением России к Венеции? Что для вас наш город? — Джованни Манин стал предельно серьёзным.

— Лишь освобождённый город, шаг на пути исполнения воли моего государя, — я усмехнулся. — Или вы привыкли, что в Венецию все влюбляются и начинают относиться к ней несколько благоприятственно?

— Нет, но мне показалось, что вы хотели оградить город от разорения и пожаров, — задумчиво говорил бывший дож Венеции.

— И сделал это, получил для своей империи компенсацию. Заметьте, мы не грабили, не стали разорять город, пойдёт ли это на пользу русской армии? — Джованни Манин мимикой показал, что ответ очевиден. — Так что мы своё взяли деньгами. И хорошее отношение к населению позволит пролить меньше русской крови на этих землях. Может, какой город сам выгонит французов и призовёт русских.

— Но вы берёте плату ещё и людьми… — выпалил Людовико Джованни. — У меня складывается мнение, что устроенный пожар на острове Мурано не случился сам по себе. Слишком много от этого вы получили выгод.

На самом деле, нет, я к пожару не имел никакого отношения. Так радикально набирать себе людей для создания стекольного и бутылочного производства, а также художественного стекольного, я не собирался. Но пожар позволил многим колеблющимся мастерам, особенно молодняку, который более мобильный, принять правильное решение и примкнуть к каравану, уже скоро отправляющемуся под Белгород. Ох, и проблем же прибавиться у Авсея! Рассели, накорми, обеспечь, в школу отправь, чтобы хоть пару слов могли связать по-русски. Но у каждого своя работа. Может, и Катенька поможет… Эх! Катя, Катя, Катерина…

— Я прибыл, чтобы вы подписали прошение на имя русского императора, дабы Венеция стала той, что была до приходов французов, ну, и без австрийцев, — сказал я и протянул бумагу. — Ваша кандидатура на роль дожа-правителя может быть согласована. Я не вижу в том серьёзных препятствий.

Документ был написан на двух языках: русском и французском, так что дож прочитает на языке международного общения. Парадокс: все или многие делают вид, что ненавидят революционную Францию, но чтобы кто-то принял закон о том, чтобы общаться на своём национальном наречии, так нет. Вернее, потуги есть у правительств, но общаются всё равно на французском.

Дож Людовико IV Джованни Манин подписал. А ему деваться просто некуда. Скорее всего, он даже отправит кого-то из своих доверенных людей пожаловаться австрийцам. Ну и пусть. Как-будто они не знают, что тут происходит. Наверняка, уже думают или даже придумали, как русского императора облапошить.

*…………..*……………*

Гатчино

8 июня 1798 года

Граф Людвиг фон Кобенцель явно нервничал. Слишком много ему было поручено. Австрийский канцлер Тугут, складывалось такое впечатление, действительно считает русского императора полным идиотом. Даже если бы так и было, то нужно же учитывать, что вполне себе бодро выглядит канцлер Российской империи Александр Андреевич Безбородко, есть ещё и Пётр Алексеевич Пален. Нужно учитывать их мнение и влияние на императора. И очень сложно любому послу работать, когда необходимо преодолевать немаленькое расстояние от Петербурга до Гатчино.

Прибыв в Гатчино, Кобенцель увидел экипаж, которым обычно пользуется английский посол Чарльз Уитворт. Видимо, англичанина тоже мурыжили, не пускали на аудиенцию к императору.

— О! Ваше Сиятельство, даже не представляете, насколько я рад вас видеть, — казалось, улыбка Уитворта порвёт ему рот. — Лишь одно может меня огорчить, если вот прямо сейчас вас пригласят, а я уже четвёртый час буду здесь ожидать аудиенции. Заметьте, граф, здесь.

Английский посол Уитворт поднял на правой руке ладонь с вытянутым указательным пальцем и резко повернул его вниз, в сторону земли, будто впечатывая.

— Сейчас уточню, — сказал австрийский посол и направился к воротам.

До слуха Уитворта дошло грозное «Не велено, ожидайте!». Ничто так не радует человека, как чужие неудачи, если этот человек с гнильцой. Уитворт был далеко не порядочным человеком.

Император намеренно решил показать английскому и австрийскому послам своё отношение к происходящему. Павел получает практически каждый день реляции и доклады о ситуации дел на войне и не только на ней. Очень много информации приходит касательно дел вокруг и около войны.

Разве можно было иное ждать от России, чем возвращение старых порядков на тех территориях, что были освобождены русскими солдатами? Как можно было ошибаться и думать, что освобождённые русскими земли станут австрийскими или же войдут в зону их влияния? Когда создавалась очередная антифранцузская коалиция, во главе угла стоял вопрос удара по французам, невзирая на последствия. Удар нынче происходит, пора думать о том, что делать дальше.

Нет, в принципе, возможно решить вопросы с освобождёнными территориями иначе. И английский посол, и его коллега из Австрии были уверены, что договориться с русскими реально. Но для этого нужна конференция. Чтобы собрать для решения политических вопросов страны антифранцузской коалиции, нужно заканчивать войну обязательно победой. И в этом случае придётся что-то уступать России.

— Позвольте угадаю, о чём вы думаете, — задорно сказал Чарльз Уитворт.

— Тут, мой друг, не нужно быть Кассандрой, чтобы понять… — Людвиг фон Кобенцель устало улыбнулся и поспешил сменить тему. — Так вот кто забрал на ямских станциях всех хороших лошадей. Это были вы?

Уитворт понял, что разговаривать о делах с австрийцем не получится. Как сказали бы русские, Кобенцель — еще тот «тёртый калач». Но попытаться хоть что-то разузнать Уитворт был обязан. На самом деле, он сильно переживал. Его человек, тот, кто доставлял тайные письма некоторым английским купцам, найден мёртвым. Причём письма при нём не было. Вообще, не было никаких особых свидетельств, которые бы указывали даже на участие агентов Безбородко или кого-то иного из русских. Выверенный удар в сонную артерию английского агента и больше ничего, никаких следов схватки, а там был матёрый исполнитель, почти ничего. Вот только это самое «почти» слишком яркое и вызывало недоумение. «Zorro» — вот, что было выцарапано на лбу агента. И что думать?

Если Уитворта вызвали по причине того, что прочитали два письма посла, которые он адресовал премьер-министру и в Адмиралтейство… добра точно не ждать. Как только Уитворт ни обзывал императора! Он назвал его мопсом, считая, что это очень даже весёлый каламбур. Называл он русского императора и карликом.

Ничему послов и шпионов история не учит. Скандал с матерью будущей Екатерины Великой, случившийся в правление Елизаветы Петровны, связан, скорее, не со шпионской деятельностью прусской агентессы, а с тем, что она посмела назвать себя более красивой, чем сама императрица, упомянуть императорский прыщик. Правда, и вице-канцлер Бестужев очень грамотно подал информацию. Чарльз Уитворт ожидал чего-то похожего в отношении себя. Какое бы взаимопонимание между ним и Безбородко не было, если прижмёт сильно, конечно, канцлер примет не сторону английского посла, а противоположную.

— Господа, прошу проследовать за мной! — в несколько даже грубоватой форме потребовал ливрейный лакей.

Могли прислать и кого-то более статусного, но нет, лакей, да ещё и грубиян. Слуга всё же был достаточно учтив и откровенно вперёд не вырывался, сопровождая послов лишь чуть со стороны. У австрийского посла, впрочем, как и английского, могло сложиться впечатление, что их не сопровождают, а, скорее, конвоируют. Каждый из них был вправе сейчас развернуться и уйти. И в другой ситуации, возможно, каждый из послов всерьёз подумал бы это сделать.

Вот только, на сегодняшний день всё ещё остаётся необходимость заигрывать с русскими. Невнятные действия фельдмаршала фон Мелеса в Швейцарии и успехи русских в Италии говорят о том, что без России странам антифранцузской коалиции нет другого варианта, как идти на соглашение с Французской Республикой, или что там вообще происходит.

— А, господа, соизволили прийти? — констатировал Павел Петрович, даже не позволив послам выказать должное приветствие. — Что происходит? Почему моя армия претерпевает неудобства? Это вопрос к вам, господин посол Священной Римской империи.

— Ваше Величество, — Людвиг фон Кобенцель всё же поклонился и приветствовал русского императора. — Небольшие задержки или же эпизоды могут случаться в таком сложном деле, как снабжение любой армии. Но мы же исправляемся, а русская армия удачно питается за те деньги, что берёт с освобождённых территорий.

В это время уже Уитворт с некоторым нескрываемым интересом смотрел на своего коллегу. Англичане, получается, передали австрийцам три миллиона полновесных фунтов, очень большую сумму, а они, выходит, на русских или не тратят вовсе эти деньги или делают это крайне мало. Воруют, все и всегда воруют. И тут только нужно понять, стоит ли Англии указывать Австрии на такие вот делишки?

Нет, Чарльз Уитворт решил промолчать. Он после аудиенции выскажет фон Кобенцелю немало нелицеприятного. Но такой разговор будет кулуарный, без официальных заявлений. Англии нельзя ссориться с Австрией. А вот щёлкнуть Россию по носу, этому вот курносому — это многого стоит. Нужно развивать тему русского воровства в Италии. Берут деньги? Нет, они, конечно же, их отнимают!

Ещё нужно будет придумать, как выгнать Россию из Италии, того же Триеста. А ещё есть головная боль — присутствие русских на Ионических островах, на севере Сицилии. Да они всё больше и больше берут себе территорий для будущих военно-морских баз. Если бы не поражение Англии в Ирландии, так и не понятно было бы, кто именно больший соперник и потенциальный противник Великобритании.

— Сэр Уитворт, ваше правительство переслало серебро в Вену?

Английский посол даже чуть вздрогнул от напора русского монарха, но лишь внутренне. Внешнюю маску Чарльз Уитворт уже научился не менять. Между тем, пришло понимание, что он, английский посол, тут не потому, что императору стало известно содержание писем. Можно даже чуть расслабиться. Но кто же перехватил те бумаги? Перехватил и молчит, ждёт момента. Но думать об этом Уитворт станет позже, сейчас нужно уходить от прямого ответа русскому императору.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, но в дела английской казны меня не посвящают. Если будет угодно его величеству, то я по приезду в Петербург сразу же пошлю на родину запрос, — дипломатично пытался выкрутиться из щекотливой ситуации Чарльз Уитворт. — Уверен, что моё правительство быстро даст ответ.

— Вы за кого меня принимаете, сэр Уитворт? С вами согласовывался договор о создании единого фронта против Республики. Не хотите обострять отношения с Австрией? — говорил император, при этом он тяжело дышал, так как старался сдерживать свой гнев.

— А вы, граф, — обратился Павел к Людвигу фон Кобенцлю. — Тоже будете плести кружева, только чтобы уйти от ответа? Я недоволен, господа, очень недоволен. И всеми вашими дипломатическими нотами и тем, что своих обязательств не выполняете. Что это вообще? Пришлите русские войска в Швейцарию. Там нет русских войск и пока задачи не будут решены, Швейцария на союзниках! Но пока… Вы меня услышали? ПОКА! Я отзывать войска не стану.

Уитворт знал характер и повадки русского императора и понимал, что в данном случае лучше как можно больше отмалчиваться. Меньше слов — меньше гнева у Павла.

— Вы слышали, господа, что во Франции нынче Директория свергнута, и появился Консулат? При этом… — Павел Петрович несколько замялся.

Он вообще переменил свой гнев на что-то иное. Тон монарха казался даже дружественным. На фоне столь резкой смены настроения императора, оба посла находились в недоумении.

— Я понимаю, сэр Уитворт, что вопрос Ирландии — сложный для Англии вопрос. Но сложись так, что во Франции установится монархия, как станут поступать ваши страны? Цель уничтожить Республику близка к достижению. Сами французы в этом могут помочь, — сказал император и стал одаривать своим взглядом то одного дипломата, то другого, выжидая от них откровений.

Послы молчали. Для них Французская Республика не только идеологический враг. Для Австрии и Англии важнее всего их национальные интересы. Вернуть во Франции монархию? Можно и нужно, но это никак не решит всех проблем. Ирландия вновь станет английской? Или же французы сами уйдут из Швейцарии и Цезальпийской Республики?.. Ниоткуда они не уйдут, но с монархией проще договариваться, её проще покупать. По крайней мере, есть главный коррупционер — монарх, которому и можно предложить деньги. Так считали англичане. Но тут был один нюанс. Не было более ненавидимого в Англии французского генерала, чем Наполеон Бонапарт. Много придётся работать, в том числе и с газетами, чтобы из антихриста сделать… Впрочем, рано пока об этом.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, но я действительно ничего не могу ответить на заданные вами вопросы. Нужно понять, кто пришёл к власти… — Людвиг фон Кобенцель сделал вид, что засмущался. — А не расскажете, Ваше Величество, что произошло во Франции? Признаться, до меня сведения дошли очень противоречивые.

Уитворт также подтвердил, что не слишком компетентен.

На самом деле, о случившемся в Париже были столь разрозненные сведения, что из того, что достигло Петербурга, было не понять вообще, где правда, а где вымысел. В Лондоне и в Вене идут консультации, всё больше появляется людей, которые высказываются за то, чтобы попробовать начать разговор с Парижем, если только первые шаги новой власти будут адекватными. Мало ли, вдруг этот Наполеон Бонапарт ещё такой якобинец, что и Директория покажется ангелом.

Но вот в чём проблема для всех — это письмо Наполеона Бонапарта русскому императору. Не успел прийти Первый Консул к власти, как уже стал прорабатывать внешнеполитические моменты. Он видел, что русская армия сейчас сильнейшая, пока он, конечно, всерьёз не занялся проблемой. Можно с двух сторон уничтожить и империю Габсбургов, да и англичан.

Льстивое письмо, в котором нет ещё обращения «мой брат», оно учтиво обходится стороной. Но есть иные формулировки. Наполеон утверждал, что не претендует на Мальту, как и на то, что уже русское. При этом лесть и подхалимство сочились из бумаги, словно бери и выжимай. Явно Бонапарту кто-то помогал составлять письмо.

— Я скоро оставлю вас, господа, у меня нынче развод караулов, но вас займёт канцлер Российской империи, — император направился на выход, уже послы склонили головы в поклоне, но русский государь остановился. — Я намерен взять под свою руку просящих о помощи и защите. Как Магистр Ордена и как Русский Император.

Павел Петрович сказал это, даже не поворачиваясь, стоя в дверном проёме. И этой фразой он ещё больше смутил послов. Получалось, что они открыли ящик Пандоры, выпустили Левиафана, который начинает распускать свои щупальца на те территории, что за тысячи вёрст от России, которые Австрия уже считала своими.

Ушёл император. И буквально через пять минут, когда послы ещё только начали обмениваться мнениями, появился канцлер. Он мог бы прийти и сильно позже, дать возможность слухачу подслушать всё, что будут говорить послы. Это было нужно не столько императору, сколько подобную затею реализовывал Пётр Алексеевич Пален, пытавшийся набрать как можно больше очков перед решающим действием, которое, судя по всему, неотвратимо.

А вот Безбородко, знавший, что люди Палена вот таким образом озорничают, не стал ссориться с петербургским генерал-губернатором, который почему-то сидит в Гатчино и обхаживает императора. Александр Андреевич просто решил не допустить лишних слов, которые могли бы сказать послы, оставшиеся наедине. Рассчитывать на то, что дипломаты догадаются о прослушке, не стоило. Русский император на такие уловки не идёт, правда, рядом с ним клубок змей.

— Господа, нам предстоит много дел. Но одно могу сказать, что мой император недоволен, — сказал канцлер и указал послам на кресла.

«Если Павел пойдёт хоть на какое соглашение с Францией, с ним нужно будет решать раз и навсегда», — подумал Уитворт.

Англичанин только представил себе союз между русскими и французами и чуть не обомлел. Это может быть конец всему, особенно на фоне роста русского флота в Средиземном море. Наполеон предлагал воевать в Египте, чтобы оттуда атаковать английскую Индию… Сплошной ужас и крах английской короны, если всё это будет осуществлено.

Глава 14

Цюрих

14 июня 1798 года (интерлюдия)

Три военачальника сидели за столом в одной из двенадцати комнат особняка в Цюрихе. Окна были открыты настежь, и чуть прохладный воздух покачивал белоснежные прозрачные шторы. Сама комната также была с преобладанием белого цвета, лишь немного синего оттенка нарушало белоснежную гармонию. Синий цвет был преобладающим в мундирах французских генералов.

Казалось, что третий военачальник не должен был нарушать эту гармонию цвета, так как его мундир был белым, но тут есть нюанс, причём существенный. Дело в том, что в белом мундире был австрийский фельдмаршал-лейтенант барон Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас. И был этот военный грустнее двух иных своих коллег. А всё потому, что в достаточно непринуждённой обстановке, но Меласа привели на допрос.

Фельдмаршал-лейтенант был ранен в руку и то и дело баюкал её. Болезненные ощущения никуда не хотели деваться, и австрийцу приходилось терпеть боль. Но она ничто, по сравнению с тем, какие боли приносит осознание своего бесчестия от попадания в плен.

— Мсье Мелас, — после продолжительной паузы и игры «в гляделки» спросил дивизионный генерал Андре Массена. — Вы так и не ответили на наш вопрос. Я его повторю. Когда предполагается прибытие в вашу армию эрцгерцога Карла.

— А я обязан вам отвечать? — с вызовом говорил плененный австриец.

— Нет. Даже более того, мы вас пытать не будем, — с доброжелательной улыбкой отвечал Массена.

— Говорите, пожалуйста, за себя, гражданин дивизионный генерал, — жёстко и с вызовом сказал Бартелеми Катрин Жубер.

Фон Мелас посмотрел на молодого французского генерала, и его взгляд сначала был несколько пренебрежителен. Жубер не выглядел даже на свои двадцать девять лет, мог показаться молодым выскочкой, которых в австрийской армии также немало, но они всё же не позволяют себе будь в какой пренебрежительной форме разговаривать с фельдмаршалами, пусть те и с приставкой «лейтенант». Однако, взгляд австрийца резко изменился, когда он вспомнил, кто именно сыграл ключевую роль в сражении за Цюрих. Именно Жубер, ещё только вступавший в должность командующего Рейнской армией, вместо того чтобы, как и было предписано, выдвигаться на северо-восток от Швейцарии, неожиданно ударил фон Меласа в правый фланг.

— Не упорствуйте, мсье фон Мелас, и тогда мы можем начать переговоры об обмене у русских вас, скажем, на генерала Шерера, — сказал Массена, а Жубер не сдержался и сморщился в пренебрежительной гримасе.

— Только для того, чтобы предать Шерера суду, — пробормотал Бартолеми Жубер.

Массена посмотрел на своего коллегу с некоторым отеческим осуждением. Жубер был, безусловно, гениальным военным. Недаром Директория даже рассматривала его в конкуренции с Наполеоном и Шерером в качестве главнокомандующего всеми французскими войсками. Однако, всё же Бартолеми был несколько импульсивен. Может быть, такая эмоциональность в некоторой мере и помогала ему быстро принимать решения и действовать под лозунгом «Наступайте! Всегда только наступайте!». И вот в чём казус — он везде наступал, и везде это наступление имело успех и порой решало исход всего сражения.

— Господа, я могу у вас поинтересоваться, почему столько внимания к персоне эрцгерцога Карла, — спросил фон Мелас. — Неужели вас нисколько не заботят иные проблемы. Русские, например.

— О русских позже. Но вы, барон, можете назвать мне ещё кого-нибудь из ваших австрийских полководцев, кто может быть столь опытным и умелым, как эрцгерцог Карл? — спросил Массена.

Диалог откровенно не клеился. Напряжение между французскими генералами и австрийцем не могли перебить ни формат доверительной беседы, ни вино с фруктами и сыром.

Фельдмаршал-лейтенант понимал интерес французов к эрцгерцогу Карлу. Наследник австрийского престола считался признанным теоретиком и практиком войны. Когда Суворов или Наполеон уже применяли тактику колонн, эрцгерцог обосновал новый тактический приём и доказал его правоту. Они используют, а он доказывает, что полководцы правы. Но и без сарказма следовало бы отметить, что австрийская армия стала обучаться новым приёмам не без участия Карла. Австрийцы считали, что именно с приходом эрцгерцога Карла в войска начнутся великие победы австрийского оружия. Об этом писали венские газеты, почти об этом можно было почитать и в газетах Франции. Нет, французы не желали побед австрийцам, но лишь рассуждали о том, какой гений военного искусства есть в арсенале австрийцев.

Успехи Суворова несколько обескуражили и австрийцев, и французов, но был найден виновный — Бартелеми Шерер. На него и повесили весь груз ответственности за поражение. Повсюду звучали фразы, относящиеся к битве при Удине, общий смысл которых можно выразить в следующем: если бы вместо Шерера войсками командовала прачка, то поражение не было бы столь сокрушительным, а если бы вместо него был хотя бы солдат, то победа была бы за французами. Иные победы русского оружия воспринимались лишь как последствия преступного бездействия Бартелеми Шерера.

И всё это резко усилилось после того, как к власти пришёл Наполеон Бонапарт и высказался о битве при Удине, как о позорной странице, которую нужно срочно переворачивать сотнями страниц с героическими победами.

Так что Швейцария всё ещё считалась приоритетным направлением, а русские действия лишь отвлекающим манёвром. Пусть при этом русским и благоволит удача.

— Господа, я почти уверен в том, что эрцгерцог Карл отведёт оставшиеся войска на переформирование. Мы потеряли почти десять тысяч, теперь нужно пополнить части, — сказал фон Мелас, посчитав, что высказать предположение — это не выдать военную тайну.

— А вы, конечно, ещё те союзники, — усмехнулся Жубер. — Значит, австрийские войска уходят на переформирование, а русским держать весь удар? Впрочем, ваш союз с Россией и вовсе нежизнеспособная химера.

Фон Мелас не стал возражать. На поверхности именно так всё выглядело. И он прекрасно знал, что русским не будет оказана какая-либо существенная помощь до того момента, как произойдёт очередная битва в Северной Италии. Ни для кого не было секретом, что обе стороны стягивают силы для решительного сражения, которое, возможно, решит судьбу всего Апеннинского полуострова и даже чуть больше.

— Боюсь, таким вашим откровением, барон, вы ещё не заработали того, чтобы мы запросили обмена вас на наших генералов, — сказал Андре Массена. — Объясните нам, что это за тактика множества ударов у русских.

Барон фон Мелас о русских готов был рассказывать что угодно, если бы хоть в чём-то был компетентен. Ему докладывали, что русские просто вводят в полное недоумение дивизионного генерала Бертье, командующего итальянской армией. Нередкими были случаи, когда русские оказывались глубоко в тылу у французов, брали небольшой городок или деревню и уходили восвояси. При этом русские используют проводниками местное население и сами дополняют, как взятые трофейные французские карты, так и свои. А ещё участились случаи, когда французских офицеров просто похищали из расположений [в данном случае не стоит приписывать подобное главному герою. Суворов применял при разведке и такой способ добычи информации, как допрос «языка»].

Жубер хотел высказать австрийцу о том, насколько тот бесполезен, но сдержался. Французские республиканские полководцы были выходцами из разных слоёв общества: несостоявшийся адвокат Бартелеми Жубер или мещанин, только благодаря революции взлетевший в чине выше прапорщика, Мессена. Эти люди превращались в ту французскую элиту, которая уже мало чем отличалась от высшего света иных стран. Да, их манеры не безупречны, но рядом с каким-нибудь русским дворянином из-под Саратова они могли выглядеть достойно. Ну, а подле с кем из дворян Петербурга лишь несколько эксцентрично, что нивелировалось бы самим фактом, что это французы. Именно поэтому два французских генерала, подражая международным принципам дворянской солидарности, отобедали в компании австрийского фельдмаршал-лейтенанта. Которого, впрочем, после обеда и пития какао отправили в самую что ни на есть тюрьму.

— Вам прибыло письмо из Парижа, гражданин Жубер? Или мы уже должны называть друг друга мсье? — когда оба генерала остались наедине, спросил Андре Массена.

— Могу я поинтересоваться у вас, гражданин, откуда вы знаете о некоем письме, если это моя личная корреспонденция? — начал вскипать Жубер.

— Оставьте, Жубер, вы ещё пришлите мне вызов на дуэль! Полноте, — Массена улыбнулся. — Нам просто всем очень важно знать, что происходит в Париже, под чьими знамёнами и за какие идеалы мы сражаемся.

Наступила пауза. Жубер думал, что если ему приходится признаваться в самом факте наличия письма из Парижа, то он не может не рассказать и о том, в чём суть написанного на бумаге. Это будет выглядеть несколько мелочно, а пламенный военный Жубер не любил интриги, он любил бой и то чувство, что может даровать лишь сложная победа и бегство численно превосходящего врага.

— Первый Консул спрашивает меня, не соглашусь ли я на должность военного министра или любую другую на мой выбор в военной сфере, кроме главнокомандующего, — решил быть прямолинейным Жубер.

Наступила пауза. Вот чего не ждал Андре Массена, так подобного откровения. Жубер точно не политик и не стать ему им, так как подобное говорить нельзя никому. Сам же генерал Массена хотел лишь пролить чуточку света в том мраке безвестия, что нынче имеет место быть.

То говорят, что в войска прибудут некие комиссары с проверками от Первого Консула, то, что их не будет, но новые назначения уже грядут. Есть в армии и такие, кто почти уверен, что Наполеона Бонапарта сметут директора, ранее казавшиеся силой. Появились среди солдат и в офицерской среде персонажи, которые готовы бросить боевые порядки, армию и бежать в столицу Франции, чтобы поддержать любимого генерала и не дать его в обиду.

Так что вокруг из-за недостатка информации создаётся не очень благоприятная для победоносной французской армии ситуация. И тут любые, даже, казалось, незначительные новости, свидетельства могут что-то да прояснить. К примеру, подпись на письме. Она одна? Или же все три консула расписались. В первом случае можно говорить о том, что Бонапарт узурпировал власть, во втором, что он это сделал совместно с другими, и до сих пор непонятен лидер. Весьма вероятно, что одна Директория пришла на смену другой.

— Вы против генерала Бонапарта? — задал прямой вопрос Жубер.

— Нисколько. Я… — Мессена чуть замялся, а после мысленно махнул рукой и продолжил. — Я разочаровался в Директории. Во Франции в последнее время экономику и политику, пожалуй, все проблемы решает армия. И она не может быть в подчинении адвокатов… Если только это не такие воинственные адвокаты, как вы, мой друг.

— Я не успел стать адвокатом, — уже смеясь, сказал Жубер.

А после допрос, переросший в обед, который в свою очередь трансформировался в дружеский разговор, перетёк уже в Военный Совет. Жуберу всё же предстояло идти со своим корпусом на север, пусть он этого и не хотел. Далеко не факт, что там вообще будут военные действия. Французы лишь предполагают, что англичане попробуют высадиться в Голландии, провести серию десантных операций, особенно после успешного налёта на французский Брест, такое видится возможным.

Есть опасность также и того, что союзникам всё же удастся втащить в антифранцузскую коалицию Пруссию. Но Берлин всячески отнекивается от такой перспективы. Стоит союзникам начать побеждать, пусть и локально, мало ли, и пруссаки-таки вспомнят, что их нация рождалась не в мягких креслах, а на полях сражений.

А что насчёт того, чтобы Бартелеми Жуберу стать новым военным министром, то он категорически против. Кроме того, даже для Жубера, чьи мысли постоянно заняты войной, было понятно, что Бонапарт сделал жест доброй воли и показал, что молодой дивизионный генерал не должен считать Наполеона соперником. Жубер даже подумывал над тем, чтобы воспользоваться ситуацией и вытребовать себе другое назначение, но не стал

этого делать. Чего играть с новой властью, если ты сам не собираешься этой властью становиться?

Что касается русских, то и тут был принят дополнительный план. Если всё пойдёт удачно, и австрийцев получится разгромить, а русские не поспешат уйти, при этом будут иметь успехи, то Массена или Жубер возглавят корпус и переправятся через Альпы в Италию. Если, конечно, новая власть не станет палки в колеса совать. Хотя, с чем согласились оба генерала, скорее всего, как только стабилизируется обстановка в Париже и других городах Франции, сам Первый Консул поведёт войска. И офицеры были не против такого развития событий.

*………….*…………*

Корфу

15 июня 1798 года (Интерлюдия)

Фёдор Фёдорович Ушаков рассматривал в подзорную трубу укрепления города Корфу. Адмирал тёр виски и думал, как ему поступить. Оставлять такой укреплённый пункт под военно-морскую базу французам было нельзя. Уже приходили сообщения, что французский флот вполне себя безнаказанно чувствует и курсирует вдоль Силиции не так далеко от Мальты в сторону Корфу. Другие Ионические острова были уже под русским контролем или, по крайней мере, оттуда выгнали французов. Итака, Левкас, Пакси, Кефалиния — все они были уже с русскими небольшими гарнизонами и находились в постоянной опасности, несмотря на полную лояльность местного населения и ландмилиции от них.

Ушакову было предписано начать боевые действия в районе Рима и Неаполя, но он поступил по-своему. Прибыл с Мальты быстроходный бриг с сообщением, что недалеко от Мальты прошла небольшая французская эскадра в составе двух линейных кораблей и трёх фрегатов.

Первоначально Ушаков оставил без внимания крепость Корфу, точнее, две крепости в этом городе на острове. По договорённости с турками, именно они должны были решить вопрос с пребыванием французов на Корфу. Вопрос о дальнейшем статусе островов оставался открытым, однако, Ушаков был уверен, что сейчас удастся закрепить за Россией пусть и несколько островов, но уже во время следующей русско-турецкой войны можно занимать и всё побережье запада Балканского полуострова.

Расчёт русского флотоводца был на то, что турки обломают зубы о занятые французами крепости. Тем самым их будет проще бить во время следующей войны. Тактик Фёдор Фёдорович был гениальный, сказать о нём то же самое, как о стратеге, было бы привиранием. Турки также подумали, что им лучше посмотреть на противостояние французов и русских. Поэтому даже не организовали блокаду островов, чем уже в открытую нарушали договорённости.

О том, что его коварство не сработало, а коварные турки, как всегда, поступили бесчестно, Ушаков не сразу узнал. И это ещё повезло, что французы не располагали столь мощным флотом, чтобы иметь превосходство на всём Средиземном море. Они до сих пор держат немалые силы в западном Средиземноморье, считая, что англичане обязаны нанести удар. Но не менее коварные, чем все остальные игроки, речь об Англии, решили сделать нелинейный ход и ударить по Бресту.

— Фёдор Фёдорович, так что делать будем? — спросил Гаврил Кузьмич Голенкин.

— Что ж вы такой нетерпеливый. Нужно же увидеть врага, разузнать всё. Мы на месте только четыре дня, — отчитал своего заместителя Ушаков.

Наступила очередная пауза. Казалось, что на флагмане русского флота замолчали разом все. Не было слышно даже мата, свистка боцмана, топота или гомона работающих матросов.

— Скажите, Гаврила Кузьмич, — через некоторое время обратился адмирал. — А вы что можете сказать об истории взятия крепостей с моря. Штурмовал ли кто цитадели, подобные тем, что мы видим.

— Александр Македонский с моря штурмовал финикийский город Тир, — сходу предложил вариант Голенкин.

— Вот отправлю тебя, Гаврила, учителем в шляхетский морской корпус. Будешь историю морского дела преподавать. Всё одно с твоей рукой ты мне мало поможешь, даже шпагу не подашь, — вопреки своему обыкновению, Фёдор Фёдорович пошутил.

Голенкин, зная своего командира, что тот очень редко позволяет себе шутить в отношении хоть кого, прямо поменялся в лице. Стал бледным, выпучил глаза. Он прекрасно понимал, если будь по каким причинам Голенкин отправится в Россию, в то время как Ушаков продолжит громить супостата, то офицерское морское сообщество этого не поймёт. Да и сам Голенкин видит, что вот всё то, что уже сделано и что предстоит сделать, может увековечить не только имя Фёдора Фёдоровича Ушакова, который уже должен считаться героем России, но и его собственное, пока контр-адмирала Голенкина.

— Ваше высокопревосходительство, чем же не угодил я вам, али кого иного видеть желаете подле себя во время великих свершений? — обиженным тоном спросил Голенкин.

— Да нет, Гаврил, то я… — адмирал хотел сказать «то я от сомнения», но понял, что хоть кому-то знать о том, что решение спорное, нельзя.

Подчинённый должен быть уверен в своём командире. С другой стороны, командир должен эту уверенность подтверждать своими мудрыми приказами. Но как же не сомневаться?

В двух крепостях на Корфу расположено около шестисот пятидесяти разных орудий. В гавани стоят два линейных корабля и два фрегата, что почти двести пушек, пусть они все работать смогут только с одного борта. Суммарно пушек русского флота больше. К Корфу подошли аж семнадцать линкоров, двенадцать фрегатов, тридцать три галеры и ряд иных вспомогательных кораблей. Силища огромная. С такой можно выходить и против всего французского средиземноморского флота, даже несмотря на то, что не все корабли ещё полгода назад были русскими, и немало экипажей составляют иностранцы. Но разве не с подобной ситуации некогда и рождался Русский Петра Великого флот?

— Чесмен? — вырвалось у Голенкина.

Фёдор Фёдорович с интересом посмотрел на своего помощника, будто увидел его в первый раз. Нет, Голенкин был хорошим офицером, но таким, который, скорее, исполняет приказы, чем проявляет инициативу, а здесь прямо в точку попал. У самого Ушакова и была некоторая неуверенность, потому что он не успел понять и сформулировать последовательность действий. А теперь у него не просто срослось, но и появилась одна несколько завиральная идея. Если учитывать всё то, что уже распланировал у себя в голове флотоводец, то таких завиральных идей было много.

— А вы правы. Именно Чесмен, — сказал Ушаков и отправился в каюту расписывать план действий, лишь уходя, приказал созвать Военный Совет [под «Чесменом» имеется в виду атака русскими брандерами турецкого флота в Чесменской бухте в 1770 году, когда был сожжён превосходящий турецкий флот].

12 июня 1798 года в предрассветных сумерках русские брандеры, а также простые корабельные ялы, гружёные бочками с порохом, отправились в сторону бухты у города Корфу. Попытки расстрелять русские брандеры увенчались лишь частичным успехом. Более половины из двенадцати плавучих бомб добрались до цели.

Подплывали лодки, моряки делали последние гребки особенно мощными и после по команде старшего в группе выпрыгивали из лодок. Все русские моряки и, кстати, частью и мальтийцы с неаполитанцами умели отлично плавать. Они ныряли в тёплые ионические воды и, сколько хватало дыхания, проплывали под этой особенно солёной водой, после набирали ещё воздуха и вновь плыли, прикрываясь водной толщей от возможных осадков в виде частей французских кораблей.

Один французский линейный корабль горел, и было видно, что как бы не боролась его команда за живучесть своего горящего дома на воде, всё бессмысленно. Такой же участи подверглись и фрегаты. Но один линейный корабль стоял чуть в стороне и, несмотря на то, что и его достиг брандер, и даже взорвался боезаряд, корабль получил лишь повреждения. Он стал нетранспортабельным, носа у линкора, как не бывало, и принять участие в бою у этого линейного корабля вряд ли получится. Но большинство членов команды остались живы.

Ещё до этой атаки всего один батальон русских морских гренадёров высадился на острове Корфу, но чуть в стороне от крепости. Не встречая сопротивления, бойцы заняли городок Гуино и стали выставлять батареи напротив форта Сан-Авраам. Используя этот успех, утром были направлены ещё команды на остров. Открывалась возможность штурма с этого направления. Французы также это понимали, потому к форту Сан-Авраам направились дополнительные силы и артиллерия.

Обнаружился интересный факт. Оказывается, на Корфу есть партизанское подполье, и, кроме того, очень даже немало было мужчин, которые стремились выбить французов с острова, пусть и ценой своих жизней. За свою непродолжительную историю власти над островом республиканцы какими-то глупыми и необдуманными действиями настроили против себя греческое население. К русским, как только они появились на Корфу, сразу же обратились местные жители.

Учитывая ополчение, которое собрано с других островов архипелага, что уже под русским контролем, получалось почти пять тысяч бойцов. Насколько их следует учитывать в штурме, это ещё вопрос, но создать у врага впечатление, что именно на этом участке идёт накопление силы, можно.

Ключом к обороне Корфу был островок Видо. Именно туда направились русские морские гренадёры. Первые лодки десанта плыли с дымами. Уже через десять минут вокруг не было видно почти ничего. Да, дым всё равно был угарным, и можно задохнуться, но Ушаков пошёл не это. Он видел, как похожий манёвр был проведён в Триесте, и потому у всех десантников были смоченные тряпки. Но ещё был один нюанс. Более всего чадило с тех лодок, которые шли по ветру. Вот так немало дыма попало и на защитников.

Остров был взят просто и быстро. Даже феноменально просто, отчего Ушаков закрылся у себя в каюте и стал думать на предмет того, а могут ли французы готовить ловушку. Ну как почти тысяча защитников этого острова отказалась от сопротивления? А потом скажут, что Ушаков и не сделал ничего, француз сам сдался. Поэтому, когда началась атака на русские силы, усиленные ополченцами, в районе Сан-Авраам, Фёдор Фёдорович даже с облегчением вздохнул. Французы копили силы для контратаки на самом острове. Они идут ва-банк.

Три французских атаки захлебнулись, разбились о русские полевые орудия, которых пусть было не много, но для такой операции с избытком. А после это направление было усилено.

На следующий день выдвинулся флот. Огромная силища подходила к Старой и Новой крепостям на Корфу. А после тысячи ядер устремились по артиллерийским позициям французов. К этому времени, не имея возможности к сопротивлению, сдался французский линкор, как и ряд других мелких кораблей.

Три часа понадобилось для того, чтобы флот в дуэли с сухопутной артиллерией победил с большим отрывом. А дальше посыпался десант. Опять были дымы, которые старались направлять на защитников, но был и прикрывающий эффект. Одновременно начался уже русский штурм со стороны форта Сан-Авраам. Получалось, что французы оказались зажаты со всех сторон: где русским флотом, а где и штурмовиками.

Оставалось только подождать, а после наблюдать, как французские офицеры ожидают русское командование, стоя у стен, казалось, неприступных крепостей. Нет тех твердынь, которые не будет способен взять русский солдат, Измаил не даст соврать!

А что турки? Они видели, что происходит, их корабль был где-то неподалёку, потому османы прибыли на третий день, когда уже закончился штурм, и Ушаков, приказав оказать всяческую помощь поверженному врагу, принимал доклады о трофеях. Шесть тысяч ружей, более пятисот исправных пушек разных модификаций, ядра, порох, провизия, повреждённый линкор и частично затонувшие иные корабли. Много трофеев, но ещё больше славы добыл для себя Фёдор Фёдорович Ушаков.

Глава 15

Глава 15

Восточнее Мантуи

23 июня 1798 года

Я был в не себя от ярости. Хотелось просто и незатейливо расквасить в кровь холеную, слащаво улыбавшуюся, морду Беннексена. Нет, его не было рядом, но именно так я представлял эту тварь. Эта скотина, решившая, видимо, подражать мне и заполучить свою славу, жестко подставила калмыков. То ли, уверовав в сверхспособности воинов-кочевников, то ли вообще не думая о последствиях и не жалея личный состав, мой непосредственный командир, забрав ранее калмыков, отправил их еще до подхода к Мантуе авангарда Багратиона на невыполнимое задание.

Нурали и его воинам была поставлена задача захватить и удерживать плацдарм на северо-западном берегу реки По, весьма полноводной, нужно отметить, реки.

Само по себе решение быстрого и неожиданного захвата плацдарма, насколько я разбираюсь в тактике военных действий, очень даже неглупое. Однако, нужно же понимать, какими именно силами это можно сделать. Калмыкам удалось вплавь переправиться на своих конях, потеряв при этом несколько десятков воинов, которых унесло быстрое течение реки. Хорошо, что часть из них после вернулась. Лихо, в своем стиле, калмыки прогнали и частично уничтожили ближайшие к переправе французские заслоны. Несмотря на то, что французы сконцентрировали большое количество войск, они не могли себе позволить на каждом километре протяжённого берега реки иметь силы, численностью более роты. Калмыки расчистили три версты, нашпиговывая на свои пики французских пехотинцев.

Казалось бы, вот он, успех. Есть время, чтобы наладить переправу хотя бы батальона, а лучше полка егерей. Они занимают свои позиции во всех возможных кустах и оврагах. И уже с опорой на стрелков более вольготно могли бы действовать и калмыки. Но подобных действий не последовало.

Что там себе думал Беннегсен, я так и не понял, но калмыки держали оборону почти пять часов, пока французам не удалось сконцентрировать достаточные силы и начать методичное, словно по учебнику, выдавливание иррегулярной конницы. В какой-то момент Нурали дал приказ всем уходить на другой берег. В итоге: сто шестьдесят два человека безвозвратными потерями, три десятка раненых.

Небольшое количество раненых объясняется тем, что при ранении крайне сложно было преодолеть и без того проблемную реку. Те раненые воины, которые пытались добраться до берега, как правило, гибли в речной путине.

— Я вызову его на дуэль, — сказал я, сжимая зубы до скрежета.

— Э, не, голубчик, ты сего не сделаешь, — жестко, в непривычной для себя манере отвечал фельдмаршал Суворов.

— Ваше высокопревосходительство, — повышая голос, обратился я. — Как же так? Они пришли и доверились мне! Я потерял только двенадцать безвозвратными потерями в пяти боях. А тут…

Усидеть на стуле не получалось и я резко встал. Суворов наблюдал за мной и не совершал никаких резких действий. Он привык к тому, что перед ним покорность проявляют все, и для этого Александру Васильевичу нет необходимости ни кричать, ни топать ногами, а лишь посмотреть. Вот так, вот именно таким взглядом.

Мне перехотелось показывать строптивость и стала отступать стадия гнева, прокладывая путь стадии принятия.

— Ваше сиятельство, — потухшим голосом обратился я. — Но вы же понимаете, что это преступление?

Суворов молчал. Наверное, он не мог признать по каким-то причинам, что Беннегсен совершил преступное действие. Я, конечно, не могу всего знать, всех политических раскладов в армии. При этом я понимаю, что эти расклады существуют. Различные лобби, влияния, родство, кто на ком женился, кто с кем якшается. Но ранее я все же думал, что Суворов стоит выше всего этого.

А, может, здесь еще имеет место быть элементарное землячество. «Что ж вы, Александр Васильевич, так печетесь за калмыков. Все едино посылать нужно воинов. Не калмыки бы погибли, так русские богатыри», — могли бы предъявить Суворову. А, может, и не могли бы. Я до конца так и не понял, абсолютное ли подчинение в армии фельдмаршала.

— Я наказал Леонтия Леонтьевича Беннегсена, — видно, что без желания говорил Суворов. — Я более от тебя, Михаил Михайлович не должен слышать ни единого упрека в его сторону. Обсуждать действие иных генералов буду лишь в их присутствии. Ты переходишь в мое личное подчинение.

Каждая фраза припечатывала к стене, словно мощный поток воды, извергаемый из бранцбойта. Умеет веселый старичок быть жестким аксакалом.

Здесь бы, конечно, можно было бы извиниться, покаяться, что бес попутал, голос повысил, но я не стал ничего из этого делать. Пришло понимание, что простить глупость или преступную небрежность, учиненную Беннегсеном, я не смогу. Мстить сейчас не стану, даже постараюсь избежать встречи, чтобы не вспылить, но он мой враг. Помнится, что первый человек, удостоенный чести быть моим врагом в этом мире, сейчас гадит под себя, не вставая с постели. Это я про Платошку Зубова. Посмотрим, что сделать в этим.

— Кто в моем подчинении, ваше высокопревосходительство? — спросил я.

Сам понял, что не получилось скрыть некоторую обиду, и она прозвучала в моем голосе и тоне.

— Все, Миша, не ершись. Нешто колючий, аки ёж, — сказал обычным для себя тоном весельчака Суворов.

— К моим егерям и стрелкам нужно добавить пехотный полк. Вернуть калмыков, довести число казаков до трех полков. Вернуть артиллеристов. А то пушки у меня не забрали, уже пятьдесят штук имеется, ядер и картечи хватает, пороха тоже, а вот кем стрелять, людей нет. Еще гранаты нужны…

— Да, хватит уже, — улыбаясь остановил меня Суворов. — Эко замахнулся. Может, и вовсе сам и француза побьешь, и Мантую возьмешь?

Я промолчал. Сумел не ляпнуть, что надо, так и возьму. Мои победы, наверное, несколько вскружили мне голову. А, может, все же я не так уж и не прав? Вон, Беннегсен подражает мне, наверное, не случайно. Опять о нем вспомнил. А я еще при первом общении чуть не увидел в этом генерале порядочность. Нельзя же так заблуждаться в людях. Один из непосредственных убийц императора, даже, если он, этот монарх, полный дебил, все равно убийца и скотина.

— Могу спросить у вашего высокопревосходительства, как обстоят дела с разведкой? — задал я вопрос.

— Вы в этом можете помочь? — вопросом на вопрос ответил фельдмаршал.

— Думаю, да, — без тени сомнения сказал я.

Суворов подвинулся ко мне чуть ближе на своем стуле, сделав это как-то беспардонно. Суворов совершил вульгарное действие: взявшись двумя руками за стул, сидя на нем, так подпрыгнул, что преодолел почти метр. За подобное в обществе сказали бы бескомпромиссное «фи». Мне было плевать. И не такой гоп-стоп видали.

— Ну, так, что молчите? Задумали глубокий рейд? Решили привести ко мне какого знающего французского генерала аль полковника? — Суворов с интересом смотрел на меня. — А то, знаете ли, все лейтенантов приводят, реже капитанов. Карту укреплений составили. Но я бы уточнил.

— Могу ли я рассчитывать на ваше доверие? И сохранить в тайне то, что должно таковой оставаться? — задал я провокационный вопрос.

Да, я понимал, что Суворов может и к черту меня послать с этакими заходами. Но мои агенты — они только мои и точка. Аннета передала информацию по планам и расположению войск неприятеля. Где она нашла такие документы? Вопрос! Нужно еще подумать, не началась ли какая информационная контригра. Очень важные документы она переписала. Я все же не настроен недооценивать соперников, тем более почитав в свое время о шпионских играх при Наполеоне, там были очень интересные моменты. И все же многое указывает на правду.

А еще больше, вспоминая мадмуазель Милле, меня начинали захватывать мысли о том, как именно она добилась такой информации. Ох, какая у меня фантазия!..

— С вами все в порядке? Господин генерал-майор? — вопросы командующего дали мне пенька и вышвырнули их похабных грез.

Все же бороться с гормонами молодого, здорового, спортивного организма крайне сложно. Но, необходимо. Или же для пользы дела обратиться к женщинам… Не стоит, себя перестану уважать.

— Прошу простить меня, ваше высокопревосходительство! — собравшись, я решительно произнес.

— Давайте ваши данные! Как именно, или откуда… Нет, милостивый государь! Для понимания любых сведений нужно знать их уровень и обстоятельства! Извольте! А ваше недоверие… Оно не уместно, — припечатал фельдмаршал.

И, ведь, прав. Особенно, по современной специфике, где данное слово — это еще важно. И честному человеку отказывать в доверии — это путь к ссоре. И, да, нужно знать, откуда информация. Одно дело найти карты укреплений у солдата какого, иное в спальне командующего. В первом случае стоит этим картами разжечь костёр.

— Ваше высокопревосходительство, я скажу вам. Но прошу понять всю сложность обстоятельств, грязных, нечестных, но крайне полезных. Если кто кроме меня и вас еще узнает, погибнут десятки людей… — подводил я к рассказу.

— Не тяните время! — уже с раздражением сказал командующий.

Вот прямо здесь и сейчас я могу потерять расположение Александра Васильевича, чего ну очень не хочется, что абсолютно для меня вредительство. Вместе с тем, я встал со стула, подошел к выходу из шатра и резко открыл его. Караул из двух гренадер стоял, но дальше, в метрах трех от входа. В принципе, крики они слышат, а вот разговор нормальным тоном, уже вряд ли. И я начал рассказ еще несколько уменьшив громкость своих слов.

— Спаси Христос! Вы… Нет, я понимал, чувствовал, что рядом хитрец, ловкач, пусть и дельный человек. Но как вы? Заслать девицу? — и тут Суворова осенило. — Та дуэль, о которой в свете говорили. Это же девица оттуда?

— Теперь вы понимаете, знаете одну из причин, почему я должен скрывать. Но… — я хотел продолжить, но Суворов перебил.

— Чем не угодил тот, кого вы вызвали на дуэль? — в словах Суворова читалось некоторое изменение отношения ко мне. — Вы так подставили того юношу? Почему?

— Из общественного: антимонархист-вольтерианец, франкмасон, приверженец того, что славяне не могут без немцев существовать, что Иван IV сумасшедший и много чего иного антирусского извергал тот юноша. Из личного: хотел жениться на приданном МОЕЙ Катеньки, в чем смущал ее светлую головку. Живет примаком, но дерзит и критикует всех и вся. И, к вашему сведению, ваше сиятельство, мы примирены и господин Карамзин по моей же протекции нынче в Америке. А мадмуазель Аннета получила от него выбитые зубы, синяки и перелом ребер. Он ее избил, она не спала с ним, но он ее домогался. Была же она рядом с тем господином из-за того, что я о своих соперниках, как и противников России, должен знать как можно больше. Без знания противника, нет преимущества над ним, — выпалил я, вздохнул и закончил. — Осуждаете? Позволите удалиться из расположения? Свой подвиг я совершил, его забрать сложно, как и упрекнуть в чем.

— Экий ершистый! Еж колючий! А, ну сядь на стул! Коли он такой человек, да еще и немцев привечает… Сядь! — закричал Суворов, сам при этом встал, опираясь на массивную трость. — Молодость — дура, а кто дозволяет ей командовать собой — дурак! Ты такую операцию провернул, подложил под Моро бабу! Да мне остальное… И то, что рассказал мне обо всем — дурак, так и есть. Я, думаешь без греха? Али на мне грязи нет? Через сто лет будешь на том свете, спроси у Светлейшего князя Потемкина о Суворове, многое узнаешь.

Мы оба сели и замолчали. Да, уж…

— Бумаги, с тобой? — после продолжительной паузы спросил Суворов.

Я молча вынул из обшлага мундира вчетверо сложенные листы и подал их командующему.

— Когда я понимаю откуда данные, то больше к ним уважения, — сказал фельдмаршал, забирая бумаги. — Французский?

Я улыбнулся. А на каком еще?

Суворов потерялся для меня на полчаса. В шатер заходил его адъютант, видел состояние командующего, ничего не сказав ушел. Может доложили, что фельдмаршал кричит на меня. Надеюсь, подробности не будут никому известны. Сам рассказ звучал тихо, это потом начались эмоции.

— Многое подтверждается, и обозначается общая диспозиция. Теперь я уверен, что это то, что нужно. Мудрено придумали, шельмы французские. Суворова, меня, заманивать решили, — фельдмаршал рассмеялся. — А могло и получиться, коли я бы не прознал про то. И кто там такой разумник? Бертье?

И здесь я поведал Александру Васильевичу, что есть очень замечательный козырь в рукаве, пока в моем, но я готов подцедиться. Воздушный шар. Можно провести еще и такую разведку, вообще всех посчитать, все батареи увидеть.

— Это то диво, что, как многие говорят, у вас на свадьбе было? — удивленно спросил Суворов.

— Весьма лестно, что о нашей с Катериной Андреевной свадьбе разговаривают, — ответил я.

— О, вы даже не догадываетесь, насколько часто. Даже моя дочь интересуется, что это было там за украшение на вашей супруге, что не могут найти похожее, — усмехнулся Суворов, вдруг, становясь, ну совсем иным человеком, светским. — Просила в письме у вас уточнить.

— Метеорит, — ответил я. — Черный метеорит, гость из космоса, частичка другой планеты.

— Господи прости нас грешных. С другой планеты! А на нашей уже все камни уже нашли? Вот и отпишусь дочери. А еще посоветую обратиться к вам за советом. Вы не против? Нет у вас предубеждений о чести и достоинстве Николая Александровича Зубова, ее супруга? — спросил Александр Васильевич.

— Нисколько, — соврал я.

— Давайте о шарах! — вернул беседу в деловое русло Суворов.

Предполагая, что сейчас может состояться долгий и ненужный диалог, я поспешил начать небольшую лекцию и рассказать о возможностях и тактике применения именно того аппарата, который у меня.

Воздушный шар был самым инновационным в мире, насколько я знал. На нем была установлена горелка, которая горела… кощунство… на спирту. Вместе с тем, шар был управляемым, мог, конечно с поправкой на ветер, менять направления благодаря горелке, где можно подбавлять огонь в определенных местах. Это позволяло даже заниматься бомбардировкой с воздуха. Бомб в корзину не наберешься, да малоэффективные они сейчас. А вот флешеты… Страшное оружие, от которого никто не спасется. И четыре сотни этих железных небольших острых орудий убийства у нас есть.

— Нужен офицер из штаба с подзорной трубой, чтобы оценил. Еще выгодный ветер, — завершал я свой рассказ, но вспомнил и добавил. — По моим данным, французы хотят использовать шары для разведки. Есть ли они здесь, то не знаю, скорее, нет. Но они знают, что такое будет висеть у них над головой. И мой человек обучен сообщать блеском фонаря информацию. Это можно использовать во время боя. Мы… Вы, ваше высокопревосходительство, можете узнать о направлении атаки неприятеля еще задолго до ее начала. Где и куда выдвинулись французские резервы. Сверху все видно, ну или почти все.

— Я услышал тебя, Миша. Где себя видишь? Не в колоне же? — усмехнулся Суворов.

И как это расценить? Как обвинение в трусости? Вряд ли. Да и не буду копаться в подоплеке сказанного.

— Могу удержать плацдарм. Инженерную роту мне нужно, артиллеристов, а еще, чтобы была готова дивизия к переправе, чтобы сразу разворачивалась и помогала. А не так, как это было… — я вновь стал заводится.

— Все, хватит уже о Беннегсене! — одернул меня Суворов. — Понял я, что утереть ему нос хочешь. Выполнить то, что у него не получилось. Может я и не против. Но война — это не место для ссор и выяснения отношений. Не задерживаю более, приказ вышлю. Дам полк казаков, полк егерей. Линейную пехоту не дам. Думаю я, что ты не знаешь, как с колонами и линиями воевать. Погубишь полк. На сим все.

Я вышел из шатра с крайне противоречивыми чувствами. Еще удивительно, что вообще что-то чувствовал. Разговор с фельдмаршалом измотал сильно. Было и то, о чем я сожалел, но сказанного обратно не вернешь. Да и начни я увиливать, Суворов понял бы. Он только прикидывается чудаковатым стариком, но все понимает, может и больше многих.

Правильно было бы как-то показаться в офицерском сообществе, провести время с высшими офицерами, но я все еще оставался где-то около замкнутого офицерского круга, но не внутри его. По-хорошему и рациональному, нужно туда идти, но желания нет никакого. Хотя… есть у меня кое-что, что почти всегда работает.

— Сева, а неси ты два ящика шампанского вина! — сказал я Северину Цалко.

— Сию минуту будет, твое благородие, — отвечал не по уставу недавний шпион.

Ему можно так говорить, когда мы наедине, он очень большое дело сделал. Северину пришлось уходить из Турина, хорошо, что не отстреливаясь и не загоняя коней, как это могло быть в кино. Именно через него Аннета и передала те ценнейшие сведения, что сперла у Моро. Кроме того, по словам Севы, он попал под подозрение у местных республиканцев. Нужно было бежать. Я же думаю, что тут был еще факт непрофессионального исполнения обязательств. Сева влюбился в Аннету, стал сильно нервным и способным на провальные поступки. И, что намного серьезнее, он утверждал, что наша секси позволила себе запасть на Моро. Подумать нужно, что с этим делать.

В иной реальности Жан Виктор Моро не сошелся характерами с Наполеоном, мигрировал в Штаты, после стал советником Александра во время Отечественной войны 1812 года. Но в тех интригах большую роль играли женщины, которые и стали катализаторами безуспешной борьбы Моро с Наполеоном.

А что в этой реальности я смогу сделать? Уже тот факт, что Жан Виктор все же встал рядом с главным врагом Наполеона, говорит о том, что Франция с Бонапартом — неприемлемая для Моро Франция. Может из этого понимания что-то вырастет? Вряд ли он станет шпионом, тут на Толейрана нужно быстрее выходить. Вот где и нашим и вашим и еще поискать кому бы… И почему его не расстреляли? Мало того, в пример ставят, как великого дипломата. Не пойму. Мой идеал дипломата — Грибоедов, который не сдался персам, а отстреливался до последнего и честь Российской империи сберег. Правда… Жаль, может и зря это сделал. За камушек, что подарили после русскому императору инцидент замяли. Пусть даже этот камень крупнейший алмаз

Вот так сказали мои мысли, когда я через двадцать минут после встречи с Суворовы, после подписания документов в штабе, шагал к большому шатру, где, по моим обрывочным сведениям, которые только получилось собрать после четырех часов нахождения в русском лагере, по вечерам собираются русские офицеры. Вроде бы официально никто не пьет, ничего особого не случается, но я уже видел, как пара солдат закапывали в землю бутылки, а другую партию стеклянных мутных сосудов расставляли на импровизированном стрельбище неподалеку. То есть так сильно НЕ пьют, что бутылок даже избыточно, чтобы по ним стрелять.

— Михаил! Михаил Михайлович! — услышал я радостный крик слева от себя.

Из-за палаток выскочил… Ложкарь.

— Захар! — выкрикнул и я.

Вот же, а, действительно, очень рад был его увидеть.

— Ну ты прямо негр, — сказал я, рассмотрев сильно загоревшего друга.

Наверное, да, друга. Мы отлично общались в Надеждово, просто и по-свойски. Сейчас делаем общее дело, пусть для меня коммерция и косвенное занятие. Но мозг ведь не обманешь, если он дает столько положительных эмоций при встрече человека, значит, этот человек для тебя не безразличен.

— Негр — это кто? Африканец, что ли? — спросил Ложкарь.

— Он самый. Почернел ты шибко, где то розовое рязанское лицо? — шутил я.

— Ну так и вы не бледный, как поганка, — вернул мне шпильку Захар.

— Ну, как оно, сложно? — спросил я, хотя и понимал, что для обстоятельного разговора нужно было бы присесть не на один час.

— Не легко, сперва так и стушевались мы. Австрийцы преграды чинили, даже взятки кое кому пришлось дать. И это слава Богу, что австрийцы гадами оказались, иначе, так и не знаю, получилось бы с доходом работать, или нет, — отвечал Ложкарь. — Они же задерживают поставки и сейчас. Только мелочь присылают. Ну так получается, что и австрияки нет-нет, но нам заплатят, чтобы Суворов меньше писал в Вену, да Петербург.

— Часто пишет? — спросил я.

— Может я и не должен был этого говорить? — задумался Захар. — Ну так об этом знают все. Да, пишет раз в два дня точно. И все государю.

Это же как там крышу должно сносить нашему богоизбранному монарху? Ой, даже жалко мне стало тех, кто рядом с ним… Нет, конечно, не жалко. Но вот на больших эмоциях могут уже скоро быть приняты важнейшие решения.

В сущности условия для поворота имеются: русские успехи есть, это ссорит Россию с союзниками; Наполеон уже пришел к власти; австрийцы, думаю, что и англичане, уже накосячили. Все условия соблюдены, чтобы Павел Петрович, как и в иной реальности повернулся в сторону Франции? Если и не все, то почти все. Помниться, что в той истории, Наполеон еще освободил и проводил, платочек в руках теребя, русских пленных. Это было представлено, как милосердный, рыцарский жест, что Павел очень даже восхищённо заглотил. Думаю, что корсиканцу подскажут, как поступить и в этой реальности.

— К тебе дошли мои обозы? Списки проверял, ничего не своровали? — сыпал я вопросами.

— Всяко было. Дороги, понимаешь ли, плохие, телеги разбиваются, или падет с них что-то, да не заметно так, что полтелеги пропадает. Но это нормальные истории, без такого плутовства нет никакой службы снабжения, даже у нас в Военторге такие нашлись… и потерялись быстро, — последние слова Захар сказал с особой решимостью.

Не буду и спрашивать, что произошло. Ему виднее. Военторг в надежных руках, это я уже понял. Даже понял и то, что Ложкарь такой человек, что поставь его даже и на производство, то, по крайней мере, не запорет ничего. Нужно будет после думать и расширять Военторг. Почему бы в нем не могло быть и военного производства, или же производства солдатских сухпайков. Мысли по сублимированные продукты, тушенке и всяко-разном полно. Уже немалое реализовываю. Так что будем думать и Военторг делать корпорацией.

— У меня ж это… — Захар лукаво заулыбался. — Золотой за штуку с вас, господин генерал-майор!

— Что? Не тяни! Я от командующего, сложный был разговор, вымотался, — попросил я не играть с моими чувствами.

Вот говорят об интуиции, что это что-то сверхъестественное. Можно было бы сказать, что вопит именно она, интуиция. Нет, это просто я не сразу понял, а организм, мозг, среагировали, быстро считав косвенные данные. Сердце забилось, а потом пришло понимание, что Ложкарь должен был получить обоз из Надеждово, ну или Белокуракино, скорее общий. А там…

— Письма? — догадался я, наконец, под особо быстрый стук своего сердца.

— Митька! — выкрикнул Ложкарь и через десяток секунд прибежал молодой парень. — Письма неси, да гостицы из Надеждово и Белокуракино для его превосходительства. Мигом!

— Что ж ты делаешь со мной? Столько дел планировал, а все едино, сейчас за письма сяду, — сказал я, но ни капли сожаления не почувствовал.

— Это вы шампань офицерам? Так и не стали своим? — догадался Ложкарь, возможно и специально отвлекая меня другой темой.

— Свой вклад в общее дело. А то солдаты маются от безделия. А так будут пустые бутылки закапывать, — пошутил я.

И тут, пока Митька бегал за моими вещами, Ложкарь выдал очень даже грамотный доклад по раскладам внутри офицерского общества. Оказывается, Римского-Корсакова не так, чтобы уважают. Можно сказать, что с ним общаются только те офицеры, что и раньше подрабатывали лизоблюдами у генерала. Командующим второй русской армией, которая стояла чуть севернее, но не дальше, чем в пятнадцати верстах, был совершен свой лизоблюдский жест, о чем узнали в войсках. Поступок был в Петербурге, а в войсках, за тысячи километров, в курсе. А я тут думаю об оптическом телеграфе. Тут нужная новость вообще километров и верст не замечает.

Дело в том, что генерал купил украшение для мадам Шевалье. На секундочку, все было бы нормальным, если бы Римский-Корсаков пользовал бы эту мадам, которая все никак не покинет Россию, все, сука, шпионит. Ну и отрабатывает любовницей императорского брадобрея Кутайсова. А последнего в свете может быть любит только сам Кутайсов, себя ненаглядного, ну и Павел Петрович. Такие прогибы перед фаворитом императора посчитались унизительными. Вот так, когда был Платон Зубов, то похожие ситуации казались нормой, а сейчас, нет.

— А еще вчера вечером пьянка была. Лучшие вина у меня скупили. Прибыли его высочество Константин Павлович со свитой из… — Ложкарь приблизился и уже шепотом сказал. — С паркетными шаркунами, с ним еще Аракчеев. И пили все, особливо Константин. Все подражал старшим, так напился и… Все, далее не скажу, прости.

Вот, у кого нужно было поучиться добывать информацию! И что меня несколько покоробило… Нет, не то, что великий князь Константин напился, да проблевался, а что армейская кость окрестила Аракчеева шаркуном. Не знаю, по мне, он мог бы вполне быть и военным, командовать дивизионной артиллерией, но верховное командование, нет, не доверил бы я ему.

— Вы, Михаил Михайлович, лучше сами не показывайтесь пока в обществе, — несколько снизив скорость повествования, сказал Ложкарь.

— Что? Не уважают? — решительно спросил я.

Прямо-таки захотелось пойти на разборки.

— Нет, не так. Весьма даже уважают, но завидуют, что ли. У них нет той свободы действий. А еще никто из генералов на этой войне так и не захватил большой город в одиночку, а вы — два! Вот и думайте, — Ложкарь развел руками. — Я помогу. Вот это шампанское предложу, да и еще найду что предложить, от вас, конечно.

— Буду признателен. А как с Беннегсенем? — меня интересовал вопрос о своем неприятеле.

— В легкую осуждают. Руку ему подают и лишь… сетуют, да вот именно это слово пользуют. Выказывают досаду, что не вышел маневр и калмыки оказались не столь сильны, как об этом думали, — разложил расклады Ложкарь.

«Расисты хреновы», — подумал я, естественно, не произнося такие мысли вслух.

Пока разговаривали, прибежал и Митька, да не один, с тремя парнями.

— Разрешите доложить, ваше превосходительство! — бойко спросил один из парней, нет, скорее все же молодой мужчина в форме моих стрелков.

Кстати, форму я им особо не выдумывал, а заказал пошив мундиров, сильно похожих на те, что были приняты при Александре III в иной реальности. Очень хорошо, прям… Ну очень глаз радует, хоть не эти лосины с мужскими пиписьками. Тьфу. Любил всегда широкие штаны и тут по ним тоскую.

— Разрешаю, докладывайте! — сказал я.

— Десятник сотни надеждовских стрелков, Якуб Шаров, прибыли для поступления в ваше распоряжение, — отрапортовал десятник.

Я посмотрел на Ложкаря.

— Не успел сказать. Сотня прибыла из Надеждово со своим обозом. Куда им еще, как не ко мне. Они послали людей в Венецию, узнать там ли ты, искали и в Триесте, — прояснил ситуацию Ложкарь.

— Десятник! Возьмите весь личный состав, обоз и отправляйтесь юго-восточнее на пять верст. Там мой лагерь. Мои вещи доставить туда. Пароль Ашурбанацирапал сын Нинурты Тикарты, — приказал я, улыбаясь.

— Есть. Разрешите выполнять? — неуверенно сказал десятник, пробуя повторить пароль.

— Шучу я, десятник. Пароль «Надежда» — сказал я растерявшемуся десятнику. — Но память нужно тренировать всегда. А что турку воевать станем? Не запомнишь, что они скажут?

— Я по-турецки учить стал, ваше превосходительство. Даст Бог, так и выучу язык, — гордо отвечал десятник.

А ведь и есть чем гордиться. И кто у меня там турецкий знает? Я бы и сам подучил. Войны с ними на моем веку будут, может и не одна. Пригодиться.

Отправив десятника, я забрал только письма, остальное было не так важно, особенно, вкусные гостинцы. А вот письма…

— Пойду я к себе. Увидишь Платова, скажи, где я остановился, будете свободны, подходите погостить. У меня есть, действительно, отличные вина, — сказал я и нетерпеливо отправился за пределы лагеря главных русских сил, чтобы наедине с собой спокойно почитать письма.

Найдя приятную полянку с ярко-зеленой травой и небольшим теньком, который давали три дерева, вроде как тополя, но низких, я прилег и распечатал первое письмо. Как же здорово, что я все же решил некогда выбрать себе в жены Екатерину Андреевну. Вот за это просто огроменное спасибо послезнанию. Не знал бы я про то, какой деятельной особой эта женщина была в иной реальности, наверное, не был бы столь настойчив и изобретателен в деле покорения ее сердца, или разума ее батюшки.

Катя обстоятельно писала про дела в поместье. Как отсеялись, какие виды на урожай, сколько ждут увеличения скота в этом году. Про последнее жаловалась, что крестьяне бегут с моего еще пока маленького, но конного завода, как, впрочем из молочных ферм то же. Все дело в том, что уже опробованное искусственное осеменение всеми считается невозможно пошлым и аморальным.

Понимаю. Нужно же того же коня довести до эякуляции. Баба у мужика своего стыдится причинное место лишний раз потрогать. А тут, у коня, быка, мула, осла… Не знаю, что тут и предложить, да и как. Я в тысячах километрах от Надеждово. Вот только искусственное осеменение, только начавшееся практиковаться у меня в поместье — это прорыв. Увеличение поголовья скота через два с половиной года вдвое, даже если не закупать более скот, или не тащить его из Италии — это возможно только с искусственным оплодотворением.

А еще это больше возможностей для вывода породы. Можно быстро выводить породу, или добиваться ее стабильности. У меня есть желание заполучить достойного тяжеловоза. Может и по типу английского шайра. Нужно выводить и достойную породу коров, скрещивая местных с теми, что гонятся в мое поместье из Италии. Не справится Авсей с проблемой, заставлю его «сцеживать» быков и жеребцов самому.

Еще писала любимая, что договорилась издать сразу большим тиражом нашего с ней «Графа де Монте-Кристо». Сказала, что дала почитать книгу, приехавшей проверить племянницу, тетушке. Та в восторге и говорит, что книга взорвет общество и сделает нас самой знаменитой семьей в России после императорской. Преувеличивает, конечно, но книга должна стартануть хорошо.

Были отчеты по производству, рассказ о том, как к нам приезжал сосед по поместью князь Алексей Борисович Куракин с супругой, которая, наконец, прибыла из Европы.

Но, что самое главное, она писала, как скучает. Что получила мои письма и плакала всю ночь от… счастья. И чтобы я обязательно писал больше, а то забыл про нее. Мол, увлекся ли я какой профурсеткой из итальянок? И все вот в этом ключе, что вызывало у меня глупую улыбку абсолютно счастливого человека.

Сколько время я потратил вот так, лежа на траве и смакуя каждую строчку из посланий от туда, из моего Рая, я не знал. Может быть, еще больше я провел тут время, до темна, но счастье, оно такое скоротечное…

— Ваше превосходительство! — вырвал меня из плена воспоминаний и мечт требовательный голос. — Насилу вас отыскал. Вам предписание от командующего. Распакуйте при мне и засвидетельствуйте подписью правильность получения.

О, как! Приятно, что такие серьезные меры. Ох, не все еще прогнило в нашем богоспасаемом государстве.

Я распаковал перетянутый веревкой и скрепленный печатью пакет и всмотрелся в него. Вот и поставлена задача, причем уже на послезавтра. Надеюсь, что казаки и егеря мне будут даны те, что были со мной и в битве при Удине. Иначе и время нет на слаживание.

Послезавтра в бой…

Глава 16

Восточнее Мантуи

25 июня 1798 года

Было приятно, когда с радостным настроением, с воодушевлением, воины ехали в расположение моего корпуса. Какая-никакая, а репутация у меня уже складывалась. Так что даже Нурали, потерявший в итоге семь десятков безвозвратными и еще к тому же два десятка ранеными, был весел, правда не долго. Как только узнал, что ему предстоит повторять маневр с переплытием реки По, так и поник. Фобии они такие, при серьезных неудачах, может возникнуть страх повторить то же самое. Река По местами бурная, ну или буйная.

А вечером мне пришлось сходить на пару часов в офицерское собрание. Что такое сделал Захар Петрович Ложкарь с офицерами, чем заплатил за их лояльность ко мне, я могу только догадываться. Кстати, позже нужно будет у него взять досье по каждой персоне, которые чем-то отличились в походе, имею ввиду, не боевые успехи. Кто сколько пил, кто что говорил или делал, кто пользовался услугами женщин низкой социальной ответственности и все прочее — вот мой интерес. Военторг часто рядом с такой вот грязью обретается. Ну а это компромат. Да и вообще, информация — самый мощный актив во все времена. И я, смею надеяться, пользуюсь этим ресурсом удачно, мое послезнание это же то самое и есть.

— Господин Сперанский, генерал-майор! — приветствовал меня Федор Федорович Буксгевден. — А я вот, знаете ли, дежурный сегодня по офицерскому собранию, а то распоясались.

Генерал-лейтенант Буксгевден, к сожалению, или к счастью, так как я плохо знал этого генерала, так и не освоился в должности Петербургского генерал-губернатора. Сильно быстро взошла звезда Палена. Ну а после, не успев попасть в опалу, генерал быстро сориентировался и отправился воевать в Италию [в РИ пять лет прожил в Пруссии, будучи прусским графом].

В углу большой палатки сидел еще один персонаж, который сложно узнаваем для меня, человека из будущего, ну а для меня, человека этой реальности Ермолов был знаком. Сейчас он подполковник, очень молодой, нужно сказать, подполковник. Впрочем, я не так, чтобы сильно годами вышел старше. Алексей Петрович сейчас стройный молодой человек, лишь с такой же, как и я его запомнил в послезнании, лихой прической с поднятой вверх челкой.

Были и другие генералы. Багратион от чего-то грустил. Что я еще посчитал своей заслугой, так то, что в офицерском собрании обретался Николай Николаевич Раевский. Его карьера не прервалась, как это было в иной истории, он все так же командовал драгунским полком. Хорошего офицера получилось сберечь для армии. Возможно, это произошло потому, что и Павел пришел к власти раньше, да и Персидский поход состоялся. Так что опыт Раевского будет непрерывным, может получится явно не худший командир, каковым являлся Раевский во время Отечественной войны 1812 года. Возможно, еще лучший.

— Скукота нынче. Не соизволите, господин счастливчик и баловень судьбы, отправиться к вам в расположение? Прихватим некоторых господ… Ермолова, к примеру. Я вас раззнакомлю. Интереснейший малый. Наш, конный… — это так Платов меня обрабатывал.

Я так понял, что грусть на лицах офицеров и явное тухлое настроение связано с тем, что именно сегодня ввели сухой закон. Присутствие Буксгевдена, наверняка, призвано следить за тем, чтобы бутылки не откупоривались. Для меня-то и хорошо. Завтра с самого утра подготовка к рейду. Но, ведь, и многим присутствующим господам в бой. Странно все это. Послезавтра сражение, а сегодня скукота, что и шампанского не выпить. Богатыри, не мы… Нет, какими бы богатырями нынешнее племя не было, все равно не правильно пить перед сражением. Ну да не я буду об этом нравоучать. Только задумал, хоть как-то наладить коммуникацию и рушить мизерные успехи на этой ниве нравоучительным занудством не стоит.

— Господа, а не желаете ли шуточные стихи почитаю? — обратился я сразу же ко всем присутствующим.

— Извольте, сударь, — безразличным тоном сказал Петр Багратион.

Ну я и изволил. Пусть помнят, кто создал им вечер, даже без того самого шампанского, которое я же и подарил офицерам.

— Послушайте, ребята, что вам расскажет дед. Земля наша богата, порядка в ней лишь нет… — начал я читать стихотворение Алексея Толстого. — Иван явился третий, он говорит: «Шалишь! Уж мы теперь не дети!» послал татарам шиш [А. Толстой История государства Российского от Гостомысла до Тимашева А. К. Толстой. Сочинения: в 2 т. — М.: Художественная литература, 1981.].

Я закончил небезызвестное в иной реальности стихотворение только лишь правлением Ивана III про шальных императриц-притворщиц читать не стал, тут чревато. Все нынешние офицеры — это еще Екатерининские орлы и орлята. Так что не стоит.

А публика смеялась, особенно когда я применял свои недюжинные актерские способности.

— Уморил, ой уморил, Михаил Михайлович, — панибратский тон Платова несколько смущал.

— А не изволите дальше, господин литератор? — Беннигсен собственной персоной. — Или далее боязно? В такой вот форме про Петра Великого, али про матушку-императрицу Екатерину Великую?

— Отнюдь, господин генерал-лейтенант. Вот вы сочините и я продекламирую, — ответил я, так же не забыв ввернуть шпильку.

А говорили, что этот деятель не ходит в офицерское собрание. Мол, не хочет чувствовать на своей спине вопросительные взгляды. Видимо, прознал, что я тут и решил прийти. Может так быть, что мимо Леонтия Леонтьевича не прошло мимо то, что я высказывался против него у Суворова.

— Мне заниматься сочинительством? — генерал рассмеялся.

Вечер точно переставал быть томным. Зря я зашел. Нужно было после боя решать свои проблемы с коммуникацией. Чуть не сорвалось стихотворение Евгения Евтушенко про сущность поэтов в России. Оно было бы в тему слов Беннигсена. Однако, я вовремя вспомнил, что в нем и слово «гражданство» присутствует и про Пушкина немало слов. Рано еще про Пушкина, а про гражданство, так и преступно.

— А я знаете ли, когда планирую операции, могу слегка отвлекаться и сочинить что-нибудь, дабы снова вернуться к планированию, дабы вновь и вновь все просчитать. Нужно же все еще и согласовать, чтобы не погубить людей, — а вот и мой главный выпад.

Пойдет на обострение? Впрочем, другом он не станет ни при каких обстоятельствах, как и не перестанет быть врагом. И уже плевать про обострения и последствия. Только бы не случились обстоятельства, когда иного выхода, как дуэль не останется.

— Весьма особый у вас подход к планированию. Впрочем, человеку, столь далекому от военного дела, многое позволительно, — усмехнулся Беннигсен, о посмотрел вокруг, как будто в поисках поддержки.

Офицеры были сдержаны, но внимательны. Представление удается на славу, будет что после обсудить, словно офицеры оказались в петербургском салоне. Жаль, что в этом спектакле я отыгрываю одну из важных ролей.

— Я не спорю, так планировать свои операции, как это выходит у вас, у меня не выйдет. Но смею утверждать, что я человек, который пришел помочь своему Отечеству и могу сказать, что те города, что были при моем командовании захвачены, то мое участие в битве при Удине, — это стало частью общей победы. Ну а время нынче такое, когда адвокаты, например такие, как генерал Жубер, громят австрийцев. Наши, русские офицеры не позволяют бывшим капралам побеждать себя. Так что Слава РУССКОМУ оружию и офицеру! — последнее я громко произнес, с таким намеком на слове «русскому», что части офицеров могло оказаться и не по себе.

Далеко не все тут были этнически русскими.

Но, что главное, так не по себе должно оказаться Беннигсену. Намек на свою операцию с калмыками он получил и крыть было нечем. Ну и еще один нарратив я озвучил. Если ранее, совершая попытку угодить Леонтию Леонтьевичу, я говорил о том, что только под его чутким руководством и все такое, то сейчас я оттер генерала от моих успехов.

Беннигсен улыбнулся. Он тонко чувствовал момент и понял, что я за словом в карман не полезу, потому на каждый его выпад найду свою шпильку.

— А не правда ли, господа? Отличный тост! — сказал мой оппонент, будто бы до этого у нас ним была дружеская беседа и она закончилась.

— Только чуть, господа, по бутылочке шампанского и все. Скоро бой, завтра много работы, его высокопревосходительство Александр Васильевич Суворов серчать будет, — смилостивился Федор Федорович Буксгевден, позволяя выпить.

Моментально все отвлеклись. Уже никому нет дела до того, чтобы помнить, что только что была моя с Беннигсеном пикировка. Ну, и ладно. А вообще ситуация с моим оппонентом мне в минус. Теперь нужно крепко думать, как именно наказывать Беннигсена. Могут опрометчивый поступок связать и со мной. Ну это дело будущего, а пока…

Я выпил шампанского. Признаться, пробовал я напитки с таким названием и куда лучше. Нужно будет подумать над тем, чтобы опередить Воронцова и всяких там Голицыных и начать самому зарабатывать на крымских винах, пока это не стало мейнстримом.

Под шумок, по-английски, не прощаясь, я отбыл к себе. Как и раньше, предпочитал стоять лагерем чуть в стороне, чтобы и стрельбище организовать, ну и не заканчивать тренировки. Такие вот офицерские собрания — это хорошо, но, когда не на войне. Ну не мне их судить, эту военную кость. Кстати, а в Англии утверждают, что уйти не попрощавшись — это французская манера.

Следующий день начался с подготовки воздушного шара. Наконец-таки, инженеры с моего завода, которые занимались и ракетами и проверяли технические характеристики новых пуль для нарезного оружия, воспряли и стали готовить воздушный шар. Они оба, и Степан Красиков и Иван Будилов, долго упражнялись в управлении этим чудом, так что обещали, что через два часа шар будет полностью готов.

Я не собирался самостоятельно летать, для этого был один стрелок из моей когорты бывших некогда сирот. Парень глазастый, а с подзорной трубой, так и очень. Тут же не так важно видеть, важно Увидеть, распознать заприметить то, на что другие не обратят внимание. Но его преимущество не только в этом, а в том, что еще рисует хорошо, в картах разбирается. Не без моей помощи, да и с привлечением одного старого офицера квартирмейстерства [штаба], который за немалые деньги обучал современным спецификам составления карт, парня выучили. Кстати, свою руку в обучении Егора Найденова, как сейчас звали казака, приложил и мой знакомый майор, который почти сосед и каждый год заезжает в Надеждово, обязательно со всем семейством. Нужно все же Ложкаря женить на его дочери.

Считаю своей задачей воспитывать, обучать специалистов, а не работать по принципу: хочешь сделать хорошо, сделай сам. Если в организации руководитель работает за других, или исправляет ошибки за уже выученными и опытными специалистами, то тут что-то не ладное, не правильное.

Взлет воздушного шара вызвал фурор. Это после рассказал мне Егор, что махали и с русских позиций, и, что улыбнуло, с французских. Правда оттуда еще и постреливали. Но высота, на которой работал шар была куда как больше, чем возможности даже французского нарезного оружия. Это с нашей пулей, которую я гордо украл у Минье, еще можно было пробовать, но на таком расстоянии начинается такое рассеивание, что попасть можно только на излете и случайно. Так что летать можно без проблем.

Хотя проблемы-то и были. Управлять таким агрегатом можно условно. Да, подбавить-убавить горелку, ловить воздушные потоки, которые на высоте могут быть разными — вот основные способы изменить направление полета. Можно еще и пробовать «играть» с горелкой, направляя огонь в разные стороны, чем чуть-чуть, но смещать шар. Так что, думаю, парапланом и то может быть легче управлять, меньше вводных приходится учитывать.

Но могло случиться и так, что воздушный шар потеряет управление, или поймает такой сильный поток ветра, что его отнесет далеко в сторону. Вот тут пиши «пропало». Отряд кавалерии может гнать вслед и когда-нибудь, но шару придется приземляться, а его пассажирам отхватывать от врага люлей.

Уже с закатом приземлился и шар. Сведения, добытые Егором оказывались весьма интересными, но они подтверждали почти полностью все то, что уже было добыто разведкой. Зря слетали? Отнюдь. У меня появилась очень даже интересная идея. Завиральная, дерзкая, но такая притягательная, аж жуть берет. Был один путь, одна дорога полностью свободна и даже скрыта оврагами и холмами.

— Господин майор, все ли понятно? — спросил я Мишу Контакова.

— Предельно, ваше превосходительство! — отчеканил майор.

— Теперь не по уставному. Миша, ты разделяешь мою авантюру, не считаешь ее таковой? — спросил я, сменив тон на дружеский.

— Как ты сказал? Умирать, так с музыкой! Если удастся, мы герои, нет… Что с мертвых взять! Абы в плену не оказаться. Вот тогда бесчестие и позор. Но дозволит ли Суворов? — ухмыляясь какой-то зловеще фатальной улыбкой отвечал бывший гвардеец.

Рядом стоял войсковой старшина Фрол Филиппович Чернушкин и вот этот казак был более чем задумчив, не разделял воодушевление ни мое, ни Контакова. Фрол лихой казак, что уже продемонстрировал на поле боя. Но тут дело очень серьезное.

— Командующий не дозволит, — сказал Чернушкин, когда десяток всадников, под командованием майора Контакова, уже удалялся.

— Посмотрим, — отвечал я.

Через три часа, уже ближе к полуночи вернулся Контаков. Он привез записку, которую я обязательно сохраню для потомков.

«Сперанский, ты дурак, но дураков любит Фортуна. Не забудь написать завещание. ДА. А погубишь людей, не возвращайся», — вот что написал Суворов.

— Готовим выход с рассветом, — скомандовал я.

*……………*………….*

Дорога Мантуя-Милан

27 июня 1798 года

В рассветом, калмыки повторили тот же самый маневр, что и ранее, когда они были вынуждены покинуть западный берег реки По, будучи не поддержанными пехотными соединениями, или артиллерией.

Но была существенная разница между двумя попытками, так как в этот раз следом за степными воинами, которые прокинули веревки через реку, форсировать водную преграду стали и стрелки. Теперь, с опорой на штуцерников, калмыки могли работать в привычной своей манере. Они атаковали и дважды выводили роты французов на стрелков, разматывая противника.

А когда неприятель стал концентрировать более серьезные силы, переправу начал авангард Петра Ивановича Багратиона. Начиналось принципиальное сражение при Мантуи. Принципиально для меня, переправа случилась именно в том месте, где ранее провалил операцию Беннегсен. Пусть теперь пикируется о своей значимости и величайшем полководческом гении с кем-нибудь другим.

Петр Иванович Багратион своей дивизией прикрывал и выход моего небольшого сводного корпуса на прямую дорогу Мантуя-Милан. Была произведена атака на французские силы, под шумок которой мои силы спешно выходили на дорогу на Милан.

Мы гнали. Скорость передвижения была запредельной для этого время. Все были лошадными, или же передвигались в фунгонах. Задача была за полтора дня, лишь с двумя четырехчасовыми отдыхами, добраться до Милана. Сто тридцать километров. Большое расстояние, но вполне преодолимое.

Именно это, выступление на Милан, и было авантюрой. Такой, о которой напишут во всех учебниках истории. И от нас зависит, что именно будет написано: либо эти придурки потеряли берега и посчитали себя самыми умными дерзкими, за что поплатились, либо эти смельчаки сотворили такое, на что способны только герои.

На поверхности все так — безумство. На самом же деле, соваться в Милан — это не такая уж и авантюра. Это мое решение, принятое на основе разведывательных данных, математических расчетов и оценки своих сил, которые уже были опробованы в боях и специальных операциях.

Дело в том, что французы вообще не озаботились тем, чтобы в этом городе, на секундочку в котором проживало более полутора миллиона человек, был внушительный гарнизон. По сути, большому войску идти на Милан было бы сложно, можно сказать невозможно без решения вопроса с Мантуей. Всегда оставался риск удара во фланг, а так же отрезание коммуникаций. Но у меня был принцип, озвученный некогда Александром Македонским: «Все свое ношу с собой». Так что коммуникации мне не отрежут.

Аннета присылала расклады по городам и можно было сказать, что и Милан и Турин можно было брать. И выбор был сделан в польщу Милана только потому, что он ближе, почти вдвое, чем Турин. Мне же нужно было не просто пойти взять город и все, оставаться в там и ждать врага. Мне нужно было посеять панику в стане врага, показать, что Суворов уже тут, но и рассчитывать, что помощь придет. А еще от Милана, через Инсбрук можно прорываться в Баварию, в случае чего негативного. А с Турина идти на Сент-Готар? Нет, увольте.

Две тысячи французских войск были в самом Милане, еще там были семь тысяч республиканских войск, которых считали ненадежными сами республиканцы. Более того, среди этих вооруженных людей даже имелись тенденции скинуть с себя ярмо французов. Об этом говорил мне мой торговый партнер Лучано, а ему я склонен верить. Да и пример Венеции, где республиканцы моментально переобувались, прямо в воздухе, как только я входил в город со своим корпусом, не даст ошибиться.

Дивизионный генерал Александр Бертье шел ва-банк, собирая все боеспособные соединения. Войска Шерера были раздуты так, что теперь Франции, которая еще не пришла в себя после прихода Наполеона, нет возможности быстро реагировать и восполнять потери горе-командующего, ныне плененного и отправленного в Петербург. Вот и оголялись итальянские города, оттуда забиралось большинство гарнизонов, чтобы сейчас французы смогли собрать равноценное русской армии количество войск.

Так что зайти в Милан, закрыться там, организовать оборону — это очень даже вариант. Тут Бертье нужно либо отправлять большие силы для того, чтобы выгнать меня из города, если, конечно, я его займу, либо же оставить все как есть и постараться разбить Суворова, после чего и мое пребывание в Милане будет крайне сложным. А, на секундочку, именно этот город, столица Цезальпийской республики, является главным хабом снабжения. Меньшее, что я могу сделать, так сжечь все склады республиканцев. Но я хотел их все захватить и отдать на реализацию Военторгу.

Мы летели, отражая скромные атаки французов. В погоню, только к вечеру дня начала операции, за нами устремились польские уланы. Паны были не рады встрече. Никто не предполагал, что у нас, оказывается есть еще и артиллерия, да и штуцерники так лихо заряжают свои винтовки, да стреляют так далеко, что шансов у всего-то трех полков улан не было.

Пришлось немного изменить тактику стрелков. Дело в том, что винтовки били на пятьсот метров, это да, но били уже не прицельно. Поэтому мы на такие расстояния стали использовать залпированную стрельбу. Но уже при приближении противника на триста метров начиналась индивидуальная работа стрелков, а на двести метров до противника уже разряжались фургонные карронады. Их у меня теперь двадцать одна, это с теми, что прибыли в последнем обозе из Надеждово.

*…………..*…………..*

Мантуя

(Интерлюдия)

— Давай, братцы, выводи их на меня, загоняй в ловушку! — кричал командующий русскими войсками Александр Васильевич Суворов.

Уже четыре часа шло ожесточённое сражение. Русские наступали, французы более чем стойко отражали атаки. Грамотно маневрируя вдоль реки По, Моро пока удавалось создавать численное преимущество на участках атак русских. Только численным превосходством получалось отбивать волны суворовских чудо-богатырей и даже переходить в контрнаступление. Правда в таких маневрах были свои минусы — французская армия быстрее изматывалась.

Судьба это, или же попытка мироздания хоть как-то скорректировать историю? Если так, то эта попытка ленивая, знаковая, показательная, но мало решающая. В той, иной реальности, практически первой пулей, пущенной в начале сражения при Нови, был убит Бартоломи Жубер. В этой истории тоже самое произошло с дивизионным генералом Бертье. В обоих реальностях именно Жан Виктор Моро был заместителем, именно ему приходилось брать командование в свои руки.

— Загоняй их братцы! — продолжал кричать Суворов. — Заманивай! [в реальности подобное случилось в битве при Треббии].

Русские егеря побежали, они, так стойко бившиеся уже сколько время, побежали, не выдержали натиска французов. И русский фельдмаршал, рванул на своем коне прямо со смотровой площадки, направился к реке, потребовал и его переправили. И вот прибежали егеря и с ними потрепанные два линейных пехотных полка а тут…

— А ну, братцы! А, ну стой! Обороняй отца родимого! — стали раздаваться крики.

Солдаты узнали своего любимого командующего. Паника за собственные жизни сменялась страхом, что из-за их трусости погибнет великий русский полководец, так любящий их, простых солдат. И воины разворачивались, они, уставшие, изнуренные, шли в новую атаку, умирали, но выигрывали время. И Александр Васильевич не стал прятаться за спинами чудо-богатырей, он гарцевал на своем коне, показывал себя, как знамя, на которое равнялись русские солдаты.

— Ура! Алла! — закричали с правого фланга.

— Ну вот, поспели, братцы, — вымученно сказал Суворов и посмотрел за свою спину, на другой берег реки По.

Французам оставалось всего-ничего, чтобы опрокинуть русских в реку, полностью уничтожая плацдарм суворовских войск на другом берегу По. И сейчас, обернувшись фельдмаршал увидел великого князя, он почувствовал, как в этот момент молодой человек, до того успевший поссориться с Суворовым, с восхищением смотрит на старика. Самого великого на сегодняшний день старика в Российской империи.

Великий князь Константин, прибывший в расположение русских войск, решил, что он великий стратег и тактик, что может пить вино во славу русского оружия, а после приходить на Военный Совет и создавать в шатре такое амбре, что можно подумать, что сам Суворов пил уже неделю не просыхая. Вот Александр Васильевич и выгнал мальца, бывшего способным погубить все русское воинство своими подростковыми фантазиями.

Суворов посмотрел на поле боя, где складывалась уже совсем иная картина. Казаки Матвея Ивановича Платова поспели. Они форсировали реку По сильно севернее, после смели казачьей лавой французские заслоны и устремились к Мантуе.

— Дале без меня братцы. И передайте всем, кабы стойкими были, а то и старик Суворов в штыковую пойдет, стыдно будет за спиной старого прятаться, — вымученной улыбкой усмехался фельдмаршал.

Такой вот эксцентричный поступок дался ему не легко. Не смотря на лекарства доктора Зиневича, с самого утра болел кишечник. А сейчас разболелась и голова. Но Суворов все стерпит, не подаст вида.

— Ваше Высокопревосходительство… — Багратион, раненый в руку, как только миновала угроза обрушения его авангарда, поспешил к Суворову.

Грозный грузинский воитель был переполнен чувствами. Впервые такой вот апломб. До того всегда впереди, всегда победы. Выстрел, сближение, штык, штуцер поддержит натиск. А сегодня и французы показали, что рано русским расслабляться и считать, что их кунг-фу самое правильное.

— Не тушуйся, Петр Иванович. Это тебе, чай, не Шерер. Тут нам поработать придется, — сказал Суворов, приободряя Багратиона.

В этом был весь фельдмаршал. Может внутренне он был готов обрушиться на командира своего авангарда, который позволил французам создать численное преимущество, но не стал этого делать. Отеческое слово, по мнению Суворова, сейчас более правильное, чем решение о наказании.

Между тем, на южном, русском левом фланге, сейчас происходила похожая ситуация. Корпус Александра Михайловича Римского-Корсакова, успешно формировав все речные преграды, начал наступление в направлении противоположного французского правого фланга. Удар был рассчитан на то, чтобы смести французов, продвинуться вперед, а после ударить линейной пехотой в бок французского центра, стараясь лишь не попасть под огонь крепостной артиллерии, так как получится быть у самых укреплений города Мантуи.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. К тем обстоятельствам, как реализовывался план эта поговорка подходит более, чем справедливо. Пересеченная местность, где не были даже учтены некоторые заводи и ручьи, а так же холмы и пролески, затрудняла перемещение огромной массы войск. Медлительность русского корпуса позволила Жану Виктору Моро, используя свои подвижные резервы, сконцентрировать на участке внушительные, не уступающие русским, силы. Кроме того, французскому дивизионному генералу получилось собрать и немалое количество артиллерии. Поэтому, когда началась битва за южные фланги, у Римского-Корсакова уже не было никакого преимущества и пошла коса на камень.

Глава 17

Милан

27 июня 1798 года

Передовой отряд стрелков, облаченных в мундиры французских республиканцев, без каких-либо препятствий входил в Милан. Это был просто огромный город. Сравнительно по численности, так, на первое впечатление, не меньше, чем Москва. Именно так, почему-то ассоциации были не с Петербургом, а с Первопрестольной. Возможно, потому, что тут прямо пахло деньгами, и чуть меньше лоском и аристократизмом.

Нельзя сказать, что вообще никакой преграды перед городом не было. Стояла рота французских оккупантов на центральной дороге вначале массовых городских построек. Скорее всего, такие вот безмятежные солдатики были и на других дорогах. Даже приблизительно понимая громадность города, можно предположить, что и без того малый французский гарнизон размазан по разным местам.

Как захватывать большой город сравнительно небольшими силами? На этот вопрос в будущем отвечали большевики. Они предполагали взять под контроль все виды связи, коммуникации, передвижения и административные здания. Вокзал, телефон, телеграф и все такое. Примерно так же думал и я, с учетом специфики исторической реальности, конечно.

Так, в мою задачу, а так же в задачу Карпа Мелентьевича, Миши Контакова, входило войти в город. Мы это сделали вместе. Я, в форме майора революционной армии Франции спокойно проходил заставы, которых оказалось две: на въезде и на входе в административные районы Милана. Приходилось только при общении с французскими офицерами чуть добавлять в свою речь германизмов. Ну не обладал я исключительным французским языком, а в нынешней республиканской армии немало есть носителей немецкого языка, ну или носителей чуть ли не всех языков Европы, даже польского.

Силами, чуть большими, чем два французских батальона, мы спокойно, чуть ли не с песней, подошли к зданиям и сооружениям, где располагаются органы управления всей Цизальпинской Республики. Перво-наперво спокойно, но жестко, арестовали французского военного представителя, ну и его штаб, заодно. Бригадный генерал Мишель Левуаль Решаль, оказался таковым, что уже не может больше ничего «решаль». Контаков и Карп отправились дальше творить дела, а я решил основаться на месте французского штаба.

— Вы арестованы, сударь, прошу сложить шпагу и отдать приказ гарнизону сложить оружие. В противном случае, мне придется залить улицы Милана французской, возможно, итальянской кровью так же, — сказал я Решалю.

— Республика не сдается! Монархист проклятый! — отвечал мне Решаль.

Вот же, что удивительно, я впервые встретил истового фанатика Республики. До того почти что все французы мне казались более рациональными, критическими в мышлении, даже с уклоном в монархию. Именно так, в них сочеталось желание свободы, но одновременно потребность в сильной власти. Наелись уже многие революционным хаосом. Приход Наполеона к власти очень аккуратно ложился в доминирующие парадигмы. А этот республиканец, ярый.

— Вы меня оскорбили! — делано, может только излишне артистично, возмутился я.

На самом деле, никакой обиды не было. Да я и готов был достать свой револьвер, один из двух, что со мной, да выстрелить в голову этому республиканцу. Но хотелось немного иного. Я постоянно практикуюсь во владении клинками. Наиболее пока приемлемой для себя считаю саблю-бухарку, легкую, в меру кривую, достаточно длинную. Но шпага… она пока еще широко используется всеми армиями, пусть и начинает уступать в популярности различным кавалерийским клинкам.

Что такое обучение фехтованию? Без реального боя, ничто. Одно дело, когда ты знаешь финты, стойки, развил реакцию, быструю соображалку, как и что делать, в какой последовательности. Но, если твоей жизни ничего не угрожает, ты в защитном облачении, все ничтожно. Важно, как фехтовальщик поведет себя в бою, во время смертельного поединка. Так что…

— К бою, — сказал я с пафосом и на французском.

Мой противник неуверенно стал напротив. В это время уже работали мои стрелки, они зачищали здание, которое условно можно было назвать военной комендатурой, если бы таковая тут была. Скорее, все же штаб гарнизона. Уже работали мои люди и по соседним зданиям, где располагался Совет Старейшин Цизальпинской Республики, часть стрелков отправилась в иное место, где заседали директора Цизальпинской Директории. Все административные здания брались под полный контроль, а люди, которые благоразумно не оказывали сопротивление, сгонялись в уже так же захваченную городскую тюрьму. Те, кто решил геройствовать, умирали.

Первым удар нанес мой противник. Он сделал выпад и сверху, подворачивая кистью, попробовал меня достать. Я легко парировал этот удар. Много, очень много времени я уделял на тренировках именно первому удару. Как утверждали мои сменяющиеся учителя, именно первый финт, выпад — он наиболее опасный, но он же и более всего информативный.

Я сделал шаг назад и ухмыльнулся.

— Мсье, нет чести в том, чтобы убить противника, скверно обращающегося со шпагой. Сдавайтесь и покоритесь. И тогда я обещаю, что не стану кормить вас помоями, не стану пытать, отрезая мужские гордости, мы будем мирно разговаривать и вкушать местные вина. Сюда же привозят вина с юга, или из Франции? — попытался я урезонить Решаля.

Он стал неинтересным. Мастерство владения клинком безобразно. Наверное, я нарвался как раз на того адвоката, или поэта, который, с началом революции, решил стать военным. Хотя, в своем глазу бревна не вижу? Сам-то кто? Уж явно не военный, по крайней мере, относительно реципиента, в чье тело попал. Более того, сын священника. А на тебе, уже в Милане, захватываю большой город.

Мой ложный выпад, француз прикрывается, делая шаг вправо, показываю, что буду бить в голову, он вполне грамотно ее защищает. Но это голова, а правую ногу мой противник не успевает убрать и я кончиком идеально заточенной шпаги, подрезаю бригадному генералу икроножную мышцу. От пореза, к слову глубокого, француз раскрывается и я быстро наношу еще порезы на его правой руке, скорее на предплечье, и на груди…

«Что за ребячество?» — подумал я, как только сделал глупость.

Я начертал порезами букву «Z». Если английский посол Уитворт узнает… Нельзя такие вот наводки оставлять, но и убивать Решаля пока нельзя.

— Мне продолжить? — грозно спрашивал я.

— Ваш бродь, тут это… — опять не по уставу обращался Северин Цалко.

Он ворвался в комнату, без стука, прервал наше общение с французом.

— Если твои новости будут незначительными, то за непочтение, лично шпицрутеном отхожу. Найду его к кого-нибудь, и отхожу, — делал я вид, что разгневан.

— А вы, ваше превосходительство, поспрашайте, как француз хочет, чтобы его Франческу разложили? С извращениями, али так, по скорому, — сказал, улыбаясь Северин.

Полезная информация. Нашли женщину. И Решаль поплыл. Ох, как же мы мужчины слабеем из-за женщин! Хотя о чем это я, с ними часто мы становимся сильнее, а вот слабеем, когда… Что-то мерзопакостные образы приходят на ум, лучше без всей это радужной темы. Тут, в Европе такого не поймут, могут и сжечь, если что. Еще действуют строгие законы о мужеложстве.

С помощью французского генерала дела пошли еще более споро. Мы просто отдавали приказы некоторым ротам, назначали время, место. Республиканцы приходили, их разоружали, иногда совершали с десяток-второй арбалетных выстрелов. И мордой в пол, чаще в землю. Так что большую часть французов удалось нейтрализовать.

Нет, были моменты, когда пришлось напрячься. На улицах Милана даже разгорелись бои, когда один французский капитан повел целый батальон выяснять отношения с коллегой, по какому праву он вообще занял тюрьму и кого это туда десятками свозят. Коллегой оказался Кантаков. Пришлось пострелять, даже задействовать артиллерию. В здании тюрьмы, более похожей на крепость, были небольшие французские полевые пушки.

Уже после полетели сигнальные ракеты. Как только начались серьезные бои в городе, мы известили нашу кавалерию, что пора и им вступать в дело. Тысяча четыреста калмыков, четыреста семьдесят персов, четыре казачьих полка, егерский полк, двадцать одна карронада — вот те силы, которые врывались в Милан. Сопротивление было очаговое и вообще, было сперва и не понять, где свои, где чужие. Нужно решать: пора ли снимать республиканские мундиры и начинать славить русского императора, или пока рано.

— Мне нужно разговаривать с тем, кто сюда пришел. Мне нужно понимать, с кем имеет дело мой город! — кричали во дворе здания французского штаба, которое было мной выбрано, как собственный, мой, штаб.

— Пропустить! — скомандовал я, отвлекаясь от карты.

На полу лежала большая карта города Милана, самая большая из тех, что нашлись у французских оккупантов. И вот на этой карте я, вместе с войсковым старшиной Фролом Филипповичем Чернушкиным делали пометки. Тут были обозначены наши баррикады, склады и их охрана, уже наша охрана, концентрация республиканских вояк из местных, которые только и делают, что собираются в каком-нибудь месте, туда устремляются наши фургоны в сопровождении казаков и разгоняют воинственное, на самом деле, не очень, собрание.

— Кто вы? — спросил я, когда в кабинет ворвался темпераментный мужик. — И голос не советую повышать.

— Прошу простить меня, я Джулиано Парини, представляю Директорию, — представился миланец.

— А почему сами директора прячутся? — спросил я. — Вы же не из их числа.

Арестовать всех директоров было одной из задач, пока еще не до конца решенной. Двое деятелей уже арестовали, но многие политические лидеры Милана прячутся. Город большой сразу найти всех просто невозможно.

— Кому угодно погибать? Ваши ла козак, или ла колмык… Они для нас страшны и непредсказуемы. А еще на улицах стреляют и убивают, — отвечал Парини.

— Любое сопротивление, даже камень в в спину, плевок в сторону — смерть. Будьте благоразумны и никто не пострадает, — отвечал я.

Устраивать геноцид никто не собирался, да и в городе, где число жителей чуть ли не под два миллиона человек, физически сложно даже просто вырезать жителей. Но тут важно было следовать правилу, когда любая форма неповиновения — сразу же наказание. С другой же стороны любая лояльность — моментальные плюшки, где главное — жизнь и даже сохранность имущества.

— Чего вы хотите? Вы временщики? Или пришли сюда надолго? — задал очень правильные вопросы Джулиано Парини.

— Все и всегда временщики, вопрос только периода времени. И не стоит никогда говорить «никогда», — извлек я из памяти в будущем заезженную фразу. — Важно то, что сегодня. Мой государь выступает за реставрации Пьемонтской и Савойской династий. А я выступаю за то, что мне нужно три миллиона скудо, или иной равноценной валюты, я даже выпущу всех заключенных, чтобы они уехали из города, пусть и временно. После даже возвращение людей можно обсудить.

— Про деньги я понимаю, это обсудим. Знаете ли мы определили, кто именно ворвался в наш город. Судьбы Триеста и Венеции знаем. Сумма чрезмерна, но это после торговаться станем, — Парини был явно озабочен. — Правильно ли я понял, что Россия собирается возродить Миланское герцогство и вернуть власть Габсбургов?

— Изберите сами из своих аристократов герцога, объединитесь с Пьемонтом. Действуйте, пока тут нет австрийских войск, — сказал я. — И, да, Россия за восстановление старых порядков.

— Тогда какого дьявола вы вообще тут? Собираетесь уйти? Так нам, может быть не столь хуже быть с французами, чем с австрийцами. Россия заберет к себе? — начал орать мой гость.

— Тыщь! — прогремел выстрел, а с потолка посыпалась штукатурка.

— Еще раз повысите голос и следующая пуля будет в колено, дальше в голову. Я предельно ясно изъясняюсь? — жестко говорил я. — Историю с Брестом знаете? Город сгорел почти дотла. У меня есть ракеты, они еще более мощные, чем те, что использовал Горацио Нельсон. А еще я в центре города, мои люди на окраине его. Я сожгу Милан и сделаю это нечаянно. Не стоит со мной играть. Политика будет потом, сейчас или спасайте город и людей, или уходите!

Джулиано Парини, как я понял, типичный представитель бизнеса, задумался. Почему политики в этих странах на территории будущей Италии такие трусливые, а бизнес столь гибкий и бесстрашный? Вот он, бизнесмен, пришел и я уверен, что в случае наших договоренностей, в Милане наступит тишь да благодать. Он не побоялся даже пробовать дерзить, правда осекся, когда проверил наличие красных линий, что нельзя переступать.

— Стреляли? Все ли в порядке? — в комнату влетел старшина Чернушкин,

— Все в порядке, господин Парини уже уходит, — сказал я на русском языке и продублировал на французском.

Гость ушел. Уверен, что он примет правильное решение. Ну а для того, чтобы это ускорить, я прикажу устроить стрельбы из центра города, или почти центра, за пределы города. Пусть все увидят, что у нас есть такое вот оружие, ракеты, которое сейчас считается чем-то фантастическим только благодаря тому, что во французском городе, скорее всего, ветром разнесло пожар.

— Ваше превосходительство, я не верил. Только казачий дух не позволил воспротивиться вам, — решил пооткровенничать Фрол Филиппович Чернушкин. — Наказной воевода Платов говорил о том, чтобы признать вас казачьим, своим. Я был против, нынче… Когда на Казачьем Круге спросят, у вас не будет более последовательного соратника. Взять Милан? Это невиданная слава! И я уже верю, что и удержим. Суворов разобьет Бертье, у республиканцев просто уже не будет тут достаточно сил для сражения.

— Мы сделали то, чего не ждет противник, но вы же вместе со мной рассчитывали, может и не верили, но цифры говорили о том, что все возможно. Но работы еще много, — отвечал я.

Четыре отдельных отряда из казаков с усилением из моих стрелков отправлялись на свободную охоту. Полторы сотни бойцов, в каждом из летучих отрядов, они должны были не только осуществлять разведку, но и громить все отряды неприятеля, которые только могли быть рядом с городом.

В самом же городе к ночи уже стало спокойно. Относительно, конечно. Но, что главное, Милан был без французов и их руководства, и нам не пришлось устраивать массовые побоища на улицах города.

*……………*…………..*

Мантуя

— Сильный малый этот Моро, заставил поволноваться, — говорил Суворов, разглядывая в подзорную трубу крепость Мантуи.

Сражение было более чем напряженное и принесло русским почти восемь тысяч потерь, частью, как надеялся назначенный главным армейским медиком, Зиневич, солдат удастся поставить на ноги, но было много безвозвратных.

Жану Виктору Моро достаточно долго получалось упреждать и отражать удары русских войск. Дивизионный генерал собрал подвижный резерв и закрывал им все дыры в обороне. Несколько раз французам удавалось переходить в контратаки и даже захватывать русские орудия.

Суворов понял задумку своего оппонента. Понял, оценил, признал годной, и, пусть не сразу, но многоопытный фельдмаршал нашел, как отвечать небесталанному Моро. Александр Васильевич стал бить то крайне слева, то крайне справа. Так изматывался резерв, который у французов был не безграничным. Войска Моро бегали от одного конца обороны в другой и даже смена резерва, когда дивизионный генерал снял с центра войска в резерв, а в центр поставил измотанные части, не решило проблемы усталости.

Скоро, когда последовал очередной удар на русском левом фланге, на самом его окончании, где уже начиналась гористая местность, Суворов, используя хранимые до того русские резервы, после мощнейшей артподготовки, ударил по французскому центру.

Французы бились, отчаянно, но и русские были злы и беспощадны, причем и к себе, но особенно к противнику. А еще свою роль сыграла неплохая организованность медицинской службы. Ранее как? Приведут два солдата своего товарища, раненого в лазарет, те, кто привел присядут рядом с полевым лечебным заведением, отдыхали, да ждали, что там с товарищем, или с офицером. Теперь же солдат сразу отправляли на поле боя, перехватывали у них раненых, а у Зиневича были свои люди, частью из солдат, или из обозников, которые и переносили ранбольных. Так что большой убыли личного состава из сражения не случилось.

В итоге, Моро ничего не оставалось, чтобы с остатками своего войска, оставляя незащищенными центр, укрыться за стенами Мантуи. Пятнадцать тысяч французов спрятались в городе. Начиналась осада.

— Ваше высокопревосходительство! — когда Суворов уже собирался хоть пару часов поспать, даже придремал, начал кричать его слуга Прошка, несменный, почти что адъютант.

— Что еще? Багратион не вышел на Милан? Или еще что? — бурчал Суворов.

— Тут девицу казаки взяли на дороге из Турина. Она требует встречи с генерал-майором Сперанским, — недоуменно сказал Прошка.

— А ты, проходимец, что слышал из моего разговора с Мишей Сперанским? Признавайся, про девицу слышал? — Суворова осенила догадка.

— Не гневайся, батюшка, но у нее письмо от Сперанского. Там и написано, что али к нему прибыть, в случае чего, прямо к тебе, — смущенно сказал Прошка.

На самом деле, слуга слышал многое, но и понимал, что даже фельдмаршалу в том признаваться нельзя. Никому нельзя признаваться, иначе можно получить ворох неприятностей.

Через час Суворов уже думал, что ему делать с такой вот… Аннетой.

— Ежели вы, мадмуазель обратитесь к генералу Моро, то он может сдать Мантую? — отойдя от шокирующего заявления, спросил Суворов.

— Он не сдаст город, он подчиниться приказу, ваше сиятельство. Я спешила к Виктору оттого, что… — Аннета отвернулась, извлекла из своего шикарного декольте бумагу и передала ее фельдмаршалу.

Суворов вчитался. Он, конечно, искушенный человек, повидал многое, многих. Участвовал, пусть и всегда косвенно, в интригах. Может быть именно этот опыт и помог сориентироваться фельдмаршалу. На самом деле, Александр Васильевич не хотел заполучить Мантую вот таким способом, через вульгарную девицу. Но можно же продолжить добывать свою славу и дальше, переступив Мантую. Впереди Рим, Неаполь, Турин и Генуя. Милан вроде бы как взял лихой Сперанский, не взял бы, был бы преступным дураком, а так, лихой. Дальше серьезных войск у Франции не должно быть. Если еще Моро сдастся, то…

— Я правильно понял, что это приказ на арест Жана Виктора Моро? — решил все же уточнить Суворов.

— Не совсем, ваше сиятельство, Виктора следовало доставить в Париж. Бонапарт его отправит куда подальше. А вы выпустите Виктора. Так достойный генерал уйдет, не будет кому далее защищаться, — сказала Аннета Милле.

Суворов думал. Вот только что он вовсе решил, что Моро сдаст Мантую, но, нет, его просят лишь разрешить дивизионному генералу удалиться. В приказе недвусмысленно было сказано про то, что дивизионный генерал, будь в каком положении, обязан сдать все дела ближайшему в чине офицеру и направиться в Париж для нового назначения. Фельдмаршал было решил, что Моро за лучшее будет сдастся.

— Как думаете, и куда его? — не удержался от вопроса Суворов.

— В Америку, скорее всего, — отвечала Аннета, которой пришлось ублажить курьера из Парижа, чтобы тот сказал больше, чем было положено.

— Что ж… Я выпущу генерала, вы с ним отправитесь? — принял решение русский фельдмаршал.

— Да, ваше сиятельство. И вот, — женщина положила на стол Суворова кипу бумаг. — Только дайте мне слово, что господин Сперанский будет ознакомлен со всеми документами.

Глава 18

Глава 18

Париж

15 сентября 1798 года

Шарль Морис де Талейран-Перигор занимался вторым своим любимым делом. Он вкушал новые изысканные блюда. Мари Антуан Карем, этот сын портового грузчика, еще молодой, как для опытного ремесленника, но все равно таковым являющийся, превзошел сам себя. Карем, двадцати однолетний шеф-повар всего министерства иностранных дел Франции, а, по сути, уже личный повар Толейрана, умел угодить всем и каждому. Его блюда, особенно кондитерские изделия уже завоевали славу по всему Парижу.

Считавший себя истинным ценителем кулинарии, министр иностранных дел Толейран, так же понимал и другое. Еда — ценнейший ресурс в дипломатии. Стоит только чуточку создать настроение своему политическому оппоненту, сделать его через поедание еды, чуточку, но счастливее, так и переговоры пойдут совсем по-другому. Тут только нужно прочувствовать момент и уметь им воспользоваться. Шарль Морис умел и почувствовать и знал, как использовать такие вот бонусы к переговорам.

— Позовите Карема! — повелел Толейран, когда все до крошки доел и с довольной улыбкой облокотился на стул.

Весь обед был съеден быстро и даже несколько с нарушением этикета. Сегодня Шарлю Морису была продемонстрирована русская кулинария, причем с русской же подачей. Ранее как? Все блюда на стол и все, можно есть. Или же придумывались немыслимые приспособления для того, чтобы и на столе суп был горячим, если такое предусматривалось правилами подачи, или же какое иное блюдо. Русская же подача — это постепенная подача и обязательно горячая.

Суп? Сегодня был «борч», горячий, с немыслимым ароматом и свежеиспеченными чесночными булочками. После был подан бефкуракин с дольками картофеля «а-ля рус», прожаренного в русском подсолнечном масле. Еще был «русский» салат из картофеля, раковых шеек, каперсов, икры, но главное, что под «русским Белым соусом». Отдельно подавался «ля шашлык» — по сути мясо, как мясо, ничего удивительного, но вот «русский красный соус», и «аджака» — это просто сказка, а не сочетание вкусов. А потом торт, названный опять же «русским».

Очень все просто — много слоев слоеного теста, между которым сливочный крем. Просто, но как же вкусно! Королевский торт, не иначе. Он должен носить имя императора, вот только в России такой монарх, что его именем называть вкусности не будут. А, если и будут, то во Франции обязательно переименуют.

— Как же много вокруг становится русских? — пробурчал Талейран.

— Мсье гражданин, вы сказали мне что-то? Просили прийти? — перед министром иностранных дел Франции предстал молодой человек.

— Скажите, Карем, все то, что нынче было мне представлено все это «а-ля рус» оно конечно? Или есть что-то, чем вы могли бы меня побаловать вечером. Устроим русский кулинарный день! — настроение Талейрана было бодрым и веселым, он сейчас на себе ощущал, какой магией может обладать вкусная еда.

— О, нет, мсье-гражданин, в России будто появился бог кулинарии. Там, насколько плодятся слухи, каждый день рождаются новые интерсные блюда. Я признаться, в некоторой растерянности нужно больше данных, и я не уверен, что Белый соус таков, как нужно, это с перехваченного английского контрабандистского корабля, с Красным так же, — признался гениальный кулинар.

— Вы кормили меня несвежим, что уже долго лежало на складах? — заволновался Талейран.

У него заседание министерства через час и проблемная еда перед важным мероприятием — это не то, что может помочь в сложном процессе выстраивания карьеры.

— О, не беспокойтесь, два часа назад была пробная готовка блюд, которые представлены вам, я сам все съел, мсье-гражданин, никаких проблем. Соусы были в стеклянных банках и запечатаны, даже сверху воск был. Там и срок годности был написан, — Карем решил рассказать о чудных русских продуктах.

Талейран не без интереса слушал. Он умел вычленять некоторые мелочи, которые, если из них собрать мозаику, могут стать очень интересной картиной. Преимущество страны в кулинарии — это не так, чтобы мало. Речь не только о том, что продукты питания, которые только могут быть доставлены из другой страны, — это прибыль государству. Это еще и превосходство культуры, уровня цивилизации.

— Могу я спросить, мсье-гражданин? — обратился Карем после краткой лекции о русской современной кухни.

— Слушаю вас, — соблаговолил поощрить своего повара Талейран.

— Кто же нынче важнее? Мсье? Или же гражданин? — повар задал, на самом деле, очень серьезный вопрос.

Во Франции так и не поняли, кто пришел к власти. Складывалось впечатление, что роялисты все же победили, пусть и Бурбонов в страну не пускают. Да и не так, чтобы сильно они нужны. А вот крепкая рука, необходима. Так это конец Республики, или ее Продолжение? Скорее все, первый вариант.

— Ко мне можете обращаться мсье, но наберитесь терпения, Карем, все меняется. Скоро будет чуть более понятно, — Шарль Талейран улыбнулся и чуть мотнул рукой, показывая таким пренебрежительным жестом, что повар исчерпал все свои бонусы общения с министром.

Поклонившись, повар Карем поспешил покинуть Талейрана.

Когда начался почти что триумфальный поход Наполеона Бонапарта на Париж, Шарль Морис де Талейран-Перигор всячески поддерживал генерала. Не без помощи министра иностранных дел были собраны многие сведения о депутатах Совета Старейшин, некоторые деятели были блокированы благодаря интригам министра. Так что он всерьез рассчитывал на то, что и при новой власти останется министром, или даже станет кем-то больше.

— Мишель, газеты! — после плотного позднего завтрака, который можно было уже сравнить с обедом, особенно по количеству съеденного, Талейран всегда читал прессу.

Слуга принес министру прессу. Талейран быстро пролистал все четыре газеты и остановился на «Мониторе». Это издание быстрее всех остальных поняло куда и откуда дует ветер и начало кричать о гении Наполеона Бонапарта. По закону сохранения энергии, если где-то прибыло, значит откуда же оно взялось⁈ В данном случае, если Наполеон купается в лучах славы, то у кого он отнял свой триумф?

— Как справится проигравший русским Моро в Америке? — прочитал один из заголовков газеты Талейран.

Слили Моро, который мог бы несколько затмить, ну или составить конкуренцию, самому Наполеону. Красив, более Бонапарта, образован, умен. Да, мог бы и Моро стать Первым Консулом.

Если проанализировать все действия Жана Виктора Моро при Мантуи, то там как такового проигрыша не было, по крайней мере, русские впервые умылись кровью и получили существенные потери, пусть и поле боя осталось за Суворовым. А еще перед началом сражения и то, как оно развивалось, почти любой полководец не смог бы биться лучшего результата, чем это сделал Моро.

Так что, да, слили Моро, а вот с еще одним вероятным соперником нынешней власти, Бартоломи Жубером, разобрались несколько иначе. Ему предложили стать военным министром и пресса очень качественно, в сторону прогиба перед Бонапартом, обработала ситуацию. Обсуждалось то, что предел возможностей Жубера — вести полубригады в бой, но он не способен к управлению страной, или даже участвовать в этом процессе.

— Зачем нам этот актив? От Луизианы давно нужно было отказаться, да продать ее некому. Если только за нормальную цену. Американцы почти забесплатно готовы покупать, торгаши, — пробурчал Талейран.

— Мсье, к нам гости! — прервал размышления министра иностранных дел Франции слуга.

— Кого черти принесли? — спросил Шарль, нехотя вставая со стула и подходя к зеркалу.

Талейран считал, что должен выглядеть всегда идеально. Если даже платье показательно дешевое, какое он носил во время тюремного заключения, когда властвовали якобинцы во главе с Робеспьером, оно должно быть сшито у такого мастера, который работает с золотыми нитями. Нынешние одеяния Талейрана были сдержано богатые, когда платье имеет аскетичный вид, но при этом сшито из таких дорогих материалов и выполненное такими портными, что никак нельзя назвать одежду бедной.

Поправив шелковый платок, Талейран стал ждать, когда в комнату войдет тот гость, который может позволить себе прибыть без предупреждения. Если это человек ниже статусом, то Шарль отчитает его, если равный, то намекнет на неподобающее поведение и на то, что нужно бы освежить в памяти элементарные правила поведения. Ну а кто может быть выше статусом, чем тот, что сейчас имеет Талейран?

Двери распахнулись, будто от удара, в комнату влетел ураган. Министр иностранных дел даже внутренне поежился, будто от холода. Внешне же он резко одел маску радушного хозяина и верноподданного. Этот человек, ворвавшийся в мирок, который так тщательно для себя выстраивал Шарль Талейран, метался по всей комнате, будто хотел найти любовника, а сам пришел не к министру, а к своей любвеобильной Жозефине Богарне.

— Мой императо… — Шарль Талейран сделал вид, что испугался своих слов, он даже прикрыл рот рукой. — Простите, Первый Консул, оговорился, но… Столь ли это преступная ошибка? Или я только стараюсь видеть чуть-чуть в будущее?

Наполеон Бонапарт задумался. Он даже чуть не забыл зачем сам лично, по пути, проезжая дом министра иностранных дел, решил не дожидаться, пока Талейран сам приедет по вызову на беседу. В сущности, генерал Бонапарт уже принимал все решения по управлению Францией, довольные сменой власти, штыки, помогали ему в этом. Остальные консулы почти что не влияли во Франции ни на что, решая проблемы продовольствия или строительства гражданских объектов. Более того, соправители несколько начинали раздражать корсиканца, стремящегося стать главным французом.

— Мне нравится ваша оговорка. И при мне, когда мы наедине, не стоит бояться произносить слово «Империя», как, впрочем, и «Император». Возможно, именно этого ждет Франция, чтобы я получил все возможности для защиты истинных завоеваний Революции, чтобы наша страна стала поистине Великой, — сказал Наполеон и, чуть нахмурившись, пронизывал своим взглядом Талейрана.

Консул ждал реакцию у достаточно влиятельного министра иностранных дел. Именно императором себя уже видел Наполеон, а Жозефина станет императрицей.

— Гражданин Первый Консул, вам не стоит беспокоиться. Я — человек Франции. Вы — сейчас лучшее, что есть у Франции. Я с вами и за вас. Готов исполнить волю вашу, — сказал Талейран.

Слова, сказанные изворотливым министром иностранных дел, на удивление, даже для самого Талейрана, были искренними и правдивыми. Но услышит ли Наполеон главный посыл сказанного? То, что пока Талейран считает генерала Бонапарта благом для Франции, говорит о том, что министр будет поддерживать Наполеона. Но, если нынешний министр иностранных дел Франции решит, что Наполеон Бонапарт вредит стране…

— Мне нужен мир с Россией. Срочно. Советуйте как его достичь! — требовал Первый Консул. — Я редко когда буду просить о мире, но сейчас он очень нужен.

Талейран подошел к небольшому комоду, открыл одну дверку, недолго перебирал бумаги и сразу же выудил небольшую стопку.

— Я собирал все возможные предложения России, как компромат на англичан, есть перехваченные письма австрийского канцлера Тугута. Как он не пытался замести следы, убивая свидетелей, кое что у меня есть. А еще… — министр иностранных дел Франции и просто очень предусмотрительный и хитрый человек, замолчал, предполагая, как себя поведет Бонапарт.

Установилась неловкая пауза, которую прервал все-таки генерал, являющийся сейчас Первым Консулом.

— И что тут самое важное? — спросил Бонапарт.

— Даже не то, что мы предложим Российской империи закрепить договорами с нами право владения Мальтой и Ионическими островами… — начал говорить Талейран, но был перебит генералом.

— Вы же отдаёте себе отчет в том, что я не могу позволить русским хозяйничать и на Мальте, и в Ионическом море, как и в Адриатическом, тем более Тирренском? — проявил свои знания географии Наполеон.

— Конечно. Но нельзя сразу бить двух быков, если не в силах их съесть. Пусть один бычок погуляет, жирок наест, а после его и зарезать можно, свеженького на вертеле приготовить, — сказал Талейран.

— Я слышал о том, что вы любите вкусно есть. Я, признаться, к делу насыщения отношусь более спокойно, но, судя по всему кровожадностью вы мне не уступите. Приготовьте главное блюдо — рассорьте Российскую империю с союзниками! — сказал Наполеон, развернулся и поспешил оставить министра наедине со своими мыслями.

— А правильный ли выбор я сделал, поставив на этого капрала? В любом случае, с Россией нужно мириться, — тихо, лишь только для себя, сказал Талейран.

*…………….*…………..*

Лондон

17 сентября 1798 года

Два джентльмена сидели рядом друг с другом и периодически делали смелые глотки зеленого напитка, который не так давно был доставлен из России. Что-то похожее уже пробовали делать в Швейцарии, так, по крайней мере говорили люди, которые предоставляли пояснительную записку в правительство Великобритании.

Премьер-министр Англии Питт-младший и его оппонент Аддингтон сами снимали пробу с товара, который мог бы позволить производителю заработать немало денег. Вот и решали власть имущие англичане, может стоит запретить напиток под каким-нибудь предлогом.

— Уже из-за зеленого цвета это будут покупать. Кто такой этот производитель? Неужели и в этом пироге его рука? — Аддингтон усмехнулся и сделал еще один глоток абсента.

— Быстрая кобыла везде успевает, — привел английскую пословицу Питт-младший, все еще действующий премьер-министр Великобритании [обе поговорки и про пирог и про кобылу — это по смыслу русская «Наш пострел везде поспел»].

— Ха! Его становится очень много. Знаете кого в Милане рассматривают в качестве герцога? Ха, ха! — Генри Аддингтон уже смеялся в голос.

Питт-младший знал, даже немного больше, чем было информации в общем доступе. Два миллиона скудо — это только то, что сразу получил Сперанский. А еще то ли его люди, то ли Военторг, если он все же Сперанского, но именно эта организация практически ворует людей. Виноделы, сыроделы, некоторые инженеры и работники миланских металлургических мастерских — все это уходит в Россию. Масштабы не такие, чтобы обвинять Российскую империю в грабеже, но, если учитывать, что все эти люди достанутся одному человеку… Он хочет создать мощнейшую промышленную империю? Тогда для Англии такой человек с одной стороны сильно интересен, с другой, как бы и не опасен. Но вот становиться миланским герцогом — это скорее всего хитрый ход, лесть, от тех, с кем Сперанский торговался о выкупе за город и его имущество.

— А выбора у них, кроме как пригласить кого-нибудь из Габсбургов, нет никакого. Но уже то, что «Спирански» рассматривают, как одного из кандидатов — это большое пространство для наших мыслей. И, да, абсент — он, пароход — он, карронада на повозке, ракеты, русский Военторг, Русская Американская компания — все он. Даже то, что канцлер Безбородко дважды отказывал встречаться с нашим послом Уитвортом… Не удивлюсь, что это тоже «Майкл Спирански», — безрадостного, не разделяя веселость своего товарища, сказал премьер-министр Уильям Питт-младший.

— Убрать назойливую муху? Как думаешь? — спросил Аддингтон. — Один меткий выстрел и все…

— Такого бы приручить. Если подобная кобыла будет нашу землю пахать, то вспашка окажется глубокой, — сыпал народными мудростями премьер-министр.

— Озадачь Уитворда, пусть поработает над Сперанским. Нужно понимать, кто он больше: литератор, промышленник, или все же удачливый безбашенный лихач, который за полтора месяца взял Триест, Горицию, Венецию, даже Милан. Может и без Суворова русские только отрядом Сперанского выгнали бы французов, — продолжал веселиться Аддингтон.

На самом деле, Генри Аддингтон радовался не тому, как обстоят дела. Тут-то, конечно, все очень сложно и даже плачевно. Политик искренне обрадовался, что получилось не вляпаться и сменить своего товарища на посту премьер-министра. Только то, что король вновь впал в безумство, позволило отсрочить отставку Питта-младшего. Ну а где отсрочка, там и можно сработать на то, чтобы Уильям Питт оставался и дальше главным в правительстве.

Безусловно, стать премьер-министром — это цель любого политика, если он вообще адекватный. Вот только, разумный политик не станет губить свою карьеру, вступая в должность в такое сложное время. Ирландия… боль английского парламента. Флот… ну тут немного налаживается ситуация. Но вот пока английский флот пребывал в нокдауне, русские начали творить такое…

— Что делать будем с русскими в Средиземном море? — задал прямой вопрос Аддингтон.

— Что вообще с русскими делать будем? Так скоро весь юг Европы будет Россией, — вопросом на вопрос отвечал Питт-младший.

— А старых методов мало? Стравить Россию и османов, натравить на Россию Францию, она сейчас будет более чем агрессивная, — стал накидывать решения главный оппозиционер.

— Первый Консул Бонапарт уже направил третье письмо в Петербург. И не это самое важное, а то, что император Павел послал свое письмо в Париж. Мало того, русский монарх уже восклицал, что слава Богу, что Республика во Франции закончилась, и теперь появился тот человек, с которым можно иметь дело. Французы пойдут на многое, только бы не допустить русских к своим границам. Суворов в Турине, Ушаков взял Рим, Неаполитанскую Республику просто некому защищать, — с каждым словом Уильяма Питта-младшего картина международной обстановки раскрашивалась во все более темные тона.

— Если Русские возьмут Геную… А что, они не хотят помочь австрийцам в Швейцарии? — Аддингтон все же искал просветы в темном тоннеле. — Если Суворов отправиться в Швейцарию, там, рядом с австрийцами, да и с нашим корпусом в Голландии можно подставить русских и лишить их инициативы.

— Эрцгерцог Карл, этот самовлюбленный глупец, он отказался от идеи просить помощи у русских. Лавры Суворова не дают ему успокоиться. Уже в ближайшее время австрийцы планируют начать наступление в Швейцарии, — уставшим и раздраженным голосом чуть ли не выкрикнул премьер-министр.

Англии очень нужно было, чтобы хоть какой баланс сил сохранялся в Европе. Если австрийцы вновь проиграют французам, то именно русские станут той единственной силой, которая реально может остановить Францию. Пруссия? Трусливо отсиживается в стороне. А русским нужно было бы устроить поражение, да такое, чтобы вот этих генералов уже поминали в некрологах. Иначе для Англии ситуация будет еще хуже, чем есть.

— Ты же уже рассматривал вариант с Кристианом Датским? — спросил Аддингтон [имеется ввиду фактическая отставка датского короля Кристиана VII Безумного из-за сумасшествия].

— Претенденты есть. Португальская королева, Кристиан Датский, Филипп V Испанский — все они в той или иной степени, но были оттеснены от власти из-за сумасшествия. В Петербурге уже вовсю циркулируют слухи о сумасшествии Павла. Не получится в ближайшее время так отстранить… Иное придумаем, — сказал премьер-министр.

— А император Павел, действительно умалишенный? — поинтересовался оппозиционер.

— Все мы в той или иной степени сумасшедшие. Судя по всему, Павел чуть больше, чем иное большинство, но он точно не идиот, — задумчиво отвечал премьер-министр. — А его старший сын и вовсе боится престола. Он управляемый, так кажется, хотя тот еще актер. Между тем, он погрузит Россию в пучину реформ и преобразований, которые столкнуться с противостоянием консервативных кругов, в России они сильны. Может быть все очень сложно в Российской империи. Но, в любом случае, Александр ценит отношения с Великобританией. Ну и нужно поставить рядом с ним нужного человека, только учителя Лагарпа оттереть.

Питт-младший многое доверял Аддингтону. Многое, но не все. Есть такие операции, такие поступки, о которых не то, что нельзя рассказывать, о них стоит забывать сразу же, как только совершились. Если Павел пойдет-таки на соглашения с Францией… Ему не жить!

01.10.2024. 19.14

Друзья! Вот и подошла к концу очередная книга про Сперанского. Впереди много чего. Калифорния, заговор против Павла, продолжение войн и…

Поставьте сердечко, отметьтесь положительным комментарием, создайте мотивацию. А еще поддержите, пожалуйста иные проекты, особенно « Гридень».

Всем СПАСИБО!

Продолжение следует…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сперанский 4. Коалиция

Content

Сперанский 4. Коалиция

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene