HOMO FABER

Фрагмент 1

Серия: Эпоха Талантливых.

Цикл1)Нарисованная реальность. Цикл2) Телепорт.

Несмотря на то, что книга описывает события в Великой Отечественной войне я из определённых соображений (связанных с этикой и моралью), а также уважая память погибших дедов и прадедов, буду стараться не описывать конкретные военные события и, по возможности, стану избегать упоминания вошедших в реальную историю фактов и людей.

Почти все события в тексте придуманы, совпадения с настоящими фактами из реальной истории ничтожны. Имена, звания и должности командиров Красной Армии и Вермахта, а так же номера частей и названия местности изменены или вымышлены по большей части.

ВАЖНО! Герой не супермен, несмотря на все свои таланты. Он не хочет (да и не может) спасти всех, и не махровый ура-патриот. Он в меру эгоистичен, в меру добр, сочувствие ему не чуждо, но и отдавать последнюю рубаху нищему он никогда не станет. Девиз «сам погибай, но товарища выручай» не самый главный в его жизни, он среднестатистический обыватель, ЖЕРТВА (или РЕЗУЛЬТАТ, тут можно долго рассуждать на эту тему) современного потребительского образа жизни и политики.

Глава 1

Впервые о своём Даре я узнал на работе.

Тогда я торчал в кабинете оперов и присматривал за задержанным, каким-то цыганом или молдаванином, зацепленным во время недавней операции, прокатившейся в районе. Мелкий помощник торговца наркотиками, пара пакетиков в кармане которого, сыграли решающую роль в его судьбе.

Я с комфортом сидел на мягком стуле, цыган хлюпал разбитым носом на древней самодельной (и потому не убиваемой ни временем, ни чугунными головами самых упёртых жуликов) табуретке, с закованными за спину руками.

Всего неделю, как меня отправили на стажировку в родной райотдел из УЦа. Понимал я мало (вместо полагающегося полугода стажировки, я ушёл на учёбу уже через два месяца — потребовалось срочно заполнить учебные подразделения в учебном центре, в простонародье названном «школа милиции»), зато отлично «годился» в качестве постового, где торчал в «стакане» (не путать с камерой для административников) в бронежилете, принимал паспорта у посетителей отдела, вписывал в журнал, после чего поднимал трубку телефона и связывался с тем или иным кабинетом, сообщая о гражданине, который очень желал видеть кого-то конкретного из сотрудников. Или пропускал к лавочкам для ожидания, если народу нужен был просто, без конкретики, участковый, поставить на учёт оружие.

В один из таких моментов дежурный снял меня с поста и отправил на второй этаж к операм. Ну, а те назначили меня ответственным за присутствие цыгана на месте до возвращения хозяев кабинета. Болтать жулик не собирался, да и состояние у него было то ещё. Видимо, досталось при задержании, а может, просто обдолбанный был и даже тумаки ещё не успели просигнализировать мозгу о своём наличии. Вот из-за чего-то из всего этого он и сидел, чуть покачиваясь на табурете, иногда мотал головой, хлюпал носом и совсем редко что-то шептал, при этом растягивая губы в дебильной улыбочке.

Я сидел, скучал, пересчитал все трещины в потолке, изучил все пятна грязи, крови и свежие прорехи на куртке жулика. Потом заметил на полу несколько стандартных листов бумаги с цветными фотографиями. Так как уже готов был на стену лезть (шёл второй час охраны цыгана), то не поленился, встал со стула и подобрал бумагу. Там были сфотографированы несколько пачек пятитысячных банкнот, пистолет, очень похожий на немецкий древний парабеллум, лежащий в небольшом кейсе с поролоновым вкладышем, стол, где лежали и деньги, и пистолет, и несколько тонких пачек каких-то документов. Наверное, опера подбивали материал для сдачи начальнику, прокурорским или даже в саму управу, и вот эти фотографии не подошли по каким-то критериям, и их просто скинули в сторону. Не секретно же.

Очень понравился пистолет, даже на несколько мгновений помечтал, как держу его в руке, целюсь в мишень и спускаю курок.

И вот тут меня накрыло.

Мир окрасился серыми тусклыми тонами, качающийся жулик замер, в груди у меня возникла небольшая резь, словно я больше минуты не дышу. Все эти странности быстро прошли, оставив после себя боль в груди, лёгкую тошноту и головокружение, и… открытую пластиковую коробку-кейс с немецким пистолетом.

Я сглотнул колючий комок, помотал головой, закрыл глаза и досчитал до десяти, при этом сильно щипая за мякоть между большим и указательным пальцем левой ладони. Вновь открыл глаза: кейс никуда не исчез. Вернее, он пропал с листа бумаги, материализовавшись в натуральном виде на полу передо мной. Я ткнул кончиком ботинка, сдвинув кейс на несколько сантиметров, потом провёл пальцами по поролону, холодному металлу оружия.

В общем, осязание подтвердило то же, что видели мои глаза.

— Твою мать, — с чувством произнёс я. И в этот момент в коридоре раздались громкие голоса, смех, и тут же меня всего пробило нервной дрожью. Стало страшно, что или я вылечу с работы как решивший пошуровать по тяжёлым сейфам оперов, откуда вытащил конфискованное оружие (тогда ещё не знал, что подобные вещи тут же опечатываются в одном из сейфов оружейки), или спишут по состоянию психического здоровья, если окажется, что пистолет мне мерещится. Проверять, что из этого правда я не решился, пусть даже и разберутся потом, что я совсем ни в чём не виноват. Поэтому я схватил кейс, захлопнул его и торопливо сунул под бушлат, потом затянул шнуровку на поясе, чтобы тяжёлая ноша не выпала прямо под ноги. Хорошо, что выдали вещи на пару размеров больше, причём, не только мне (я-то посчитал, что это своеобразная дедовщина кладовщиков над молодым сотрудником), но и старым сотрудникам тоже выдавали вот такие «великанские» размеры.

— Не устал? — спросил один из оперов, вошедших в кабинет спустя несколько секунд, как я закончил возню с одеждой. — Этот не буянил?

— Да нет, тихо вёл. Только бубнит себе под нос что-то да лыбится.

— Ну, это он ненадолго, да, Макар?

— А ваш ствол за пазуху спрятал, большой и в коробке, — тут же прошепелявил цыган. — С пола поднял и спрятал.

«Вот жешь сука!», — подумал я, вновь испытав приступ паники

Опера тут же заржали.

— Ага, и базуку в карман заныкал! У нас же здесь по углам чего только нет. Что только не валяется. Слушай, Макар, а ты ничего такого не подобрал, а? Ещё так грамм тридцать герыча? — вкрадчиво спросил один из моих коллег. — Или пистолетик?

Даже под слоем грязи и разводов крови, я увидел, как сильно побледнел цыган, потом забегал у него кадык — вверх-вниз, вверх-вниз.

— Медведь, ты чего, какие тридцать грамм? — просипел жулик враз осипшим голосом. — Падлой буду — не моё. За своё отвечу, а лишнего не возьму.

— А вот об этом мы сейчас и поговорим, Макар, — ласково произнёс опер, но от его тона цыгана заколотило нервной дрожью.

Дальше дослушивать и досматривать сцену «признание цыгана в грехах перед ликом апостолов Уголовного Кодекса» я не стал, быстренько попрощался и торопливо вышел из кабинета. Так как время моего дежурства вышло, что я даже лишних полчаса отсидел (помощник дежурного ещё ухмыльнулся, мол, начинай забывать о графике, подобное теперь я стану читать лишь как сказку в законе о службе), то я сразу же направился домой.

Пистолет в квартиру не понёс, вместо этого прикопал в снегу рядом с заброшенной стройкой, рядом ещё и окропил снежок, э-э, жёлтеньким, чтобы отбить брезгливых любопытствующих, если кто смог рассмотреть мои раскопки-захоронения.

Дома отбившись от попыток матери накормить горячим ужином, я переоделся и помчался обратно к стройке. Убедившись, что никого рядом нет, я выкопал из снега кейс с пистолетом, положил тот в спортивную сумку, и торопливо зашагал к выезду из города.

Жителей у нас чуть больше десяти тысяч, большая площадь города только из-за огромного частного сектора и деревень, которые недавно обозвали городскими улочками. А там и домов-то в каждой меньше сотни, но зато некоторые усадьбы по площади соперничают с парой-тройкой многовартирных пятиэтажек. Потому и пришлось мне попотеть, пока вышел за город, а потом ещё сорок минут добираться до близкого леса.

Там, утопая по пояс в снегу, я нашёл глубокий овраг и дрожащими руками вытащил пистолет…

Через неделю в этот овраг я спустился с двоюродным братом.

— Витя, ну за каким хреном мы сюда приползли? — простонал он. — Блин, да я весь мокрый уже, а нам ещё топать обратно до города, а на улице мороз. Если заболею, то все лекарства я с тебя стребую.

— Я кое-что показать хочу, Санёк. Только ты сам там…

— Что — сам и там? — пробурчал он.

— Вон под тем деревом посмотри, раскидай снег ногой и… — я вновь не договорил, и, затаив дыхание смотрел, как брат ковыляет по снегу, потом чертыхаясь, ковыряется в сугробе.

— Оба-на, это что? — удивился он, нащупав кейс в снегу.

Моё сердце дрогнуло, когда Сашка достал из снега кейс, очистил его и открыл, повозившись с защёлками. Когда он увидел пистолет, то на пару секунд опешил.

— Блин, откуда ЭТО у тебя? — спросил брат и повернулся ко мне.

— Ты его видишь? Да?

— Да вижу, вижу. Вить, откуда у тебя ствол да ещё такой? Он настоящий, или… охренеть, — он сам и ответил на свой вопрос, ловко выщелкнув магазин из рукояти. Посмотрел на золотистые круглые головки пуль, потом вложил магазин обратно.

— Ты не поверишь, Саш.

— А ты расскажи…

Рассказал… Как и ожидалось, брат покрутил пальцем у виска, обозвал сумасшедшим, предложил сходить к психиатру, а потом потребовал не морочить ему голову сказочками и выдать правду. Пришлось ему кое-что продемонстрировать.

— Смотри.

Я достал из рюкзака прозрачную папку с яркими красочными фотографиями холодного оружия — нормандский меч, шпага, шашка, турецкий ятаган и катана. Показал их, потерявшему речь от моего поведения, Сашке. Потом взял лист с изображением шпаги и сосредоточился, начав представлять. Как было бы здорово иметь такую полезную вещь в своём хозяйстве.

Боль в груди.

Замер миг.

Все цвета исчезли, остался только серый.

И тут же все прошло.

— Это ты как… это… ты разыгрываешь? — прошептал родственник, когда увидел в снегу эфес шпаги.

— Да? А как тебе вот это? — я достал из папки ещё один рисунок. — Знаешь, что это?

— Цепной меч из игрушки, м-м, забыл название. И что?

— А вот то.

Через несколько секунд в снегу у моих ног торчала рукоятка фантасмагорического клинка, а я падал туда же следом.

— Эй, эй, ты чего? — Сашка всполошился, добрался до меня и помог перевернуться на спину, стёр с лица снег и похлопал по щекам. — Витёк, не дури! Харе придуриваться, а?

— Тебе бы так придуриваться, — простонал я. — Блин…

— Да что с тобой⁈

— Перенапрягся, — простонал я. — Всё из-за тебя, Фомы неверующего.

— Так, поговорим дома. Идти можешь?

Я попробовал встать на ноги, и кое-как у меня это получилось, но сделав несколько шагов, я опять завалился в снег с кругами перед глазами и сильным сердцебиением.

— Та-а-ак, — протянул брат, — понятно.

Он достал из кармана телефон, принялся кого-то упрашивать приехать «за город, где поворот к корпусам бывшего хранилища удобрений…ты возле дороги дождись… двое — я и брат…трезвые, да если бы и пьяные, тебе-то что…».

— Уф, через полчаса за нами подкатят, нам бы только до дороги добраться, а там с комфортом до дома довезут.

— Ты пистолет спрячь, Сань. Да и эти железки прикопай, — попросил я.

Через полтора часа (больше часа шли до дороги, где потом наслушались обвинений от «водителя кобылы», как его назвал братишка) мы оказались у меня дома. У Сашки с тёщей, тестем и женой да полугодовалым сыном (три года разницы, а успел и пожениться, и род продолжить, правда, он не потерял год жизни в армии, как я) в двухкомнатной квартире нам бы поболтать не дали.

— Рассказывай, — потребовал он, когда мы оказались в моей комнате, получив по кружке горячего чая и тарелку с печеньем от матери.

— … вот, собственно и всё, — закончил я своё повествование. — В инете иногда встречаются истории. Что магия у народа появляется. Правда, ни роликов, ни выступлений самих магов найти не удалось.

— Надеюсь, сам не додумался писать о себе или видео снимать?

— Дурак я что ли? — обиделся я. — Понимаю, что за такими людьми «хэ» вроде меня правительство начнёт охоту.

— Спасибо голивудщине за их блокбастеры, — хмыкнул Сашка, — а то бы с воспитанием советских людей — честных, открытых и желающих помочь всеми силами родному государству, любой из наших земляков прямым ходом попёр бы в ментовку сдаваться или фээсбэшникам. Значит, ты можешь превращать любую картинку во что-то настоящее?

— Наверное. Пока что пробовал на маленьком и простом, распространенном. Тот же цепной меч не эксклюзив в игровом мире, а обычная вещь. Думал создать меч Данте, но в описании сказано, что с ним можно открыть портал в мир демонов…

Сашка в этот момент делал глоток из кружки и от моих снов выплюнул всё себе на колени. После чего долго прокашливался.

— Вить… кхе-кха…не вздумай даже… кха… о таком думать… и вообще… кха-кха…не трогай оружие и тем более то, в котором не понимаешь. Не хватало нам ещё тут с демонами столкнуться… кха. Ты же служил и сейчас служишь. В школе твоей не научили осторожности? А если прихватят с тем же парабеллумом, а?

— Да я его сразу спрятал. Рассказывал же, что случайно получилось реализовать пистолет.

— Слушай, я послезавтра уезжаю на два месяца на вахту, давай договоримся, что ты не будешь пользоваться своими сверхспособностями?

Я отвёл взгляд в сторону.

— Понятно, — помрачнел собеседник. — Ну, хотя бы не станешь нарываться, будешь держаться подальше от всяких демонических мечей, ядовитых кинжалов, шагоходов и так далее?

— Постараюсь…

Вот как можно обещать не прикасаться к Дару? Всё равно, что дать ребёнку откусить от вкусной конфеты, а потом забрать её, положить на видное и доступное место, и попросить не доедать. Вот то-то и но.

Через неделю после отъёзда брата я реализовал себе костюм из «Кризиса» и несколько дней бегал по лесам, пугая зверьё.

Я чувствовал себя на вершине мира. Это была просто фантастика!

Я становился невидимым и бесшумным, мог ударом кулака сломать нетолстое деревце, вырвать комель и зашвырнуть его на пару сотен метров, ускориться до такого состояния, что опережал зайца в считанные секунды, мог с помощью оптической системы костюма обнаружить вокруг любую живность. Жаль, что по канону надолго работы всех этих систем не хватало, но хорошо, что картинка, которую я распечатал из интернета, показывала модернизированный костюм, с увеличенным ресурсом в несколько раз, а это не три-пять секунд невидимости, а примерно двадцать-тридцать. Ах да, там у героя были тёрки с инопланетянами из холодного мира и потому его нанокостюм имел встроенную терморегуляцию, и вот эта функция особенно радовала меня, когда ударили сильные морозы.

И ещё — энергию костюм восстанавливал сам!!! Шикарно, правда?

Записался в кружок рисования, плюс скачал из сети несколько самоучителей ИЗО, и теперь вечерами портил бумагу и тратил краски либо во дворце культуры, где располагался кружок, либо дома перед экраном ноутбука. Вообще, я неплохо рисовал, в армии помогал писарям оформлять стенгазету, делал рисунки, карикатуры и так далее. Возможно, из-за этого таланта я и приобрёл свой сверхъестественный Дар. Моей идеей фикс стала мысль — научиться рисовать всевозможные девайсы, которые потом сам же и реализую.

А это… ух, аж в груди томление сладостное появляется! Можно вплоть до Звезды Смерти или её менее габаритного аналога создать! Или «Энтерпрайз» с его функцией перемещения во времени! Или… да этих «или» столько, что голова кругом начинает идти.

В один из выходных я в самой глухой чаще леса создал с картинки «сталкеровскую» гаусс-пушку. Вещь в реальном мире получилась тяжёлая и невероятной убойной силы. Если в игре она разила врагов, живую силу (впрочем, техники там и не было толком, только не убиваемые вертолеты, которые падали с небес лишь тогда, когда я влезал в игровые файлы и превращал банальный ПМ в монстра со скорострельностью в пару тысяч выстрелов в минуту и убойной силой пули раз пять выше, чем у гранаты РПГ-7), причём, не всегда убивая с первого выстрела сталкеров в «экзах», то в моих руках в реальном мире она крошило всё: превращала в щепки стволы берёз, дробила в щебень булыжники в незамерзшем ручье, вырывала пласты промороженной земли, оставляя после этого внушительные воронки.

Это было круто!

Я чувствовал себя всемогущим! Повелителем Вселенной! Богом!!!

Я сделал несколько зелий Халка (соберусь с духом и глотну как-нибудь, только подальше от своих родных мест, а лучше и вовсе скатаюсь для этого эксперимента куда-нибудь в Уральские горы), набрал уколов для повышения силы, ловкости, живучести, скорости. В интернете чего только не было, а с картинок мой Дар реализовывал практически всё! Подозреваю, что не обошлось без веры тысяч и тысяч людей во все эти вещи: в наноброню, в Халка, в микстуры, что повышают характеристики тела. Недаром учёные уже который год твердят про инфослой Земли, доступ и расшифровка которого способна дать невероятной силы толчок для землян — поднять их на невообразимые вершины или раздавить до состояния небытия.

Я подозреваю, что именно в этой загадочной субстанции и хранятся все мысли, мечты, фантастические и нереальные видения из снов. И благодаря этому я могу реализовывать рисунки и фотографии.

А потом случилась катастрофа.

Глава 2

В тот день я вытащил дезинтегратор из «Фаллоута», с которым игрался целый час, превращая в ничто камни, столетние дубы, снося бугры и углубляя овраги.

Эйфория была такая, что рассудок мало что соображал, без всяких наркотиков у меня сорвало крышу. Ошибкой моей стало, когда я решил проверить свои силы «по крупному». Реализовывать, к примеру, малый шагоход из звёздных войн, я не решился, как и несколько подобных вещей. А в папке, с которой я теперь почти не расставался, и где скопилось под сотню рисунков — от банки белоруской тушёнки, до шагающего танка из «батлтеч», было два или три рисунка эпизодов ВОВ. Вот один такой я и выбрал, где на красноармейцев расчёта противотанковой пушчонки (звание пушки для такой пигалицы я не мог из себя выдавить. Ну, мелкая она совсем!) пёр немецкий танк с кургузым толстым стволом, а за ним бежали пять или шесть солдат в серой форме, в рогатых касках, с засученными рукавами и с автоматами в руках.

Сосредоточившись на танке, я представил, как эта гора стали встанет во-о-он там, в сотне метрах впереди. И даже приготовил дезинтегратор, из которого попробую расщепить на атомы несколько десятков тонн круповской стали.

Реальность выкинула жестокую шутку.

В момент создания танка мир не просто посерел и замер, он исчез! Несколько секунд вокруг стояла сплошная темнота, и по ощущениям вестибулярного аппарата я парил в невесомости.

Проклясть свои опыты я не успел — зрение и притяжение вернулись. Вместе с ними обнаружился танк… и ещё два бойца в нескольких метрах передо мной с пушкой. Один с перебинтованной головой вставлял в казённик орудия тонкий снаряд с золотистой гильзой и с чёрной остроконечной головкой.

Вместо снега — порыжевшая от жаркого солнца трава, серая земля на бруствере капонира, несколько ящиков, заполненных длинной тонкой стружкой и парой деревянных брусков с пазами. В стороне лежат люди в грязных запорошенных землёй гимнастёрках (название верхней части старой военной формы в одно мгновение всплыло у меня в голове). Лежат странно, неудобно же им, так могут лежать только… мёртвые.

Я ошалело водил головой по сторонам, не веря, что вместо того, чтобы вытащить танк к себе, я сам переместился в картинку.

Реальность либо не смогла создать столь массивную цель, либо сразу несколько объектов, плюс, пейзаж, склонили ту часть весов, где Дару стало проще переместить меня в эту реальность, чем вытащить такую кучу объектов (про пейзаж не забываем) ко мне.

Из ступора вывел выстрел пушки: снаряд цвикнул по краю башни танка, высек искру и улетел почти вертикально в небо. Ответный выстрел танкистов оказался более эффективен — столб огня, дыма и земли поднялся сбоку от расчёта в каком-то метре. Взрывной волной и осколками искорёжило орудие, разорвало солдат и приложило меня.

Спасло меня то, что умная система костюма среагировала сама, переведя мою экипировку в режим брони. Я просто улетел назад, приложился спиной о землю, получил несколько сообщений о попаданиях, которые едва не стали критическими.

Дезинтегратор, кстати, я выронил при падении.

Я так и лежал на спине, приходя в чувство от всего случившегося, в глубине души надеясь, что вот прям сейчас реальность не выдержит и меня выбросит обратно в родной мир, на Землю двадцать первого века.

Так и лежал (как сказал бы Задорнов «ну, деби-и-ил»), пока рядом не раздался новый взрыв, на этот раз гораздо сильнее — меня поволокло по земле, как сухой лист по асфальту осенним ветерком. Энергии в накопителях набраться не успело, поэтому пришлось туго: разбитая губа, ушибленная коленка, гудящая голова. Хорошо, что даже в обычном режиме нанокостюм работает лучше всякого бронежилета и аптечки, а так бы рисковал получить переломы да сотрясение (хотя чему сотрясаться, чему⁈). И вот после этого мозги (если они у меня есть) встали на место.

«Чёрт, да меня же убить могут! Это уже не шутки — это пипец!», — пронеслась лихорадочная мысль. Тут же вскочил на одно колено, бегло осмотрелся… эх, не везёт, так не везёт: дезинтегратор тю-тю. Пока я обалдевший валялся на земле, припорошенный землёй от взрыва снаряда, танк добрался до позиции противотанкистов и принялся её утюжить (вот на хрена, а? Только слепой не увидел бы, что там одни покойники… или обзор у танкистов такой херовый, что они этого не видели?). Доутюжился — наехал на моё оружие из далёкого (очень-очень далёкого) будущего, и то взорвалось. Как? Почему? У меня ответов не было.

От взрыва танку стесало левый борт до середины и часть переда. Со стороны смотрелось так, словно, боевая машина попала под гигантский стакан, которым в деревнях хозяйки вырезают круглые формы из теста для пельменей или печенья. Попутно сдетонировали оставшиеся снаряды в боеукладке, довершив уничтожение танка.

За танком шли несколько автоматчиков в серой чужой форме. Уничтожение союзного танка оказалось для них шоком, и они замерли на месте, потом кто-то из них встал на одно колено, кто-то плюхнулся на землю. Через несколько секунд заметили меня, что было не так уж и сложно — я в своём чёрном костюме сильно выделялся на фоне жёлто-зелёного пейзажа и свежей рыхлой земли.

И вот тогда, за секунду до первого выстрела, я стартанул из нижнего положения, включив режим ускорения. Энергии хватило на десяток секунд, но за это время я промчался метров пятьсот, пролетев над цепочкой стрелковых ячеек и свежих воронок, над мёртвыми, ранеными и живыми. Запомнился один боец, стоящий на коленях в глубокой ячейке, одной рукой он опирался на земляную стенку, второй стискивал связку из двух толстых гранат на короткой ручке. Меня он проводил ошалевшим взглядом и даже дёрнул вооруженной рукой, но пока он её поднимал, я усвистал на пару десятков метров.

Вломился в редкий лесок, ломая кустарник и тонкие прутики молоденьких берёзок и осинок. Успел пробежать ещё метров пятнадцать и тут энергия в костюме иссякла. Пришлось падать на землю и быстро-быстро отползать в сторону на тот случай, если мне в спину сейчас кто-то целится и готов причесать очередью кусты, которые ещё покачиваются после столкновения со мной.

Тихо.

Нет, шума хватало — бой всё ещё шёл, но вот рядом со мной не пролетел ни один снаряд, ни одна пуля. Меня или не заметили, или решили не отвлекаться на что-то непонятное, когда рядом столько понятных врагов.

Отдышался, дождался, пока энергия заполнит накопители, после этого активировал маскировку и чуть ли не «гусиным шагом» направился к противоположному краю леска, который проглядывал метрах в двухстах впереди. Прокрался рядом с несколькими большими брезентовыми и выгоревшими на солнце и от дождей палатками. На двух были нашиты красные кресты, рядом с ними на верёвках, протянутых между вбитыми в землю жердями, сушились серые бинты, некоторые были со следами не отстиравшейся крови. Из них же раздавались стоны вперемешку с матом и увещеваний женскими голосами.

Энергия вновь закончилась, когда я миновал лагерь, опять пришлось прятаться в кустах и ждать её восстановления.

Из леса я выбрался через десять минут. Осмотревшись, заметил в пяти километрах впереди и правее ещё один лесной массив, к которому и решил направиться.

Выбрал ускорение, наплевав на скрытность, да и некому было за мной смотреть — в округе было чисто. Проскочив лес, я пересёк два поля с высокой, по грудь, рожью и грунтовую накатанную дорогу между ними и оказался в очередной «зелёнке».

На этот раз лес оказался внушительным, нечета предыдущим, которые в длину были пару-тройку километров, а в ширину и на один не дотягивали. В этой чаще я прошагал два километра и просвета так и не увидел.

— Всё, привал, — скомандовал я сам себе и тут же плюхнулся на небольшой пригорок. Впереди стояла густая стена орешника (за ним тянулась лесная дорога, но старая, уже порядком заросшая травой. Я прошёлся на сотню метров за неё, потом решил вернуться к бугорку, который выглядел таким удобным для отдыха), позади заросли двухметровой крапивы вперемешку с малинником, по сторонам тоже хватало непроницаемой зелени, так что, прикрыт я был со всех сторон.

Итак, что мы имеем?

Имеем мы кретина — одна штука. И всё.

Это надо было додуматься до того, чтобы вытащить к себе танк! Там же экипаж имелся, вот чтобы я делал с живыми немцами, а? Убить рука не поднялась бы. Пришлось бы драпать от них. А если бы они рванули в город и там навели шороха, убили бы кого-нибудь?

— Дебил, дебил, дебил! — простонал я, сопровождая каждое слово ударом кулака по голове. — Когда думать научишься?

Дар я получил так неожиданно и без всяких неприятностей (побочные ощущения не в счёт, там всего-то несколько секунд недомогания, а потом опять живчиком себя чувствовал), что на волне эйфории посчитал себя Богом!

— Двадцать лет, а ума нет! — простонал я и схватился за голову. — И что делать теперь, что делать?

А ведь стоило ожидать, что картинка, где имеется больше одного объекта, может подгадить, стоило.

Но я же Бог, мать иху!

Вряд ли это «карман» или по-научному из фантастической литературы — микромир. Я промчался километров двадцать, и конца-края местности не было. Микромир закончился бы ещё тем полем, где «бодались» танкисты и артиллеристы. Немного странно, что автоматчики там были с автоматами. Тьфу, то есть, вообще там были автоматчики. Большая часть армии с обеих сторон почти до конца войны провоевали с винтовками. Вроде бы в сорок третьем даже заново модернизировали «мосинку».

Погон на пушкарях не было, значит тут начало или середина войны. И, блин, толпа автоматчиков. Может, всё-таки, «карман»?

«Скорее, иная реальность с капелькой отличий и отличия эти — тот отряд автоматчиков», — вздохнул я.

Понемногу я стал успокаиваться и одновременно с этим на меня стал накатывать мандраж — появилась дрожь, во рту стало сухо.

Меня могли УБИТЬ!

Взаправду!!!

Жить захотелось сильно, очень сильно… так сильно, что небольшая мысль встать и пойти на помощь своим, русским, точнее советским людям, была задавлена в зародыше. Следом распрощалась с существованием и вторая, которая требовала передать все эликсиры раненым.

Гадко? Подло? Эгоистично?

Да-да-да!

Но таков человек двадцать первого века. Дружелюбие и взаимопомощь вытравлена жестокостью и цинизмом. Сколько раз вы уступали пожилым людям место в метро, автобусе, маршрутке? За свою жизнь я таких случаев наблюдал от силы с десяток. Кто-то скажет, мол, это другое, а прийти на помощь солдатам, помочь раненым — это долг каждого. Они же наши предки, они спасли нас от смерти, мы живём, потому что они умерли.

Ха-ха-ха!

Бред, мать вашу! Самый что ни на есть чистейший бред. Все мы только и можем, что на 9 мая дарить гвоздики ветеранам (которых уже по пальцам одной руки можно пересчитать), пройтись с фотографиями в колонне, повязать ленточку, где можно и где нельзя. Но ни одна морда НИКОГДА просто так не зайдёт к ветерану (да что там к ветерану — простому старику или бабуле по соседству, которые едва сводят концы с концами в нашей, бл***дь, лучшей стране) и не принесёт ему продуктов, не зайдёт и не предложит принести лекарств, довезти до места, куда нужно старику. Двуличные показушные твари! Да вы жопу свою боитесь поднять с нагретого места и постоять полчаса в качающемся салоне-вагоне, а тут рискнуть жизнью (своей, бляха-муха, ЖИЗНЬЮ, ну что — доходит понемногу?) в бою или отдать последние лекарства, которые могут однажды спасти ВАШУ же жизнь.

В общем, я согласился пойти на поводу у гаденькой идейки партизанить потихоньку и иногда, а вот потом, перед тем, как стану уходить из этого мира обратно в свой, вот тогда и сообщу всё то, что знаю про ВОВ (знаю, правда, мало). И ещё передам что-то убойное — чертежи «шилки», «иса-третьего», «мигов», «калашника», может быть, что-то из фантастического оружия, например, десяток «толстяков» с сотней зарядов к ним из всё того же «Фаллоута».

Но это будем потом, ведь ещё нарисовать нужно — папку я выронил из рук (и не помню когда) и сейчас она валяется или на позициях артиллеристов, или в снегу в моём мире.

Понемногу тело успокаивалось, входя в один ритм с рассудком.

Вскоре пришёл в себя настолько, что додумался провести инвентаризацию своего имущества.

Итак, кроме кретина (ага, одна штука, помним и знаем), имеется нанокостюм с разными вкусными способностями и не требующий энергии. Ещё гаусс-винтовка и сотня патронов к ней (так же не требующая зарядных элементов, только патроны… почему так, я не разобрался), три пробирки со светящейся зеленоватой жидкостью — халковский мутаген. И гора шприцев в специальном свёртке с кучей кармашков. Свёрток этот больше всего похож на набор инструментов, с которыми ходили слесаря и автомеханики во времена молодости моих родителей.

Про костюм уже говорил: сила, скорость, защита (причем, в режиме защиты костюм и подлечивает заодно, не сильно, но мне хватает), сканирование местности и постоянная защита на уровне бронежилета десятого (если есть такой) класса.

Винтовка. Вещь невероятная, сразу вам скажу. В «Сталкере» она не сильно отличается от прочих образцов оружия. Ну, вот смысл применять такое оружие против пеших противников, пусть и в «экзах»? Да эту броню и снайперка с БэБэ патронами пробивает неплохо. Против техники пошла бы отлично, да вот беда — её-то в игре и нет. Но когда «гаусска» оказалась в моей реальности… о-о, это сильно ударило мне по мозгам. Прямо пять килотонн эйфории! Пятимиллиметровая пуля пробивала ствол дуба в обхват, и потом ещё крошило в щепки пару соседних деревьев, стоящих за дубом. Пробивала с лёгкостью шейку рельса и уродовала его самую толстую закалённую часть. С двух обойм я расколотил в щебень стандартный бетонный блок, а ведь он держит очередь крупнокалиберного пулемёта. Думаю, что при попадании в корму или борта немецкого танка, пулька пробьёт его насквозь. Не «тигра», до которых ещё пару-тройку лет ждать, но вот «троечку» или какой-нибудь трофейный — запросто.

Мутаген Халка. Ну, тут думаю, и говорить нечего. Все должны знать, что это такое. Вот только я задаюсь себе вопросом — на фига он мне? Реализовал из принципа — могу и сделаю. Принимать средство, которое превратит меня в неубиваемую гору зелёного мяса с дичайшей паранойей, шизофренией и нечеловеческой агрессией я точно не собираюсь.

И по пять шприцов (стеклянные с оправой из нержавейки, с поршнем из неё же и двумя колечками под указательный и безымянный пальцы) с сывороткой, которая повышает характеристики: сила, ловкость, живучесть, харизма, интеллект. Плюс ещё один, который я реализовал из чистого интереса — для характеристики Удача. В той игре, откуда я их взял, каждая характеристика не превышала десятку, укол увеличивал на единичку. То есть, если немного поломать и усреднить логику, у меня после курса инъекций все параметры тела вырастут на пятьдесят процентов и появится некая штука — Удача (шприц разблокировал этот параметр, не увеличивая и не показывая в игре цифровые значения — Удача и всё тут). Причём пятьдесят процентов от моего максимального развития. Или… а, чёрт, сам запутался.

К счастью, все мои запасы хранились в карманах костюма, на которые распространялась защита (а то куда бы в игре персонаж прятал дофигища всяких ништяков), потому я с удовольствием лицезрел целенькие пробирки и шприцы, а не кусал локти, стоя над горкой битого стекла.

Костюм я снял, чтобы достать из кармана рубашки небольшой блокнот с мягкой обложкой. В нём я хранил номера телефонов, адреса, а с некоторых пор делал крошечные зарисовки. Папки-то нет, а мне срочно требовалось нарисовать свой город, обязательно с привязкой к одному из памятников (на окраине, в бывшей деревне, а теперь уже ставшей улицей, так я не привлеку внимание своим появлением). Пока в памяти свежи воспоминания, нужно рисовать.

Надеюсь, реальность сработает правильно и меня выбросит обратно так же, как перенесло сюда, в этот мир, где идёт страшная война.

Как назло я не мог найти карандаш. Обычно он был пристёгнут к блокноту, а тут нету, как сквозь землю провалился. Может, я его просто уронил, когда раздевался несколько минут назад?

Я опустил взгляд под ноги и тут услышал громкое тарахтение мотоцикла где-то рядом. То, что на такой технике раскатывали немцы в девяти случаях из десяти, я знал. И потому постарался сделаться незаметным, растянулся на земле и даже голову боялся оторвать и приподнять вверх.

Глава 3

Я не трус, но… да, боюсь.

Тарахтение быстро приблизилось и внезапно стихло, остановившись почти напротив моего бугорка.

«Следы!», — обожгла мысль.

Я, когда ходил через дорогу туда-сюда, то оставил заметную прореху в орешнике, плюс, глубокие отпечатки ног на сырой лесной почве. В костюме, в индейского следопыта хорошо играть лишь в режиме маскировки, но не когда она отключена. В эти моменты я большой и тяжёлый, сам заметный и оставляю заметные следы.

Впереди раздались неразборчивые голоса. Впрочем, даже не находись немцы в тридцати метрах от меня, я всё равно бы ничего не понял — не разумею я их мову. Мне бы лежать и не шевелиться, да чёрт меня дёрнул потянуться на «гаусской». Думаю, на моём месте так поступил бы каждый неподготовленный к такому стрессу человек. Ведь оружие, даже если толком не умеешь им пользоваться, придаёт уверенность. Кому-то ложную, другому настоящую, спасительную.

Подвёл меня вес винтовки. Таская оружие, будучи в костюме, который увеличивал параметры моего тела даже без учёта кратковременных усилений, я привык к тому, что гаусс-винтовка кажется детской игрушкой. А тут почти что шесть килограмм в левую руку пришлось, которая совсем не такого веса ожидала.

Итог грустный — я уронил оружие, которое, словно специально упало на сухой сучок. Разумеется, тот громко с подлым удовольствием хрустнул, сообщив обо мне на всю округу.

Работай у немцев мотоцикл, то хрен бы они меня услышали. Но тут, словно сама Судьба решила вмешаться и подкинуть неприятностей в тот ворох проблем, что меня окружал с недавнего времени.

Громко — на фоне речи врагов — лязгнул металл, и тут же прогрохотала пулемётная очередь. Пулемётчик был асом — с первого же раза накрыл мой бугорок, причём, вслепую, сквозь густую листву и заросли кустарника.

Что-то рвануло ладонь, обожгло шею. Я даже не обратил внимания на это, просто пополз назад, прячась за бугорок от выстрелов и молясь про себя, чтобы немцы не решились на прочёсывание зарослей. Краем уха услышал далёкий гул десятков моторов, приближающихся ко мне.

Укрывшись за бугорком, я посмотрел на левую руку, которая начала стрелять острой болью.

— Мамочки, — прошептал я, глядя на развороченный кусок мяса, что было раньше левой ладонью, и кровь, что едва заметными толчками выплёскивалась из раны. Пуля прошла вдоль тыльной стороны ладони, выворотив наружу верхний слой тоненького жирка и мышц, и сейчас оттуда торчали края толстых, со стержень от гелевой ручки, сосудов, из которых и выбивалась кровь.

Боль, которую минуту назад я не замечал, принялась грызть руку, к ней тут же присоединилась боль от раны на шее. К счастью, там была лишь царапина, хотя кровь текла ровным ручейком.

Меня начало мутить.

При себе не было ни аптечки, ни завалящего бинта, вся надежда была на функции костюма, который я снял перед появлением немцев.

Самое страшное было то, что я едва мог шевелить пальцами на пострадавшей конечности. Без хирургического вмешательства я рискую остаться калекой.

Тут же проскочила мысль, что стоит попробовать вколоть себе препарат на усиление живучести. Возможно, ускорится регенерация, и рана заживёт сама. Или попробовать надеть костюм, который в режиме защиты заживит руку. А ещё лучше, уколоться и одеться.

«Вот так и сделаю».

Немцы больше не стреляли, движения в зарослях я не видел, так что можно рассчитывать, что передовой мотодозор колонны, чем шум всё ближе и ближе приближается ко мне, успокоился, дав несколько очередей на подозрительный шум, и не станет прочёсывать прилегающую местность к лесной дороге.

Выбрав нужный шприц, я кое-как закатал рукав рубашки до локтя, прицелился в вену и вогнал в неё иглу. Попал или нет — не знаю, самостоятельно я делаю инъекцию в первый раз в жизни. Было больно — это факт, но от чего: потому как промахнулся и сейчас ввожу препарат в мышцу или сама жидкость такая болючая? К этому времени крови из меня вытекло столько, что всё вокруг было измазано ею — трава, листва мелких кустиков, земля, кора дерева, возле которого лежало моё снаряжение. Усилилась тошнота, и появилось чувство холода.

Инъекция не подействовала никак.

Я вогнал ещё один шприц на живучесть. Потом укололся препаратом на повышение силы, рассчитывая, что тот даст рост мышцам и это поможет стянуть повреждения на руке.

А кровь шла, рана и не думала затягиваться.

Сорвал рубашку и попробовал затянуть ей ладонь, но кровь через пару секунд проступила сквозь тонкий материал и продолжила течь.

«Жгут, нужен жгут», — в голове забилась лихорадочная мысль.

Но эту столь важную вещь взять было неоткуда, даже ремня на штанах не имелось, не посчитал нужным носить под нанокостюмом, да и мешала бы пряжка тогда.

Ещё один укол для роста мышц… а самочувствие уже сильно испортилось. Потеря крови уже на глаз явно больше стакана, ещё два раза по столько же и я свалюсь без чувств. Препараты, почему-то, и не думали работать, словно, вытекали вместе с кровью. Подумалось, что зря стал колоть в левую руку — там же рана немного ниже, вдруг, всё выходило через неё?

Кляня себя последними словами, я потянулся за очередным шприцем, собираясь уколоть в правое бедро, и тут вспомнил про мутаген. Уверен, зелёная жидкость зарастит любую рану. Боюсь ли я превратиться в сумасшедшего великана-мутанта? Ещё как, но здесь, в чужом мире последствия должны быть минимальны, в крайнем случае, пострадают немцы, но мне было плевать на них. После того, как они меня искалечили, всё мое миролюбие и желание отсидеться в стороне, как ветром сдуло.

— И на удачу, — прошептал я, вгоняя в бедро единственный шприц с препаратом для повышения Удачи. Следом приложил к губам горлышко склянки с зелёной жидкостью.

На вкус жидкость оказалась горькой и очень острой, жгучей, словно раствор чилийского перца хватанул. Ещё успел подумать, что от такого вкуса и голову потому сносит, а затем начал меняться.

Несколько секунд всё тело ломило, как если бы я проснулся на второй день после жестокой тренировки в спортзале. В эти мгновения я не думал ни о чём, просто злился и желал поскорее избавиться от этих ощущений поскорей.

Пришёл в себя с сильным раздражением на… да на всё! На низкие деревья, гибкие ветви, в которых запутался, на мягкую лесную почву, увязнув в ней по щиколотку. Даже то, что оказался полностью голым и сейчас мотаю своим, хм, детородным органом, изрядно увеличившимся в размере, бесило.

А потом со стороны дороги прилетела очередь, доставшая меня.

Боли не было, просто ощутил дискомфорт от неприятной щекотки, мурашек, «гусиной кожи», в общем, что-то из всего этого. Зато ярость скакнула на порядок, у меня даже в глазах всё покраснело.

— Убью! — заревел бешеным быком я и рванулся к дороге, не обращая внимания на кустарник и стволы орешника, которые толщиной соперничали с моим бицепсом до принятия зелья.

Сухими спичками лопнули тонкие стволы, осыпалась листва, и вот я на дороге среди грузовиков, бронетранспортёров и пехотинцев, смотрящих на меня со смесью ужаса и… ещё большего ужаса.

Все они казались крошечными, игрушечными с высоты моего нового роста.

Ближайшей оказалась небольшая бронемашина на четырёх высоких колесах и с крутящейся открытой башенкой со стандартным немецким пулемётом (МГ, это я помню точно, но вот цифры хоть убейте — не вспомню). Этот гад не нашёл ничего лучшего, как в упор расстрелять всю ленту. В упор по мне, прямо в живот.

Вот тут меня накрыло душащей злобой окончательно.

Гада я приложил сверху кулаком, вмяв его глубоко в салон машины, попутно согнув пулемёт и смяв края башенки. Следующим под раздачу попал небольшой танк с тонкой пушкой и кончиком пулемёта, торчащим из орудийной маски. Немецкую технику я сплющил голыми кулаками, потом оторвал башню. Раскрутил и швырнул в грузовик метрах в тридцати от себя к хвосту колонны. Тонна или две металла влетела в кабину, разорвала её в клочья, размазала водителя и солдата рядом с ним в кровавый фарш, пронеслась сквозь кузов и вылетела из заднего борта с кусками тел неудачников.

Сразу слева и справа по мне открыли стрельбу два транспортёра на полугусеничном шасси и восьмиколёсный броневик с ограждением вдоль борта (или это проволочная антенна такая, что-то слышал о таком). Пулемёты транспортёров ничего кроме щекотки не вызвали. Но вот броневик был вооружён малокалиберной пушкой, снаряды которой болезненно щипали мне тело.

— Фашисты грёбаные! — прорычал я и подхватил парочку пехотинцев под ногами, бросил сразу с двух рук в бронетранспортёры, в пулемётчиков. Попал на удивление точно — оба (стрелок и «снаряд») от столкновения отдали своему богу душу.

С броневиком, до которого было метров пятьдесят, я поступил по-другому: разбежался, столкнув с пути два грузовика, и в десяти метрах от бронемашины прыжком взвился в воздух, чтобы через пару секунд всем своим весом упасть на врага.

Пирамидальную башню смяло в тонкий блин, лопнули два или три колеса, заскрежетал металл корпуса. Я добавил несколько раз кулаком по бронестворкам, по люкам, потом поколотил моторный отсек и спрыгнул, когда из того показались струйки чёрного дыма. Никто из машины не показался — умерли от моих прыжков или задохнулись, не имея возможности выбраться из-за заклинивших люков.

Всё то время, пока срывал злость на броневике, по мне пытались стрелять из винтовок и пулемётов пехотинцы из грузовиков и бронетранспортёров. Одного пулемётчика я размазал по дереву, у которого он встал и стрелял от бедра длинными очередями из своего МГ, швырнув мотоцикл с коляской.

Внезапно над головой прошелестел снаряд, заставив машинально присесть. Оглянувшись, я увидел танк с толстой длинной пушкой, снабжённой массивным набалдашником.

«Тройка» или «четвёрка». К моему сожалению, опознать точно не смог, несмотря на почти полгода игры в «танчики» я путался в контурах. Впрочем, сложно определять силуэты нарисованных (пусть и с высокой детализацией) и реальных боевых машин.

Заревев ещё громче, чем до этого, я помчался к танку, отпинывая в сторону или наступая на технику и людей. В моей душе ничего не ворохнулось, когда моя ступня давила в кашу какого-то пехотинца, или превращая в блин другому солдату ноги.

Добежал до танка и нарвался на выстрел в упор. Семь с лишним сантиметров стальной болванки ударили в грудь и отбросили на несколько метров назад, спиной на искореженный до этого мною грузовик.

Вот в этот момент я впервые ощутил сильную боль за весь скоротечный бой. Когда я поднялся на ноги с перекошенным от лютого бешенства лицом, то едва соображал, хотелось убить всех вокруг! Разорвать танк на части! Давить солдат в кулаках, словно тюбики с зубной пастой. Я бы легко и с удовольствием прикончил и союзников, окажись они рядом.

Первым делом я оторвал башню, сначала искорёжив в этой попытке пушечный ствол. А потом просто зажал гранёную макушку стального колосса в ладонях и вырвал с погона. Отбросил башню в сторону и с наслаждением раздавил танкистов, потом перевернул танк днищем вверх, сорвал гусеницы, оторвал катки и ими забросал ближайшие машины — грузовики и броневики. Те бронетранспортеры, пулемётчиков которых я заставил «обняться» с пехотинцами, тяжеленными катками, пущенными с огромной скоростью, превратило в мятые груды металла. Мне это так понравилось, что я перевернул второй танк и повторил бомбардировку танковыми катками той техники, до которой не успел добраться, потом схватил гусеницу от боевой машины и, словно, многометровым стальным ремнём, пошёл хлестать всех подряд.

Долго гонялся за немцами по лесу, превратив несколько гектар в бурелом и кладбище, потом вернулся на дорогу и доломал оставшиеся машины и танки, которые были покинуты своим экипажем в ужасе от моих действий.

Приходить в себя начал в момент, когда лупил кулаком по борту лёгкого танка с двадцатимиллиметровой автоматической пушкой. Сначала ощутил боль в костяшках, лёгкую и на которую можно было не обращать внимания. Следом в голову закралась мысль, что совершаю глупейшую ошибку, уродуя пустой металл, вместо того, чтобы бежать из этого места куда подальше. Потом обратил внимание, что техника уже не кажется игрушечной, а люди, точнее их мёртвые тела, уже не карлики чуть выше колена, а достают мне по грудь.

С исчезновением эффекта мутагена ко мне возвращалась способность трезво мыслить, осторожность и слабость. Жуткая слабость, от которой хотелось упасть на землю и лежать, лежать, лежать.

Оставив разгромленную колонну в покое, я подобрал своё имущество и бегом, преодолевая позывы забиться в кусты и вздремнуть, помчался прочь, как можно дальше от дороги, бурелома и сотен мертвецов, многие из которых отличить от раздавленного животного можно лишь по клочкам одежды в том мясном фарше, в который они превратились.

Когда окончательно (ну, почти, цвет кожи уже стал обычным, да и рост вроде бы вернулся к прежнему значению, вот только мускулатура ещё не ушла совсем, не рассосалась) вернулся в прежнее тело, быстро облачился в нанокостюм и продолжил бег по лесу, изредка останавливаясь и сканируя в режиме сенсора местность.

С радостью отметил, что идея «полечиться» с помощью мутагена оказалась удачной — ни следа от ран на руке и шее. Вот только один минус — хотелось сильно есть, аж до тошноты и потоков голодной слюны. Даже не есть — ЖРАТЬ.

Донесение гаупману Айкеру.

Доклад следственной группы.

Со слов очевидцев, солдат и офицеров 241 мотопехотного батальона и моторизированного 105 батальона, их сводную группу, следующую для завершения окружения частей Красной Армии в районе села Хорвец, атаковали из засады с применением спецоружия, возможно галлюциногенного газа. Все выжившие утверждают, что видели огромного тролля, которого не брали не только пули из винтовок, но и танковые снаряды. Так ефрейтор Паус рассказал, как на его глазах в тролля в упор попал снаряд танка «Pz.IIIG», но не убил и даже не ранил, только сильнее разозлил. Тролль за это оторвал танковую башню и голыми руками раздавил всех членов экипажа, после чего перевернул боевую машину и оторвал катки, которые он использовал как метательные снаряды.

Все очевидцы отмечают невероятную силу, живучесть (скорее даже неуязвимость) и злобу тролля. Внешне он выглядел так: рост выше пяти метров, зелёная кожа, гипертрофированная мускулатура и первичные половые органы, грубые черты лица, низкий скошенный лоб, маленькие и глубокопосаженные глаза, чёрные прямые волосы. Рядовой Штерн отметил, что лицом тролль был похож на питекантропа из учебника истории, но не имел на теле растительности. Волосы были на голове и немного в области паха.

Появился он из леса, словно ожидая нашу колонну в засаде.

В результате нападения русских на группу, мы потеряли убитыми 120 человек, ранеными 54 (в том числе 29 человек сошли с ума), пропавшими без вести 18 (7 неопознанных тел с остатками формы фельдграу в их числе) человек. Так же 30 единиц бронетехники, в число которых вошли 7 средних танков.

Никаких данных о химическом веществе, которые могут вызвать подобные зрительные образы, причём абсолютно одинаковые для сотен людей и заставить солдат стрелять друг в друга, не известно.

Гаупману Айкеру.

Докладная записка.

Я, обер-лейтенант Клаус Шипнек, считаю, что версия о применении химического оружия — газа с галлюциногенным эффектом, в результате которого русские уничтожили нашу колонну, а так же заставили солдат вермахта и СС стрелять друг в друга — несостоятельна.

Следственной командой были обнаружены многочисленные отпечатки босых ног. Их глубина и размер дают все основания полагать, что принадлежат они великану. Так же, на месте боя не обнаружено ни одного следа русских солдат — отпечатков сапог, стреляных гильз из оружия русских, зато хватает гильз и осколков гранат наших солдат. Расположение их на дороге среди остатков колонны отметает факт использования врагами трофейного, то есть, нашего оружия: стреляли солдаты вермахта. Наши солдаты.

Я не разделяю слова уцелевших, что великан был неуязвим для нашего оружия. Скорее всего, испуганные солдаты просто не попадали в него или его толстая шкура была прочна для простых пуль. Уверен, что солдаты больше попадали по своим товарищам, чем по великану (больше двух десятков тел со следами огнестрельных ранений это подтверждает). Так же попадание снаряда в великана — не более чем бред перепуганного разума.

Отсутствие одежды, строение черепа, беспричинная агрессия, всё это позволяет судить о том, что великан не более чем животное, а не человек. В этих бескрайних лесах в варварской стране могут сохраниться живые реликты исчезнувших эпох. Не удивлюсь, если однажды найдём динозавров и мамонтов.

Все следы залиты гипсом и сфотографированы.

А великан, скорее всего, подыхает или уже сдох где-то под кустом или в овраге от ран.

Хайль Гитлер!

* * *

На этот лесной лазарет я вышел по запаху. Блуждая в лесу и подбирая ягоды, чтобы утолить дикий голод, от которого сводит кишки, я раз от раза открывал маску костюма. И в один из таких моментов учуял сильный запах разложения.

Зачем я решил найти его источник?

Сам не знаю, скорее всего, рассчитывал помародёрничать, отыскать хоть кусок старого сухаря, если наткнусь на расстрелянную немецкими самолётами машину. Или позицию советских солдат. Представьте себе такую картину: человек со сверхспособностями, способный с помощью картинки хоть скатерть-самобранку себе реализовать, расхаживающий в сверхсовременном снаряжении и с фантастическим оружием, готов таскать крошки с кладбища. Да хоть с помойки!

Но я не ожидал увидеть две палатки с красными крестами и тела раненых на земле под навесами из кусков брезента и плащ-палаток. В стороне от палаток стоял сгоревший остов большой машины, скорее всего, полуторки. От неё осталась только коричнево-рыжая от сильного огня рама.

Все раненые были убиты, всего несколько человек из них имели следы от пуль, прочих… прочих зарезали, скорее всего, штыками. В одной из палаток в проходе между деревянных столов, застеленных красными от крови простынями, лежал врач. С трудом можно было определить в нём работника этой гуманной профессии — мужчину зверски забили, переломав все кости, размозжили голову.

В стороне у палаток нашёл труп женщины. Убийцы положили её на плащ-палатку, завели руки за дерево и там связали куском проволоки запястья, ноги развели в стороны… и прибили к земле штыками от трёхлинейки. Одежда — белый халат, гимнастёрка и юбка были разрезаны.

Натешившись с женщиной, насильники выкололи ей глаза, воткнули кинжал между ног, и оставили умирать.

Я едва успел открыть маску, чтобы меня не стошнило внутрь костюма. Блевал долго и каждый раз, выпрямившись и отдышавшись после судорог, я вдыхал отравленный смертью воздух и вновь сгибался, исторгая из себя вязкую слюну и желчь.

С трудом отполз в кусты и там, только через полчаса, пришёл в себя. В мёртвый госпиталь или медсанбат, уж не знаю, как правильно, я вернулся через полчаса. Нашёл за одной из палаток две большие саперные лопаты со сломанными черенками, быстро срубил для одной из них подходящее тонкое деревце, заменил ручку и начал копать могилы.

Для солдат и врача одну общую, братскую, медсестру похоронил отдельно. В сгоревшей машине нашёл останки ещё пяти человек.

Я видел в сети в своём мире фотографии, и даже старые царапанные ролики времён давней войны. Как немецкие солдаты позировали на фоне советского танка, из люков которого свисали обгоревшие танкисты, как весело скалились, целясь из пулемёта в шеренгу пленных, стоящих на краю глубокого рва, на фоне повешенных с табличками «партизан», «еврей», комиссар'. Видел и даже порой негодовал, ругал фашистов, говорил «вот бы я с вами сделал…». Точно так же поступали и тысячи других людей, вроде меня, кто моложе, кто старше. И точно так же, как и они, я забывал про эти фотографии уже через день-другой.

Но эта картина чужих зверств будет со мной в памяти до конца жизни.

Ночь провёл на пустой желудок и толком не мог заснуть, терзаемый воспоминаниями прошедшего дня, страшными картинами и ещё больше мыслями о своём будущем.

Утром, облазил все кусты и лопухи, слизывая с них росу, чтобы хоть немного утолить жажду. Вновь двигался вперёд… куда? Сам не знал, выбрал направление на восток и просто шёл. Страстно мечтал об огрызке карандаша и пары листов бумаги. Пробовал рисовать смолой, ягодным соком и соком растений, угольком из старого кострища на полянке, на которую случайно набрёл. Испортил десяток листков в тонком и наполовину ранее заполненном блокноте и всё без толку.

Пугала мысль, что мой дар оставил меня, что он сгорел, перенапрягшись при доставке этом мир. Но я её гнал подальше, успокаивал себя, что всё ещё впереди, всё хорошее и счастливое, и я вот-вот наткнусь на залежи альбомов, красок и карандашей и вскоре после этого вернусь к себе, в свой родной двадцать первый век, забрав с собой страшные воспоминания и несколько седых волос.

В два часа дня я вышел на опушку леса и почти сразу же уткнулся в дорогу, которая проходила по его краю.

Уже наученный горьким опытом, я, было, дёрнулся назад под защиту густых крон, но тут рассмотрел примерно в километре лёгкий дымок, а использовав способность костюма, узнал, что там дымит расстрелянная полуторка.

Несколько минут я меньжевался, то собираясь совершить рывок к технике в надежде на трофеи, то уговаривая самого себя не глупить, что машину давным-давно уже обобрали, что там может находиться засада немцев…

Но решился. По большей части спасибо голоду, который, как всем известно, далеко не родная тётка. Когда накопители набрали энергии, я включил ускорение и промчался за пятнадцать секунд до машины. За тридцать метров перевёл остатки энергии в маскировку и сделал крюк, заходя к машине сбоку.

Машина была полна бумаг — папки, ящики с пачками листов, перевязанных коричневой бечёвкой, подшивки с газетами с портретами Сталина, несколько мешков с письмами. В кабине уткнулся головой в руль убитый красноармеец, рядом с ним стволом в потолок стоял мосинский карабин. На пассажирском сиденье виднелись пятна крови, даже не пятна — лужицы. Кто бы тут не сидел, но досталось ему сильно. Судя по отметинам от пуль, машину обстреляли с воздуха, убив водителя и тяжело ранив пассажира. Возможно, был ещё кто-то, кому повезло уцелеть. Он-то и вытащил раненого.

Кстати, а что тут горит рядышком? На машине ни пятнышка копоти, явно не от неё дымок. А трава дымится чуть ли не у самых колёс, потому-то издалека и подумал, что это именно полуторка и горит.

Пал шёл из центра луга, может, поля для покосов, я в этом ни в зуб ногой. Добравшись до эпицентра пожара, я увидел труп с обгоревшими ногами в сапогах, в синих галифе и гимнастерке. Рядом с телом лежал ТТ, фуражка с малиновым околышем и большой кожаный саквояж с блестящими шариками на верхней застёжке.

Прямо у ног мертвеца лежали несколько обгоревших папок с бумагами. Нога у офицера или командира, если правильно говорить, была перетянута тонким ремешком возле самого паха, гимнастёрка сверху донизу пропиталась в крови. Да и грязная она была, как если бы человек перед своей смертью полз, пытался встать на ноги и опять падал, и снова полз. Думаю, не было никакого третьего, это и есть пассажир.

Интересно, что за документы такие секретные, что командир Красной Армии решил на последнем издыхании спрятаться среди высокой травы и их сжечь? Не стояла бы такая сушь и успей он довести дело до конца, то найти это место не сразу бы удалось. А тут прямо ковровая (черная, а не бардовая) дорожка от машины до тела.

Из остатков документов узнал о покойном, что сотрудник НКВД лейтенант Аникашин Максим Павлович увозил личные дела людей, которым предстояло в Бресте, Кобрине и ещё двух крупных городах создать подполье и устраивать диверсии до прихода советских войск.

Кроме Бреста знакомых названий не услышал. Брест вроде бы в Беларуси расположен и первым принял удар фашистов. Выходит я попал в самое начало войны? Или нет?

Полез в кузов и начал ворошить подшивки газет и смотреть штемпели на конвертах. Самая последняя дата стояла — 5 июля сорок первого года.

Попутно разжился пачкой относительно чистой бумаги (с одной стороны имелись записи чернилами, из-за чего на обратной стороне проступали точки и чёрточки) и набором карандашей в кожаной офицерской планшетке, которая лежала под пассажирским сиденьем. Под водительским же отыскал вещмешок, где (Боже, это просто счастье!) лежала горсть сухарей, жестяная плоская коробочка с колотым твёрдым сахаром, две банки тушёнки и одна со сгущёнкой.

Убитых я похоронил и с чёрной тоской подумал, что понемногу становлюсь могильщиком.

Забрал документы, пистолет командира, вещмешок, толстую стопку самых чистых листов, на которых можно попробовать нарисовать что-нибудь с обратной стороны. Взял фляжку, которая висела на ремне у солдата и была наполовину полна тёплой водой.

Привал я устроил уже скоро, углубившись в лес и убедившись, что рядом нет не то что дорог, а вообще самых маленьких тропинок. Вскрыл одну банку тушёнки раскладным ножом (правда, при той толщине жести, тут зубило и молоток были бы кстати), что лежал вместе с продуктами в мешке, намочил водой самый чистый и светлый сухарь, и с огромным наслаждением заморил червячка. Жирное мясо и сухарь проскочили в желудок и сгорели там без остатка, хотелось ещё столько же и ещё половинку. Сутки голодовки в нервном напряжении сказывались.

Оставшиеся продукты оставил до вечера, перекушу перед сном, а ещё желательно найти ручеёк.

Воду я нашёл — сначала небольшой прудик в овраге и полдесятка мелких ручейков в его склонах, а спустя пару часов упёрся в огромное болото, которому конца и края не было. С одной стороны хорошо — в таких местах точно дорог не бывает, и наткнуться на колонну немцев можно не бояться. С другой — мне теперь делать огромный крюк, чтобы его обойти, так как я никогда не решусь идти напрямки по топям.

Страшно утонуть.

На ночь остановился на высоком песчаном холме, поросшем сосняком. Место светлое, тихое, комаров, которые тучами у болота вьются, здесь нет, сдувает с высоты в сырую низину. Старая хвоя и песок отлично подходят в качестве кровати.

Пока было светло, я решил заняться рисованием. Самым первым рисунком стала банка тушёнки, которая ждала своего часа в «сидоре». Если я не лишился своего Дара, если он работает в этом мире точно так же, то вот эта жестяная банка (почему-то пахнувшая машинным маслом или солидолом каким-то, словно водитель полуторки её от ржавчины чем-то эдаким смазывал) станет главным и сильным индикатором.

Ну — поехали!

Прорисовывал каждую чёрточку, царапину и вмятину, оттиск маркировки на толстой жести. Потратил около часа, чтобы создать двойника консервы на бумаге, хоть и в чёрно-белом виде (но насколько сужу по опыту реализации рисунков в двадцать первом веке, красочность стоит на втором месте).

— Ну, с Богом! — прошептал я и коснулся листа бумаги.

Через секунду мир замер, посерел, и у моих ног появилась тяжёлая жестяная банка.

Я смотрел на неё и… плакал. От счастья, от нервного напряжения, с которым я выводил линии на бумаге, от чувства надежды, что скоро я вернусь к себе домой.

Вскрыл обе банки и сравнил содержимое — отличий не было ни в чём, на вкус и та, и та были одинаковы, голод утоляли замечательно.

Наевшись и чуть-чуть передохнув, дав организму немного переварить немалый кус мяса, я опять взялся за бумагу и карандаши. Сейчас я собрался рисовать патроны к своей гауссовке. А то, что это за боекомплект, в сто выстрелов? В нанокостюме я могу утащить тысячу, да и без него три сотни в магазинах вполне себе утащу, даром, что здоров, как лось.

С первым рисунком меня ждал облом.

Со вторым тоже.

Третий я чуть ли не по микрону вырисовывал, даже сделал на образце несколько царапин, которые потом отметил на рисунке.

И опять глухо.

Пять рисунков после этого подарили мне пять банок тушёнки. Шестой с магазином для гаусс-винтовки так и остался простым рисунком.

Уже в темноте закончил рисовать ТТ и теперь у меня было два абсолютно одинаковых пистолета.

Настроение, вознесённое после первого удачного опыта с жестянкой, вновь опустилось в район плинтуса. Ведь если в этом мире реализуется лишь то, что принадлежит ему, то вернуться домой у меня не выйдет.

Никогда.

— Твою мать!.. — заорал я и со всей силы кинул новообретённый пистолет в сторону болота и через пару секунд услышал громкий бульк.

Удивительно, но после такого разочарования я быстро и крепко заснул. Наверное, сказалась обильная еда и предыдущая бессонная (ну, почти) ночь с последующим маршем и страшными картинами войны.

Утром после завтрака мне в голову пришла идея. Ведь я уже раньше подумывал, что мой Дар связан с мифическим (или реальным, судя по собственным возможностям) инфополем планеты или мира.

Что если моё футуристическое снаряжение из будущего не реализуется лишь потому, что в этом мире про него знаю я один, да и то — чужак, не оставивший в инфополе этой Земли ни малейшего следа? Если мои выкладки правильны, то мне нужно просто-напросто заставить несколько десятков, сотен или тысяч людей поверить в реальность гаусс-винтовки, нанокостюм и параллельный мир, мой родной мир. Реально? Конечно! Но не сразу и начинать нужно с маленького, простенького, что можно подержать в руке, попробовать на зуб.

Мгновенно мной завладел азарт. Я с куском мяса во рту подскочил с земли и полез в «сидор», куда вчера положил имущество убитого лейтенанта, в том числе и несколько папок с совсекретными документами, которые более-менее пощадил огонь.

— Так, так, так… ага, вот оно!

Кроме ячеек подполья, в документах было упоминание про базы партизанских отрядов. Например, одна из них, на которую должны были собраться свыше двухсот человек, находилась в тридцати километрах от села Борынца.

Жаль, что у меня нет карты и нет возможности привязаться к местности. Вот где находится это чёртово село, и где, в какой точке жопы мира сижу у болота я? Эти двести человек могут стать первыми адептами моей веры, хе-хе-хе.

О-о, смеюсь, выходит, правильное решение нашёл, раз настроение повысилось.

Чтобы эти двести (пусть сто, война как-никак) человек приняли меня и слушали приказы неизвестного человека, мне потребуются документы и, разумеется, форма.

Документы сделать вышло проще всего, образец у меня имелся, всего-то и изменений — собственное лицо и ФИО. Теперь я стал лейтенантом НКВД из Бреста. Даже смог получить особое предписание на своё имя. Просто подумал, что такие документы в этом мире точно есть, и пусть я не знаю, как они выглядят, но зато знают другие, и это знание есть в инфополе. За пример для собственной уверенности взял тушёнку: ведь я рисую только жестяную банку, откуда мне знать про содержимое? Но оно при реализации рисунка лежит внутри.

Пришлось напрячь память, вытаскивая из её закоулков некогда виденный пакет с сургучом и штампами, любой из которых заставил бы ссать кипятком местного жителя при одном беглом взгляде не этот конверт.

Всё получилось. С листа бумаги в реальный мир сошёл большой конверт из чуть сероватой толстой бумаги, с несколькими фиолетовыми печатями, тонким шнурком и большой каплей застывшего сургуча. Внутри лежали несколько предметов: ещё одно удостоверение сотрудника НКВД на моё имя, только с московской «пропиской»; корочки, сообщающие, что я являюсь порученцем аж самого Берии; и небольшой лоскут желтоватого шёлка с двумя печатями, подписью наркома внутренних дел СССР и с несколькими строчками, в которых говорилось всем лицам от хозяина хутора до командарма оказывать мне всяческое содействие, всяческими лицами, во всяческих делах.

С формой пришлось повозиться больше. Нет, не в том дело, что она не желала реализовываться, с этим проблем не было. Но когда я посмотрел на новенькие, пахнущие фабрикой галифе с гимнастёркой и фуражку, на голубой тулье и краповом околыше которой муха не сидела, то стало ясно — в таком меня за шпиона примут с первого взгляда.

Пришлось сидеть на этом холмике ещё сутки, ждать, пока одежда как следует отмокнет в болоте и потом высохнет. После такой своеобразной стирки сукно потеряло свой недавний лоск и приобрело чуть-чуть заметный зеленоватый налёт, словно от травяного сока. А вот сапоги хоть и сморщились и покоробились, но любому любопытному взгляду говорили, что вышли из рук сапожника каких-то пару дней назад. Что ж, придётся мириться с этим, как и с тем, что не умею наматывать портянки. Во времена армейской службы я носил берцы и носки, и про портянки слышал лишь от старых контрактников. Нательное бельё, кальсоны и рубаху (вот их в армии выдавали, ещё и в полиции получил летний и зимний комплект после аттестации, вот только цвет у этого белья был синий в отличие от белого армейского), решил поберечь от болотной воды, они и так за пару дней приобретут вид давно носимых.

Пока одежда и обувь доходили до кондиции, я занялся увеличением боекомплекта к ТТ, нарисовал и без проблем «вызвал» в этот мир три «лимонки» (карманная артиллерия не помешает) запаса продуктов и реализации разных мелочей, вроде того же бинокля и двух плащ-палаток.

Семь магазинов с патронами, десять банок тушёнки и сгущенки, две фляги с водой превратили «сидор» в туго набитый мешок с немаленьким весом. В нанокостюме трудностей при переноске не замечу, но вот потом придётся попыхтеть, когда переоденусь в форму.

Когда решил умыться от пота и следов крови от недавних ранений, заметил одну любопытную вещь — я сильно изменился. До этого момента я при росте сто девяносто сантиметров весил немногим больше ста двадцати килограмм (зимой больше, летом чуть меньше). Занимался до армии и на службе штангой, нарастив с десяток килограмм мышц. А ещё был покушать не дурак, и из-за этого не мог похвастаться высушенной фигурой бодибилдера — всё скрывалось под слоем жирка. Так вот, когда я разделся донага, то обратил внимание на четко прорисованные мышцы и сухожилия. С такой фигурой уже можно претендовать на звание мистера фитнеса областного масштаба.

Последствия от уколов препаратами? Или у меня и до этого такой мышечный корсет имелся, просто за последние пару дней от стресса весь жир перегорел? Но медицина утверждает, что сгорает в первую очередь мышца, а жир, который является для организма НЗ, лишь потом. Или это из-за мутагена, чьё действие наложилось на уколы? Помнится я мимолётно обратил внимание, что зелёный цвет кожи исчез, а вот мускулатура хоть и уменьшилась на пару порядков по сравнению со мной-Халком, но не приняла прежних форм, которые были до приёма мутагена. Хм… интересно… очень интересно.

Глава 4

Вот когда не нужны дороги и немцы на них, они тут как тут в полном комплекте, а как только решишь поискать их, то семь потов прольёшь и дюжину шишек набьёшь, а результата хрен.

Я уже второй день белкой ношусь по деревьям, с вершин которых высматриваю дороги и врагов. Причём нужны они вместе, причём последние в небольшом количестве. Что толку от тех лесных грунтовок со следами телег? А от колонны немецкой техники, которая растянулась на несколько километров на дороге, раскинувшейся среди полей вдалеке от леса?

И только вечером второго дня я нашел то, что хотел.

Мотоцикл с двумя солдатами в форме фельдграу, небольшой грузовик с брезентовым пологом и полугусеничный бронетранспортёр с открытым верхом и скошенными бортами. Помнится, я таких с пяток штук раздавил ногами и разнёс танковыми катками на той лесной стёжке.

Пропустил мотоциклистов, грузовик, а когда мимо (ну, как мимо — метров тридцать с гаком от моих кустов до дороги с немцами) прокатил бронетранспортёр, я вынул кольцо, выпуская на свободу скобу, и метнул чугунную рубчатую чушку навесиком в салон боевой машины. Помнится по фильмам там ни перегородок, ни люков и взрыв должен вычистить весь экипаж. Данные нанокостюма даже без включения сверхспособностей легко позволяют проделать меткий бросок в движущуюся цель на таком расстоянии, а с функцией усиления, думаю, закину лимонку и на полтораста метров в цель размером с ванну.

Не дожидаясь взрыва, активировал визор и припал к прицелу «гауски».

Щёлк! Щёлк!

После второго выстрела рванула граната, тут же над верхом бронеавтомобиля взвилось сизое облачко. Транспорт плавно стал заворачивать влево, в сторону низинки, поросшей тёмной густой травой. Никак там дальше пруд или ручей проходит, потому и зелень в это жаркое время года столь насыщенная.

Ладно, не на то отвлекаюсь, плевать на заливной луг, на траву и речку, у меня тут в грузовике слишком прыткие личности оказались.

Пара секунд прошла с момента взрыва, а из машины прямо на ходу начали выпрыгивать солдаты с карабинами. Один, второй, третий… четвёртого я успел поймать в прицел и сбить на лету, точнее в тот момент, когда он поставил ногу на борт и опёрся на него левой рукой, готовясь спрыгнуть. Прям как утку… пятому осталась эта же пуля — дурачок стоял прямо за своим товарищем. И десант как отрезало, хотя костюм показывал, что там ещё два тела находятся.

Всё, визор отключился, дальше или ждать, или попробовать своими силами справиться.

Спрыгнувшие ломанулись к броневику, который сполз с дороги и, развернувшись ко мне почти что кормой, замер. Краем глаза заметил, как притормаживает и останавливается грузовик, с левой стороны открывается дверь и оттуда выскакивает офицер или похожая личность (сужу по фуражке, вроде бы рядовым такая вещь не положена).

Щёлк!

Грудь старшего колонны буквально взрывается алым фонтаном. Даже сам удивился — куда это я так удачно попал.

Возле броневика раздались окрики, кто-то что-то скомандовал, потом залязгал металл. Стучат, что ли, по броне? Ну-ну, стучите…

Внезапно над срезом борта взлетела фигура одного из стрелков. За секунду он перевалился через край брони и скрылся в салоне.

«Да на!».

Я вбил пять пуль в борт примерно туда, куда приземлился солдат. В воздухе подловить не успел, но и так неплохо. То, что я попал и попал хорошо, мне сообщил истошный крик… два крика, правда, один быстро затих, а вот второй немец орал с таким надрывом, что меня морозом по коже продрало.

Почти тут же увидел, как в сторону луга драпанула белобрысая фигура в серой форме, размахивающая на ходу пустыми руками. В тот момент во мне кипел адреналин и я, даже не задумываясь о том, что противник без оружия и совсем не собирается воевать, навел треугольник прицела между лопатками немца и надавил на спуск.

Щёлк!

Солдат всплеснул в последний раз руками и кубарем покатился по земле, сминая траву.

Убит? А на-ка тебе ещё одну снотворную пилюлю.

Отстегнул опустевший магазин, вставил новый, осмотрелся.

Пролежал в кустах до момента, пока заполняться накопители и с включённой маскировкой добежал до бронемашины, за которой голосил раненый. На автомате, словно в игре (а что, тактическая схема на внутренней стороне шлема ничем не отличалась от такой же на экране компьютера), быстро выглянул, рассмотрел скорчившегося пехотинца рядом с передним левым крылом, шагнул вперёд, навел ему на голову прицел и надавил на спуск.

Разумеется, маскировка мгновенно слетела, и пришлось присесть на одно колено, прячась за бронированным бортом и обратить всё своё внимание на слух.

Хм, вроде бы уловил какое-то шевеление в кузове бронемашины. Шорох или равномерный шелест, чем-то напомнивший мне лимонад в стеклянный бутылках вроде «Черноголовки», уж очень звук был похож на тот, с которым там пробка отвинчивалась.

Только собрался проконтролировать салон нескольким выстрелами прямо сквозь заднюю дверь. Как внутри что-то хлопнуло, зашипело, и рядом со мной упала граната на длинной деревянной ручке с парой спиралек на её торце.

«А вот и та пробка, лимонадная», — как-то обалдело подумал я и впал в какой-то ступор.

Автоматически включилась защита костюма, когда в гранате что-то негромко хлопнуло, и пошёл дымок.

Взрыва так и не произошло.

Потом сверху показалась окровавленная морда фрица с длинной винтовкой в руках.

Расположись я чуть в стороне и словил бы выстрел в голову обязательно, а так немцу пришлось сильнее наклониться вперед, чтобы наклонить винтовку и навести ствол на меня.

Вот тут я и очнулся.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Выстрелы из гаусс-винтовки звучали совсем по игрушечному, но вот результат был взрослый. Пули легко пробивали сталь борта и входили в тело врага.

Я в горячке отстрелял весь магазин, даже когда немец упал в отсек бронемашины, я опустил прицел и продолжил расстреливать салон…

Из всего отряда уцелел только водитель грузовика. В запале боя я совсем не заметил того момента, когда фриц выскочил из машины и скрылся в лесу. Преследовать его я не собирался.

В кузове нашёл двух девушек, с синяками на лицах, у одной была сильно разбита нижняя губа и глубокая царапина на лбу. У неё же разорвано платье от горла до самого пояса, открывая вид на её грудь. Одной лет шестнадцать, той, что досталось сильнее около двадцати, плюс-минус год.

А я их чуть не подорвал гранатой, решив перестраховаться после того, как фрицевский недобиток чуть не пристрелили меня. К счастью, решил заглянуть под маскировкой в кузов, где и заметил этих пассажирок на полу, связанных.

Не сказать, что они были рады увидеть меня, пожалуй, даже немцам сейчас были бы рады, чем странной и страшной фигуре — моей. И даже потом, когда открыл шлем и показал лицо, представился и предъявил документы, они всё равно дичились.

Или это после того ужаса, что пришлось вынести? Или в этой эпохе такое поведение при встрече с непривычным обыкновенно? Чёрт их знает.

Зато хоть узнал, где нахожусь. В сумке убитого офицера нашлась подробная карта, правда, с немецкими обозначениями, но более-менее понять можно было, что и где. Собрал трофеи, в основном продукты, которых оказалось немало и все высшего сорта — колбаса, свежее молоко в большом бидоне, сало и грудинка, сыр. Хватало консервов, но были они немецкие, судя по оттиску орла, без наклеек и сильно мятые, словно, ими играли в футбол или высыпали с машины на землю.

Девчонок с трудом заставил идти домой. Они всё то время, что я сортировал трофеи (путь и заняло это около получаса), так и просидели в машине, прижавшись друг к другу.

Среди трофейного оружия заинтересовался русской винтовкой СВТ-40, находившейся в креплении внутри бронетранспортёра. У одного из солдат, погибших от гранаты, на поясе был пристёгнут штык от неё. Интересно, немцы просто восполняют недостаток вооружения трофеями или погибший наплевал на устав и нестандартные (в случае чего у товарища боеприпасы не попросишь) патроны? Винтовка, насколько знаю, считалась хорошей, хоть в руках вчерашних крестьян, привыкших к простейшему трёхлинейному «болтовику», быстро загаживалась и начинала капризничать. Подумав, я решил взять её с собой. Будет она в качестве образца для рисунков, ведь не с пустыми руками идти к будущим партизанам. Риск, что один и тот же номер будет на всём оружии, придётся проигнорировать.

Оставшееся оружие испортил — частью разбив о бронированный борт «ганомага», частью погнув, даром что силушкой в этом костюме, да с включённой нужной функцией, был не обижен.

Теперь я удалялся от далёкой едва слышимой канонады фронта (или очередного «котла», в которые летом советские войска то и дело попадали). На карте от места уничтожения немцев до района сосредоточения будущих партизан (и моих подчиненных) было около восьмидесяти-девяноста километров. С моей скоростью движения, особенно, если буду иногда ускоряться и проскакивать открытые пространства, уже завтра ранним вечером окажусь в нужном месте.

Утром во время марша я услышал тихий звук мотора над головой. В первый момент даже не придал ему значения. В прошлой (именно что прошлой и очень хочется в неё вернуться) жизни я привык к квадрокоптерам и детским самолётам и вертолётам, иногда проносящимся над головой на улицах.

Только через несколько секунд до меня дошло, что здесь игрушек точно нет!

И сразу же завертел головой, разыскивая аппарат, который издавал этот звук. Чтобы найти этот маленький самолётик пришлось задействовать функции костюма.

Висел он немного в стороне, передвигаясь так медленно, что казалось, стоит на месте как вертолёт. Тоненький, маленький, со стеклянной угловатой кабиной, неубирающимися шасси и парой крыльев вровень с кабиной.

В голове всплыло название — «шторьх». Читал в школе литературу по войне и оттуда немало почерпнул для себя. Правда, считал, что уже всё забыл, а оно вон как повернулось.

Сразу понял, что это по мою душу. Тот водитель из бэтээра рассказал про быстрое и страшное уничтожение своей группы. А ведь ещё могли и девчонок отыскать, допросить и узнать от них про энкавэдэшника в неизвестном костюме с чудо-оружием, легко дырявящем бока бронемашины.

«Зараза, я же не хотел», — скрипнул я зубами, понимая, что подставил девчонок. Хоть бы от них отстали, допросили и отпустили, не поверили или посчитали их слова бредом.

Дождавшись, когда визор в костюме перезарядится, я вскинул гаусску к плечу, направил на самолётную кабину и трижды надавил на спуск.

В игре винтовка имела фантастические ТТХ (даже для игры). Скорость пули указывалась в районе десяти-одиннадцати тысяч метров в секунду. Выше, чем первая космическая и почти равна второй! Чисто физически при такой скорости пуля уничтожала бы почти любые объекты — от пехотинца до танка. Видел я видеоролик в интернете про испытание обычной винтовочной пули, которая разогнанная до тысячи трёхсот метров буквально проплавляла сантиметровую стальную плиту. А что говорить про шарики из особого прочного и тяжёлого сплава на скорости ещё большей? Вот то-то и оно. Там ядерная реакция должна происходить при столкновении снаряда и цели.

В нашем мире реальность подкорректировала тактико-технические характеристики. На мой взгляд, пятимиллиметровый шарик вылетал из ствола со скоростью около трёх тысяч метров в секунду, может, две с половиной.

Трёх пулек хватило, чтобы убить пилота и повредить крыло в самолёте с той точки на земле, где находился я.

Самолётик клюнул носом, пошёл на разворот с постепенным снижением, потом у него резко отлетело правое крыло, и он закувыркался к земле. Я следил за вражеским летательным аппаратом до самого последнего момента и был уверен, что пилот выпрыгнуть не успел. Скорее всего, был убит ещё первой пулей.

«Сами не летаем и другим не дадим!», — гордо произнёс я и тут же приуныл, вспомнив о не успевшей исполниться мечте: реализовать костюм Железного Человека. В нём бы я и налетался, и настрелялся, и задал немцам перца не опасаясь нахапать ответок.

После звонкого щелчка по немецкому носу, я с отличным настроением направился к месту рандеву с будущими советскими партизанами и членами моего отряда.

Тайная база пряталась в двадцати километрах от ближайшего населённого пункта, на границе с болотом и вдалеке от хоженых лесных дорог. Здесь ещё до начала войны, скорее всего, год-два назад были отрыты землянки, блиндажи, траншеи со стрелковыми ячейками, сделаны несколько замаскированных точек для наблюдения за подступами к лагерю.

Я был полным профаном в военном деле и сам бы никогда не нашёл бы и половины объектов, но в костюме имелась целая куча полезных вещей, которые с лёгкостью показали мне часовых и основные силы партизан. Удивило их количество — тридцать один человек. Может, остальные ещё не пришли или ушли «на дело»? Громить тылы, пускать паровозы под откосы, освобождать пленных и что там делали партизаны в годы войны?

Выходить к ним не стал. Запомнив расположение постов и секретов, я под невидимостью отошёл назад в лес. В полутора километрах нашёл крошечный овражек, сплошь заросший ежевикой и шиповником, и спрятал гаусску и нанокостюм с инъекциями. В одной гимнастёрке я чувствовал себя голым, но посчитал, что слишком рано показывать своё футуристическое снаряжение.

Обойдя лагерь партизан по дуге, чтобы оказаться с другой стороны, я нашёл ещё один овражек, на этот раз побольше и посуше, где устроился поудобнее, первым делом перекусил, потом положил на колени планшетку, сверху лист бумаги, взял в руки карандаш и начал творить.

Мне нужно было прийти к партизанам не с пустыми руками. Оружие и снаряжение, продукты — всего этого в лагере не было. И сомневаюсь, что при такой скорости развития начала войны партизаны успели получить на складах хоть что-то. Я же предложу им несколько ящиков «светок» с патронами и гору тушёнки и сухарей. Для начала три десятка СВТ и ящика четыре тушёнки.

Когда начал рисовать винтовку, то хлопнул себя по лбу — всё равно их нужно будет паковать в ящики, и я собирался те нарисовать позже, но ведь можно нарисовать сразу винтовки в ящиках! Если повезёт и местная реальность сыграет в поддавки, то я получу сразу восемь-десять винтарей без лишних затрат!

Так и поступил.

На листе бумаге нарисовал открытый деревянный ящик, выцарапав вид того из памяти (со времён войны и по сей день те не сильно поменялись, а я в армии на них насмотрелся, когда был в карауле на складах РАВ или получал боеприпасы там же на стрельбы для полка), в него вписал восемь винтовок с характерными дульными насадками и ствольными накладками.

Миг и… всё получилось!

На земле в овраге рядом с моими ногами лежал большой деревянный ящик, выкрашенный тёмно-зеленой краской. Внутри прятались восемь новеньких «светок» с полным набором сопутствующих принадлежностей.

Отдыхая после каждого рисунка, я создал четыре ящика винтовок и один с сотней банок тушёнки. Его же потом перерисовал, чтобы больше не мучиться с излишней детализацией и впускать в этот мир уже существующий предмет.

Проблема возникла с патронами.

Хоть убейте меня, но я не могу вспомнить обычный «цинк». Это же не просто железная коробка, выкрашенная в «хаки», там полно надписей, сообщающих, что за патроны лежат внутри. В общем, с «цинком» у меня не получилось. Штамповать патроны в обоймах? Я несколько секунд обдумывал эту мысль. Потом махнул рукой — к чёрту, эдак я до морковкиного заговения буду рисовать, чтобы обеспечить партизан боекомплектом. Проще всего будет подождать момента, когда увижу один из современных патронных ящиков с подходящим содержимым.

Для себя я нарисовал «папашу», да-да, тот самый сверхизвестный автомат ППШ, с которым в патриотических фильмах партизаны и красноармейцы громят врагов СССР.

С рисованием провозился до глубоких сумерек. Идти в лагерь в это время чревато выстрелом со стороны часового, который в потёмках может и не рассмотреть мою форму.

— Утро вечера мудреней, — вслух сообщил я комарам, вьющимся вокруг моего комиссарского тела, после чего завернулся в плащ-палатку и быстро уснул.

Утром, после завтрака и перед дорогой к партизанам, ещё раз осмотрел овраг, вздохнул, понимая, сколько и каких вопросов вызовет эта ухоронка, и стал собирать вещи.

Выход задержал ППШ. Ничего такого особого, просто мне стало интересно, как с этим неудобным аппаратом воевали люди? Я чуть кисть не вывихнул, приноравливаясь к хватке. Брался и так и эдак, но комфорта не получил даже в далёком приближении. А ведь ещё стрелять нужно как-то будет!

Нарисовал автомат с секторным магазином, подержал его в руках, поприноравливался и остался недовольным и им. Неудобно! Мне бы что-то с нормальным цевьём и пистолетной рукояткой, например, например… мысли забегали в голове, вороша память и выискивая что-то подходящее для окружающей современности. Вот бы мне «штурмгевер», немецкий «калаш», которым до сих пор «знатоки» тычут в глаза Калашникову. Вполне себе удобный (на вид) автомат с мощным промежуточным патроном. Жаль только, что патрон под него есть, а сам автомат ещё не производится. Реализовать у меня просто не выйдет.

— Томми-ган!

Выкрикнул я неожиданно для самого себя.

Ну да, как я мог забыть про этот «аннигилятор» звёздно-полосатого производства. Надёжный пистолет-пулемёт с мощным патроном и ёмкими дисковыми магазинами. При этом, как во всех или почти всех американских вещах, в нём хватает комфорта при обращении.

Сказано-сделано.

Уже через полтора часа я держал смертоносную швейную машинку и три диска, один из которых был на сто патронов. Когда подсоединил к оружию этот массивный «бубен» и взял в руки автомат, то невольно присвистнул: внушает. Вес этого чуда был в районе восьми-девяти килограмм, примерно столько же у меня в армии весил ПК.

Любой другой от такого подарка отказался бы, но не я. После уколов и микстуры я, кажется, могу от бедра поливать из «максима», как незабвенный Арни из своей шестистволки в бою против Хищника. Мышцы бугрились и угрожали разорвать гимнастёрку. А ведь у меня ещё остались уколы на увеличение силы, и если их вколоть, то… страшно представить даже, в какого монстра я потом превращусь.

Груза набралось с избытком: три автомата, пистолет в кобуре, вещмешок с продуктами (поесть я полюбил. Скорее всего, появившийся жор связан с изменившимся телом. Ещё бы, попробуй, обеспечь энергией такую гору мускулов!) и легонькая на общем фоне планшетка с пачкой бумаги, трофейной картой и карандашами.

— Боец, не стреляй! — крикнул я за сто пятьдесят метров до секрета, обнаруженного вчера. — Свои!

Не получив ответа, я осторожно продолжил движение. И только метров за тридцать до поста был остановлен нервным окриком:

— Стой! Кто идёт?

— Свои, говорю!

Ответил мне другой голос, постарше и без истеричных ноток, что немного успокоило: его обладатель не должен нажать на спуск от нервов.

— Свои в овраге лошадь доедают. Кто именно?

— Лейтенант государственной безопасности Макаров. Пароль — Яуза!

В кустах впереди возникла короткая суматоха, потом всё затихло, и всё тот же второй голос ответил:

— Неправильный пароль, лейтенант. А ну-кось скидывай автомат и поднимай руки вверх, а то стрельну сейчас.

— Пароль правильный, именно на сегодняшнее число назначен. Позовите Стыдковца, он должен командовать этим лагерем. Или Иванова Сергея Пантелеевича, его заместителя.

И опять тишина, но продолжилась она недолго, минуту-две, потом опять зашуршали кусты и из них выбрался немолодой мужчина в гражданском пиджаке, брюках, заправленных в сапоги, и кепке. В правой руке он держал потёртый наган, направляя мне тот в живот.

— Помощник секретаря горкома Шпиталин Максим Савелович. Стыдковца и Иванова нет, и вряд ли они появятся, по слухам, арестовали их немцы. Паролей я не знаю, лейтенант. Может, Яуза на сегодня, а может, и нет. И ты можешь быть шпионом гитлеровским.

— Вы здесь старший, товарищ Шпиталин? — поинтересовался я.

— Да.

— Тогда посмотрите мои документы. С наганом осторожнее, не пальните, пока я буду их доставать. Они у меня в кармашке гимнастёрки.

Не пальнул, хотя у меня от его взгляда и револьвера, смотрящего в живот в пятнадцати метрах впереди, волосы дыбом стояли, и тёк холодный пот по спине.

Удостоверение решил показать московское, зайдя сразу с козырей. И это дало плоды: партизаны сразу подтянулись, в глазах забегал страх и одновременно с ним надежда. Вот такая странная смесь эмоций.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, мо… разрешите вопрос?

— Разрешаю, товарищ Шпиталин, — кивнул я.

— А когда наши погонят немцев назад? Уж сколько они топчут землю нашу, советскую, самолёты ихние всё летают на восток, а наших и нет совсем.

Я посмотрел на окружающих людей, на их жадные взгляды, ожидающие ответа.

— Вот что, товарищ Шпиталин. Этот вопрос не требует срочного ответа, тем более есть много других, гораздо важнее. Давайте поговорим в штабе. Где он у вас?

— Там, товарищ государственной безопасности.

— Ведите.

Через три минуты я сидел на некрашеной лавке в просторном блиндаже с низким потолком. Свет давали две керосиновые лампы — над столом и над входом. Обстановка не просто спартанская — монахи-аскеты обзавидуются.

— Значит так, товарищ Шпиталин, — у меня скоро от «товарища» оскомина во рту появится, но без этого слова никуда, в это время так принято обращаться к собеседнику, — в планы командования я не посвящён достаточно глубоко, но по своей линии знаю, что главным штабом принято решение заманить врага вглубь нашей территории, показать всю свою слабость и только после того, как гитлеровцы введут все свои резервы, мы ударим по ним всеми силами.

— Но как же так⁈ Люди гибнут, города разрушаются. А воинские части?.. У меня есть несколько человек, которые своими глазами видели колонны пленных красноармейцев — их там тысячи!

— Все они враги народа, — жёстко произнёс я. — Каждый сдавшийся в плен, бросивший оружие, кто пошёл работать к врагу, кто стал пособником по зову души, так сказать, все они будут наказаны со всей суровостью. Эти замаскировавшиеся враги среди трудового народа ещё долго бы пили кровь советских людей, но сейчас они показали всю свою волчью натуру. Каждый из них будет наказан в соответствии со статьёй пятьдесят восьмой Уголовного кодекса и сто девяносто третьей! — я старательно добавил жара в свою речь, чтобы этот человек напротив не увидел моей игры. Навряд ли, конечно, в своём веке даже вот такие взрослые люди не сравняться вилянием и кривлянием с современными мне обывателями.

— Всё равно, людей жалко, — вздохнул тяжело собеседник. — Это ж сколько невинных судеб будет загублено…

— Это решение партии, товарищ Шпиталин, — припечатал я. — Вы против?

— Нет, что вы, что вы, — мгновенно побледнел тот. — Это правильное решение, очень… лес рубят — щепки летят. Да и не так много хороших людей пострадало.

— А после того, как погоним врагов с нашей земли прочь, всем пострадавшим настоящим верным советским людям будет всё компенсировано.

— Это правильно, — закивал струхнувший Шпиталин.

— А теперь расскажите о составе отряда. Почему вас едва три десятка набирается, когда должно быть две сотни? Где оружие, положенное вам, снаряжение, что сделали за эти дни…?

С каждым моим вопросом этот немолодой мужчина чуть заметно вздрагивал, всё сильнее белел лицом и покрывался испариной.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности… тут такое дело…

Война застала всех неожиданно. Сотрудник НКВД, куратор партизанского отряда, пропал двадцать шестого июня. Его заместитель был растерян и про сколачивание отряда ничего не знал, да и не верил, что враг сможет докатиться досюда. Никакого оружия и припасов он не разрешил получать на складах. Потом, когда немец подошёл к городу, часть партизан встала в строй в ополчение, другие незаметно пропали. Отряд буквально таял на глазах.

Шпиталина и пятьдесят человек с ним, Стыдковец отправил в лагерь, чтобы они успели немного привести тот в порядок. Сам с ещё полусотней человек и несколькими старенькими полуторками отправился к складам с предписанием за причитавшимися вещами.

По дороге Шпиталин и его люди попали под воздушный налёт, очень многих убило и ранило. Оставив всех пострадавших беженцам из проходившей колонны, старший партизанского отряда (тогда он, правда, этого ещё не знал) продолжил путь. С ним шли всего пятнадцать человек.

Через три дня к нему присоединились ещё десять из тех, кого при себе в помощь оставил Стыдковец. Они-то и рассказали, что того, Иванова, и ещё несколько человек забрали немцы, которые как-то неожиданно быстро оказались в городе, полностью взяв его под свой контроль.

А вчера во время разведки обстановки они наткнулись на нескольких красноармейцев и гражданских, которые уходили от немецкой погони. Эта группа оказалась самой вооружённой — три винтовки, пулемёт ДП (неработающий) и два нагана. До этого на двадцать пять человек приходилось десять охотничьих ружей и пять старых однозарядных винтовок Бердана. Боеприпасов к этому арсеналу буквально кот наплакал и пополнять, особенно редчайшие патроны к «берданкам», не представлялось возможным.

Немцев дружным залпом из десяти стволов пугнули. Вроде бы никого не убили, но те сами решили не рисковать, наткнувшись на многочисленный отряд противника. Красноармейцы, уже прощавшиеся с жизнью и приготовившие штыки для рукопашной, сильно обрадовались своему спасению и примкнули к партизанам.

Вот и весь состав отряда.

— С припасами что?

— Последний хрен без соли доедаем, — буркнул собеседник, успевший немного вернуть правильный душевный настрой за время беседы. — Было с собой немного, что из дома захватили, да только подъели всё уже. Завтра собирались идти по хуторам пошукать, всё ж люди тут свои в большинстве, может, и выручили бы. Или купили бы продуктов, грошей немного имеется.

— С припасами, можете считать, всё решено. Как и с оружием для всех ваших бойцов. Сравнительно неподалёку находиться схрон с винтовками и тушёнкой. Сегодня уже поздно идти, не хватало в темноте с тяжёлым грузом ноги поломать или глаза оставить на ветках, завтра с рассветом выдвигаемся. Предупреди людей прямо сейчас, товарищ Шпиталин. У вас заместитель есть?

— Так точно, товарищ лейтенант государственной безопасности, есть, товарищ Мареичев Павел Игнатович. Был парткомом комсомольской ячейки…

— Поставьте ему задачу отобрать двенадцать человек для завтрашнего похода и возвращайтесь обратно, — перебил я его, наплевав на вежливость.

* * *

— Что, Паша, скажешь по поводу этого чекиста? Не подведёт ли он под монастырь?

Мареичев и Шпиталин смолили самокрутки в дальнем конце лагеря и, пользуясь моментом, обсуждали последние изменения в лагере.

— Может и подведёт, — тяжело вздохнул тот. — Но так и война у нас! Страшная война. Думается мне, что пострашнее первой окажется, когда тоже с немцем схватились.

— Чекист сказал, что заманивают немца-то и заодно врагов народа выявляют… не верю я в это. Дорого обходится этот план.

— Вот и я не верю, но об этом лучше молчок, Максим Савелович. С этого бугая станется к стенке нас поставить за лишнее слово.

— Народ поднимется, — как-то неуверенно возразил ему Шпиталин. — Он тут чужой, а мужики с нами эвон сколько годков рядом.

— Солдатики помогут ему, наши или его.

— Его⁈ — Шпиталин посмотрел на товарища с подозрением. — Паша, ты что-то знаешь? Он же один пришёл, так ведь?

— Хе, — хмыкнул его собеседник, — один… как же. Мы вчера — двенадцать человек — тащили эти винтовки и ящики. Тушняк опять же. А винтовочки-то новенькие, ящики, словно только что из рук плотника вышли. И лежат они там пару дней, не больше. Ты, Максим Савелович, от леса далёк, горожанин, а я родился в деревне и на охоту хожу часто… м-да, ходил, теперь если и сподоблюсь, то дичь станет двуногая, с крестами.

— Не отвлекайся, пожалуйста, Паша.

— Так, а я о чём? Даже ни паутинки не появилось, листочков один-два нападало. А попробуй оставь что-то в лесу — запорошит так мусором, что осенью при листопаде, опять же, паутинка всегда появляется.

— Хочешь сказать, что недавно их положили там?

— Недавно, — кивнул Мареичев. — Был там наш лейтенант, был. Сапоги его срисовал на землице. И был с ним ещё кто-то, кто помогал винтовочки принести, не один и не два человека, с десяток.

— По следам узнал?

— По грузу. По следам… странно там всё, следов-то кроме лейтенантских и нет совсем. Парочка смазанных имеется, но это могут опять же его быть. Матёрые лесовики там были, Максим Савелович, ой матёрые. Нашего лейтенанта, как бы, не как самого молодого отправили к нам. Может, поглядеть, как мы его встретим, может, ещё ради какой-то цели. И чую, что сидят они или их дозорный где-то рядом, следит, что делать будем. Вот потому и боюсь, что реши лейтенант нас к стенке поставить, мы и рыпнуться не успеем.

— Типун тебе на язык, — хмуро произнёс Шпиталин. — С чего ему нас ставить к стенке-то?

— А с того… Да бис его знает, Максим Савелович. У этих московских чекистов мозги не по-людски работают. И время наступило волчье, человек человеку волк стал.

И в этот миг до них донёсся громкий голос вчерашнего гостя:

— Товарищ Шпиталин!

Глава 5

Я решил собрать весь состав партизанского отряда (оставил только четырёх человек в секретах вокруг лагеря) на лекцию. И темой была…

— Нанокостюм «Советский боец» и винтовка особой мощности «Изделие номер шестьдесят два». Вот их изображения. Рисунки сделаны от руки, но сходство максимальное с реальными прототипами. Во время наступления немцев сверхсекретное снаряжение, находящееся здесь на испытании, не успели эвакуировать. Уничтожить было никак нельзя, сам товарищ Сталин запретил это делать. Охрана осталась прикрывать отход учёных и вспомогательного персонала, а те с образцами ушли в леса, разделившись на несколько групп. К линии фронта вышли всего несколько человек и пустые. По их словам они спрятали всё оборудование и снаряжение, костюмы и оружие в лесах. К сожалению, никто из этих людей не умеет ориентироваться на местности и потому у нас нет точных координат. Известно, что персонал уходил в Беловежскую Пущу, а так же сюда, в этом направлении. Именно поэтому я здесь.

Мы обязаны найти эти костюмы и винтовки и не допустить попадания в руки врага. Никто не озаботился нормальной маскировкой, когда прятали секретные предметы. По словам добравшихся, они свою партию просто закидали в овраге сломанными ветками и травой.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, а разве нам можно знать такие сведения? Это же, наверное, государственная тайна? — спросил Шпиталин, подняв перед этим руку, словно сидел не под открытым воздухом на чурбачке, а за школьной партой в классе.

— Обстоятельства так сложились, товарищ Шпиталин. Будь иначе, то никто бы из вас и слова не услышал про секретные разработки.

— А сколько всего костюмов и винтовок, товарищ лейтенант государственной безопасности? — поинтересовался молоденький красноармеец, лет девятнадцати, один из той группы, которую отбили от немцев партизаны позавчера.

— А тебе слово не давали, олух царя небесного, не положено тебе знать эти вещи, — цыкнул на него Мареичев, сидевший рядом. Паренёк от этих слов сначала покраснел, потом побледнел.

— Ничего, ничего, товарищ Мареичев, всё нормально. Правда, на вопрос и сам я ответа не знаю. В той группе один костюм и одна винтовка с минимальным боезапасом были. Другие несли больше, но где они пропали… — я не договорил и вместо слов развёл руками, потом решил сменить тему. — Так как, это тема сверхсекретная и государственной важности, то каждый из вас напишет сейчас расписку, что ознакомлен с наказанием за распространение этих сведений, выдачу врагу или иному постороннему лицу. Наказание только одно — высшая мера социалистической защиты для вас и большие тюремные сроки вашим родным. На обратной стороне листа, каждый из вас поставит чернильные оттиски пальцев…

Напугал я народ изрядно. К всяческим бумажкам, подписям, распискам и заявлениям как бы привыкли, но мой демарш про отпечатки пальцев выбил их из колеи и заставил совсем по-другому взглянуть на мои слова.

В лагере осталась дежурная пятёрка, на которую возложили обязанности караульных и поваров. Все остальные разбились на группы в три-четыре человека, и ушли блудить по окрестным лесам в «поисках» сверхсекретных образцов. Почему с таким сарказмом произнёс? Так поисков, ведь, и нет как таковых, лично я знаю, где лежит тот комплект брони с винтовкой, которую спрятали мифические учёные, а прочие даже при особом энтузиазме не найдут ничего. Ладно, это всё лишняя демагогия.

В моей крупе кроме меня были два красноармейца — рядовые Михаил Седов и Игорь Паршин. Оба всего год как призвались на срочную службу, которую несли в сорок четвёртом стрелковом полку сорок второй стрелковой дивизии. Кстати, те гражданские, что были с ними, оказались из привлечённого к созданию полевых укреплений и заграждений в первые дни войны местного населения.

Шли мы по дуге к тому овражку, где дожидались меня костюм и гаусска. Забрать я их планировал ближе к вечеру, создав долгим маршем по чаще видимость поиска.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, там наши лежат, — сообщил Седов, который уходил на разведку. Двадцать минут назад с макушки дерева им был рассмотрен прогалок в лесу, на котором виднелись следы боя — воронки или ячейки для стрелков, траншеи, позиции для пулемётов и пушки.

— Лежат?

— Мёртвые они, германец побил всех, — ответил солдат. — Давно уже лежат, все опухли, отекли.

— Вперёд, — приказал я.

На просторной поляне всё было изрыто воронками и окопами, валялись снарядные ящики и пустые цинки из-под патронов. Под самыми деревьями лежала искореженная почти до неузнаваемости небольшая пушка, скорее всего наша «сорокопятка». Больше ничего тут не было.

Только тела красноармейцев.

Скорее всего, крупный отряд наших солдат отходил к фронту, встал на отдых, но был обнаружен с воздуха немецкой развёдкой, после чего сюда направились немецкие пехотинцы. Красноармейцы вместо того, чтобы бросить сковывающую их матчасть — пушек было штуки три, судя по отрытым позициям и количеству отстрелянных гильз, решили принять бой. Отрыли ячейки, позицию для батареи, а потом по ним ударили со всех сторон.

После боя немцы забрали все трофеи, включая шанцевый инструмент (мы нашли всего полдюжины испорченных лопат), собрали документы, своих мертвецов, возможно пленных и ушли.

— Похоронить бы, товарищ лейтенант государственной безопасности, — сказал Паршин.

Убитых было очень много, к тому же они лежали здесь не первый день. От запаха меня мутило даже на расстоянии, а что случится, когда я возьмусь их таскать? Понимаю, что нельзя так поступать, не по-человечески, но не выйдет у нас троих закопать столько тел.

— Нет, рядовой, нельзя нам отвлекаться. Посмотри, тут около сотни тел, мы втроём будем копать братскую могилу до ночи, потом стаскивать в неё мёртвых бойцов, вновь закапывать… очень долго, очень. Почести мы отдадим им позже, придём всем отрядом через несколько дней и похороним. Ты с Седовым попробуй найти хоть какие-то документы, чтобы нам знать, кто здесь сражался.

— Есть, — козырнул тот.

Пока ребята ходили по полю боя, наклоняясь над телами и осматривая кармашки гимнастёрок, я достал блокнот и быстро набросал изображение одной «цинки». Надеюсь, сегодня я смогу принести в лагерь патроны к винтовкам.

Помотавшись по лесу, мы, наконец-то, оказались возле нужного овражка.

— Пойду, посмотрю. Паршин со мной, а ты, Седов, смотри по сторонам в оба.

— Есть, товарищ лейтенант государственной безопасности.

Меня это «товарищ лейтенант и прочее, и прочее» уже стало сильно раздражать.

— Так, бойцы, в боевой обстановке разрешаю обращаться ко мне просто — лейтенант или товарищ лейтенант. Полное звание слишком долгое и однажды это может сыграть роковую роль.

— А…

— Представь, ты видишь, как в меня целится враг и решаешь предупредить, но вместо того, чтобы крикнуть «товарищ лейтенант, сзади враг», вы будете выговаривать полное звание, и меня попросту убьют за это время. Ясно вам?

— Да, товарищ лейтенант го… э-э, товарищ лейтенант.

— Вот и хорошо. Паршин, за мной.

Кучку веток и травы, которыми я забросал костюм с винтовкой, солдат заметил сразу. А я дал ему возможность сообщить об этом, небольшая моральная поблажка, поощрение.

— Товарищ лейтенант, смотрите туда!

— Вижу. Ну-ка, дай свой штык.

Четырёхгранным длинным штыком от трёхлинейки я поворошил ветки, скинув в сторону часть из них, мимоходом подумал, что моя легенда вот-вот накроется медным тазом — видно же, что маскировке несколько дней, от силы четыре-пять.

— Оно, товарищ лейтенант? — прошептал паренёк, вытягивая вперёд худую шею, словно гусак на птичьем подворье.

— Оно, — кивнул я в ответ. — Так, мигом наверх и следить в оба глаза. Седова предупредить, чтобы сюда не смел даже коситься. Не хватало ещё в самый последний момент пропустить врага по невнимательности. Ведь если учёные попали в руки немцев, а такое могло быть, то их группы егерей занимаются аналогичными поисками.

— Есть!

— И отойдите от края оврага. Мало ли что… этим учёным головам могла прийти идея заминировать костюм.

Собеседник сильно побледнел и сделал короткий шаг назад.

— Выполнять, боец.

— Есть!

Когда шум от Паршина затих, я быстро сбросил всю маскировку со снаряжения. Первой мыслью было облачиться в неё. Но представив реакцию солдат наверху, передумал.

Устроившись поудобнее, раскрыл планшет, достал бумагу с карандашами и начал рисовать. Через час рядом со мной лежала два «цинка» с винтовочными патронами и десять гранат Ф-1.

— Бойцы! — громко крикнул я.

— Да, товарищ лейтенант? — тут же откликнулся Паршин.

— Один из вас пусть спускается вниз и поможет поднять снаряжение из оврага наверх.

Молодые красноармейцы с интересом уставились на костюм и причудливого вида винтовку.

— Это и есть оружие наших учёных? — спросил меня Паршин. Глаза у него горели азартом и, какой-то, жадностью. Может быть, он уже видел, как бойцы Красной армии в таком снаряжении громят немцев и карают предателей?

— Оно самое, — кивнул я утвердительно. — Завтра кто-то из вас сможет надеть костюм и выстрелить из винтовки, чтобы убедиться в их мощи.

На ночь я забрал нанокостюм и «гаусску» в свою землянку, дополнительно поставив рядом с входом двух часовых. С появлением патронов, у каждого партизана увеличилась огневая мощь и «светки» не болтались бесцельным грузом на плече. Правда, практически все корчили лица от автоматических винтовок — одни привыкли к «мосинке», с которой ходили в гражданскую, у вторых головы были напрочь забиты солдатскими байками о капризности СВТ. Мне даже сегодня с утра пораньше пришлось отстрелять обойму из одной винтовки, чтобы показать работоспособность и внушить мысль, что пока один будет рвать затвор, второй всего лишь несколько раз нажмёт на спуск, послав несколько пуль в ответ на одну из «болтовика». Показал и газовый регулятор, особенности чистки автоматической винтовки. В основном именно из-за незнания этих основ и появилось солдатское заключение о непригодности СВТ для окопа, мол, это оружие снайперов, а окопному «ваньке» подавай привычную «трёхлинейку».

Утром я выстроил весь отряд перед командирским блиндажом, оставив лишь постовых. Даже дежурную смену поставил в шеренгу.

— Товарищи! Вчера рядовые Паршин и Седов нашли те вещи, за которыми я прилетел сюда. Снаряжение сверхсекретное, знать о нём положено единицам. К сожалению, из-за начавшейся войны секретность сильно пострадала. Но верю, что дальше вас информация не уйдёт… — и ещё много разных слов произнёс я в тот момент, усилено выскребая память на наличие лозунгов, патриотических речей и нужных слов, которые почерпнул из советских фильмов и кинохроники тех лет, закончил словами. — Сейчас некоторые из вас лично убедятся в мощи советского оружия! Рядовой Паршин!

— Я!

— Выйти из строя!

Боец сделал два шага вперёд и развернулся лицом к строю. Чего у солдатика было не отнять, так это отличной строевой подготовки. Видимо, муштровали его и товарищей в части на совесть. Хотя как по мне, так лучше бы делали упор на боевую подготовку, например, проводили занятия с той же СВТ. Впрочем, это моё личное мнение. Зачем-то же существует строевая, и отводится ей значительное время службы.

— Сейчас на примере рядового Паршина я покажу возможности костюма. Рядовой Паршин!

— Я!

— Ко мне!

Зараза, нужно было сразу направить парня к себе, а то он крутится перед строем вроде юлы.

Паршина заметно потряхивало, когда он с моей помощью облачался к нанокостюм.

— Успокойся, ничего страшного не случится.

— Так, товарищ лейтенант государственной безопасности, а если сломаю что-то? — прошептал он с испугом.

— Костюм защищает от пуль и осколков гранат, вряд ли ты сможешь превзойти их в чём-то…так, вроде всё, теперь делай всё, как я скажу. Ясно?

— Так точно, товарищ лейтенант государственно безопасности.

— Товарищи, этот костюм является полноценной бронёй, которая отлично защищает от всех пистолетных выстрелов и осколков гранат. При попадании в грудную и спинную область, легко держит пулю из винтовки или ручного пулемёта. Кроме того, в костюме есть несколько особых функций: увеличение силы — вы легко сможете поднять сорокопятку; усиление брони — в этом состоянии вам не причинит вреда близкий взрыв снаряда из гаубицы; увеличение скорости движений — вы легко обгоните легковую машину на трассе; усиление зрения и слуха — в этом режиме вы сможете обнаружить даже лучшего вражеского снайпера, спрятавшегося по всем правилам маскировки, а так же маскировка — противник пройдёт рядом с вами в одном шаге на открытой местности и не заметит.

В шеренге раздались недоверчивый ропот.

— Отставить разговоры! — негромко рявкнул на них Шпиталин.

— Итак, смотрите… Паршин, слышишь меня?

— Да-а, товарищ лейтенант государственной безопасности.

Голос солдата немного дрожал. Но тут уж ничего не поделаешь — мне нужно было продемонстрировать, что костюмом и гаусс-винтовкой может пользоваться любой человек.

— Активируй функцию на силу, для этого сделай вот что…

Худо-бедно, но за полчаса красноармеец немного обвыкся и смог показать неплохие результаты. Времени иногда не хватало ему, чтобы полностью выполнить тот или иной трюк и приходилось повторять ещё и ещё раз, дожидаясь, когда восполнится энергия.

Он легко поднимал огромные чурбаки, по семьдесят сантиметров и больше диаметром и высотой чуть ниже, чем мне по пояс. Кулаком ломал поленья, а несколько вошедших в раж партизан сломали об него полдюжины толстеньких жердей. Несколько раз он активировал маскировку. Первые два раза он так и остался на месте, на третьем успевал сделать несколько шагов, на пятом исчез с наших глаз так быстро, и появился за спинами партизан, поломавших строй, но никто так и не заметил его перемещения в этот раз.

Демонстрацию пулестойкости я взял на себя, чтобы не подвергать психику парня излишней нагрузке.

— Стреляй по моей команде, — сказал я Паршину, вручив тому «светку» с тремя патронами. — Целься в грудь.

Всех последствий — три очень слабых толчка в грудь и смятые с порвавшейся рубашкой и выскочившим сердечником пули у моих ног. Полуорганическая материя симбиотического костюма гасила скорость снарядов почти до нуля, при этом превращаясь в твердейшую поверхность, кроша пулю и не давая той рикошетить.

Стройная шеренга давно уже сломалась. Партизаны сбились в толпу и жадными взглядами смотрели на нанокостюм, когда я его снял и положил рядом. Судя по их глазам — каждый хотел примерить эту шкурку поверх своей и пойти громить врага. На этот беспорядок я махнул рукой: вообще, мне будет лучше, если от людей пойдёт как можно больше эмоций.

— А теперь действие винтовки. Патронов к ней мало, так что, выделю всего десять выстрелов и выберу пять человек. Товарищ Шпиталин, рядовой Паршин, рядовой Седов…

Я отобрал ещё двух партизан, которые пользовались авторитетом у окружающих.

Первым стрелял командир партизанского отряда. В качестве мишени использовались те же необхватные чурбаки, которые недавно кидал Паршин. Дистанция — двадцать метров.

— Максим Савелович, наводите красную точку на мишень и давите на спуск.

Тот невразумительно угукнул, сообщая, что понял, потом прижался щекой к прикладу, положил палец на крючок, помедлил пару секунд и надавил на него. В момент выстрела мужчина непроизвольно подался вперёд — память тела компенсировала отдачу, которой у «гаусски» не было.

— А? Осечка? — ошарашенно спросил у меня Шпиталин.

— Всё нормально, попали в самый низ пня, просто, качнули ствол сильно к земле. Забыл сказать, что тут совсем другой принцип стрельбы. Пуля работает от сильных магнитов, которые разгоняют её, а не от порохового заряда. Стреляйте ещё раз. Представьте, что давите на спуск фотоаппарата, а не боевого оружия.

Второй выстрел получился у Шпиталина намного лучше. После него отстрелялись и остальные счастливчики. Надо было видеть зависть и разочарование на лицах прочих партизан — что-то с чем-то! Правильно говорят, что мужики — те же дети, просто с каждым годом всё серьёзнее игрушки предпочитают.

От винтовки они пришли в восторг. Ещё бы, пули из неё легко пробивали толстенные чурбаки и стволы деревьев за ними. Даже пулемёту такое не под силу, разве что крупнокалиберному, но по скорострельности, удобству и точности ни за что с «гаусской» не сравнится. После стрельб ещё раз довёл ТТХ винтовки и нанокостюма, слегка завысив показатели.

Итог проверки был серединка на половинку. Люди точно поверили в существование секретного НИИ и ещё сотни гаусс-винтовок и брони в лесах. А вот с моими надеждами облачить отряд в сверхсовременную броню и потом всем кагалом дать прикурить фрицам придётся распрощаться. Не смогут они овладеть такой техникой, никак не смогут. Тут только длительные тренировки могут помочь. Но времени у меня нет. Вот, разве что, попробовать вбить в их головы ТТХ экзоскелетов из игрушки, из которой я вытянул «гаусску», это может помочь делу. Все нужные данные помню на «отлично», готовился у себя дома реализовать эту вещь… да вот не успел, сначала заигравшись нанокостюмом, а после оказавшись здесь. А экзоскелет там неплох. Как заявлено в описании (разумеется, игровом), эта ультрасовременная броня великолепно защищает от пулевых и осколочных попаданий, близких взрывов, но плохо от аномального воздействия и в ней нельзя бегать. На аномалии мне начхать, а бег… ну, тут уже ничего не поделать, да и при использовании экипировки в лесах скорость не так и важна: бронетехника следом не пройдёт, а от пехоты и авиации помогут экзоскелеты и «гаусски».

С другой стороны, я в этом мире могу увеличить количество плюсов и уменьшить число отрицательных показателей. Здесь мне по силам даже создать имперскую «Звезду Смерти», если смогу донести мысль о её существовании до сознания миллионов людей.

Но даже без «Звезды Смерти» или «Разрушителя» у меня в памяти столько полезной информации хранится, что я… ладно, не в одиночку… что с моей помощью СССР может не только закончить войну намного быстрее и с потерями на порядок меньшими, но и совершить грандиозный скачок в развитии, придавив все прочие государства и сведя те до положения, когда все враждебные потуги разрушить мою страну, будут казаться смехотворными из-за неравенства сил. В итоге исполнится мечта местных — создать эру коммунизма!

Всё это могу, но у меня нет времени на подобное — очень хочется домой!

Глава 6

Убитых красноармейцев, которых мы нашли с Паршиным и Седовым, похоронили в тот же день под вечер, когда я знакомил партизан с возможностями секретного снаряжения. А после, облачившись в нанокостюм, я отмахал десяток километров и создал ещё один тайник с патронами, гранатами, тушёнкой и винтовками. В отряд вернулся только после полудня и сразу же приказал собирать группу за ништяками. Всех остальных разогнал по чаще, чтобы «искали» схроны с секретным снаряжением из НИИ.

Вечером вызвал к себе в палатку на разговор Шпиталина и Мареичева.

— Докладывайте о результатах, товарищи, — сказал я, когда мужчины удобно устроились на лавке напротив меня.

— Никаких следов секретного… э-э, имущества не нашли, — с виноватой миной на лице вздохнул Шпиталин. — осмотрели все овраги километров на шесть в том направлении, заглядывали под каждый кустик и завал… нету ничего, товарищ лейтенант государственной безопасности.

— И у меня пусто, — развёл руками Мареичев. — Наткнулись на сбитый самолёт, наш «ястребок», вытащили раненого лётчика и сняли пулемёт один и немного патронов к нему. Больше не смогли, так как самолёт при падении сильно пострадал.

— Насколько знаю, кроме лётчика есть ещё пополнение? — я вопросительно посмотрел на собеседников. Шпиталин в ответ кивнул:

— Так и есть, ещё двадцать два человека нашли в лесах. Я-то со своими никого не встретил, это Павел Игнатович нашёл, он дальше всех отошёл от лагеря.

— Насколько далеко?

— Да почитай километров десять с хвостиком отмахали мы. Мы ж там позавчера смотрели уже, вот решили опять не лазать в знакомых балках, пошли дальше. Ну и вышли на этих бедолаг. Половина среди них раненые, еды почитай и не осталось совсем, лекарств тоже — исподнее рвали на бинты. Я с ними в лагерь одного из своих отправил. Ещё одного с докладом сюда, чтобы встречу приготовили, он быстрее добрался — один всё ж и здоровый. А с прочими своими до темноты ходил да искал. Да только пустое всё, нет ничего и следов нет. Может, что эти учёные напутали, а, товарищ Макаров?

— А это что тогда? — я указал на нанокостюм и гаусс-винтовку, которые лежали рядом под рукой на лежаке. — Нет, товарищи, здесь они. Не все, конечно, но и не один комплект, так что, ищем лучше. Нужно больше групп, больше людей, которые смогут прочесать больше местности.

— Да откуда же их взять? — покачал головой Шпиталин.

— В лесу. Сегодня у нас появились двадцать два… три человека, те пехотинцы и лётчик. Найдём ещё или освободим из плена.

— Как из плена? — удивился Шпиталин. — Они же враги народа, их к стенке ставить нужно, а не рассказывать про секретные достижения советского народа!

— Не все там враги. Часть попала в плен ранеными, контуженными, или были преданы своими командирами, — сообщил я партизанам, потом, увидев недоверие в их глазах, решил напомнить про грандиозную чистку три-четыре года назад. — Забыли предателей Тухачевского, Уборевича, Якира и прочих? Все крупные фигуры заговора против нашего народа были калёным железом выжжены, а вот мелкие исполнители сумели уцелеть, замаскироваться под честных людей и ждали своего часа. И дождались!

— Если только так, — совсем тихо произнёс Шпиталин. — Я же не знал таких подробностей, товарищ лейтенант государственной безопасности.

Интересная штука — память. Вроде бы всё забыл о событиях данной эпохи, куда был заброшен неведомой силой. Так, сущая мелочь и осталась в голове. А сейчас внезапно вспомнил фамилии расстрелянных видных советских деятелей тридцать седьмого-восьмого годов. Ещё немного подождать и, глядишь, впору будет писать письмо товарищу Сталину с указанием оперативной обстановки, про командирские башенки Т-34, направления ударов немецких войск, шпионов немецкой и британской разведок, их шифры, их… и вот тут меня накрыло идеей.

— Товарищ Макаров… товарищ лейтенант государственной безопасности…

— А? — встряхнулся я. — Что случилось?

— Вы замерли вдруг, как заснули с открытыми глазами.

— Задумался просто… так что там с новичками? Сильно ранены?

— Лётчик и старший лейтенант особого отдела — тяжело, при смерти. Ещё пятеро просто тяжело, но выживут, если найти лекарства и обеспечить покой, у прочих царапины, мелкие ожоги, потертости ног и сильная усталость. Прямо сейчас в строй могут встать семеро — шесть рядовых и один младший сержант.

— Особого отдела⁈

Каюсь, не смог сдержать эмоций, когда услышал эти страшные слова. Про Красную армию военных годов знаю хорошо очень немногое, но особистов забыть невозможно. Спасибо нашим демократическим режиссёрам, которые обвели контуры сотрудников особого отдела багровой каймой. И попробуй разбери что там правда, а где добавлено щедрой рукой лжи и приукрашено.

Штрафбаты. Заградотряды.

Кому незнакомы эти слова?

Вот меня и пробрало как следует, когда я услышал про особый отдел. Почему-то, считал всех пришедших сегодня в отряд простыми солдатиками, вроде Седова да Паршина. А оно вон как вышло. Среди пленных, которых я собираюсь вытаскивать, тоже не одни рядовые «ваньки» окажутся и явно не все они пожелают остаться со мной или будут из шкуры вон лезть за меня и мои идеи, а то и вовсе сдадут «куда следует». Как-то не подумал я про это.

— Да, особого отдела полка, м-м, забыл номер. Но можно посмотреть в документах у раненого, они при нём находятся, — сказал Шпиталин.

— Так, ладно, — короткий миг растерянности и паники сменился на лихорадочные попытки выйти выход из положения, — насколько серьёзны раны у старшего лейтенанта?

— Умирает он, почти всё время в бреду. Ноги прострелены и живот два дня назад. Как ещё жив — ума не приложу, — покачал головой Мареичев. — На одной силе воли держится, видать.

— А лётчик?

— Голову ему сильно разбило, ногу в двух местах сломало, бедро железкой проткнуло насквозь. Ещё крови потерял ужас сколько, да и кажись, антонов огонь у него начался или заражение крови. Я насмотрелся на таких болезных, знаю, кто не жилец, а кто ещё покоптит небо.

Первая мысль была «прикончить старлея, пока не разоблачил меня». Вторая «сам скоро дуба врежет, а мне в рейд срочно надо податься, якобы на поиски». Третья — стыд за первые две.

— Что за антонов огонь?

— Гангрена, — ответил мне вместо своего заместителя Шпиталин.

В просторной землянке, изначально созданной под лазарет, стоял тяжёлый запах немытых тел, крови и разложения. Лётчик и особист лежали без движений, словно мёртвые, у противоположной от них стены положили пятерых бойцов чуть-чуть легче раненых. Сейчас там двое негромко стонали, находясь в забытье.

— Кажись, отошёл уже, — нахмурился Мареичев. Наклонился над старшим лейтенантом, прислушался. — Ан нет, дышит ещё, но уже костлявая стоит рядышком, недолго ему осталось.

Тратить бесценное лекарство на практически умирающего мне было жалко. Да и не панацея это, всего лишь подхлестнёт регенерацию на десять процентов. Или…

— Его нужно вынести на поверхность срочно, — приказал я.

— Зачем? Какая разница, где помирать? — удивился Павел Игнатович.

— Есть у меня кое-что из лекарств. Должно помочь.

Мареичев посмотрел на отёкшее тёмное лицо старлея, покрытые коркой губы и покачал головой:

— Опасно его выносить — от малейшего чиха запросто сыграет в деревянный макинтош, товарищ Макаров. Да и стоит ли тратить лекарство на мёртвого? А он мёртв, только дышит ещё по привычке да сердечко бьётся из последних сил. Вы ему только мучения продлите. Может, кому из них отдать лекарство? — и чуть заметно кивнул в сторону пятёрки тяжелораненых.

— Их оно может убить. А старшему лейтенанту уже всё равно.

— А…

— Лекарство из аптечки костюма, — перебил я собеседника.

— Гхм… понятненько. Значит, вытащим мы его сейчас, погодите, товарищ Макаров. Я помощников кликну.

Через две минуты я держал у губ старлея пробирку с зелёной жидкостью, и перед тем, как влить жидкость в рот, предупредил окружающих:

— Все мигом попрятались и чтобы ни одного лишнего движения. Побочные эффекты у эликсира таковы, что принявший его не узнаёт окружающих, а любой шум или движение вызывает ярость. Не успели доработать учёные, война эта чёртова помешала.

— Да что мы, с раненым не справимся? — удивился Шпиталин.

— Он уже не будет раненым. Эликсир заживляет все раны, даже если снарядом оторвёт ноги и разорвёт живот, вот эта пробирка за секунды вылечит, наделит бывшего раненого огромной силой и злостью. Во время эксперимента подопытный уничтожил несколько танков, броневиков и до роты живой силы голыми руками! — с чувством сообщил им, не став говорить, что подопытным (киношный Халк не в счёт) был я сам, просто добавил. — Лично был тому свидетелем.

В глазах у Шпиталина и Мареичева появилось недоверие, а вот все прочие партизаны немедленно отошли назад.

— За деревьями прячьтесь. В землянках он может вас раздавить или завалить.

И в этот момент губы старлея дрогнули и до меня донеслись его чуть слышимые слова:

— Я не стану никого давить. И они правы — не стоит тратить на меня ценное лекарство. Отдайте его тем, кто сможет встать в строй и бить врага.

— Будет мне ещё кто указывать, как поступать, — пробурчал я. — Ну-ка, скажи… те — ам!

И тут же влил несколько капель зелья Халка в рот умирающему. После этого вскочил с колен и во весь дух рванул к деревьям, окружающих лагерь. Командир партизан и его заместитель разинули рты вслед мне, а потом что-то щёлкнуло у них в голове и они, чуть ли не быстрее меня задали стрекача, прочь от лежащего старлея.

Когда я перемахнул через окоп, опоясывающий лагерь по периметру, за спиной раздался безумный рёв дикого зверя, впавшего в ярость. Это только сильнее заставило передвигать ноги, стремясь оказаться подальше от этого места. Пожалел, что не стал одевать нанокостюм, который повысил бы мои шансы на спасение на порядок.

Скрылся за деревом, плюхнулся животом на землю и посмотрел в сторону бесновавшегося особиста. Тот изрядно увеличился в размерах и позеленел. Но совсем не как я сам недавно. Рост старшего лейтенанта стал чуть выше двух метров, сильно раздались в стороны плечи, огрубели черты лица, цвет кожи был бледно-бледно-зелёным. Остатки формы и бинтов некрасиво болтались на теле.

Вот недохалк перестал орать и раскидывать землю руками, вскочил с колен, и бросился к одной из землянок, на входе в которую на миг мелькнула фигура кого-то из партизан.

«Трындец, — подумал я, — порвёт мужика».

Не порвал.

Не сумев ворваться в тесный и низкий проём с разгона, старлей начал выворачивать брёвна и срывать пласты земли в крыши. За десяток секунд разнёс половину землянки, вот-вот ворвётся внутрь, и тут прозвучал выстрел с одной из вышек на дереве.

Видимо, стрелок попал куда нужно, потому как старлей бросил в покое землянку и, зарычав ещё громче, буквально плюясь пеной, метнулся к дереву. Прозвучали ещё два выстрела, но мимо, а если и попали в чудовище, то вреда не причинили.

От удара зелёным кулаком по стволу сосны в полтора обхвата, сверху посыпались ветки и хвоя, раздался испуганный возглас человека, и бегло прозвучали ещё семь выстрелов.

Второго удара не было: старлей стал превращаться обратно в человека. Секунд пять его ломало и корчило, прежде чем он затих под вышкой, вернув свой прежний вид.

— Бегом к старшему лейтенанту, нужно оказать ему помощь! — крикнул я, потом поднялся на ноги, стряхнул мусор и быстрым шагом пошёл к раненому. Оказался рядом с ним самым первым — прочие партизаны только-только стали выглядывать из землянок, блиндажей и из-за деревьев.

На первый взгляд с особистом всё было хорошо, только похудел страсть как сильно. Ещё не узник концлагеря, но весьма близок к этому. Под остатками формы ран не наблюдалось, как и шрамов.

Я приложил два пальца к шее и с трудом уловил редкий пульс.

— Где вас носит? — крикнул я ещё раз. — Всё, хватит бояться — действие эликсира закончилось, теперь он обычный человек. Перенесите его обратно в лазарет и поставьте рядом воды и еды.

Потом, когда бывшего раненого и бывшего монстра отправили в землянку к прочим раненым, ко мне подошёл Шпиталин.

— Эвон какое лекарство наши учёные придумали, после него зажило на старшем лейтенанте государственной безопасности всё как на собаке. Только что ж такое с ним стало? Прямо зверь дикий, а не человек. А силища? Он же голыми руками землянку разнёс и чуть дерево не свалил вместе с часовым.

— Я же сказал сидеть тихо и не показываться на глаза особисту. Зачем твой боец стрелять начал?

— А что же ему делать-то⁈ — сильно удивился собеседник. — Он ваших слов, товарищ Макаров не слышал, а вот страшилище это, в которое обратился старший лейтенант государственной безопасности, видел своими глазами. И по уставу должен был отреагировать.

— М-да… моя вина, поспешил с эликсиром, — признался я. — Ладно, нас ещё ждёт лётчик.

— А может, товарищ Макаров, не в лагере его поить, а то ещё разнесёт тут всё? Да и спокойнее часовым будет.

Резон в словах командира партизанского отряда был, я бы и сам так поступил, да только мне нужно не лагерь сохранить, а поразить людей диковинками, заставить поверить в некое лекарство, учёных из НИИ, их эксперименты и продукцию. Чтобы все партизаны поверили и потом передали другим, смогли убедить тех в своей правоте.

— Умрёт ещё по дороге, — возразил я. — Сделаем так: сообщите часовым, чтобы реагировали на опасность только за пределами лагеря, пусть смотрят на беснования лётчика, но сидят тихо. Как мыши под веником. И всех партизан вывести из лагеря за деревья, прочих раненых вынести из землянок, особиста вместе с ними. Как сообщите, что всё выполнено, так я дам лекарство лётчику. Всё ясно, товарищ Шпиталин?

— Да, товарищ лейтенант государственной безопасности.

Через двадцать минут после этих слов на «главной» площади лагеря бушевал зеленокожий великан в обрывках лётной формы. Несмотря на то, что ему досталось всего три капли зелья вместо пяти, как старшему лейтенанту, лётчик бесновался раза в три дольше. К счастью, обошлось без жертв, хотя разрушения имелись: истребитель «мессершмиттов» доломал землянку, за которую перед ним взялся особист (и чем она им так не понравилась-то?), разнёс вход в ещё одну, забрался в лазарет и там всё покрушил и в ней же вернулся в человечье обличье. Мы после того, как затих грохот в землянке, еще добрых полчаса сидели в лесу.

Фрагмент 2

* * *

— Владимир Сергеевич Морозов, старший лейтенант государственной безопасности сотрудник особого отдела отдельного сапёрного батальона, — доложился вчерашний умирающий особист. Стоял напротив меня по стойке «смирно» и буквально ел глазами, хотя в их глубине плясали буря эмоций — удивление, подозрение, интерес и немного страха. И всё это после того, как я первым представился и показал все свои «особые» документы, включая и лоскут шёлка. Будучи старше меня на шесть лет и выше званием, старлей относился ко мне как старшему по всем показателям. Он и подскочил с лавки, словно подброшенный пружиной, едва подробно ознакомился со всеми моими «корочками», в одно мгновение сменив расслабленный чуть ли не барский вид на готовность выполнять все мои приказы.

— Вольно, — скомандовал я. — Владимир Сергеевич, давайте на ты, и если не стеснит, то по именам.

— Хорошо, Виктор, — с едва заметным напряжением в голосе ответил тот и присел обратно на лавку.

— Володь, что ты знаешь про шифроблокноты немецких шифровальщиков? В частности про такие к машинке Энигма?

Кажется, я сумел огорошить старшего лейтенанта. Выглядел он после моих слов, словно, пыльным мешком пристукнутый.

— А-а… э-э… м-м… вообще, я видел кое-что немецкое из этой оперы, — осторожно заметил он. — Но зачем тебе это нужно, Вить?

— Возможно, я знаю, где лежат такие вещи — машинка и шифроблокноты. Остаётся их взять и доставить через линию фронта и это, скорее всего, предстоит сделать тебе. Вот только я могу и ошибаться, и если так, то зря рисковать не хочу, опасно лезть в то кубло фашисткое, если там самая обычная печатная машинка да шифровальные таблицы к обычной рации.

Особист впал в ступор во второй раз. Пришёл в себя быстро, правда, и тут же попытался вытянуть из меня информацию.

Да только куда там. Хватка чувствуется изрядная у собеседника в наводящих вопросах, фразах с подтекстом. Знал бы я хоть то-то из «операции по планированию и захвату секретной документации и аппаратуры немцев», то что-то да выдал. Но все мои данные — это старый фильм про немецкую и американскую подлодки, на борту одной из которых лежала та самая шифровальная машинка. Вспомнилось это случайно, во время разговора со Шпиталиным, когда я про себя решал вопрос: жить особисту или нет, а если жить, то как мне его использовать и куда спихнуть.

Фильм смотрел давно, но дважды и во второй раз, уже имея хороший интернет, из интереса посмотрел про «Энигму» и заодно о фильме. Запомнилось чётко: фигурируемая машинка на съёмках была самая настоящая, которую попросили на время у коллекционера.

Машинку, очень похожую на обычную печатную, я помнил весьма неплохо, и был готов нарисовать на бумаге. Закавыка стояла с бумагами к ней, ведь кому нужно «железо» без инструкции по пользованию? Или нужно, сгодится и так? В любом случае, старлей отправится к линии фронта с тем, что у меня получится реализовать. Заодно передаст ещё что-нибудь полезное… ведь удался у меня пакет с энкавэдэшными «ксивами», должен получиться и пакет с планами немецкого командования.

Художник из собеседника получился тот ещё. С его набросков я так толком и не смог понять, как должны выглядеть таблицы, блокноты с шифрами. Чуть лучше дело пошло, когда я поинтересовался внешним видом упаковки для секретного немецкого имущества. Вот тут он нарисовал и указал все нужные пометки с пломбами и «секретками» в брезентовых мешках и ящиках — деревянных и металлических.

Распрощавшись со старлеем, я переоделся в нанокостюм, взял винтовку и «томми-ган», планшет и покинул лагерь, дав указание Шпиталину отправить разведчиков во все стороны, а самому оставаться в лагере.

Представляю, как командиру партизан достанется от профессионального любопытства особиста, думаю, что этот энкавэдэник душу из него вытянет, расспрашивая про меня. Ну, да и Бог с ними обоими.

Вдали от лагеря я провёл больше суток, отмахав в общей сложности по местности и до лагеря полторы сотни километров. Что я искал? Сам не знал, если честно. Просто отдыхал от постоянного внимания со стороны чужих, а по сути, ещё и враждебно настроенных людей. Ведь любая моя ошибка может стоить жизни, и никакой Дар не поможет. Зря оставил старшего лейтенанта в лагере, его бы стоило отправить с одной из поисковых или разведывательных групп, а не давать шанс греть свои уши и развязывать языки партизанам насчёт меня. Сглупил я, торопился удрать и остаться в одиночестве. Надеюсь, ничего непоправимого не произойдёт, пока я отсутствую.

Исчеркав десять листов драгоценной в моём положении бумаги, у меня наконец-то удалось реализовать рисунок. Это был металлический контейнер с небольшой чемодан размером, с оттиском орла распахнувшего крылья, небольшой свастикой и несколькими словами на немецком. Со всех сторон он был опечатан пломбами и сургучными печатями.

— Ну, с Богом! — произнёс я, и дёрнул замок с пломбой. В следующий миг полетел кувырком по земле от мощного взрыва. Несколько дней назад я точно так же кувыркался по земле на позиции «сорокопятки», на которую пёр немецкий танк.

Пришёл в себя минут через десять, потряс головой, выгоняя шум, убедился, что костюму не нанесено непоправимых повреждений, потом посмотрел на остатки контейнера, горелые бумажки и искореженную «Энигму», и взялся за карандаш опять.

Вторая попытка вновь сорвалась, опять оставив меня с дымящимся бесформенным мусором на руках. И только третий контейнер мне удалось открыть, оставив в покое систему самоликвидации.

— Оно? — шепотом сам у себя затаив дыхание спросил я и тут же ответил, когда вытащил «Энигму» и стопку бумаги, обмотанную целлулоидом. — Оно!

Вражеская шифровальная машина пряталась в деревянном ящичке (являющемся одновременно деталью корпуса) и была приличной по весу. В комплекте с ней шёл ещё один маленький ящичек, в котором лежали два зубчатых колеса. Для чего они — не знаю, в кино ни о чём таком не говорилось и не показывалось. Быть может, это запасные детали или нет. И ещё один ящик — поменьше машины и больше «запасного». В нём лежал какой-то электрический прибор с двумя чёрными текстолитовыми круглыми переключателями и кучей штекерных разъёмов. Сами штекера вместе с толстым чёрным шнуром, снабжённым обычной электрической «вилкой», были закреплены с обратной стороны крышки. Подозреваю, что это что-то вроде питания для «Энигмы», но могу и ошибаться.

Шифровальные блокноты были двух типов — похожие на тонкие брошюрки в две моих ладони и толстые, сантиметра четыре квадратных блокнота с двумя обложками — левой и правой.

Отдохнув и налюбовавшись творением своих рук, я перешёл к документам. Тут всё вышло намного проще, и уже скоро рядом с шифровальной машинкой лежали пухлые большие конверты с кучей гитлеровских печатей, два кожаный портфеля и пять длинных деревянных, оплетённых тонкой коричневой кожей тубуса, в которых лежали рулоны с картами, покрытых всевозможными пометками.

Самочувствие у меня после таких подвигов было сродни стахановскому: отваливались руки и ноги, страшно ныла спина и шея, голова раскалывалась на части и неслабо тошнило, но зато я выполнил и даже перевыполнил план.

По пути в лагерь размышлял над «откатом» Дара. Ведь вес и количество винтовок с патронами да ещё в громоздкой таре намного превышали размер и массу документов с Энигмой, но с первыми я себя не чувствовал так паршиво.

Быть может дело в том, что с документами обращались лишь немногие люди от общего числа суммарного количество разумных, влияющих на инфосферу планеты? А вот про винтовки и патроны знает, наверное, каждый десятый человек, про конкретную марку — каждый сотый, и это в грубом приближении. А про документы и шифровальную машинку — один миллионный?

Если так, то плохо моё дело, мне потребуется не полсотни человек моих партизан, а несколько тысяч, это как минимум, которые будут знать про винтовку и спецбоеприпасы к ней. Может, мне свою отдать особисту перед отправкой того в наш тыл вместе с секретными папками? Или даже подбросить немцам с нужными бумажками? Ведь у них даже особая служба имелась, тьфу, на данный исторический момент — имеется, которая занимается всяческой чертовщиной. Моя гаусска им в масть пойдёт.

Чуть подумав, от этой идеи я решил отказаться. Во-первых, жалко, во-вторых, если и отдавать, то только не последний образец и желательно в нерабочем состоянии, а то фрицам придёт в голову использовать винтовку для устранения Сталина, на котором в данный момент держится вся страна. Хотя сами документы — чертежи и рисунки, подкинуть стоит, вместе с парой обойм с шариками-пулями. Один фиг повторить их на местной технологической линии не выйдет ни у кого, слишком там заковыристый материал, какой-то металлокерамический сверхтяжёлый и ультрапрочный сплав. Вот так, наверное, и сделаю. И копию гаусски лучше передам своим вместе с Морозовым.

Глава 7

Следующие сутки партизаны тренировались обращаться с винтовками и пулемётами — двумя «максимами», нарисованными прямо с утра, когда вышел «до кустиков». Потом просто вызвал двух солдат и, состроив самое мрачное лицо, приказал принести пулемёты в лагерь и при этом молчать, как рыбы, а иначе… запрет был в отношении всех, начиная от командира отряда и заканчивая Морозовым, которого люди боялись наравне со мной.

Ну да, обнаглел и обленился. Но пусть думают, что я в этих лесах не один, кое-кто за мной приглядывает и подкидывает разные плюшки. Это на тот случай, если у партизан или особиста моча в голову ударит, и кто-то из них решит от меня избавиться или как минимум посадить под арест.

— Товарищ Шпиталин, стройте отряд, — приказал я. — Хватит нам прохлаждаться в этих лесах, пора врага бить.

— А поиски⁈

— Пока другие вместо нас их проведут. А нам с вами нужно взбодрить людей, заставить их поверить в свои силы, а для этого необходимо, чтобы они своими руками сразили врага.

Морозова я взял с собой, хотя первоначально была мысль оставить того «на хозяйстве» в лагере, всё-таки, единственный офицер после меня в отряде. Но потом передумал и вместо особиста караульными стал командовать заместитель Шпиталина.

Всего отряд сейчас насчитывал семьдесят человек, среди которых три десятка были красноармейцами из разбитых частей, от простого стрелка до танкиста. Всех солдат я взял на операцию, оставив в лагере наиболее старых членов партизанского отряда.

К обеду вышли на одну из просёлочных дорог, которая проходила в каких-то двухстах метрах от опушки леса, на которой я приказал расположиться партизанам и замаскироваться как можно тщательнее.

В то время как люди прятались за кустиками, рыли себе ячейки, которые потом засыпали травой, нарванной в глубине леса, я кусал себе губы от досады: что мне мешало нарисовать пару десятков комплектов маскировочных комплектов одежды, в которых ходят советские разведчики? Хоть какая-то маскировка была бы, пусть до «лешего» или «кикиморы» местным достижениям портных было ой как далеко.

Движение по дороге было редким, именно по этой причине я и выбрал это место. И благодаря этому мы успели хорошо спрятаться среди редких деревьев и кустов до появления противника.

Партизан бил мандраж, ведь для кого-то это будет первый бой, у других в памяти слишком свежи воспоминания проигранных боёв и погибших товарищей.

Нервничал и я, но совсем по другой причине: что если здесь пройдёт колонна, которая окажется нам не по зубам? Неужели придётся её пропускать и следующую ждать? А если и та окажется крепим орешком? Так вместо поднятия боевого духа мои бойцы его совсем растеряют.

Но мне повезло — вскоре показалась колонна противника, которая устраивала почти по всем показателям.

Сначала проскочил дозор на мотоцикле. Причём гитлеровцы остановились напротив наших позиций и пару минут всматривались в лес. Я даже немножко испугался и взял на прицел врагов: а ну как заметят что-то и подадут знак своим?

Но обошлось, к счастью.

Когда мотоцикл вновь затрещал мотором и укатил по дороге вперёд, подняв тучу пыли, у меня промелькнула запоздалая мысль, что не только от врагов нужно было ожидать подлянку, но и от своих бойцов, если у кого-то дрогнул бы палец на спусковом крючке.

Через пять минут показалась колонна немцев.

В голове катила «двоечка», чей характерный силуэт с автоматической пушкой слева в башне и пулемётом справа не узнал бы только тот, кто не играл никогда в «танчики». Угу, всё так и есть — моё знание в бронетехнике зиждется именно на онлайн-играх будущего. Зато могу нарисовать даже древних МС до последней заклёпки! Или «Маус»!

Следом за танком катили три грузовика с тентованными кузовами, потом броневик, причём советский БА-6 с «сорокопяткой» в башне. Следом катили ещё три грузовика, и замыкал шествие немецкий кургузый двухосный броневик с пулемётом МГ в открытой башенке.

Мне даже интересно стало, что же там такое лежит в грузовиках, что столько «брони» в сопровождение дали? Явно не пехота или не только пехота.

Когда взял на прицел танк, то подумал о гранатомётах, та же «муха» сделает из этой консервной банки с пятнадцатимиллиметровой лобовой бронёй кучку кусков металла, разбросанную на несколько метров вокруг. Или «семёрку» или «аглень», которые разнесут в клочья даже «тигры», до которых еще пару лет как.

Мишенью выбрал смотровые лючки на танке. Один на корпус, где находился водитель, второй на башне, в которой сидел командир.

Целил в откидной щиток под наваренный пулеотражатель, за которым прятался толстый стеклоблок. В обычной ситуации попасть в столь маленькую мишень нечего было и мечтать, это только в кино снайпер лупит вражеских танкистов точно в лоб сквозь узкую смотровую щель. Просто чистое везение, мастерство тут роли не играет!

Другое дело, когда в руке винтовка, способная пробить даже борт лёгкого танка, обладающая такой точностью, что можно комаров на лету сшибать. И самая главная вундервафля — оптический режим нанокостюма!

Выстрел! Выстрел!

Короткая пауза, чтобы перенести прицел на башню и…

Выстрел! Выстрел!

Тут же смещаю ствол винтовки на трофейный броневик, и, три раза нажав на спуск, с удовольствием вижу, как машина резко газанув, врезалась в корму впереди едущего грузовика, заставив тот съехать на обочину и там застыть враскоряку (видимо, шофёр от неожиданности крутанул руль и потом сбросил газ). Советский броневик — это вам не немецкая техника, и каким бы я патриотом не был, но вынужден констатировать, что сталь на боевой машине гораздо худшего качества, чем на лёгком танке. Вроде бы. Если мне не изменяет память, какую-то часть советских бронеавтомобилей делали вообще из неброневой стали! Лишь бы заполнить нишу в боевой технике.

— Огонь!!!

Дружного залпа не получилось: кто-то не услышал мой крик, кто-то замешкался или впал в ступор.

Сначала затрещали несколько винтовок бойцов, что расположились по соседству, потом их соседи, мощно зарокотал пулемёт на левом фланге и только после этого открыли стрельбу все замешкавшиеся и тормознутые.

На патронах я не экономил, каждый третий или четвёртый в обойме и ленте был бронебойным, которому бортовая броня броневиков была пусть и не картонной, но не настолько мощной, чтобы обломать зубы об неё. Да и я постарался хорошо, выведя из боя в самом его начале танк, чья автоматическая двадцатимиллиметровая пушка могла бы доставить больших проблем.

«А вот не нужно вместо нормальной оптики резать в броне дырки!», — со злорадством подумал я.

Как бы и кто бы ни ругал наши танки, мол, наша промышленность наделала кучу плохих машин, потому и проиграли меньшему количеству, но более качественных танков Германии, но все они грубо ошибались. Танки СССР, даже легкобронированные Т-26 по совокупным показателям не уступали и даже превышали немецкие танки в своём классе! Например, почти везде вместо визорных щелей у наших танков были перископические и телескопические приборы. Попробуй, попади в танкиста, когда наружная часть смотрового прибора проходит над головой человека. Исключением были бронеавтомобили, вот, к примеру, в том, что я расстрелял несколько минут назад, в броне имелись простые отверстия, не прикрытые ни чем.

Это потом уже до самого 1943 года СССР поставлял фронту «ободранную» бронетехнику лишь с самым необходимым, из-за чего и пошла гулять присказка, мол, танк воюет лишь пять минут.

От размышлений оторвал громкий взрыв — взорвался бронеавтомобиль. Подспудно стал ожидать, как сейчас красиво отлетит башня, как это происходило в кино, но шиш — лишь дверцы распахнуло взрывом.

— В атаку! — заорал Морозов и вскочил из своего окопчика с ППШ в одной руке и вздёрнутой вверх второй. — Бей фашистских гадов!

— Сто… а, млин, прибью, гада. В атаку!!! — закричал я следом, про себя костеря чёртова особиста. В моих планах было расстрелять колонну и тут же уйти, о чём я довёл всем партизанам. Но раз уж остановить не могу, то нужно возглавить. — Ура!

— Ура!!!

Навстречу не раздалось ни единого выстрела и вскоре мои бойцы хозяйничали на дороге. Вот только зачем мы здесь? Трофеи мне точно не нужны, боеприпасами и оружием все солдаты отряда обеспечены хорошо, имеется небольшая проблема с продуктами, но её я рассчитывал ликвидировать в течение недели. Вся эта акция лишь для поддержания боевого духа и очередная демонстрация «гаусски».

— Старший лейтенант Морозов! — гаркнул я.

— Старший лейтенант государственной безопасности Морозов прибыл по вашему приказанию!

Вот зараза, особо так подчеркнул свою принадлежность к «кровавой гэбне», что я в запарке упустил.

— Собирай трофейное оружие, особое внимание на пулемёты и боеприпасы к ним, винтовки брать в последнюю очередь, что не возьмём, то уничтожить. Технику всю сжечь, особенно броневики и танк. Ясно?

— Есть! Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Я с «томми-ганом» наперевес прошёлся вдоль всей небольшой колонны, попутно заглядывая в грузовики. В одном я заметил несколько тел в советских гимнастёрках и синих галифе. Похолодев, я быстро запрыгнул в кузов.

Так и есть — наши старшие командиры, судя по звёздам на рукавах и рубиновым шпалам на воротнике гимнастёрок. В званиях я до сих пор плавал, потому отличить генерала от полковника мог по шитью.

Генералов, к счастью, не было.

Рядом прозвучали голоса партизан, раздался одиночный выстрел.

— Твою… мля! — сквозь зубы прошипел я ругательство, после этого выдернул из кобуры немецкого офицера пистолет, передёрнул затвор и очень быстро выпустил несколько пуль в головы мертвым командирам, затем бросил оружие под ноги и, схватив за грудки мёртвого солдата в самой чистой форме, почти без пятен от пулевых попаданий, выбросил его из кузова. Едва он коснулся земли, как я начал палить в него из своего автомата, очень быстро опустошив полусотенный диск.

— Не стрелять! Здесь больше нет никого! — крикнул я и спрыгнул на землю из машины. — Всё кончено. Здесь только один немец уцелел, который и начал по мне стрелять.

Через пять минут примчался Морозов с бешеными глазами, узнав про убитый старший комсостав.

— Кого убили? Как⁈

— Успокойся, наши солдаты здесь не причём. Немцы убили наших командиров сразу же, как мы стали стрелять, спасти их было невозможно, — ответил я. — Можешь сам посмотреть и успокой бойцов, а то они после твоей истерики вовсе перестанут бить гитлеровские закрытые машины.

Особист обжёг меня злым взглядом и полез в кузов, когда же выбрался, то начал сверлить меня глазами, как молодой слесарь болванку на станке.

— Пойдём поговорим, Вить, — махнул он рукой в сторону леса, — бойцы уже заканчивают сбор трофеев. Что не возьмут, то заберут затворы, кинут стволы в кузов и подожгут машину.

На линии окопов, подальше от пулемётчиков и бойцов с винтовками, контролирующие левый и правый фланги наших позиций, старлей хмуро произнёс:

— И зачем стрелял?

Расколол, м-дя. Впрочем, не сильно-то я и рассчитывал на сохранение тайны, вся инсценировка больше для простых членов отряда.

— А нужно было все так и оставить? Чтобы бойцы потом боялись ствол винтовки направить на грузовик? А так, все их пули попали уже в МЁРТВЫХ командиров, они тут не причём.

— Это неправильно. Да если бы я знал…

— Знал что? Про пленных? — перебил я его. — И чтобы ты сделал тогда? Полез бы их спасать?

— Да! Это наши командиры, старшие командиры!

— Которые попали в плен — это раз! И вот тебе два — ты положил бы половину людей, пытаясь их освободить! За пятерых три десятка, хороший расклад⁈ И так сейчас мы кладём в землю тысячами, сотнями гробим технику, отправляем на убой под пулемёты и танковые гусеницы всех тех, кто создаёт костяк нашей армии! С кем ты дальше станешь воевать? С призывниками из запаса, которых точно так же станут гнать на убой такие вроде тебя? Ты кроме как выявлять врагов народа можешь что-то ещё делать, знаешь уставы наши и немецкие, чтобы спланировать бой и выполнить приказ, а не — выполни или умри⁈

— Да ты!.. — захрипел от бешенства особист и рванул с плеча «папашу», но я оказался быстрей, просто быстро шагнул вперёд и несильно ударил открытой ладонью в лоб собеседника. После того, как Морозов в состоянии нокдауна осел на землю, я его обезоружил.

— На губу пойдёшь, — сообщил я ему.

— На основании?

— Первое: невыполнение моего приказа. Я же чётко сказал, чтоб никакой атаки — отстрелялись и назад, в лагерь. А ты что натворил? Второе: попытка поднять оружие на командира, а это уже трибуналом попахивает, ясно тебе?

Вскоре вернулись бойцы с дороги, оставив после себя несколько огромных чадящих костров. Всего насчитали три десятка немецких пехотинцев, не считая экипажей уничтоженной техники. В одном грузовике везли пленных, второй был загружен пачками папок и листов бумаги с какими-то документами из комендатуры и штабов дивизий, разгромленных врагов так быстро, что уничтожить те ничего не успели. Ну, ничего, мы этому поспособствовали.

Убитых командиров положили на носилки, сделанных на месте из трофейного брезента и срубленных жердей. Через час их закопали в общей могиле на бугорке рядом с молодой сосной, на которой сделали глубокую надпись, что под ней похоронены пять старших советских командиров, погибших от рук немецко-фашистских захватчиков такого-то числа.

Эх, сколько таких безымянных могил появится на нашей земле от Буга до Москвы-реки? Конца и края им не будет.

* * *

Как и обещал Морозову, по прибытию в лагерь я посадил его в землянку, превратив ту в гауптическую вахту, поставив на входе рядового красноармейца с винтовкой. Пусть посидит, подумает, остынет немного. Ну, а если нет, то нет — через пару дней дам пинка под зад для ускорения.

За последующие два дня отряд разросся ещё на шестьдесят красноармейцев с сержантами и одним старшиной. Командиров и особенно — тьфу три раза — особистов с комиссарами не было ни одного. Нафиг мне такое богатство, от своего не знаю, как избавиться, уже сто раз пожалел, что спас этого человека от страшной смерти.

Работал я на износ, и уже не сильно заботясь о маскировке ситуации для себя лично, создавая в удалённых от лагеря местах схроны с консервами, оружием, обмундированием и патронами.

Не раз слышал предположения, сказанные «по секрету» товарищу или в беседе в курилке о своих невидимых помощниках, которые таскают из секретного бункера припасы.

— … а тут бац в башню, бац ещё раз, а у меня только в ушах немного ваты стало, да осколок окалины отлетел командиру в щёку! А мы эту пушку потом раздавили!

До меня донесся обрывок чужого разговора. Заинтересовавшись, я посмотрел в сторону курилки, где собралось человек двадцать в новенькой форме, сапогах, с автоматическими винтовками и автоматами. Понять, кто кем служил до попадания в отряд, было невозможно — нулёвая униформа всех превращала в близнецов-новобранцев.

Хотя, судя по доносящимся до меня обрывкам фраз, вот этот невысокий паренёк с ППШ, зажатым между ног и энергично машущий руками, был танкистом или служил на бронеавтомобиле.

— А где служил? — спросил я.

Моё появление стало для всех неожиданностью. Народ подорвался с лавок, посерьёзнел лицами, кто-то выбросил дымящуюся самокрутку.

— Механиком в двадцать девятой танковой, товарищ лейтенант государственной безопасности! — отрапортовал тот, вытянувшись в струнку.

— А что за танк, от которого отлетали снаряды? Кавэ?

— Нет, товарищ лейтенант государственной безопасности, Тэ тридцать четыре!

— Хм, — немного удивился я. — Даже так. И кто стрелял по вам?

— Две противотанковых тридцать седьмые пушки и три чешских, наверное, танков. Это товарищ лейтенант, командир взвода сказал, что чешские, сам-то я не знаю.

— И не пробили броню тридцать четвёрки, говоришь?

— Да, товарищ лейтенант государственной безопасности, — кивнул тот. — Очень хороший танк, мощный, быстрый и с сильной пушкой. Нам бы таких побольше, мы бы немцев назад отогнали!

— Побольше? Будут вам танки, дело за экипажами к ним. Сколько танкистов в отряде, не знаешь?

Тот смутился, опустил взгляд в ноги и растерянно ответил:

— Не знаю точно, товарищ лейтенант государственной безопасности. Нас восемь человек с дивизии, танкистов пятеро, ещё четверо с бронеавтомобилей. Но только я один на тэ тридцать четвёртом был, остальные с бэтэшек.

— А бронеавтомобилисты?

— С шестого и десятого, товарищ лейтенант государственной безопасности, — чётко ответил он.

— С одиннадцатого есть кто?

В ответ он виновато пожал плечами.

— Понятно. Ладно, вот тебе задача… как зовут?

— Архип Митю… То есть, красноармеец Митюшкин, товарищ лейтенант государственной безопасности!

— Митюшкин, до вечера составь список тех, кто с бронетехникой имел дело, напиши должности, звания и так далее, хорошо?

— Я всё сделаю…

— Да стой ты, это не срочно, — остановил я, чуть было не сорвавшегося с места бегом паренька. — Докуривай и приступай.

Вернувшись из курилки в свою землянку, я достал планшетку, вынул несколько листов бумаги, карандаши и задумался.

Нарисовать Т-34 мне вполне по силам, недаром несколько лет провёл в онлайн-баталиях. В прошлом году руководство игры даже решило ввести в дело бронеавтомобили, так как все танки, даже самые фантастические проекты из всяческих НИИ и прочих конструкторских «шабашек» давно закончились. Про них я знаю мало, взялся за советскую ветку развития, но зато эту технику легко нарисую. Наибольшее число хвалебных отзывов получил БА-11, который по записям разработчиков и информации рядом с картинкой бронеавтомобиля на сайте, превосходил лёгкий танк т-26.

Смеяться над моими познаниями не стоит, как нормальный фанат игры про танки второй мировой и послевоенные проекты в том числе, я не чурался собирать информацию на разных сайтах, читать мемуары и воспоминания фронтовиков, изучать историю создания бронемашин, даже выписывал журнал с модельками (не ради моделей). Так что, нарисовать танки и бронемашины и назвать ТТХ я мог с легкостью, главное, суметь их реализовать.

Если отправлять группу с документами и шифровальной машиной, то эти автомобили смогут исполнять роль разведки и тылового прикрытия благодаря своей скорости и огневой мощи. Пожалуй, в дуэли с немецкой «двойкой» я поставлю на «одиннадцатый», чья лобовая броня не по зубам автоматической малокалиберной пушке фрица, а тому хватит одного попадания из «сорокопятки» бронеавтомобиля.

Основу бронегруппы составят Т-34, КВ из-за своей тихоходности сразу отметаются, как и всяческие Т-35… отставить «тридцатьчетвёрку», как бы то ни было, но капризная она, у группы небоевых потерь будет больше, чем последствий столкновений с врагом. Жаль, что про вариант с восьмидесятипятимилимметровой пушкой тут ещё и близко идей нет, в этом танке убраны многие болячки прародителя. И Т-44 нет, как и ИС-3.

А вот что есть, так это КВ-4, КВ-5, А-44, А-43. Пожалуй, все эти танки мне намного предпочтительнее, чем уже созданные и выпущенные образцы. В инфополе эти проекты инженерами и лаборантами, военными заказчиками и прочим людом видятся великолепными! Никаких детских болячек, которые вылезут в обязательном порядке при создании опытного образца. Уж если на чертеже написано, что танк весит тридцать пять тон, то он столько и будет весить, когда вытащу его в реальность, и ни граммом больше. То же самое с прочими данными ТТХ, с узлами и агрегатами.

Пока размышлял, рука машинально черкала грифелем по бумаге, создавая узнаваемый рисунок длинного танка с высокой башней и башенкой справа перед ней — КВ-5.

Хороший танк в игре, но в реальности не подойдёт из-за скорости, веса и плохой проходимости даже по чертежам.

А вот, к примеру, А-44 со «стосемимиллиметровкой» подойдёт идеально. По проекту — это средний танк, но броне и «тяж» позавидует («тигры» и «пантеры», которые могут примерно с полукилометра пробить лобовую броню этого танка, ещё даже близко не созданы), а уж про орудие и вовсе молчу. На данный момент соперников и целям для этого танка нет. Плюс, скорость у него под шестьдесят километров в час, что делает его отличным вариантом для сопровождения бронеавтомобилей. Минус — низкий моторесурс, очень велик риск, что танк просто встанет мёртвой кучей железа задолго до линии фронта.

Эх, нарисовать бы «дестроер» из одной компьютерной игрушки да послать его на запад с задачей крушить всё, что имеет отношение к «крестовой» армии. Жаль, что тут нет ничего подобного, только в моей голове, мысли в которой понемногу наполняют местное инфополе, но так медленно, что мне понадобятся десятилетия для реализации подобных проектов.

И очень плохо, что я не знаю советских и иностранных писателей-фантастов этого времени, и самое главное, не в курсе, что они наваяли к этому году.

Посмотрел на танк с непривычным расположением башни в задней его части. Подумал немного и со вздохом отодвинул рисунок в сторону. Мощная пушка ещё не всё, подвижность важнее, да и где мне отыскать снаряды к этим танкам? Нет, не мне, а бронегруппе, я-то нарисую себе хоть корабельные трёхдюймовые «огурцы».

Самый предпочтительный танк, это «сорок третий». Похож на «тридцатьчетвёрку», но удобнее, надёжнее, быстрей и плавней. Вообще, этот проект появился после закупки советским командованием пары немецких «троек» года два назад. Тогда результаты сравнения были настолько не в пользу нашей техники, что инженеров и конструкторов серьезно построили руководители страны и дали указание создать проект танка, с которым не придётся краснеть перед союзниками… тогда ещё союзниками.

Результатом пропесочивания стал танк А-43 или Т-34М.

Если не ошибаюсь, сейчас несколько корпусов и башен валяются где-то в цехах на заводах и так и не увидят полей сражений в связи с началом войны.

— М-да, железо это железо, а кто сидеть за рычагами станет? — вслух произнёс я. — Лучше бы вместо халковского зелья поискал какое-нибудь обучающее.

Кстати, после приёма той пробирки, когда мне изуродовало руку пулей, я всё боялся превращения в зелёного великана в минуты злости. По первоисточнику, именно микстура и сделала из доктора монстра. Но видимо реальность внесла некоторые поправки, как это случилось с «гаусской» и превращение происходит лишь после принятия зелья. Будь всё иначе, то ни за что бы на свете я не рискнул лечить лётчика и особиста столь экстравагантным способом, нефиг плодить Халков.

Мысли про зелье дали толчок идее толкнуть в массы историю лекарства, которое очень быстро превращает неуча в профессора узкой специальности.

Вечером на разводе нужно будет донести до Шпиталина с Мареичевым мою мысль. Вместе с ними вызвать Седова и лётчика. Первый пользуется авторитетом среди бойцов, второй как-никак командир, пусть несёт в люди мои идеи. Описание прямо сейчас начеркаю, а изображение сдеру с пробирки с зомби-вирусом, где ампула напоминала цепочку ДНК.

После этой работы я вынул несколько рисунков с магазинами-батареями для «гаусски» и привычно сосредоточился, желая, чтобы изображения стали реальностью.

— Ох! — охнул я, когда внезапно в глазах потемнело, и резко накатила тошнота. — Что за…

Секунду спустя я увидел на столе перед собой параллелепипед — батарея с обоймой для гаусс-винтовки.

У меня, всё-таки, получилось!

— Да! — заорал я в восторге. — Йес!!!

На шум в землянку вскочил постовой с автоматом в руках.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности?

— Всё нормально, боец, всё нормально. Это я так радуюсь, вспомнил кое-что, — успокоил я его. — Скоро у нас будет такое мощное оружие, что немцам небо с овчинку покажется. А теперь ступай обратно на пост.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант государственной безопасности.

После развода в мою землянку набилась толпа народу и первой на повестке дня была тема «гаусски».

— Вот! — я поставил перед собравшимися стопку из шести магазинов, больше создать не удалось, и так откат от использования Дара чуть не выбил сознание.

— Нашли, всё-таки? — неподдельно удивился Шпиталин. — Кто? А где?

— Кто не важно, а искать с завтрашнего дня все группы будут вот в этой стороне, — я черкнул карандашом по карте, показывая самые глухие места восточнее лагеря. — Возможно, скоро снимемся отсюда и переберёмся ближе для лучшего поиска.

— И винтовок там не было? Уж очень хорошо они дырявят гитлеровскую технику, даже танки! — спросил лётчик.

— Увы, — развёл я руками. — Ничего, теперь мы знаем, где нужно искать. И сразу хочу дать новые данные… вот, смотрите, — я перевернул стопку листов с изображением пробирок с двуцветной жидкостью и крупными ампулами с тёмно-зелёной, щёлкнул ногтем сначала по последней. — С этим лекарством вы знакомы почти все. Сами видели, как быстро она ставит на ноги даже тяжелобольных. А вот это лекарство и вовсе невероятное. После его приёма человек начинает учиться в пятьдесят раз быстрее. За несколько дней обучаемый проходит многомесяный курс: стрелок становится снайпером, механик танка с закрытыми глазами и на ощупь проведёт свою машину где угодно, лётчик выдаст чудеса на виражах, кхм, фигуры высшего пилотажа, переводчик через неделю будет хорошо знать чужой язык и так далее. Всё дело в том, что лекарство подстёгивает работу памяти, как мозговой, так и мышечной. Правда, лекарство действует очень узко, тому, кто принял его, придётся только стрелять, или водить танк, или же обложиться словарями иностранного языка. Совместить не выйдет.

— То есть, из вчерашнего новичка можно сделать аса за неделю? — спросил меня пилот «ястребка» с горящими глазами.

— Да, именно так, — подтвердил я его слова. — Здесь только рисунки. Но память у меня хорошая, рисую весьма неплохо, поэтому можете не сомневаться, что ампулы с препаратами выглядят именно так. Впрочем, мензурку с лекарственным эликсиром я вам сейчас покажу.

Склянка с халковским зельем пошла по рукам. Когда она оказалась в руках пилота, тот принял её с каким-то восторгом. Ну да, благодаря ней он и выжил или как минимум не стал калекой.

Совещание затянулось ещё на час, в основном создавали маршруты для групп и сами группы.

— А что с товарищем Морозовым делать будем? — осторожно спросил меня Шпиталин.

— Пока ничего, пусть посидит, успокоится и обдумает своё поведение. Позже он войдёт в состав группы, которая понесёт важные сведения за линию фронта и комплект секретного оружия с экипировкой. Как только найдём ещё винтовку с патронами и костюм, так и выпущу его из-под ареста.

Едва только последний человек вышел из землянки, как я скинул с себя форму и с тихим стоном наслаждения растянулся на матрасе, застеленного свежим постельным бельём — лепота! Уснул очень быстро и проспал без сновидений до утра.

Весь следующий день провёл в землянке, восстанавливая силы и пробуя создать нанокостюм с «гаусской». К сожалению, ничего из этого не вышло, моему Дару не хватало наполненности инфополя для реализации таких объёмных и габаритных вещей, всё же, это не магазин-батарейка с несколькими твердосплавными шариками.

— Боец! — крикнул я, и спустя пару секунд на пороге землянке показалась фигура солдата.

— Слушаю, товарищ лейтенант государственной безопасности!

— Позови Шпиталина или Мареичева, передай это кому-нибудь, а сам не в службу принеси чайник с кипятком.

— Есть!

Мареичев появился через десять минут, когда я закончил завтракать тушёнкой и неторопливо пил чай с белым сухарём и сгущёнкой.

— Вызывали, товарищ Макаров?

— Ага, присаживайся… чай будешь?

— Да ужо позавтракал, товарищ Макаров. Тут делов-то сколько, некогда чаи гонять, — развёл он руками.

— Ну, тогда вот тебе винтовка, вот тебе магазины к ней, — я положил на столешницу стопку магазинов к «гаусске» прислонил саму винтовку сбоку стола и продолжил. — Выбираешь, товарищ Мареичев, пять самых надёжных бойцов, лучших стрелков и с хорошей хваткой, не из трусливых, и идёте в лес тренироваться в стрельбе. Дистанцию выбирайте большую, метров… так… за четыреста и дальше. Каждому поровну раздайте магазины и пусть упражняются в стрельбе. Надеюсь, не забыли, как ей пользоваться?

— Не забыли, товарищ Макаров.

Мысли в голове вошли в крутой вираж.

— Отставить пять человек. Десять человек и старшину с собой. Пять из старого состава, и пять новичков, тех, кто показал себя надёжным. Надеюсь, не все ушли на прочёсывание местности?

— Пятьдесят человек в лагере, караул секреты, повара, рабочая команда. Товарищ Макаров, а разрешите вопросик задать?

— Слушаю.

— А не опасно ли давать секретное оружие бойцам? А ну как сломают.

— Винтовку сложно сломать, она создавалась для работы в особой, хм, Зоне, где условия те ещё. А знать матчасть им нужно обязательно, так как я планирую вооружить их этими винтовками, когда найдём все тайники. Я не хочу, чтобы такое мощное оружие просто так лежало в ящиках, когда оно может разить врагов. Так что, забирай винтовку и выбирай солдат. Для демонстрации силы пули пусть солдаты возьмут с десяток фрицевских касок и стреляют прямо по стопке из них.

— Каких касок? — удивился собеседник.

— Немецких, то есть.

Партизан ушёл, прихватив с собой оружие, и вскоре до меня донесся его голос, выкрикивающий фамилии счастливчиков, которые смогут подержать в руках секретное оружие.

Я же взял в руки карандаш, положил перед собой чистый лист и начал писать. Именно писать — не рисовать.

Создавал список отряда, который повезёт все мои достижения прямиком в ставку. Итак, БА-11. Бронеавтомобилей нужно не меньше десяти, это и дозор, и разведка и поддержка. Машина достаточно тяжёлая, но хвалебных отзывов о ней намного больше, чем отрицательных, поэтому с теми функциями, что я на неё возлагаю, справиться должна.

Теперь танки. От Т-34 я откажусь, вместо этого будет семь танков А-43, которые немного превосходят знаменитую боевую машину. И два или три А-44 со «стосемимиллиметровками» ЗИС-6. Это будет замена «кавэшек», у которых скорость не позволит следовать в ногу вслед за средними «сорок третьими». Мощная пушка нового танка при помощи фугасов легко разнесёт немецкие укрепления, а броня позволит выдержать даже попадание снаряда из «ахт-ахт» с дистанции полтора километра. Минус в этом танке один — низкий пробег. Тут условности использования моего Дара играют против меня: написано, что у танка гарантированный пробег приближен к тремстам километрам, значит, столько и будет, а потом в любой момент техника может выйти из строя. Что ж, придётся сделать пять танков, если хватит сил, и детали от двух использовать в качестве запчастей к прочим. Точно так же поступить и с «сорок третьим».

Не нужно думать, что я свихнувшийся фанат онлайновых танков. Кроме надежды на Дар, который уберёт детские болезни боевых машин, я рассчитывал сделать подарок СССР в виде образцов техники, которая поможет нашим инженерам и конструкторам.

Следующая графа: машины. Отряду нужны «наливники» с топливом, грузовики под детали, боеприпасы, продукты для личного состава. Ну, тут можно жилы не рвать, отправить солдат в поисках брошенной техники. Если верить мемуарам, то грузовики порой бросали просто так, даже не поджигая, когда в тех заканчивалось топливо.

Ещё одна колонка: зенитное прикрытие. Кто не слышал о тех бесчинствах, что творили немецкие стервятники на дорогах, когда в самом начале войны были уничтожены сотни наших «ястребков», «чаек» и «ишачков» прямо на аэродромах вместе с лётчиками? А мой отряд с таким количеством техники не сможет постоянно прятаться от вражеских глаз, где-то придётся переправляться через мосты, вступая в бой с противником. После этого последует обязательный авиаудар немцев, против которого у меня нет нужной техники. Я даже не знаю, а имеются ли в советской армии самоходные зенитные установки или мне нужно что-то придумывать из грузовиков и ЗСУ, изображая из себя Кулибина? Придётся вызывать танкистов и выспрашивать у них всё, что они знают о самоходных зенитках. Если ничего с этим не выйдет, то придётся монтировать спаренные и строенные установки из ШКАСов, благо, что один образец с крошечным запасом патронов к нему в арсенале отряда имеется. Эти установки ставить вплоть до танков, заменяя ими стандартные ДП. Если это получится, разумеется.

И последняя графа: люди. Только в танки потребуется около сотни человек для экипажей, ещё столько же в качестве пехотного сопровождения, экипажи для броневиков и водители грузовиков. Итого набирается человек триста, среди которых больше половины — это редкие специалисты. В моё время было сложно найти человека старше восемнадцати-двадцати лет, кто не умел бы «крутить баранку». В сорок первом таких умельцев можно было по пальцам одной руки пересчитать.

М-да…

С такими задачами и проблемами мне ещё не скоро светит вернуться домой. Да что там домой — начать клепать девайсы из будущего и фантастического будущего никак не выходит.

Есть логика намерений и логика обстоятельств, и логика обстоятельств сильнее логики намерений. Не помню, кто сказал эти слова, но моё положение они отражают как нельзя точно.

Глава 8

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант государственной безопасности! — произнёс я, переступив порожек землянки, используемой под «губу».

— Издеваетесь, товарищ лейтенант государственной безопасности? — сквозь зубы ответил Морозов.

— Ничуть. Не надоело сидеть?

В ответ я получил злой взгляд. Ну-ну, нашёлся мне тут узник невинно посаженый, пусть лучше вспомнит тридцать седьмой год, когда многих его коллег к ногтю прижали и раз сам уцелел, то не должен быть откровенным дуболомом, что-то на плечах имеется из рабочего инструмента.

— Я хочу показать кое-что, пошли за мной, — сказал я, потом повернулся к нему спиной и вышел из землянки. Боец, предупреждённый ранее, никак не отреагировал на появление особиста.

Вдвоём с Морозовым я дошёл до своей землянки, бросил часовому «никого не впускать до особого распоряжения», и спустился в своё жилище.

— И что вы мне желаете показать? — процедил спутник. — Разницу между губой и землянкой командира?

— Ящик открой, — кивнул я ему на большой ящик из досок, стоявший в дальнем углу. — Давай, давай. Лучше один раз самому увидеть, чем сто раз это слышать от чужого человека.

— Что?.. Это что?.. Откуда? — деревянным голосом произнёс особист, не отрываясь, смотря на содержимое ящика.

— Возьми в руки и посмотри поближе, только с печатями аккуратнее, не повреди их, а то в ставке не поверят в правдивость содержимого.

Особист выложил на стол пакеты с картами, приказами, со списками подразделений, потом приложил к внушительной горке шифроблокноты и коробку с Энигмой.

— Это всё нужно немедленно переправить нашим! — лихорадочно произнёс он. — Пока не устарели данные!

— Большая часть не устареет никогда, там должны быть списки агентуры и копии приказов комдивам и командармам гитлеровской армии на тот или иной случай, это, во-первых. А во-вторых, тебе и предстоит всё это донести до нашего командования. А ещё вернуть вот это, — я взял со своей постели свёрток и положил на краешек стола, почти полностью занятого сверхсекретными документами. — Две секретные винтовки с боеприпасами.

— Кто со мной пойдёт?

— Большая часть партизанского отряда, почти все красноармейцы и немного местных в качестве проводников.

— Сколько всего? — начал допытываться старший лейтенант.

— Почти двести человек.

Только после этих слов Морозов наконец-то перестал пожирать взглядом вещи на столе и посмотрел на меня.

— Сколько? — с удивлением протянул он.

— Почти две сотни, а может и больше, как получится.

Чуть позже особист испытал повторный шок, когда оказался на площадке с бронетехникой. Четыре бронеавтомобиля, две «ашки сорок третьих» и одна «ашка сорокчетвёрка», на которых обучались попеременно полсотни человек в чёрных танковых комбинезонах.

— А вот твоё усиление, чтобы немцы не могли остановить отряд, и не пришлось прятаться по лесам, рискуя опоздать с частью разведданных.

— Что за танки? Я впервые такие вижу, особенно тот тяжёлый. Ведь тяжёлый, да? Странный он какой-то, длинная пушка и башня в корме.

— Оба типа танков из секретной лаборатории, но занимался их разработкой Морозов, который Кошкина сменил, а сам Ворошилов был сильно рад, когда прочитал, предоставленную ему проектную документацию по танку. В серию танки не вошли, но на секретном полигоне по десятку танков обкатали, рассчитывая добавить вооружение аналогичное вот такой винтовке, — я хлопнул ладонью по «гауске», свисавшей с моего плеча. — Сейчас экипажи учатся пользоваться новой техникой.

Лапшу на чужие уши я вешал не жалея и привычно.

— Получается?

— Ну, так, — пожал я плечами.

Лекарство для обучения так реализовать и не смог в отличие от халковского зелья.

Десять дней назад я создал первый магазин для «гаусски» и задумался о способах доставки ценных данных и предметов советскому командованию. Через день у меня получилось создать первую гаусс-винтовку, неделю назад я взялся за броневики и за сутки вывел с картинки в реальный мир сразу три боевые машины, но потом двадцать часов отлёживался. Танки начал реализовывать пять дней назад и чуть не помер, когда за два дня довёл общее количество до трёх единиц. К слову, создание «гаусски» выходило по сложности сравнимым с вытаскиванием в реальным мир А-44, хотя размеры и вес отличаются на порядки!

Подстегнула мои способности нехитрая уловка: я в направлении, где велись поиски, прикопал одну гаусс-винтовку с запасом магазинов и несколько ампул с водой, закрашенной простыми зелёными чернилами. Когда через сутки (я в этот момент валялся после отката от броневиков) поисковики отыскали два схрона и радостные притащили всё добро ко мне, случился скачёк моих возможностей — смог создать два эликсира и ещё одну особую винтовку с боеприпасами к ней.

После этого я чуть ли не рвал на себе волосы, жалея, что выбрал под обучающее зелье столь сложную форму контейнера. В противном случае легко бы повторил уловку с крашеной водой и сейчас имел все шансы вытащить в реальность лекарство для усиления обучающих навыков.

Самочувствие, правда, после всех этих подвигов было аховое, я так больше и не прикасался к своему Дару, опасаясь перегореть, о чём не раз читал в художественной литературе. Верить фантазиям авторов моего мира — последнее дело, но когда ты сам становишься персонажем одной из таких бульварных книжонок, то… лучше перебдеть, чем кусать локти.

— А где те бойцы, что пойдут со мной? — спросил особист, закончив осматривать грозные боевые машины.

— Часть в лесах, разыскивают кое-что, частью тут, а частью сидят в лагере.

— В каком лагере? — без задней мысли уточнил старлей.

— В немецком.

— Что⁈

— В плену они. Сравнительно недалеко отсюда немцы несколько дней назад поставили концлагерь для наших бойцов. Там около полутора сотен человек, простые красноармейцы. Командиры если и есть, то они переодеты в гимнастёрки рядовых.

— Да как можно доверить доставку таких вещей тем, кто сдался в плен? — заскрипел зубами собеседник. — Товарищ лейтенант государственной безопасности, вы в своём уме?

— В своём, товарищ старший лейтенант государственной безопасности! — повысил я голос. — Тебе мало было двух недель губы, чтобы мозги встали на место? Опять свою дурь включаешь? Там сидят танкисты, артиллеристы, зенитчики, то есть, все те, кого не хватает нашему отряду для прорыва немецкой обороны. Большая часть — я в этом уверен — сдались из обстоятельств, изменить которые они были не в силах, кто-то попал раненым, другие смалодушничали, но после тех условий, в которых их держат, они будут рвать немцам глотку и скорее лягут под танковые гусеницы, чем вновь пойдут в лагерь. И, в конце концов, фильтрация пленных является твоей работой, товарищ старший лейтенант государственной безопасности! Вот и озаботься тем, чтобы в твой отряд попали только надёжные товарищи!

Собеседник покатал желваки на скулах, но больше спорить не стал.

Вечером я приказал половине отряда под командованием Морозова выдвигаться в сторону концлагеря, оставшиеся вместе со мной направились к немецкой рембазе в сорока километрах от лесного массива, где прятался партизанский отряд. С нами катил средний танк, тяжёлый А-44 (в данной модификации его никаким другим не назвать, хотя в документации числится средним) и два броневика.

Семьдесят человек пехотинцев были вооружены ППШ, СВТ и имели при себе пять «максимов». Седов и Паршин получили «гаусски» и сейчас шли довольными рядом со мной, ловя чужие завистливые взгляды.

Немцы заняли территорию колхозной ремонтной базы или что-то вроде того. За проволочным забором снаружи валялись сеялки и сушилки, несколько плугов и какая-то совсем уж непонятная штука с тремя крошечными металлическими колесами без всякой резины на них. По-видимому, всё это добро немцы выбросили со двора, чтобы освободить место.

Два выезда были защищены пулемётными гнёздами, рядом с которыми чернели короткие окопы. На территории базы стояли три зенитки небольшого калибра, совсем не «восемь-восемь». Наверное, те ушли на передовую, так как только им было по силам останавливать советские новейшие танки.

Охраняла территорию рота пехоты с двумя полугусеничными броневиками, один в один как тот, который я расстрелял и спас девчонок. На крыше каменного строения немцы оборудовали ещё одну пулемётную точку из мешков с землёй и МГ на станке и всё это затянули масксетью. Там же на крыше стоял большой прожектор, освещавший подступы к базе в ночное время.

«Эх, как же не хватает радиостанций», — вздохнул я. Проблема со связью была достаточно больной темой не только для моего отряда, но и вообще для всей Красной Армии.

Когда с обратной стороны базы заревел мощный мотор, и я увидел, как на улицу из палаток и боксов стали выскакивать полуголые немцы, понял, что пора.

Выстрел! Выстрел!

Оба пулемётчика на крыше свалились мёртвыми.

Выстрел!

Дёрнулся пулемёт рядом с мертвецами, получив заряд из гаусски в нежный механизм.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Свалились три солдата у ворот, засуетившиеся с пулемётом.

К танковому рокоту присоединились несколько пулемётов, следом затрещали частые винтовочные выстрелы.

Было видно, как дёрнулись стволы зениток, уставленные в небо, и стали опускаться к горизонту.

Выстрел! Выстрел!..

Добив магазин винтовки, и уничтожив один расчёт зенитного оружия, я вставил полный и занялся простым наблюдением.

То один, то другой немец падал замертво, не спасали мешки с землёй, борта броневиков, кирпичные стены сараев.

Затрещала пушка, посылая светящиеся трассы мелких снарядов в невидимую для меня цель.

Но спустя десять секунд по расчёту прошлась коса смерти, сшибая людей на землю, выбивая искры из стали, отбивая куски механизмов. Уничтожив самую опасную цель, Седов и Паршин (только их оружие могло устроить такую зачистку) перенесли огонь на третье орудие, раскурочив то несколькими попаданиями.

У меня при виде такого варварства сердце кровью облилось, ведь уже видел эти три пушки в качестве зениток в грузовиках для сопровождения отряда. Ведь говорил же, чтобы избегали излишних разрушений, берегли имущество, особенно технику. И на тебе.

Раздались несколько пушечных выстрелов, следом взметнулись невысокие фонтаны земли рядом со стенами строений. В ответ раздался хлёсткий выстрел замаскированной и молчавшей до поры немецкой противотанковой пушки и через минуту с той стороны в небо поднялся чёрный столб дыма.

— Суки, — скрипнул я зубами и приник к прицелу «гаусски». Не до наблюдения — нужно бить гадов быстрее и больше.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!..

Всё сопротивление немцев было подавлено за полчаса интенсивного пулемётно-винтовочного обстрела. Пушки броневиков и танков выстрелили лишь несколько раз, разрушая окопы и ячейки в которых попрятались немецкие стрелки. Последние живые охранники и ремонтники, у которых из двух взводов личного состава уцелело чуть более пары отделений, дружно подняли руки вверх.

— Что с ними делать, товарищ лейтенант? — спросил старшина Миронов, указывая на кучку испуганных немцев, согнанных между двух стен кирпичных строений.

— Ничего. Нам пленные не нужны.

— Так они же вас видели, этот ваш костюм и оружие секретные! Расскажут своему Гитлеру про вас.

— Кто им поверит? Да если и поверят, нам-то что с того?

— Ну, как же… — растерялся собеседник.

— Пусть боятся советского оружия и знают, что им здесь не Европа толерантная, здесь их ждёт только смерть.

— Какая? — не понял моих слов старшина. — Товарищ лейтенант, вы так чудно назвали Европу.

— Слабая и податливая, как, мягко выражаясь, продажная девка.

Тут наш разговор прервал подбежавший боец:

— Та-аварищ лейтенант, там наши в подвале!

— Какие наши? — не сразу понял я о ком идёт речь. В голове мелькнула мысль, что нечто эдакое сотворили мои солдаты или с ними произошло что-то.

— Там в подвале сидят, танкисты вроде как. Мы их выпускать не стали — вас ждём.

— Показывай, — приказал я.

В одном из строений находился глубокий тёмный подвал, в который вела крутая бетонная лестница без перил. Спуск перекрывала решётка из толстой арматуры с висячим замком. Решётка была размещена просто на полу и приварена концами к ржавым рельсам, положенным просто так на пол. В центре имелся люк метр на метр, как раз на нём и висел замок.

С той стороны прутьев виднелись чумазые лица, у самого первого кроме грязи имелись синяки, а уж губы больше напоминали переспевшие сливы — тёмно-синие, почти чёрные и с чёрточками трещинок. На меня в нанокостюме он посмотрел с любопытством, опаской и надеждой.

— Кто такие? — обратился я к нему.

— Пленные мы, товарищ…

Он сильно шепелявил, приходилось чуть ли не угадывать слова.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности.

В его взгляде мелькнула паника, товарищи позади избитого невольно отшатнулись, послышался совсем тихий ропот в подвале.

— Что примолк, язык откусил?

— Нет, товарищ лейтенант государственной безопасности.

— Так отвечай.

— Пленные, неделю уже как тут сидим.

— Просто сидите? — зло усмехнулся я.

— Нет… — опустил голову собеседник. — Работаем… на них.

— На немцев вы работаете! Так и говори, — добил я его словами. — Родину защищать страшно, в плен проще сдаться и помогать врагу своих товарищей убивать!

— Я не помогал! — вскинулся тот. — Никто не помогал! Заставили нас… или смерть, или работа на рембазе… вот, видите, что сделали, когда сначала отказался, — он раскрыл рот и показал отсутствующие передние зубы, — а ещё двоих повесили перед нашим строем.

Да уж… только недавно я сам говорил особисту, что не все пленные предатели и пособники и вдруг вижу такое. Неужели немцы использовали труд наших солдат в самом начале войны, набирали себе помощников?

— Сколько вас?

— Семнадцать человек, товарищ лейтенант государственной безопасности.

— Почему взяли вас, — тут я обратил внимание на чёрный замызганный и рваный комбинезон собеседника. — Танкист?

— Танкист, — кивнул тот. — Механик на «двадцать восьмом» был, пока не сожгли его. Окружили под Кобрином, когда патроны закончились со снарядами, всех в плен взяли. А топливо ещё раньше кончились, стреляли из танков, как из ДОТов, да только броня тонкая, много не повоюешь, — вздохнул он.

— Почему именно вас выбрали? Или после казни боевых товарищей струсили и пошли добровольцами?

Ропот в подвале усилился, кто-то из темноты крикнул:

— Нас за шкирку запихнули в грузовики! Пантелей, вон, не хотел, так ему всю морду раскровянили, зубы вышибли!

— Пантелей, это ты? — спросил я беззубого.

— Я, товарищ лейтенант государственной безопасности. Младший сержант Пантелеев, механик на тэ двадцать восемь. Я не хотел, честное комсомольское… вышло так, — последние слова он произнёс очень тихо и вновь опустил голову.

И что мне с ними делать? Оставлять точно нельзя, не по-человечески, но в лагере Морозов может запросто поставить их к стенке. Отпустить на все четыре стороны? Так меня собственные бойцы не поймут. И так косятся на танкистов и шипят сквозь зубы, матеря пленников, работающих на немцев.

— Все танкисты? — поинтересовался я.

— Не все, водители есть, с бронеавтомобилей пятеро, два моториста из только что призвавшихся и попавших после первого боя.

Специалисты такие мне нужны, но кто даст гарантии, что они не предадут потом?

— Сюда из лагеря забрали?

— Из колонны, товарищ лейтенант государственной безопасности. Вели в лагерь недалеча, а тут налетели ихние на грузовиках. Со старшим конвоя переговорили и потом нас всех построили, — ответил вместо Пантелеева его сосед за спиной. — Стали выбирать механиков и водителей, кто разбирается в технике. Документы наши смотрели…

— Вы ещё и с документами в плен попали? — перебил я его. — Не хватило духа уничтожить?

— Кто уничтожил, а кто нет, очень много контужеными попали или надышавшиеся дыма, — виновато произнёс он.

— Здесь что делали конкретно?

— Погибших доставали из техники, боеукладку, очищали танки и броневики. Сами немцы брезговали или боялись, нас заставляли чёрной работой заниматься.

— Кровью искупите свою вину перед Родиной. Сейчас всем отойти назад, чтобы решёткой не придавило, — сказал я.

Ключ искать было некогда, я просто активировал силовой режим костюма. Ухватился за края решётки и рывком сдвинул ту в сторону вместе с кусками рельс (интересно, откуда они тут, до ближайшей «железки» пара десятков километров), освобождая проход. Мог бы и просто сорвать замок, но каюсь — захотелось блеснуть, сыграть на публику. И это мне удалось: когда пленные выходили из подвала, то смотрели на меня с ещё большим испугом, чем в тот момент, когда узнали, что имею отношение к НКВД.

На рембазе восемьдесят процентов было советской техники: танки, бронеавтомобили, грузовики.

К сожалению, немецким никто из нас не владел, поэтому никакой информации от пленников не удалось получить.

В трофеях же оказалась «тридцатьчетвёрка» (на базе было две, но одна поврежденная снарядами), два БА-6, два немецких полугусеничных бронетранспортёра (Паршин и Седов хоть и навертели в них дырок, но на их счастье — бойцов, а то бы им выписал горячих люлей — не задели узлов и агрегатов на машинах), две тридцатимиллиметровые зенитки с запасом патронов в кассетах, десять грузовиков, среди которых был один «наливник», полный бензина, почти по горлышко, пять Т-26 и три бочки с соляром (именно так — соляр, назвал топливо один из освобожденных механиков).

Но это всё ерунда, поднатужившись, я смогу создать хабара не меньше и всё это без всякого риска для отряда. А вот полностью укомплектованная и исправная передвижная мастерская — это вещь!

Всё, что не забрали с собой, я приказал сжечь. Бензина не жалели, в танки накидали снарядов и масленой ветоши.

Пленных загнали в подвал, где до этого ютились советские танкисты.

На обратном пути чуть не попали под раздачу авиации — пятёрка средних бомбардировщиков зависла в небе и решила упасть в пике нам на голову, но когда головной самолёт взорвался в воздухе (кто-то из нас троих из своей «гаусски» угодил крайне удачно в бомбовую загрузку), его товарищи испуганно отвернули в сторону и скрылись в облаках.

Докладная записка по факту нападения на ремонтную базу 113 танкового полка.

В результате нападения ранним утром 26 июля на наше подразделение русскими окруженцами были убиты 51 человек, из них пять унтеров и лейтенант Бессе, командир ремонтной роты, ранено 27 солдат, уничтожена противотанковая пушка 3,7 cm Pak 35/36, три зенитных орудия Flak 36 (два орудия были захвачены противником), два бронетранспортера Sd Kfz 251 Ausf В (захвачены противником), а так же некоторая часть русской исправной техники, находящейся в то время на территории базы. Так же уничтожена вся ремонтируемая техника.

Из рапортов уцелевших ремонтников и солдат охранной роты (русские загнали их в подвал и закрыли решёткой) их атаковало подразделение до роты противника при поддержке танков и бронеавтомобилей (один бронеавтомобиль был уничтожен противотанкистами и был оставлен русскими). По нашим солдатам вёлся интенсивный прицельный пулемётно-ружейный огонь (от себя: иваны боеприпасов не жалели, обнаружены пять позиций станковых пулемётов, где вся земля была усеяна сотнями гильз). Один из наших солдат, рядовой Гнец, рассмотрел советский тяжёлый танк. С его слов, данная боевая машина сильно отличалась от всей техники иванов, которую те применяли до этого в сражениях. В первую очередь машина отличалась задним расположением башни и очень длинным стволом с калибром не менее ста миллиметров, возможно больше. На русский «духов-панцирь» не был похож совсем. Так же нападающие освободили семнадцать русских пленных, которые на рембазе использовались для различных грязных работ, недостойных солдат вермахта. По следам отряда иванов была направлена моторизированная рота 55 мотопехотного полка, взвод егерей, приготовлено боевое звено пикировщиков на аэродроме подскока в данном районе.

Одновременно с этим другая группа иванов совершила нападение на временный лагерь военнопленных, расположенный в районе деревни Луховица, жители которой были выселены в целях обеспечения безопасности. В результате боя солдат вермахта и охранного взвода ваффен-СС с русскими был уничтожен один бронеавтомобиль и ещё один оказался захвачен противником, погибли пятьдесят семь рядовых, два унтер-офицера, лейтенант Флайминг, восемнадцать манн-СС, два обершутце, гауптшарфюрер Кронк, унтерштурмфюрер Ханке. Захвачено всё стрелковое оружие наших солдат (точное число назвать невозможно из-за отсутствия данных. Примерно: пятьдесят винтовок К-98, три пулемёта МГ-34, трофейный пулемёт «максим», два трофейных пулемёта ДП, пять пистолетов-пулемётов МП-38, около тридцати гранат М-24 и М-39 и запас патронов к стрелковому оружию около пяти тысяч единиц), а также часть снаряжения, пайки и продукты, три телеги с лошадьми, один грузовик и три мотоцикла. Все документы наших солдат похищены иванами как и документация по лагерю. На месте боя обнаружены семнадцать тел в русской грязной униформе, предположительно, из числа пленных, которых расстреляли сами иваны. Возможно, это были наши пособники, сочувствующие и агенты, которые должны были выявлять комиссаров и красных командиров из числа старшего комсостава. По этому факту следствие продолжается. На месте боя обнаружены следы бронеавтомобилей и танков, один из следов танковых гусениц очень сильно похож на тот, который замечен рядом с уничтоженной рембазой и принадлежащий неизвестному тяжёлому танку.

В ходе налёта противника было освобождено от ста пятидесяти до двухсот пленных. Точное число неизвестно, так как ранним вечером часть пленных была переброшена за расчистку завалов на станции Соболевская, все же документы были захвачены иванами, о чём я сообщил выше.

Плотность огня, обрушившегося на охрану лагеря военнопленных была колоссальной, враги не жалели боеприпасов, имели при себе не менее двух станковых пулемётов и пять ручных, так же по количеству гильз на позициях стрелков можно судить, что у нападавших личный состав был вооружён автоматическими винтовками класса АВТ или СВТ. Пехота поддерживалась пулемётно-пушечным огнём бронеавтомобилей и двух танков, среднего и тяжелого.

Потери противника неизвестны.

Фрагмент 3

Глава 9

Сегодня мне приснился сон, где я сидел в кинотеатре и смотрел старый-престарый фильм, как американские вояки спасали последнего сына из американской семьи, точнее, вытаскивали того из окружения, чтобы отправить в отпуск к матери, так как все его братья погибли.

Так вот, сидел я на первом ряду, грыз поп-корн и мысленно (иногда и вслух) усмехался, комментировал действия актёров, фантазию сценариста, кривые руки оператора и всю американскую мысль о войне в целом.

А потом, при сцене, где американский радист орёт в рацию во время боя, я подавился жареной кукурузой, которая фонтаном через секунду вылетела изо рта.

— Пхе, пхе! — закашлялся я. — Да твою…

И тут я проснулся.

Несколько секунд лежал без движений, сверля взглядом темноту над собой, а в голове билась только одна мысль — рация! У амеров уже сейчас имеются переносные радиостанции телефонного типа размером с колонку для компьютера! Ну, может быть, немного приврал с размером, но лишь немного.

Блин, как же она выглядела?

С каждой минутой в голове понемногу оформлялся образ радиостанции, первого мобильника или даже первого военного мобильника в мире. Вспомнив до мельчайших чёрточек (как мне казалось) изображение агрегата, я поднялся с кровати и как был в одном нательном белье, шагнул к столу. Нащупал спичку, чиркнул и поднёс крошечный огонёк к керосиновой лампе. Потом подкрутил фитиль, чтобы не коптил и давал достаточно света, и раскрыл командирскую сумку, планшетку, из которой достал несколько листов бумаги и карандаши с ластиком.

Первый рисунок сделал за десять минут: параллелепипед с парой выступов снизу и сверху — динамик и микрофон, пластинка между ними (что там изображено на ней я не знал, догадывался, что это вроде серийного номера, названия, может быть, канал), на которой черканул невнятные закорючки, на соседней с микрофоном стороне пририсовал косую длинную кнопку. В верхней части пририсовал длинную телескопическую антенну, рядом с ней непонятный толстый шпенёк, про который я ничего не знал, но в памяти он был.

Всё?

Вроде бы, да.

Но попытка вытащить в нашу реальность сей девайс, не увенчалась успехом.

— Да что тебе нужно-то? — в сердцах произнёс я.

Сразу после этих слов рядом с входом в палатку раздалось шуршание, потом я услышал голос Седова:

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, звали?

— Да это я так, спросонья. Дальше бди и пока никого не пускай ко мне, до особой команды.

— Так точно!

Итак, что я недорисовал? Почему картинка не сработала, тьфу, то есть, Дар? Я же уверен, что радиостанция в этом времени у американцев существует, а вот у нас её не было, почему-то, пиндосы не стали предоставлять её по ленд-лизу, вот и малоизвестна эта штука. Если бы не сон, то я бы и не вспомнил про неё, а ведь такая малышка моему сводному партизанско-армейскому отряду ой как пригодится. Пусть дальность будет аховая, но даже такая сгодится для дозоров, секретов, авангарда, тылового и бокового охранения. Взял и написал вверху листа над рисунком: американская радиостанция.

Ага, куда там — снова облом.

В сердцах смял лист в кулаке, размахнулся и бросил тот в стену. Потом несколько минут успокаивался, прежде чем придвинуть чистую бумагу к себе.

На новом рисунке изобразил радиостанцию с говорящим по ней американским солдатом, точнее только бюст: голова, шея да радиостанция, приложенная к правому уху и часть руки, которая ту удерживала.

Опять мимо.

— Сука, да не может быть такого, чтобы не получилось! Не может! — скрипнул я зубами, и очередной лист полетел в стену, под которой на полу уже лежал смятый бумажный комок.

Третий рисунок совместил предыдущие попытки: бюст, надпись и радиостанцию.

— Ну же, давай, родненький, — умоляюще прошептал я, обращаясь к своему Дару, — не подведи.

Рисунок исчез, а поверх листа бумаги из воздуха соткался крупный параллелепипед серо-зелёного цвета с чёрными круглыми нашлёпками микрофона и динамика, чёрной подпружиненной кнопкой и длинной серебристой «удочкой» антенны, с обратной стороны от рабочей части примостился ремешок под ладонь.

— Уф, вот давно бы так, — я вытер выступивший пот на лбу и погрозил рации пальцем, потом спрятал её в вещмешок, быстро оделся и вышел на улицу.

— Доброе утро, товарищ лейтенант государственной безопасности! — бодро приветствовал меня Седов.

— Доброе. Слушай приказ, Седов, сейчас сменяешься, ищешь Паршина и вместе со мной пойдёте в лес.

— На поиски особого оружия?

— Угу, так что живее. Возьмёте сухпай, так как до вечера можем не вернуться. Всё, исполняй.

Красноармеец козырнул и умчался, не обратив моё внимание или не заметив факта нарушения караульной службы. Всё-таки, он находился на посту у моей землянки, а не являлся моим ординарцем. Думаю, тут всё дело в моём статусе, благодаря которому мне списывают многие прегрешения. Один Морозов иногда взбрыкивает и сверлит подозрительным взглядом мою спину, да бойцов изредка таскает в свою землянку на допрос.

Когда оба бойца оказались рядом, я ткнул Паршину в его «светку».

— Поменяй на немецкий пулемёт, возможно, придётся столкнуться с врагом, а винтовка не создаст нужного огневого прикрытия.

— Так зачем фашистский брать-то, товарищ лейтенант государственной безопасности? Может быть, дегтярь прихватить? — насупился тот.

— В целях конспирации, товарищ красноармеец.

— А-а, — понятливо протянул тот, хотя я готов правую руку отдать, что ни черта он не понял. — Сейчас всё сделаю.

— И возьми три магазина с лентой для своего товарища, положит в свой мешок. Чтобы запас патронов был! — крикнул я ему вслед.

Не будь в отряде такой настрой против немецкого оружия, то я бы все расчёты с ДП поменял на МГ. А что? Немецкое оружие легче, удобнее, выше темп стрельбы и точность. Недаром её назвали «пилой Гитлера». Есть за что. Тем более, сейчас все образцы вполне хорошего качества, это позже, через год-два пойдёт удешевление производства, которое скажется на оружии в худшую сторону.

Вышли из лагеря мы через полчаса. Так долго просидели из-за Морозова, которому вдруг ни с того ни с сего в голову пришла идея нас сопровождать. Пришлось устроить тому выволочку, вызвать командира партизан и потом эту парочку отправить заниматься с бойцами боевой подготовкой. В частности, изучением СВТ. А Морозову дополнительно устроил головомойку и пропесочивание: у него почти две сотни новичков в отряде появилось, должен заниматься фильтрацией и допросами, выявлять агентов и сочувствующих немцам. А он вместо всего этого страдает паранойей в мой адрес.

С красноармейцами я отшагал больше двадцати часов, петляя следы и устраивая короткие засады на тот случай, если за нашей троицей следует «хвост» из лагеря.

— Товарищ лейтенант, — обратился Паршин, вспомнив мои указания насчёт боевой обстановки и сокращения в обращении, — а от кого мы прячемся?

— В лагере стало очень много людей, про которых мы знаем… да считай, что и не знаем ничего. А немцам очень интересна наша секретная лаборатория. Так интересна, что они не поскупятся ни на какие деньги, чтобы не перекупить кого-то и не заслать к нам своих шпионов.

— Советские люди не возьмут денег у фашистов!

— Не возьмут, — спорить не хотелось, хотя я мог легко убедить собеседников в своих словах, местные ещё слишком наивны, не поднаторели в словесных и особенно в интернетовских баталиях, поэтому я привёл другие аргументы. — Но есть же предатели из тех немцев, которые у нас долго жили. Или белоэмигранты. Таких людей фашисты просто переоденут в нашу форму, поморят голодом несколько дней, чтобы не выделялись из толпы сытой ряшкой, может даже, синяков наставят для достоверности и сунут в толпу пленных или группу окруженцев в надежде, что они попадут в наш отряд.

— Вот же гады, — заскрипел зубами Седов. — Всегда ненавидел беляков, отец с ними сражался. Ногу потерял. А они вон как… гады.

— Это не обязательно, Седов, чтобы у нас такие оказались. Но шанс имеется и потому нужно стеречься.

Наконец, я подыскал удобный овражек, заросший со всех сторон непролазным кустарником и деревьями. Кое-как пробравшись в него, я достал два листка отпечатанных бланков и вручил каждому своему сопровождающему.

— Это расписка, что вы обязуетесь молчать обо всём, что сейчас узнаете, — сказал я.

— Но мы же уже писали, товарищ лейтенант государственной безопасности, — замялся Паршин, которому страсть как не хотелось связываться с очередными секретами, за которые запросто могут помазать зелёнкой не только его лоб, но и всей родне.

— Надо, товарищ красноармеец, — я добавил льда в голос.

С документами и всяческими расписками у местных, по крайней мере, Советских людей, связано очень многое. Поставив свою подпись на одном из таких листов, у них в мозгу, словно блок появлялся. По доброй воле уже никому не расскажут, и не уверен, что быстро расколются под пытками. Вот такая сила в простой бумажке.

Получив обратно два листка с данными солдат и их подписями, я спрятал их в командирскую сумку.

— А теперь вы узнаете секрет под грифом совершенно секретно. Вы все знаете про лабораторию, которую мы ищем, точнее, ищем предметы, которые в ней изготовлялись. И часть уже нашли, — я похлопал по груди нанокостюма и по гаусс-винтовке, которая лежала на коленях. — И видели, какие лекарства там делали, и как эти лекарства влияют на людей. А ещё наши учёные научились делать особые устройства, которые можно вживлять в людей. Эти устройства наделяют человека, настоящего советского человека, который верен Родине, товарищу Сталину и КПСС особыми возможностями, — я вешал лапшу на уши бойцов с воодушевлением, играл голосом, даже снял шлем, чтобы они видели живое лицо, мимику, а не непрозрачное забрало.

— И нам нужно такое устройство найти? — спросил Паршин, когда я взял паузу в речи. — Оно где-то здесь?

— Со вторым ты угадал, — кивнул я. — Оно здесь, — и дважды несильно ударил кулаком себе в грудь. — Во мне.

Две пары выпученных глаз были мне ответом.

— Я боюсь врагов, шпионов, агентов немцев. Они могут меня захватить в плен или убить, доставить тело своим хозяевам или попытаться вырезать устройство самостоятельно. И вы должны не допустить этого.

— Да никогда в жизни, товарищ лейтенант государственной безопасности! — горячо воскликнул Седов. — Мы за вас жизнь не пожалеем, сами умрём, но врага не допустим!

— Так точно! Сделаем всё-всё! Честное комсомольское! — поддержал его Паршин и потом с интересом спросил. — А что за способности у вас, товарищ лейтенант государственной безопасности?

— Просто лейтенант, Паршин. Пусть здесь тихо, но будем считать, что после такой новости мы теперь всегда на боевом посту. А способность у меня очень полезная… дай-ка свой штык, — попросил я.

Винтовку боец сдал в арсенал, но кинжальный штык оставил на поясном ремне, и сейчас протянул его мне рукояткой вперёд.

— Смотрите, — я достал из сумки чистый лист бумаги, карандаши и начал рисовать точную копию клинка. Через десять минут рисунок был завершён. — А моя способность такова…

Я активировал Дар, и миг спустя рисованный предмет сошёл с бумаги в реальный мир. От этой картины оба зрителя уронили челюсти.

— Сравни, — я протянул оба штыка бойцу. — Угадаешь, который твой?

Тот вертел так и эдак клинки несколько минут, потом сдался.

— Оба одинаковые, даже вот этот заусенец… я его о банку с тушёнкой поставил… на обоих имеется, не опознать мне. Как же так, товарищ лейтенант гос… товарищ лейтенант? И что угодно так можно сделать?

— Почти, — ответил я. Полностью раскрывать свои возможности я не стал, посчитал, что рано для этого, пусть сначала переварят эту новость.

— Вам в Москву нужно, танки и самолёты делать, — горячо произнёс Седов. — Здесь же опасно, убить могут, устройство повредить.

— Пока нельзя, боец, нельзя. Там предателей много, пока товарищ Сталин не вычистил их, мне будет безопаснее в этом месте.

— Предатели в Москве⁈

— А ты как думаешь сам? Посмотри, как немцы прут вперёд, наши части отступают, в плен попадают красноармейцы. Ломается техника или останавливается без топлива и снарядов. Ты думаешь, что такое без предательства могло произойти?

— Я… я не знаю, товарищ лейтенант государственной безопасности, — растерялся тот и даже позабыл о моих словах по поводу обращения. — Не знаю.

— А я знаю и потому здесь нахожусь. Помогаю, чем получается. Да и приказ у меня имеется не показываться в Москве и вообще в армейских частях до особого указания.

— А что же делать нам?

— Охранять и помогать. Иногда у меня все силы исчезают, теряю сознание, если пытаюсь включить устройство на самую высокую мощность. Вот в такие моменты вы должны меня охранять.

— Не сомневайтесь, товарищ лейтенант. Мы и мёртвыми вас врагу не отдадим, — заверил меня Паршин.

— Вот и хорошо, а сейчас нам нужно вернуться поближе к отряду и заняться продовольствием, а то народу прибавилось, а еды мало.

Глава 10

Вот и наступил момент, когда наш увеличившийся отряд из партизан и окруженцев выдвинулся в сторону фронта. Первые просто меняли место дислокации, так как на старом оставаться было опасно из-за участившихся немецких разведывательных дозоров, полетов самолётов над лесным массивом. Вторые должны были перейти линию фронта со всеми секретными данными и техникой.

Отряд должен был пройти между Молодечно и Минском в сторону Витебска. При этом партизаны отделялись от основной колонны в лесном массиве, окружённом большими болотами на северо-востоке от Минска (в моё время там у белорусов находится очень крупный то ли заповедник, то ли, природоохранная зона, уже и не вспомню сейчас) и должны были основать там несколько баз. Я, правда, советовал ничего постоянного не делать и всегда двигаться, маневрировать, не останавливаться на месте, но не уверен, что Шпиталин с Мареичевым моим советам последуют.

Окруженцы во главе с Морозовым и майором-артиллеристом Кузьминым должны были обойти Витебск с севера, так как смоленское направление сейчас должно просто кишеть от немецкий войск. Кое-что я ещё помнил из истории и Смоленское сражение, затянувшееся на пару месяцев, и было этим «кое-чем». К сожалению, в памяти осталось совсем немного, сильно помочь я никому не мог, только подсказать какой стороны держаться, где сейчас идут ожесточённые бои и две массы войск перемалывали себя, а где имелись огромные бреши, неинтересные никому из-за отсутствия значимых городов, станций, железных рокадных дорог. В одну из этих брешей и должны были проскочить бойцы вместе с боевой техникой.

У Морозова имелся железный ящик с документами реальными и… нереальными. Про карты и планы немецких войск и про «энигму» я уже говорил, и повторяться не стоит. Но теперь они были укомплектованы пачками пакетов — прошнурованных и запечатанных лично особистом в присутствии двух командиров из освобождённых в лагере и Шпиталина, как командира отряда партизан.

В каждом пакете лежали чертежи, рисунки и записи ТТХ боевой техники. В основном это были танки и самоходки.

Я нарисовал и вписал данные по танкам, которые помнил, и которые точно пригодятся Красной Армии. Так на бумаге оказался знаменитый ИС-3 в двух модификациях, стандартной и с механизмом заряжания. В соседнем пакете лежали листки с чертежами, которые больше на эскизы рисунков походили, не менее знаменитого Т-10, в младенчестве ИС-8. Были данные на Т-44, который сменил известный всем Т-34–85 (и этот танк так же имелся в документации), и Т-54.

Не обделил я и противотанковые самоходные орудия, которых сейчас в Красной армии практически нет. По каким-то непонятным причинам командование их игнорировало, делая упор на танки. Да ещё и не простые, а многобашенные монстры вроде пресловутого Т-35, стоившего туеву хучу рублей, и в итоге бездарно исчезнувшие, так и не сумев показать себя толком в боях. Опять же удивляла странная тактика танковых частей, которым вменялась задача на огромной скорости, сея смерть из пулемётов прорывать вражескую оборону. На такое были способны только лёгкие танки с пулемётным вооружением, которых, к слову, в Красной Армии было великое множество. Не удивлюсь, если это наследие ностальгии бывших кавалеристов, ставших командирами танковых частей и кураторами танкового производства. Например, тот же Тухачевский, если мне не изменяет память, очень любил и всячески продвигал такую тактику. Для него за счастье было видеть армаду лёгких танков, несущихся по полю боя со скоростью породистого скакуна и поливавших врагов из двух-трёх пулемётов.

А сейчас эти танки стоят и ржавеют на дорогах и в полях, на городских рубежах обороны, молча укоряя всех ржавым горелым цветом своей брони, убитые немецкими «колотушками», которые прошивали насквозь борта лёгких танков.

А ведь были у нас разработки своих самоходок, были. ПТ-1, ПТ-2 и ещё несколько разработок, но все они были задавлены в зародыше и не пошли даже до испытательских моделей, не то, что в серию. В то время как немцы в ходе сражений в Европе оценили необходимость самоходных артустановок в порядках пехоты, чтобы зазря не дёргать танки. Кстати, немцы, как бы, не кричали «знатоки» насчёт их тактики применения самоходок и количества уничтоженных «штугами» и «хетцерами» советских танков, редко использовали те против бронетехники. Это были орудия для подавления огневых точек, но никак не для прямого боя. Ну, не выдерживала защита машин даже слабого снаряда. Она и сделана была из неброневой стали.

Это уже потом полезли «фердинанды-элефанты» и прочие гиганты-машины, штурмовые самоходки с толщиной лобовой брони в двадцать сантиметров. Но изготовили их ничтожное количество, и показать себя из-за этого они не успели — сожгли их к такой-то матери. Правда, из-за своей феноменальной живучести они оставили неизгладимые впечатления о себе в памяти советских солдат. Ещё бы, ведь они не пробивались ничем и никак! Представили себе стального мастодонта, который ползёт на твою позицию, а ты в бессилии наблюдаешь, как от него отлетают снаряды?

Теперь я рассчитывал это изменить, и потому в заминированном ящике Морозова лежали пакеты расправы с «голожопым фердинандом» — СУ-76, СУ-100, СУ-101 и СУ-152. Наиболее перспективной была «сотка», недаром она ещё долгие годы стояла на вооружении, да и сейчас в некоторых странах продолжает находиться в строю. Эта машина подавляла восстания в Будапеште и Праге, сражалась в Корее, в Афганистане, в Палестине, Ираке и Иране, в Сирии и Египте (здесь она прошла три войны). По своим характеристикам она считается настоящим штурмовым орудием, способным бороться и с бронетехникой противника, и разрушать его оборону.

Последними из образцов боевых машин были те, про которые я знал очень мало, но удержаться, чтобы не нарисовать и не внести записи про них я не смог. БТР-80, «Шилка» и «Град». Про них я знал мало, лишь внешний вид и немного ТТХ. Но так как имелся шанс, что люди, которые будут изучать мои документы, поверят в них, то инфополе сгладит все шероховатости и дополнит недостающее.

Кроме отечественных машин я вложил пакеты с данными на технику Германии. «Тигр», «Пантера», «Фердинанд», «ТигрII», «Ягдтигр» и вершина немецкой гигантомании в танковой сфере — «Маус». О-о, для любого фаната бронетехники этот танк был самым вкусным кусочком в торте. Его ТТХ знал любой представитель данного течения, историю двух единственных экземпляров, созданных в моём мире, мог ночью, спросонья, рассказать каждый. А настоящий фанат обязательно лично приезжал к последнему в мире образцу «Мауса», проводил ладонью по его броне, совал пальцы в пробоины в бортах. Возможно, я первым воссоздам эту машину даже раньше, чем это сделает её конструктор Фердинанд Порше.

Не обошёл я и стрелковое оружие. Рисунок и тактико-технические данные АКМ, рисунок неполной разборки, рисунок бойца с этим автоматом заняли место в отдельном конверте. Это же легенда! И не только в вооружении моего мира, но и в любой альтернативной фантастике. Даст бог и я смогу реализовать мечты тысяч писателей-фантастов, чьими текстами, хорошими и не очень, завалены литресурсы интернета. Правда, предложи мне кто-нибудь до того момента как я нарисовал этот автомат вернуться в родной дом, я бы не раздумывал ни секунды, в этом я честно признаюсь. М-дя… ладно, чего уж теперь.

Кроме «калаша» были рисунки «СВД» и «ПКМ», гранатомёта РПГ-7 с двумя типами боеприпасов — против пехоты и для поражения техники.

Здесь же имелись настоящие документы из немецкого конструкторского отдела на автомат Mkb. Это оружие впервые должно появиться в мире только в сорок втором году под названием Mkb. 42, но уже сейчас существует вся документация, с чертежами, предполагаемыми ТТХ и внешним видом. И да — он уже появился в этом мире моими стараниями. Громоздкая и очень тяжёлая штука, почти точная копия «штурмгевера», прототип знаменитого Stg.44, которым укоряют — безосновательно — создателя АК. Я даже пострелял из него, но не впечатлился результатами. Даже томи-ган и то удобнее, не клинит и на близкой дистанции точен. Впрочем, пусть советские специалисты решают, что и как, моё дело предоставить им образец. Тем более, данную машинку ещё больше года отшлифовывали и доводили до ума, пока не получили неплохой смертоносный аппарат.

Словно невзначай в разных пакетах появились смятые листы с рисунками моего родного города, и в уголке каждого мелким едва читаемым шрифтом стояла дата и время моего переноса в этот мир. Пусть те, кто будет изучать, поломают голову над их значением. Там умные люди сидят, мысль, что я из будущего, о чём говорят все мои рисунки, вся техника на них и особо — буквально вопя во всё горло, чередуя крики с набатом — гаусс-винтовка и лекарственные препараты с нанокостюмом, должна прийти им в головы одной из первых. Тем более уже давно вышла (может быть, не в СССР, но кто-то должен быть знаком с ней из приближённых к власти или те же учёные, которых привлекут к изучению моих пакетов) книга Герберта Уэллса «Машина времени».

«Машина времени… книга и инфополе, — внезапно пришла мне в голову мысль. — Да это же…».

— Что они там возятся-то? — крикнул кому-то Паршин, восседавший рядом со мной в немецком полугусеничном броневике. И его голос разом вырвал меня из размышлений.

— Что там? — спросил я его.

— Да танкисты стоят, с этим секретным танком возятся, тяжёлым.

«Ага, это он про А-44 говорит», — догадался я.

Как оказалось, я угадал. Один из трёх танков намертво встал на дороге и сейчас к его буксировочным крюкам прилаживали трос, чтобы сдёрнуть в сторону и дать пройти колонне, которая на этой дороге, на опушке леса, слишком заметна и уязвима для авиации противника. И так вчера едва смогли оторваться от несколько звеньев «юнкерсов», которые вознамерились сбросить на нас свой страшный многотонный груз. Немцы при этом потеряли пять летающих машин, прочие от испуга побросали бомбы далеко от нас и убрались восвояси. Всё-таки, мощное зенитное прикрытие и несколько гаусс-винтовок, для которых снять самолёт в облаках, что мальчишке из рогатки ворону с забора, это огромная сила и возможности чувствовать себя в безопасности от воздушных атак. Практически на каждой второй единице техники стояла спаренная установка из ШКАССов или ДШК, плюс пять немецких автоматических самоходных зениток и три зенитки в кузовах грузовиков. Ни в одном полку нет такого зенитного прикрытия, тем более, сконцентрированного в одном месте.

— Что тут у вас? — спросил я у танкиста, нервно пыхающего махорочным дымом из самокрутки.

— С коробкой что-то, да и в двигле стуки раздались, товарищ лейтенант государственной безопасности, — тут же вытянулся в струнку он передо мной.

— Не тянись, не на параде, — отмахнулся я от его чинопочитания. — Дальше поедет?

— Нет, тут капитальный ремонт нужен, — тяжело вздохнул он. — Я бы…

— Что тут у вас? — раздался злой голос Морозова. — Почему техника стоит, товарищ сержант?

Танкист сжался под взглядом особиста.

— Сломался танк, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — ответил я вместо спрашиваемого. — Малый ресурс, я уже говорил про это. Предлагаю снять всё, что возможно и взорвать оставшееся. Иначе ремонт может затянуться, а это чревато для всей колонны.

— Это секретный танк, товарищ лейтенант, — угрюмо ответил мне Морозов. — Вы же сами это знаете без меня. Нельзя немцам оставлять даже кусочек брони.

— Можно взять на буксир, так он проедет хоть до Москвы, — торопливо предложил танкист, который чувствовал себя сильно неуютно рядом со спорящими офицерами НКВД. — А во время боя пусть просто стоит и стреляет, механизмы наводки-то отличные, хоть и придётся вручную крутить, без электричества.

Тягачи у нас были, немного, всего четыре и два из сейчас них тащили большие цистерны с топливом.

— Приказываю тягачу взять танк на буксир, — тут же заявил Морозов. — Давай, сержант, пулей до свободного и пусть он катит сюда.

Танкист тут же умчался, желая больше оказаться подальше от двух энкавэдэшников, чем столь рьяно выполнить приказ.

— Завтра я вас оставлю, — сообщил я Морозову.

— Что? — не сразу понял он. — Что⁈

— Я остаюсь здесь, у меня ещё не одно задание имеется. Вам же за линию фронта к нашим нужно идти. Если повезёт, то уже через два-три дня окажетесь на той стороне. Здесь дыр в позициях полно, единой линии фронта нет, — сказал я ему. — А может, сегодня вечером уйду.

Собирался сообщить это на вечернем совещании, но передумал, когда увидел особиста. Мы уже у Витебска и слышим частую канонаду, очертившую места ожесточённых боёв Красной Армии с Вермахтом. Разведка всё чаще натыкается на немецкие патрули, и даже небольшие отряды противника, то и дело на дорогах появляются колонны с техникой и пехотой. Мы шли по лесам, где пользуясь старыми грунтовками, где прорубая и прочищая тягачами с отвалами новую, делали мосты через овраги и речушки. Тяжело, долго, но всё это позволило нашему отряду выйти на финишную прямую. Уже завтра после полудня придётся двигаться по открытой местности, послезавтра отряд выйдет к большому мосту через реку, который находится в руках немцев. Не думаю, что там в охране окажется отделение пехотинцев, слишком значима эта переправа для врага, а значит, предстоит жаркий бой. Зато вечером, в ночь или утром, все, кто прорвётся сквозь вражеский заслон, окажется в расположении своих.

Не знаю, как их встретят и примут, в памяти про окруженцев лишь самое плохое осталось, вроде как их прессовали, выбивали признания в нарушении присяги, дезертирстве, добровольной сдачи в плен и так далее. Сколько в этом правды — не в курсе.

— Но почему? — на скулах у собеседника заиграли желваки.

— Задание. Ты знаешь, такое слово?

— С тобой я смогу быстрее добиться встречи с представителем Особого отдела дивизии или даже армии. Боюсь, что много времени уйдёт на разбирательства, — насупился тот.

Ага, как же. Я сейчас хожу по тонкому краю, готовый оступиться и рухнуть в пропасть. Столько ляпов, сколько я делаю каждый день — я не сотворил за всю свою жизнь. Красноармейцы и партизаны порой смотрят на меня, как йети, только что глаза не вылезают из орбит. Но это же меня и спасает: в их головах и уложиться не может, что есть люди, которые элементарных основ не знают не только в СССР, но и по целому миру. Плюс, все мои секретные вещи, оружие, техника, якобы блуждающий поблизости отряд осназа в костюмах-хамелеонах, которых никто не видит, а они видят всех и готовы в любой момент вступиться за меня.

Ко всему прочему пошли шепотки, что я совсем не тот, за кого себя выдаю. Помните гайдаевскую комедию, где жена главного героя шепчет главному злодею ' у него там не открытый, а закрытый перелом'. Вот и у меня сложилась ситуация. Окружающие считают, что я не просто там какой-то лейтенант НКВД, а скорее капитан этой службы армейского уровня или даже выше, сижу в столь засекреченном месте. Что про окружающий мир ничего не знаю, что я гений и конструктор всех этих секретных образцов, и только мне они подчиняются, и могу отыскать лишь я (каково, а?) и ещё кучу бреда.

Вот только стоит мне попасть за линию фронта, как меня немедленно расколют. И хорошо бы попасть в руки мастеров своего дела, которым важнее истина, чем последняя точка в уголовном деле. Так есть шансы выжить и даже сохранить здоровье.

Так что, мне с Морозовым не по пути.

— Покажешь секретные танки, и все всё должны там понять. Затребуешь прямую связь с командованием дивизии как минимум, а лучше армии. Не мне тебя учить, должен справиться.

* * *

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

— Здравствуйте, Товарищ Морозов, — ответил с грузинским акцентом хозяин кабинета, куда был приглашён один из главных конструкторов советских танков.

Это был молодой мужчина с пристальным умным взглядом, что вкупе с высоким лбом сообщало о нём, как об обладателе недюжинного интеллекта. Несмотря на то, что всего пару часов назад он покинул самолёт, доставивший его в Москву, инженер был гладко выбрит. Причём, лезвие прошлось не только по щекам и подбородку, но и тщательно лишило растительности голову. В общем, Александр Александрович Морозов был лыс, как бильярдный шар. Такой подход к внешности был не самым удачным, так как крупные уши придавали мужчине некоторую лопоухость.

После смерти создателя среднего танка Т-34 Кошкина, он стал его продолжателем, улучшая отличную машину, которая — увы — страдала от «детских» болезней.

— Как долетели?

— Отлично, товарищ Сталин.

— Называйте меня по имэни-отчеству, если можно, — произнёс глава самого крупного государства на планете. — Я и сам буду так обращаться, если вы нэ против.

— Что вы, Иосиф Виссарионович, ничуть.

— Хорошо, — кивнул его собеседник и указал на ряд стульев за столом. — Присаживайтесь, Алэксандр Алэксандрович. Нам сэйчас чайку принесут.

Иногда в речи мужчины в военном френче без знаков различия акцент заметно усиливался, сообщая о сильном возбуждении. Или о желании человека показать такое волнение.

Десять минут между двумя людьми — ведущим танковым инженером и главой государства шла интересная беседа. Когда принесли чай в подстаканниках, беседа стала ещё теплее, и вдруг…

— А скажите мне, Александр Александрович, — вдруг произнёс Сталин, посмотрев с прищуром на своего гостя, — а когда ваш паровозостроительный завод успел выпустить танк А-сорок четыре, да ещё и переправить для испытания на некий секретный полигон в Западную Белоруссию?

— Простите? Вы о проекте товарища Бера? — напрягся Морозов, почувствовав, как мягкие нотки в голосе собеседника вот-вот сменятся звоном стальных тросов, легко способных разрезать любого, кто неосмотрительно попадёт под их хлёсткий удар.

— О нём, о нём, — кивнул Сталин, потом трубкой указал на папку, которая лежала на столе через один стул от инженера. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Тот, когда открыл папку, ожидал всего — документов о возбуждении дела на себя, как пособника врагов СССР, доносы от соратников (примерно так он получил своё место, когда по — слухам — неопровержимым документам, раскрывших врагов народа, были арестованы сразу несколько танковых конструкторов во главе со своим руководителем Фирсовым), приказ о смещении его с занимаемой должности и о многом другом.

Но он не ожидал увидеть десятки не очень качественных фотографий средних и тяжёлых танков. Там они были среди окопов, в окружении немецкой техники, в основном «наливняков» и «ганомагов». Стояли отдельно. Зафиксированы вместе с экипажем, выстроившимся перед боевой машиной и забравшемся на броню. Сняты изнутри, отдельные узлы, двигатели, снаряды отдельно и боеукладка в целом.

Сталин не торопил его, спокойно попыхивая трубкой, и внимательно наблюдая за тем, как хмурится всё сильнее и сильнее Морозов, откладывая одну просмотренную фотографию за другой. Закончив просмотр содержимого папки, он сложил всё в прежнем порядке и посмотрел в глаза хозяину кабинета.

— Иосиф Виссарионович, могу сказать, что это танк моего кабэ. Один из проектов Бэра с тяжёлой бронёй и крупнокалиберным орудием, сто с чем-то миллиметров, — произнёс инженер подрагивающим от нервного потрясения голосом.

— Сто сэмь.

— Второй тип танков так же конструировался на моём заводе, были изготовлены образцы для демонстрации, но их судьбу я точно знаю, и попасть в Белоруссию они никак не могли. Но я не могу сказать, кем и когда эти танки с фотографий производились и как они оказались в соседней республике.

— Но это точно ваши танки, Александр Александрович? И средние, и тяжёлые?

— Так точно, Иосиф Виссарионович, — почти по-военному ответил инженер.

— И вы про их создание ничего не знаете? Про секретный полигон? Завод или кабэ в Западной Белоруссии?

— Не знал и не знаю. И не могу представить, кто смог бы проделать такую работу. Это же не просто танк — это собрание узлов с разных заводов. Ни одно предприятие просто не сможет одновременно создавать орудия, снаряды, двигатели, броню и многое другое. Причём, сразу в нескольких вариантах. Вот там есть двигатели, так они буквально на пересчёт, каждый ещё до момента сборки уже записан за тем или иным заводом, выпускающим транспорт. А орудия ЗиС-шесть и вовсе изготовлены в количестве нескольких единиц, которые все учтены.

— У мэня был разговор с товарищэм Грабиным по поводу данного орудия ещё весной, и он обещал, что можэт поставить такую пушку в тяжёлый танк.

— Грабин оружейник, он не мог подобное сотворить никак. Вставить в башню орудие — да, но не создать саму башню, танк и прочее, — пожал плечами Морозов.

— Однако эти танки существуют и вышли из окружения к нашим частям за Витебском. Средние танки а-сорок три и тяжёлые а-сорок четыре.

— Мне это было неизвестно, точно так же, как информация об их изготовлении.

— А гражданин Фирсов не мог сдэлать нечто подобное, а, Александр Александрович?

— Исключено, Иосиф Виссарионович. Не обладал он такими возможностями. Да и не мог, ведь чертежи только этой весной были созданы полностью, и началась предварительная работа по изготовлению прототипа. Товарищ Ворошилов только-только успел одобрить проект, а потом началось и лето, и война.

— Хм, — Сталин отложил потухшую трубку, после чего взял со стола ещё одну папку, медленно развязал ту и раскрыл. — Вам знакомы вот эти рисунки?

Морозов быстро встал со своего места, чтобы принять несколько крупных фотографий. На них были изображены рисунки, как и сообщил хозяин кабинета, а не чертежи, что исподволь ожидал увидеть инженер. Но рисунки очень подробные, чёткие, с прорисовкой даже мельчайших деталей. И тут же рядом столбик очень подробных ТТХ: толщина брони, калибр, скорость, запас хода и количество потребляемого топлива. Даже имелась простенькая таблица для брони: какой калибр выдерживает, с какой дистанции и каким типом снаряда.

— Обедненный уран? — шокированный Морозов посмотрел широко раскрытыми глазами на Сталина. — Это что? Это как?

— Это вас не касается, товарищ Морозов, — в голосе главы государства отчётливо зазвенела сталь.

— Прошу извинить.

— Что по этому танку скажете? Я хочу услышать ваше мнение, Александр Александрович?

— ИС-восемь, м-м, тяжёлый танк. Я бы сказал, что сверхтяжёлый танк, так точнее. Сто двадцать два миллиметра — орудие… двухплоскостной стабилизатор для него… гидромеханическая трансмиссия… — забормотал под нос Морозов. — Иосиф Виссарионович, я впервые вижу этот рисунок, точнее сказать, впервые вижу данные этого танка. На мой взгляд, это практически невозможная машина, нереальная.

— Как создание а-сорок четыре? — слегка усмехнулся вождь.

— М-м, согласен, я поспешил со своими выводами, — вздохнул инженер, потом сделал несколько глотков остывшего чая, чтобы смочить горло. — Простите, если задам вопрос который мне не положен, Иосиф Виссарионович. А этот танк, ИС-восемь, имеется в наличии среди тех машин, что вышли под Витебском?

— Вы правы, сомневаясь, что данный вопрос вне вашэй компетэнции, Александр Александрович. Пока показать могу только этот рисунок. И ещё вот эти, — из той же папки были извлечены на свет ещё несколько крупных фотографий.

Морозов принял фотографии, на которых были запечатлены рисунки всё того же автора, судя по характерным чертам изображений и подачи материала.

— Тэ тридцать четыре восемьдесят пять, — вслух прочитал он название машины, что смотрела на него с чёрно-белой фотографии, потом взял следующее. — Тэ сорок четыре… СУ сто… СУ семьдесят шесть, кхм, голожопый «фердинанд», странное название… ах да, по аналогии с немецким самоходным орудием. Иосиф Виссарионович, я о такой технике у немцев не слышал.

— Смотритэ дальше, — махнул тот только что раскуренной трубкой.

Морозов брал одну фотографию, негромко зачитывал самые интересные данные, откладывал, брал следующую, потом возвращался к уже отложенным и вновь просматривал и сверял.

— Я могу сказать, что часть вот этих машин вполне по силам моему заводу. Названия двух танков буквально кричат, что к ним имеет отношение моё ка-бэ, хотя я слышу и вижу о них впервые, — пожал он плечами, когда закончил знакомство с фотографиями. — Есть данные о стойкости брони к попаданиям в них танковых снарядов калибра семьдесят пять миллиметров и восемьдесят восемь миллиметров. О последнем калибре на машинах гитлеровцев я не слышал, только о применении теми своих тяжёлых зенитных орудий для уничтожения наших тяжёлых танков. Дальше… броня средних танков серии «Тэ» заметно увеличена, как и калибр их орудия… это будет актуально, если нам предстоит столкнуться с вражескими новыми тяжёлыми танками, но пока я не слышал о таких.

— А вы должны слышать, Александр Александрович?

— Стараюсь всегда быть в курсе этого, — Морозов спокойно выдержал пронзительный взгляд собеседника. — Подобное просто необходимо для проектирования наших танков, чтобы они были на голову выше вражеских.

— Хорошо, хорошо, — усмехнулся Сталин, — пусть так. Продолжайте излагать ваши мысли, я слушаю.

— Самоходные орудия. Немцы их широко используют, у нас ставка сделана на танки и тут моё мнение бессильно. А-сорок-четыре легко способен заменить любое тяжёлое штурмовое самоходное орудие.

— Но все они реальны для создания, не как тот сверхтяжёлый танк, который так вас поразил?

— Да, реальны. И данные их тэтэха меня не сильно удивляют. Может, кажутся слегка завышенными, но всё зависит от сорта стали и номенклатуры боеприпасов, которые используют.

— Хорошо, Александр Александрович, а что вы скажете по поводу вот этой фотографии, — из папки появились два больших листа.

Морозов спокойно принял их в руки, посмотрел, потом опять поднял взгляд на собеседника, вновь опустил глаза на чёрно-белое фото.

— «Росомаха». Тип — шагающий танк. Класс — лёгкий дальний разведчик. Силовая броня, композитная броня, маскировочный голографический модуль. Экипаж один человек. Вооружение лёгкое пулемётно-пушечное и ракетное. Автономность — сорок суток, — прочитал он и в недоумении произнёс. — Какая-то шутка.

— Нереально?

— Фантастично. Словно тот, кто нарисовал это, тот ещё фантазёр, — мужчина потряс фотографией, — Первое мое мнение — художник зачитался Гербедом Уэлсом, его «Войной миров», откуда взял идею шагающих боевых машин, только переработал под себя.

— Ви о том английском писатэле? — внезапно заинтересовался Сталин. — Думаэте, что автор рисунков — поклонник его творчэства, Александр Александрович?

— Простите, — стушевался инженер, смутившись за свой порыв, вызванный шоком от новой информации, пугающей и непонятной, но, тем не менее, увлекательной. — Случайно пришло в голову, вот — не сдержался, ляпнул.

— Ничего, ничего, с кем не бывает. Пожалуй, на этом мы закончим нашу беседу. Сейчас обратитесь к Поскребышеву, он в курсе наших с вами дэл. До свидания, Алэксандр Алэксандрович.

— До свидания, Иосиф Виссарионович.

Инженер вышел из кабинета, оставив Сталина одного. Впрочем, тот недолго пробыл в одиночестве, так как через десять минут после ухода Морозова, в комнату заглянул Поскребышев и сообщил о приходе сразу нескольких людей.

Берия, Судоплатов, Маленков и Микоян. Все были вызваны срочным приказом Сталина, по которому любого из них, даже если он оказался на другом конце СССР, должны были доставить в московский Кремль. Правда, именно эту четвёрку так далеко искать не пришлось. Они с момента получения сведений о выходе некой группы из окружения с секретными сведениями и техникой, находились в Москве безотлучно.

— Сначала выслушаем вас, Лаврентий Павлович, — обратился к наркому внутренних дел СССР хозяин кабинета. — Что смогли узнать?

— Всё крутится вокруг некоего сотрудника наркомата внутренних дел лейтенанта государственной безопасности Макарова Виктора. Очень молодой, спортивного телосложения, грамотный и явно не десятилетку оканчивал. При себе имел два комплекта документов — простого сотрудника НКВД из Бреста и московские, моего личного порученца. Всем представлялся начальником особого отдела секретного завода и испытательного полигона, где создавали и испытывали специальное оружие и технику. На момент появления в партизанском отряде имел при себе секретный костюм, секретную винтовку, парадную форму сотрудника НКВД, автомат американского изготовления с круглым диском. Так же удалось узнать, что его сопровождала группа бойцов, скорее всего, осназа. Никто их не видел, но почти все утверждают, что они были, так как в одиночку Макарову было не под силу провести ряд операций. Например, перегнать технику или получить сверхсекретные документы немецкого генштаба, шифровальную машину и радиостанции. Кстати, радиостанции тоже американского происхождения.

— Он американский агент, как думаете? — спросил у Берии Сталин.

— Возможно, — кивнул тот. — Например, носимые радиостанции нам никак не удалось получить до момента, когда под Витебском не вышла особая группа из окружения. Сейчас они переданы для изучения, часть опечатана на особом складе как вещдоки.

— Дальшэ.

— Он снабдил партизан оружием, боеприпасами и продуктами. Причём, это были винтовки СВТ и ручные пулемёты ДП. Снабдил не лично, а приводил в разные места, где всё это лежало в ящиках и крайне плохо замаскировано. По словам фигурантов, вещи были перенесены туда буквально за несколько часов до изъятия партизанами, максимум за сутки. Одному лейтенанту такое было не под силу, отсюда и подозрение о группе осназа.

— Большая группа? — вновь перебил его Сталин.

— До трёх десятков человек. Или не более десяти, если все они носят особые костюмы «советский воин». Это название сообщил Макаров. Почему-то он совсем не скрывал свои секретные вещи от окружающих, и такое поведение мне абсолютно не понятно, словно… — Берия снял пенсне и стал медленно протирать стёкла замшевой тряпочкой, — словно хотел, чтобы как можно больше народу знало об изделиях завода, который он курировал. Это крайне нетипично для сотрудника подобного ранга. К сожалению, у нас в руках имеются немного образцов нескольких видов лекарств и всего одна секретная винтовка. В сопроводительной записке к ней значилось, что это гаусс-винтовка, основанная на электромагнетизме и неком ядре, синтезировать которое невозможно, только использовать уже готовое. Запас на заводе был существенный, но конечный. По своим показателям винтовка намного превосходит снайперское оружие, противотанковое ружьё и практически бесшумно. Со ста метров уже невозможно услышать её выстрела. Да и звук при этом настолько непривычен, что даже опытные бойцы не принимали его за работу оружия.

Не менее интересен костюм, образец которого Макаров не предоставил. Он спасает от выстрелов из автомата, пистолета ТТ и револьвера. Макаров лично заставлял в себя стрелять при демонстрации бронезащиты. Потом это испытали несколько бойцов и партизан. Выстрелы делались в область груди, живота и спины. «Советский воин» имеет несколько режимов работы. Один из них гарантированно защищает от пулемётной очереди с десяти метров, другой позволяет владельцу становиться невидимым на глазах у всех. Очевидцы сообщают, что некое марево видно, но стоит отвести взгляд, а владельцу отойти в сторону, как обнаружить того становится невозможно. Подозреваю, что некая голографическая маскировка, указанная на рисунке со странным шагающим танком, имеет сходные эффекты.

Лекарства и вовсе не имеют аналогов и больше подходят сказкам про живую и мёртвую воду. Вылечивает любые ранения и болезни. Включая ампутированные конечности. Всё происходит в течение нескольких секунд. Имеется и побочный эффект — крайняя агрессивность и неуязвимость к любому типу повреждений сразу после применения лекарства. При этом меняется цвет кожи, рост, вес, телосложение в целом. Пациент не узнаёт никого, не признаёт субординацию, присягу, приходит в бешенство даже от косого взгляда или громкого звука. После излечения пациент почти ничем не отличается от обычного человека, только становится немного более агрессивным, сильнее, вспыльчивее. Но неуязвимости нет. Опрашиваемые сообщили, что со слов Макарова тот единожды применял лекарство для уничтожения вражеской колонны в лесу. Причём, включающей в себя бронетехнику нескольких видов. Опосредственно эти слова подтверждены моими сотрудниками, которые смогли узнать про странную гибель сводной группы двести сорок первого мотопехотного батальона и сто пятого моторизованного батальона в Белоруссии в первой половине июля. Тогда немцы потеряли более сотни человек убитыми и то ли десять, то ли двадцать машин, в том числе и несколько танков.

— Павел Анатольевич, у вас есть, что сказать по этому эпизоду?

— Мои разведчики подтверждают историю о странном уничтожении сводной группы гитлеровцев, — чётко ответил на вопрос Сталина Судоплатов. — Сразу несколько выживших солдат вермахта утверждают, что видели зелёного многометрового тролля, отрывающего голыми руками у танков башни и игнорирующего попадания из крупнокалиберных пулемётов.

— Лаврентий Павлович, мне бы хотелось увидеть вашего сотрудника. Возможно, он приоткроет тайну, откуда все эти диковинки взялись. Не поделитесь своим порученцем? — усмехнулся Сталин.

— А уж как я-то хочу с ним увидеться, Иосиф Виссарионович, — вздохнул грозный нарком. — По бронетехнике. Большая часть интереса не представляет, а вот остальные крайне и крайне интересны. Мы не смогли отследить ни одну деталь от средних и тяжёлых танков, а так же партии боеприпасов из их боеукладок. Словно всё это из воздуха взялось. Документы… документы настолько подозрительны, что я не знаю, что с ними делать. Не могу представить такую вероятность, что кто-то проник в генштаб Гитлера и полностью скопировал с идеальной точностью сверхсекретные документы. Это невозможно! Фантастично!

— До тебя у меня был товарищ Морозов, который посмотрел фотографии танков и тоже высказался за фантастическую версию. И назвал имя писателя, у которого есть очэнь интересные публикации, — пыхнул Сталин трубкой. — Напримэр, произведение «Машина времени».

Все гости кабинета машинально переглянулись между собой. Микоян осторожно сказал:

— Вы считаете, что этот Макаров из будущего?

— Есть такое мнение, товарищи. Я думаю, всэ обратили внимание на те несколько рисунков обычного города и цифры очень похожие на даты? И ведь эти даты из следующего вэка, — слегка кивнул хозяин кабинета. — Судя по тому, что упор у него сделан на танковые войска, он сам танкист или близок к данному роду войск. А так как из всех машин на рисунках всего одна выбивается из стиля, та самая «росомаха», то, скорее всего, он на ней и прибыл в наше время.

— Видели записи, да, но это может быть дезинформацией, нас специально подводят к подобной мысли, — осторожно заметил Берия.

— Но может жэ?

— Да, Иосиф Виссарионович, вероятность велика. Но мне приходится прорабатывать несколько версий и в каждой сомневаться.

— И правильно! Это твоя работа, Лаврентий.

— Выходит, если судить по стилю боевых машин, все прочие тяжёлые танки, самоходки и ручное стрелковое оружие будет изобретено позже, — сказал Микоян, едва замолчал вождь народов. — А-Ка сорок семь, автомат Калашникова — это намекает на год и фамилию изобретателя. Вполне возможно отыскать его нам самим, так как до сорок седьмого года совсем ничего.

— А если это сорок седьмой год двадцать первого века? — неожиданно произнёс Судоплатов. — Или двадцать второго?

— Я сомневаюсь, что через сто лет наши люди будут пользоваться такой системой оружия, — заметил нарком. — А через двести лет — уж точно нет.

— Тогда вам предстоит найти конструктора оружия по фамилии Калашников, — Сталин вынул трубку и мундштуком указал на Берию.

— Найдём, Иосиф Виссарионович. Жаль, фамилия слишком простая, будут сложности, особенно, если его талант ещё не раскрыт. Но мы справимся.

— Я надеюсь на вас. А вот вам, Павел Анатольевич, придётся отыскать этого человека и поговорить, в идеале доставить в Москву. Но аккуратно, чтобы он не увидел в нас своих врагов. А то в его записях проскакивают моменты, которые показывают товарища Сталина как, м-м, живодёра какого-то. Например, он написал, чтобы не расстреливали бойцов и командиров из той группы, что доставила секретную технику, и просил не судить их строго.

— Там больше половины освобождённых из немецкого плена. Здоровые, крепкие мужчины, которые могли сражаться врукопашную или подорвать себя и врагов гранатой, но не опозорить красноармейца! — произнёс Берия.

— И всё-таки, прошу принять во внимание просьбу возможного товарища из будущего, — вздохнул Сталин. — Если верить его записям, то нам предстоит долгая и кровопролитная война с десятками миллионами погибших граждан.

— У меня уже готовы десять групп для заброски за линию фронта в Белоруссию. Задача известна только командиру группы во избежание утечки информации, — следом за наркомом сказал Судоплатов.

— А вы сейчас чем в основном заняты? — задал вопрос главному осназовцу страны Сталин.

— Подготавливаю командиров ячеек сопротивления на случай захвата противником… — тут он запнулся на миг, — крупных городов и Москвы.

— С Москвой не торопитесь, если верить записям, то её мы отстоим. Как и Ленинград, хотя там всё совсем не просто будет.

— Если им верить, — сказал Микоян. — И если этот Макаров не ошибается.

— Поживём — увидим, — спокойно сказал генсек и занялся трубкой.

Фрагмент 4

Глава 11

Наша троица отмахала десятки километров в обратную сторону, углубляясь в дремучие леса. Пока группа под командованием особиста брала с боем мост через реку, а команда партизан уходила в глухую чащу, я с Седовым и Паршиным старательно удалялся от обжитых мест, главных дорог, населенных пунктов. И самое главное — от линии фронта, не только той, что сейчас проходит, но и будущей на ближайший год.

Я был уверен, что советское командование не сглупит и воспользуется хотя бы малой частью документов немецкого генштаба. А это — снижение собственных потерь, увеличение вражеских, перехватывание инициативы на важных направлениях. Наконец, просто увеличение морального духа, что проиграть войну предстоит Германии, но не СССР. А то встречал я заметки в интернете не раз, будто Сталин впал в жуткую депрессию после сообщения о начавшейся войне. Потому и выступал в двенадцать часов дня не он с обращением к гражданам, а Молотов. Бесшабашно в это не верю и скорее дело не в депрессии, а в занятости или — чем чёрт не шутит — Сталин впервые повысил голос на свой генштаб и сорвал его. А что, вполне нормальная версия среди множества тех бредовых, которыми заполонён интернет. Ну, вот не верю я, что такой человек, как Иосиф Виссарионович способен забиться в тёмный уголок со словами «ах, оставьте меня!».

В общем, фронт не должен был дойти до Москвы, как в моём времени. И с Ленинградом должны теперь что-то решить: укрепить оборону, не допустить блокаду или сдать его. Правда, в последнем сомневаюсь что-то, уж очень сильно подобное ударит по духу армии и населения — как-никак город носит имя создателя Революции!

— Деревня впереди, тащлетнант, — чуть запыханно произнёс Седов, отвлекая меня от мыслей о своём будущем, СССР, начавшейся войне. — Домов три десятка, колхозные коровники. Народу мало, деды да бабы в основном, ну и ребетня, всякая мелочь пузатая.

— Немцы?

— Немцев нет, товарищ лейтенант, — отрицательно мотнул он головой.

— Давай сходим к ним, посмотрим, что да как. Узнаем слухи попутно, — сказал я. — Может, они знают больше, что в мире творится, чем мы. Да и местность меня интересует ближайшая.

Сначала к деревенским вышел Седов. Неторопливо, с СВТ на плече он дошёл до окраины, там постоял пару минут и медленно пошёл по улочке. Первый местный житель, вышедший к нему из огорода и завязавший разговор, появился только после пятого дома, мимо который шёл боец. Беседа была недолгой, буквально парой фраз перекинулись оба, и после этого Седов включил американскую радиостанцию и вызвал меня.

— Первый — Яузе!

— Первый на связи — ответил я.

— В деревне чисто, немцев и пособников нет.

— Понял тебя, Яуза. Оставайся на месте.

Снаряжение из будущего я оставил под кустиком, замаскировав то и поставив две гранаты без чеки и со спиленным замедлителем в капсюль-детонаторе. Стоит «эфке» стронуться с места, как почти в ту же секунду прогремит взрыв.

На мне была форма простого пехотного лейтенанта, хотя оба бойца старались убедить меня, что нужно носить капитанские знаки различия, как соответствующие моему гэбэшному званию. Пришлось указать им на факт обращения ко мне, то есть, то, что называли они меня лейтенантом. Я только-только смог добиться, чтобы прекратили вставлять «государственной безопасности». И что — опять переучивать? Малейшая же оговорка могла постороннего навести на не нужные мысли. Так что, к чёрту.

Да и молодо я выглядел для капитана. А уж ошибок делал столько, что и не сосчитать. Самая главная была в том, что моя «гэбэшная» форма, в которой предстал перед партизанами, могла запросто подвести под монастырь окажись там кадровый военный, а не члены партии с «гражданки». Был приказ, по которому все сотрудники НКВД носили обычную форму. Когда позже был поднят этот вопрос Морозовым, всё пытавшимся во мне что-то увидеть, унюхать и раскрыть, я отговорился той причиной, что никакой другой формы в момент эвакуации у меня не было. Старая истрепалась, пришлось воспользоваться запасным комплектом, оказавшимся формой сотрудника ГБ.

С пулемётом и вовсе история ещё нелепее вышла. Мой восторг «пилой Гитлера» оказался восторгом «диванного» воина. Да, темп у пулемёта был очень высок, своими очередями МГ-34 буквально мог выпилить просеку в подлеске. Но имелась огромная ложка дёгтя в этом мёде, а именно — быстро перегревался ствол. Чтобы в бою подобного не произошло (а замена ствола в момент, когда на тебя прёт волна атакующих и счёт идёт на секунды, может стать катастрофой), пулемётчику приходилось поддерживать умеренный темп. Да, МГ выигрывает у ДП на стационарной отлично подготовленной позиции, когда можно подставить короб с лентой на пару сотен патронов и смена ствола проходит в спокойной ситуации. Но во время обычного боя, в наступлении или обороне на неподготовленной позиции, преследовании и так далее оба пулемёта оказывались в равном положении. Разве что, смена ствола у «немца» чуть-чуть проще, чем на ДП. Оказалось, что такая же функция была и у пехотного «дегтяря» и Седов с Паршиным справлялись с ней буквально за полминуты. Плюс, ДП легче на пару килограмм, значит, можно взять лишний запас патронов, которые тот же МГ проворно сжирает, несмотря на весь опыт пулемётчика.

Мою ошибку в выборе оружия окружающие списали на знания «кабинетного» работника. Ну, откуда знать гэбисту-куратору, занимающемуся секретными проектами нюансы между вражеским и отечественным пулемётом? Правда, Мареичев пару раз обмолвился, что Морозов попытался подкопаться с этой стороны, мол, с чего бы это особист и комиссар (каким я считался в отряде) партизанской группы ратует за немецкое оружие, неужели советское хуже?

В общем, сейчас на плече Паршина лежал снаряжённый и готовый к бою пехотный ДП, два диска с патронами в вещмешке. Ещё два диска нёс Седов, и три я.

Дополнительно каждый из нас был вооружён пистолетами. За основную модель короткоствола в своём «войске» я взял американский кольт 1911. Тут были две причины — боеприпас и безопасность. Мощный патрон должен был неплохо «играть» в лесах, не так реагируя на ветви, как тэтэтшная лёгкая пуля, которая, правда, переплёвывала кольт по настильности и пробиваемости. С другой стороны, стрелять предстояло метров на тридцать, а то и меньше и тут оба пистолета не очень отличались друг от друга. Вес… так не автоматы или винтовки же, разница не критична. Зато не нужно было носить несколько номенклатур боеприпасов — к пулемёту, автомату, пистолету. А ведь я всё ещё рассекал со своим «томи-ганом», правда, стопатронный «бубен» выбросил — неудобно. Вместо него были коробчатые по тридцать патронов.

И безопасность была у штатовского пистолета куда выше, чем у «тульского Токарева».

— День добрый, — поздоровался я с дедком, который стоял рядом с моим бойцом. — Не подскажете, что за деревня, и какие крупные города окрест имеются?

— Добрый, — ответил тот на чистом русском. — Барсуки енто. А с городами сложнее. Вам куда нужно? На восток, небось?

— Да нам всюду нужно, дедушка, — улыбнулся я.

Тот посмотрел на меня колючим взглядом, то ли в чём-то подозревая, то ли со скрытой нелюбовью.

— У меня карта есть, укажете? А мы вам подарков дадим. Как такой расклад? — сказал я.

— Шо за подарки? Винтарь али пистолетик? — прищурился тот. — Одёжку военную?

— А что хотите? — тут же ответил я вопросом на вопрос.

— Керосина да соли со спичками и табаком, — ещё сильнее прищурился тот, став лицом походить на китайского пчеловода. — Или нетучки?

— А вот и есть. Керосина не обещаю, не держим, а вот соль со спичками дадим. А табачок… хм… папиросы только, несколько пачек.

Глаза собеседника тут же мигом распахнулись. Я чуть ли не услышал щелчок при этом.

— Это… как так-то… это, — смешался он.

— Бойцы, побудьте здесь с товарищем, а я за вещами нашими и подарками для…

— Пантелей Митрофанович мы.

— … Пантелея Митрофановича. Только отойдите куда-нибудь на окраину, чтобы здесь не светиться перед глазами.

— Так давайте в дом пройдём, — засуетился дедок.

— Не стоит, — отрицательно мотнул я головой в ответ на такое предложение. — Мне бы хотелось при возвращении видеть своих бойцов, Пантелей Митрофанович. Ну, мало ли что случится. Немцы там нагрянут неожиданно или ещё что-то.

— Тогда вот туда пройдёмте, товарищ командир, — он кивнул в сторону околицы, откуда мы зашли в поселение. Там есть, где присесть.

Дед провёл нас к крайнему дому и завёл за него. Там на просторной лужайке высилась большая поленница, и лежали напиленные чурбаки и брёвна. Деревенская улочка худо-бедно просматривалась с этого места. Небольшой кусочек, но всё равно тяжело будет подкрасться незамеченными. А вот из недалёкого леса обзор был куда лучше.

— Вот здесь и ждите, я за час управлюсь, — пообещал я и быстрым шагом пошёл прочь.

В особой папке в мешке, который остался с основным снаряжением, у меня были отложены рисунки, так сказать, бытового направления: изображения консервов, хлеба с сухарями, крупы, соль, спички и так далее. Вот некоторыми из них я и воспользовался, реализовав несколько килограмм соли, несколько десятков пачек папирос, сахар и тушёнку. Решил, что часть передам по договору Пантелею, а остальное, в основном сладости, раздам детям. Попутно расспрошу про обстановку в деревне и окрестностях. Думаю, такая незамысловатая взятка расположит детвору ко мне и те сообщат то, о чём умолчат старшие.

Когда закинул два вещмешка с подарками, то невольно прокряхтел — тяжело. В каждом оказалось не меньше пятнадцати килограмм. Я хоть и окреп после инъекций, но сейчас нёс на себе пуда три снаряжения. И идти мне предстоит по траве, среди кустиков да по буеракам на поле — муравейникам да кротовьим норам.

— Уф, упарился, — произнёс я спустя двадцать минут, скидывая мешки с плеч. — Пантелей Митрофанович, решил я передать вам излишки наши, чтобы быстрее идти. Вот вам ваша соль да табачок.

Я выложил несколько холщовых мешочков с солью, добавил два десятка пачек с папиросами, потом столько же коробков спичек, следом положил небольшой мешочек с пятью крупными кусками сахара, примерно на килограмм общим весом.

— Годится? — я подмигнул ему, завязывая вещмешок. — Остальное вашим соседям передадим. Седов, Паршин, берите мешки и вон к тем детишкам шагом марш, угостите и разделите по справедливости.

— Есть!

Парни оставили меня и деда наедине. Надеюсь, они поймут, зачем их отослал от себя к детскому контингенту. Должны понять, неглупые вроде бы, других бы я не взял с собой.

— Показывай, товарищ командир, свою карту, — сказал Пантелей, когда бойцы ушли, получив ту в руки, он некоторое время водил по ней пальцем, сокрушаясь, что крупновата она масштабом, потом сказал. — Вот где-то туточки мы и сидим, значица. Ближе всего к нам Невель, часа за четыре доберётесь до него. Да только нельзя вам туда — немцы. Там наших тьма сколько побитых, слыхал, окружение там было, до сей поры вокруг солдатики наши бродят, дорогу ищут да поесть чего, а немчура их ловит или стреляет на месте.

Палец старика указал на точку немного юго-западнее от Невеля. Выше расположились Великие луки, про которые в этот момент в памяти кое-что вылезло. Да и немудрено — в моём времени этот населенный пункт сравнивали ни много ни мало со Сталинградом. И ещё он был одним из первых освобожденных городов. Так что, любой, кто даже мимоходом наталкивался на историю Великой Отечественной Войны, тот обязательно получал информацию и про Великие Луки. И что-то там ещё с концлагерями и партизанами было, но вспоминать лень и времени мало, лучше на вечернем биваке попробую сосредоточиться. Там сравнительно недалеко и Ржев расположен, земля вокруг которого должна стать болотом от рек крови, которая пролилась в неё. Про Ржев читал записки участника, и там было нечто в духе «я не был у Сталинграда, но у Ржева, где также как и в первом городе, немцы достигли Волги, сражения были такими же по своему накалу».

— Немцы были у вас?

— И были, и бывают иногда. Раз-два в неделю заезжают. Грозились, нам из Невеля прислать солдат на постой, да пока всё нет их. Вот всю скотину забрали, харчи вымели, что не спрятали. Да и председателя с семьёй повесили на дереве, как в деревню вошли. Сдали их свои же, Федька да поляк один али латыш тут жил уже два года. И вешать сами помогали, сучьи выкормоши, — со злостью произнёс дед. — А ведь председатель этого Ютаса накормил, избу выделил, работу дал. Тот же с голодухи мог сдохнуть две зимы назад.

— Понятно. А наши бывают?

— Уже давно не заходят, видать, кто смог уже вышел или побили их немчики, — развёл руками собеседник. — Да и бывали некоторые, что не лучше немца оказались. Сами же последнее из дома забирали — обувку, одёжку да харчи. Вы первые, кто поделились сами. Да и выглядите нечета предыдущим. Я ужо в первый момент подумал, что немцы это переодетые, окруженцев хитростью выманивают.

— Так хорошо выглядим? — хмыкнул я.

— А то ж.

— Стараемся просто держать себя согласно устава.

— А ещё и гору продуктов таскаете с собой, — усмехнулся Пантелей. — Что ж не позвал всех своих, али боишься?

«Дед совершил ту же ошибку, что все, кто со мной знакомился — решил, что со мной ещё десяток человек бродит», — догадался я о мыслях, что бродят в голове собеседника. — Значит, так нужно. Да и самые чистые мы, почти красноармейцы с плакатов. Не стоит сверх необходимого порочить образ Красной Армии.

— А что ж оружие у тебя не красноармейское, товарищ командир? — продолжал усмехаться в ответ на какие-то свои мысли дедок.

— А где бы я взял к нему патронов вдосталь?- удивился я. — Приходится трофеями пользоваться. Уж с ними перебоев не бывает. Да и продуктами немцы «делятся», — я подчеркнул тоном последнее слово. — Много они наших складов разграбили и по деревням наотбирали, а мы потом назад возвращаем свои же, считай, продукты.

После моей речи старик нахмурился и серьёзным тоном произнёс:

— Товарищ командир, тут этова… немцы недавно листовки приносили с законами и наказаниями, и переводчик ихний балакал, что за убитого солдата станут десять прочтых людей казнить, а за охфицера так и всю сотню. Вы уж не трогайте этих гадин рядом с нами, да и у прочих деревень русских, а? Ведь порешат всех, нехристи.

— Листовки сохранились?

— Нет, на самокрутки извели, товарищ командир, — развёл он руками. — Одна только висит у сельсовета на стенде приколоченная. Нельзя её снимать, накажут нас.

— Да и ладно, хрен с ней, — скривился я и махнул рукой. — И не бойтесь — не будем мы подводить вас с немцами.

— Я не то чтобы за них радею, — торопливо произнёс Пантелей, — пусть всем своим кагалом в геену огненную провалятся. Так ведь от злобы своей изведут и детишек малых, и девок, да матерей с крохами.

— Сказал же — мой отряд никого не тронет из оккупантов рядом с жильём, — повысил я голос, тут увидел возвращающихся своих бойцов. — Ладно, поговорили, теперь пора нам. Всего хорошего, Пантелей Митрофанович. Годов долгих и счастье в семью. А немцев мы скоро погоним, недолго им у нас хозяйничать. И ответят они по всей строгости за свои преступления, — под конец я не сдержался и заскрипел зубами от злости.

— Я не защищаю их, сам бы взял винтовку в руки и пошёл супостата громить…

— Пантелей Митрофанович, прекратите, — оборвал я его. — Я ни в чём не обвиняю. Даже понимаю вас и ваши страхи за близких. И сам против, чтобы любой ценой бить врага. Мы должны вас защищать, свой народ, а не убивать чужими руками. Но немцы своё всё равно получат, это я гарантирую.

Я встал с пенька и отряхнул галифе, машинально подумал, что стоит отыскать швейную машинку, подходящую ткань и пошить нормальную форму, к которой привык в своём мире. А то эти «парашюты» на бёдрах совсем не в тему. Да и гимнастёрка не очень удобна.

— Товарищ командир, так может, вы с собой возьмёте наших раненых? — вдруг произнёс Пантелей, распрямившийся следом за мной.

— Раненых? Это каких?

— Да тут, — он слегка смутился, и показалось, с опаской пояснил, — в лесу землянку отрыли и красноармейцев раненых укрыли от германцев. Семеро их там, двое ходячих. Только сражаться не могут.

— Тяжёлые?

— Нет. Тяжёлые ещё неделю назад помёрли, — вздохнул он.

Как оказалось, там прятались бойцы РККА, которые сумели вырваться из Невельского котла и уйти от преследования вглубь захваченной территории. Все раненые. Один заполучил перелом ключицы, весьма сложный. Это его так лягнул пулемёт, который он неумело приставил к плечу. Даже не приложил, а выдал очередь прямо на весу. Второму ходячему досталось по голове осколками авиабомбы, и контузило. Пятеро остальных были ранены в ноги и тело, но без повреждений внутренних органов. Такие несчастливчики уже были похоронены в лесу деревенскими. Без операции и правильного присмотра они были обречены.

— Я не могу их взять, у меня другие задачи. Раненые свяжут весь отряд по рукам и ногам,- вздохнул я и отрицательно мотнул головой. — Мы вот что сделаем, Пантелей Митрофанович. Сейчас я с бойцами вернусь к основному отряду, там мы выложим часть припасов, в основном продукты и бинты. А вы заберёте их, как стемнеет. Только именно тогда, ясно? Сейчас за нами идти не стоит, и особенно это объясните мальчишками. Нам нужно время, чтобы определиться, что мы можем оставить не снизив боевую мощь отряда. Поняли? Вечером идите по нашим следам в лес и забирайте продукты.

— Понял, — закивал тот, — как не понять-то, товарищ командир.

— Вот и хорошо.

На месте, где нас дожидались вещи, нашей троице пришлось задержаться на пару часов, чтобы я смог набрать достаточное количество продуктов для раненых. В основном упор сделал на крупы, которые дольше и лучше хранились и на выходе давали больше продукта. Соль, сахар, немного муки, много сухарей, пятьдесят банок с тушёнкой и сгущёнкой. Так же оставил два туго набитых бинтами и ватой вещмешка. Уходили след в след, причём последним двигался я, чтобы крупными отпечатками обуви нанокостюма перекрывать следы своих товарищей. Плюс, на мне было столько всего нагружено, что в мягкой лесной почве оставались очень глубокие отпечатки, мешающие определить точное количество прошедших.

Глава(?)

— Я водяной, я водяной, никто не водится со мной, — мурлыкал я под нос песенку, одновременно с этим вколачивая в доску гвоздь. — Эх, жизнь моя — жестянка! Да ну её в болото!

— Это уж точно — в болото, — хмыкнул Седов, занимающийся тем же, что и я по соседству, потом хлопнул звонко по лбу ладонью. — Замучили комары.

Вокруг нас на километры и километры тянулись болота, а конкретно рядом — бездонная топь. Собственно прямо над ней мы сейчас и занимались строительством.

Несколько дней назад, совершив рекордный по скорости и пройденному расстоянию марш-бросок, мы вышли в район Великих Лук. Количество немецких войск тут просто зашкаливало за все предполагаемые рамки. Совсем не такого я ожидал, когда сюда шёл. Пришлось уходить от города далеко на северо-запад, в малолюдную местность, полную непроходимых болот и лесов.

Великие Луки, Опочка, Остров, Порхов, Холм. Эти населённые пункты были главами многоугольника, в центре которого, примерно, ближе к реке Великой, что вытекала из Чудского озера, я решил построить первую базу своего крохотного отряда.

Пустые герметичные бочки стали основой для понтонного островка среди топи. Они же, только притопленные, служили и гатью к базе.

В нанокостюме и на резиновой лодке, я почти два дня обследовал болото, выбирая самое неприступное место. Нашлось такое почти в двух километрах от суши. Пробраться сюда, не имея точных данных о тропе и средства для преодоления непроходимых участков, было невозможно. Как и подогнать тяжёлую боевую технику к самой ближней точке на суше, чтобы попытаться накрыть наше убежище. Разве что, авиация может испортить жизнь. Но от неё у нас есть чем отбиться.

Больше суток, не отдыхая, мы втроём мостили гать из бочек и досок. Тропинка не доходила до берега на пятьдесят метров и начиналась среди топи. Её вывели на крохотный островок, на котором росла одна кривая берёзка, с наполовину отгнившими сучьями. Рядом с ним я решил построить свой островок, искусственный. А на твёрдом грунте сделать настил из бревён и установить спаренную немецкую двадцатимиллиметровую зенитку. Не столько для реального использования, сколько на случай «чтобы было». Против самолётов же себя хорошо зарекомендовали гаусски.

Пустые бочки отлично держали дощатый настил с тем грузом, который я собирался поместить. Сверху всё это будет прикрыто масксетью на шестах.

Когда закончим здесь, то вторую базу оборудуем километрах в двадцати от болота в самой дремучей чащи.

Единственное, что доставало — это комары. Да и то не меня, а моих товарищей. Почему-то моя кровушка не нравилась болотным кровососам.

— Эх, а вот бы вас, товарищ лейтенант, на секретный завод, чтобы вы танки да пушки делали, — вздохнул Паршин. — Какая польза была бы. Уж всяко лучше, чем бочки с досками клепать.

— Я там не скоро ещё покажусь. Да и нет смысла в этом для меня. Пушками и танками пусть обычные заводы занимаются, — ответил я.

— А чем тогда? — заинтересовался парень.

— Чем-то редким, дефицитным.

— Так танки и есть дефицитные! Вон что наши танкисты про них рассказывали…

— Горючего им не хватало, — перебил его Седов, включившийся в беседу. — Оно дефицит. Да, товарищ лейтенант? А самолётное топливо ещё дефицитнее.

— И топливо не для меня. Его производят заводы в огромных количествах.

— А что же тогда вы можете делать?

— Хм. Золото, например. Или редкие металлы, которые нужны для танковой брони и стволов пушек, для самолётов, для двигателей. Всего горсть такого вещества будет стоить, как несколько танков или пушек, — ответил я.

— Так почему… — вскинулся Паршин.

— Да потому, что пока товарищ Сталин и его соратники не вычистят от шпионов Москву, мне нельзя там показываться, — произнёс я. — Вот почему. Пока про меня знают немногие, и все они надёжные люди. Но вот покажись я в Москве или ещё где-то за линией фронта среди разных людей, то информация дойдёт до шпионов наших врагов. И меня убьют, как бы ни охраняли. Обязательно убьют, так как этот приборчик, — я постучал себя по груди, — важнее нескольких танковых дивизий.

— И вы здесь прячетесь?

— Я здесь воюю один, — поправил я бойца. — С вами, то есть. Что для войны важно?

— Э-э, — оба красноармейца переглянулись. — Солдаты и оружие?

— Тыл, — усмехнулся я. — Вот тыл мы сейчас и строим. Пусть немцы попробуют нас отыскать среди этих болот и лесов… замучаются пыль глотать. И вообще, работайте-ка быстрее, нам сегодня нужно настил доделать, чтобы отдохнуть успеть перед завтрашней дорогой.

— А куда? — мигом сделал стойку Седов.

— Немцев пойдём бить, — подмигнул я ему. — Поможем нашим войскам сражаться.

* * *

Подобравшись поближе к Великим Лукам, моя группа села в засаду на крупную автомобильную колонну немцев. Место выбрали в небольшом леске, вдоль которого протекала речка. За речкой раскинулся заливной луг, а за ним шла дорожная насыпь, по которой днём и ночью передвигались немцы.

От нас до дороги было метров девятьсот. И в этой точке она делала несколько изгибов из-за оврагов. По этой самой причине здесь вечно вся техника прижималась чуть ли не бампер в бамперу друг к другу. Просматривалась дорога на полкилометра, в одном месте участок пути скрывался за высоким подъёмом на очередном повороте, с другой за лесом, возле которого заканчивался луг.

Мы тишком ночью вырыли себе несколько окопов, замаскировали и сели в ожидании вкусной добычи. Так прошли около полутора суток.

— Товарищ лейтенант, — шёпотом окликнул меня Паршин, — кажись, дождались.

Я и Седов в этот момент отдыхали, оставив Паршина наблюдать за дорогой.

— Буди Седова, — приказал я, — и по местам.

— Есть!

Сам взял СВТ, закинул за спину гаусску и ужом пополз в сторону подготовленной позиции тридцатью метрами правее. Соскользнув в яму, я осмотрел винтовку, смахнул сухие травинки и несколько мелких жёлтых листочков, после чего передёрнул затвор и приник к прицелу.

Самозарядка была снайперским вариантом, снабжённым ПУ, а в магазине ждали своего часа бронебойно-зажигательные патроны. Девятьсот метров — дистанция немалая и дело даже не в расстоянии, а в убойной силе пуль, которые могли и не справиться с толстыми стальными стенками цистерн, растеряв мощь в пути. Но ничего другого не оставалось, так как гаусски были способны только сверлить дырки.

Сквозь прицел я наблюдал за колонной немецких машин с цистернами, приближающейся к изгибам дорожного полотна. Каждый такой трёхосный грузовик вёз примерно три с лишним тысячи литров топлива. По тому, что катили они в сторону фронта и сильно проседали на рессорах, я мог судить, что они были залиты «под пробку».

— Яуза и Кашира! Первому! Без приказа не стрелять! — я выпустил оружие из рук и взял в одну из них американскую радиостанцию.

— Яуза — принял!

— Кашира — принял!

Мои спутники были вооружены гауссками. Им в обязанность вменялось расстреливать двигатели грузовиков, превратив те в неподвижные мишени. Для маленького снаряда, влетающего в цель с сумасшедшей скоростью, не составит труда превратить сложный агрегат в кучку испорченных механизмов. Может быть, даже удастся поджечь, если будет повреждён топливный провод и бензин попадёт на раскаленный металл.

Среди десятков бензовозов виднелись несколько полугусеничных тягачей с брезентовыми крышами, простые тентованые грузовики и две легковушки.

— Яуза, Кашира! Огонь! — скомандовал я, после чего отложил рацию и взял СВТ.

Звуки выстрелов из оружия будущего даже я разбирал в своём костюме с трудом. С дороги же их было невозможно услышать. Зато было видно действие: сразу несколько головных машин задёргались, резко сбросили скорость и очень быстро остановились. Следующие за ними сбросили скорость и стали выбираться на встречную полосу, собираясь объехать преграду, и тоже попали под удар.

Всё, пробка на дороге создана.

Вряд ли немцы вообще что-то поняли: выстрелов не слышно, максимум что прозвучало — это стуки в двигателях, когда там пролетал шарик из высокопрочного сплава, круша всё на своём пути.

Едва возник затор впереди, как Седов и Паршин перенесли стрельбу на машины, спускающиеся с бугра. Три бензовоза повторили участь своих коллег в голове колонны. Едущие за ними сунулись вперёд и тут же резко дали задний ход, уходя под прикрытие дорожного подъёма.

«Дошло до некоторых, что не всё так просто», — хмыкнул я про себя, наводя острие вертикальной риски прицела на борта цистерны одного из грузовиков.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

После третьего попадания по машине забегали ярко-оранжевые языки пламени и к небу потянулись чёрные клубы дыма.

— Есть один, — прошептал я себе под нос и перевёл оружие на соседнюю машину.

Выстрел! Выстрел!

И там тоже вспыхнуло пламя.

И только сейчас немцы всполошились. Из тентованных грузовиков посыпалась пехота, которая покинула дорогу и залегла в сточной канаве на лугу, проходящей вдоль дорожного полотна. Часть солдат перебежала на другую сторону, исчезнув с моих глаз.

Заметив, как упали несколько вражеских солдат, словно, сбитых с ног невидимым кулаком великана, я схватил радиостанцию и со злостью произнёс:

— Кто там такой умный тратит боеприпас на солдат⁈ Приказ был портить технику, мать вашу!

— Яуза, первый. Виноват, — раздался голос Седова, через пару секунд после моей отповеди в эфире.

Какие-то машины стали съезжать с дороги. Несколько оказались на краю луга и стали спускаться к речке, видимо, чтобы дорожная насыпь прикрыла транспорт от обстрела с другой стороны. Судя по всему, водители просто не разобрались, откуда по ним ведут огонь.

— Машины на лугу не трогать! — приказал я. — Бить в первую очередь те, что хотят уйти на ту сторону и на дороге стоят.

И вновь вернулся к расстрелу бензовозов.

Опасения, что из-за дистанции особые патроны к винтовке окажутся малоэффективны, не оправдались. Может и не каждая попавшая в бензовоз пуля поджигала топливо, но их было несколько, и какая-то обязательно срабатывала.

Через пять минут боя, или скорее бойни, на дороге пылали десять бензовозов, ещё столько же стояли неподвижно, закупорив дорогу. Шесть машин съехали на луг и среди них оказались две легковушки, замеченные мной ранее.

С дороги так же раздавалась частая стрельба, но рядом не пролетела ни одна пуля. Думаю, что немцы до сих пор так и не догадались, откуда по ним ведётся такой смертоубийственный огонь, и стреляли, куда бог на душу положит.

Заметив на лугу у легковушек несколько человек в фуражках, я активировал снайперский вариант нанокостюма, который многократно увеличил картинку.

'Какие жирные клиенты, — с удовольствием подумал я, рассмотрев витые погоны, крестики на воротниках, немолодые лица и орденскую внушительную колодку на левой стороне кителя, где висел ещё один крест. Понравились мне и ярко-красные петлицы с витым шитьём.

— Яуза и Кашира! Всё внимание на луг! Уничтожить офицеров у машины! — приказал я.

Оптические прицелы на гаусс-винтовках были куда мощнее и лучше, чем ПУ, но всё равно на таком расстоянии — а там было больше семисот метров — не давали точной гарантии попадания. Всё же, человек поменьше, чем машина. Но вроде бы высшего немецкого офицера кто-то из моих бойцов свалил, судя по тому, как тело того ударилось о борт машины.

Сам стрелять не стал, чтобы дать шанс парням завалить немца и тем самым поднять личный моральный дух. Думаю, что записав на свой счёт «генерала», они перестанут кукситься и тосковать. Да и мой авторитет возрастёт, ведь только благодаря мне и получили, грубо говоря, такую серьёзную чёрточку на приклад.

— Молодцы! Уходим на вторую позицию! — скомандовал я, отстреляв два магазина по бензовозам на лугу.

Выскочив из окопа, я бегом помчался по краю леса в сторону, откуда откроется вид на часть дороги, что сейчас скрыта подъёмом.

Благодаря функции своего костюма, полкилометра я покрыл за минуту. Здесь меня ждал точно такой же окоп, как и на предыдущей позиции. А впереди, куда ближе, чем раньше, на дороге и обочинах скопилось не менее полусотни единиц автотранспорта — бензовозы из топливной колонны, грузовики с пехотой, несколько «ганомагов» и даже пять танков, «тройки» с пятьюдесятью миллиметровыми пушками и одна «четверка» с кургузым стволом калибром семьдесят пять миллиметров.

Солдаты из машин уже давно разбежались по полю и засели в кюветах, танки встали рядом с ними и из их люков в башнях торчали танкисты чёрных комбинезонах с биноклями в руках.

«Вот что вы там хотите увидеть-то?», — хмыкнул я, наводя угольник прицельной марки на голову танкиста машины с самой большой пушкой.

Щёлк!

И тут же следом пристрелил ещё двоих, пока остальные не заметили гибель своих товарищей и не спрятались в башнях, которые закрутились в поисках снайпера.

Оставив их на время, пока не прибегут сюда мои товарищи, я стал методично расстреливать двигатели грузовиков. Внимания на суетящихся пехотинцев не обращал — не моя это цель. Гибель пяти солдат и выведение из строя одного-двух грузовиков — несоразмерна. Да и дорого тратить ценнейший боеприпас к гаусс-винтовке на несчастных гансов, которых ещё миллионы и миллионы. А вот с техникой у вермахта всё куда печальнее.

Когда ко мне присоединились Седов и Паршин, то дело пошло ещё веселее. Даже разрешил им продырявить танки, расстреливая тем борта в районе кормы. Две бронированных машины после этого густо зачадили, и наружу, как тараканы полезли члены экипажа.

Запалив ещё несколько бензовозов из СВТ, я скомандовал отход.

Всё, здесь мы устроили немцам ту ещё Кузькину мать. Ещё долго будут икать, вспоминая потерю такого огромного количества ценнейшего в условиях блицкрига топлива.

Глава 12

Докладная записка коменданту района полковнику Д. Лоргенту.

Докладываю вам, что из-за действий русских диверсантов на трассе Великие Луки-Даугавпилс мы потеряли семьдесят четыре единицы транспорта. Из них шестьдесят восемь безвозвратно. Основная часть приходится на авиационные топливозаправщики, перевозящие бензин С3 и В4 для бомбардировочного и истребительного полка под Великими Луками — сорок девять единиц «мерседес». Девять грузовиков «опель блиц», перевозящих автомобильный бензин в бочках. Три автомобиля «хорх», два мотоцикла, два бронеавтомобиля, один танк Т-3, одна танкетка.

Потери в живой силе: сорок три нижних чина и унтера, четыре офицера убитыми. Сто семнадцать получили ранения и ожоги средней и высокой тяжести. Был тяжело ранен командир сто семнадцатой стрелковой дивизии генерал-лейтенант Фридрих Бехнарн. В критическом состоянии его оправили в госпиталь в Великие Луки.

Русских диверсантов обнаружить не удалось. Скорее всего, они безнаказанно ушли в расположение своей части.

Огонь вёлся всего несколькими стрелками, вооруженными винтовками СВТ и использующие бронебойно-зажигательные боеприпасы. По всей вероятности, это были специально обученные снайпера, заброшенные в наш тыл для проведения диверсий. Эффективность их действий буквально поражает! Это настоящие воины, которые уже заслужили себе место в Валгалле.

Прочёсывание местности было проведено спустя два часа после разгрома колонны грузовиков с топливом. Позиции снайперов были обнаружены на другом берегу реки почти в километре от дороги! Там же и был установлен по гильзам предположительный вид оружия и точная номенклатура боеприпасов.

Преследование не принесло успехов.

Начальник следственной команды капитан Адольф Хорш.

Докладная записка от фельдмаршала Ф. фон Бока в генштаб.

Секретно! Срочно!

Из-за уничтожения 12 сентября 1941 года на трассе Великие Луки-Даугавпилс запасов топлива для 47-го истребительного авиационного полка и 125-го полка тяжёлых бомбардировщиков Не-111 темп наступления в направлении Ржева был снижен. Из-за той же причины доставка подкреплений и боеприпасов по заблокированной трассе была задержана на восемь часов.

В тот же день русскими войсками были нанесены удары в районе Новгорода, Старой Русы, Торопца и Холма, в результате которой мы были вынуждены отдать врагу эти населённые пункты за исключением Холма. Выступ-плацдарм Холм-Ст. Руса был ликвидирован противником.

Сто семнадцатая стрелковая дивизия, восемьдесят шестая стрелковая дивизия, двести сорок пятый танковый полк обескровлены, урон в технике и личном составе не позволяет им выполнять дальнейшие задачи.

Ночью 13 сентября русские бомбардировщики уничтожили станцию в Великих Луках, где были сконцентрированы восемь эшелонов с армейским имуществом и техникой. На данный момент даже с учётом подошедших подкреплений дальнейшее наступление в направлении Новгород-Ржев считаю нецелесообразным.

Хайль Гитлер!

Приказ фельдмаршалу Ф. фон Боку.

Наступление продолжать любой ценой. Ржев должен быть взят ещё до конца сентября.

* * *

— Товарищ лейтенант, вам не кажется, что фронт приблизился? — спросил у меня Паршин, на третий день после нашего избиения немецкой колонны. — Грохочет-то как сильно и явно ближе, чем было раньше.

— Угу, — кивнул я, — вроде как ближе. Наши в наступление пошли, судя по всему.

— Это мы помогли, ведь так⁈ — вскинулся Седов. — Бензин весь пожгли, генерала убили. Дорогу перекрыли. Вы же сами говорили позавчера, когда уходили от дороги, что сделали очень многое и теперь бы нашим стоит, как следует наподдать немчуре.

— Да кто знает, парни, — развёл я руками. — Может и так, а может, и нет. У немцев генералов хватает, они после смерти одного в панику впадать не будут. Да и запасы топлива тоже обязаны быть в резерве на случай вот таких происшествий. Я думаю, что наши уже давно готовили контрудар и всё просто-напросто совпало.

Говорить, что я больше склоняюсь к тому факту, что советский генштаб воспользовался переданными мной документами, не стал. Пусть думают, что их маленькая победа очень сильно помогла армии.

— Может, стоит ещё раз такую же засаду устроить? — немного заискивающе предложил Седов. — Вдруг наши до Великих Лук дойдут, а?

— Если мы повторим аналогичный разгром, то здесь нас быстро найдут и уничтожат. Немцы не пожалеют никаких сил, чтобы избавиться от нас с вами. Смерти-то я не боюсь, — немного покривил я душой. — А вот потерять секретное оружие и попасть в плен, пусть даже это будет только моё тело — не могу позволить.

— Но тогда…

— Поэтому следующий удар нанесём в районе Пскова, — перебил я бойца. — Или вам не всё равно, где фашистов бить?

— Да я их гадов где угодно буду рвать голыми руками, — заскрипел зубами Паршин. Наверное, вспомнил несколько сожженных деревень с почерневшими человеческими костями в амбарах и повешенных на телеграфных столбах командирах и партработников. Насмотрелись мы на подобное вдоволь, пока шли по Белоруссии.

Что такое пара сотен километров по пересечённой местности для тренированных молодых мужчин, полных сил и не страдающих от нехватки высококалорийной пищи? Меньше недели марш-броска. Мы двигались в нужном направлении, не отвлекаясь ни на что, игнорируя вражеские колонны пехоты и техники, пролетающие над головой армады бомбардировщиков. Трижды видели группы самолётов по сто и более единиц только бомбоносителей. А дополнительно высоко-высоко в небе их прикрывали едва видимые точки истребителей.

После разгрома нами колонны топливозаправщиков, боевые действия явно активизировались, о чём сообщали нам не только полки и дивизии вермахта, прущих к фронту, но и эшелоны разбитой техники, и санитарные поезда, следующие в огромном количестве в сторону их фатерлянда, мать иху.

Возможно, стоило повторить на той же трассе нападение, но я не хотел привлекать внимание к себе со стороны немецкий следователей, егерей, СС, СД или что там за службы разбираются вот с такими нападениями. Гестапо?

Ничего, как только дадим прикурить фашистам в районе Пскова, то опять напомним о себе в выбранном для зимовки районе. А там наведаемся и к Витебску, чтобы вставить огромный фитиль дойчам, и притормозить их движение к Волге. Эх, хоть бы наши лоботрясы в генштабе с толком использовали переданные мной документы. Только бы они попали в нужные руки, а не угодили в потные лапы перестраховщиков и видящих во всём происки вражеской агентуры, желающей ввести всех в заблуждение.

Задумавшись на ходу, я чуть не пропустил человеческую фигуру в сотне метрах впереди в ельнике, возившуюся с чем-то на земле стоя на коленях.

В одно мгновение я опустился на землю и замер, левой рукой включил рацию и несколько раз быстро щёлкнул тангентой. Всё, тревожный сигнал отправлен Паршину с Седовым, которые идут за мной в паре сотнях метров.

Пару минут я наблюдал за неизвестным, который был занят сбором шишек в обычный армейский «сидор» и сбором хвороста. В качестве последнего шли отмершие нижние ветки деревьев, которые неизвестный аккуратно и очень тихо отламывал, и те, что отвалились ранее сами.

Увидев всё, что хотел, я тихо скинул с себя самодельную накидку «леший», состряпанную из мешковины, мочала и лоскутов гимнастёрки, активировал маскировочный режим костюма и быстро вернулся к товарищам.

Их я едва не пропустил, настолько они в своих костюмах слились с местностью в осеннем лесу. Паршин укрывался за широким пнём, выставив оружие, обмотанное тряпками для скрытности справа от укрытия. Седов занял позицию в десяти метрах правее и чуть позади него, забравшись в яму под выворотень огромной ели. Комель с кривыми корнями, на которых скопилось немало мусора, отлично прикрыл бойца от чужих взглядов.

— Назад отойдите, к бугорку позади вас, — передал я по радиостанции, заняв указанное место. — Тихонечко, но без паники — большой опасности нет.

Когда парни вернулись, то я услышал от Седова вопрос:

— Что там, товарищ лейтенант?

— Женщина какая-то дрова и шишки собирает. Наверное, где-то рядом деревня расположена.

Едва я только сказал о женщине, как у обоих спутников лица стали, как у котов увидевших миску со сметаной. Организмы молодые, и потому требуют своё, а отличная еда, хорошее настроение, память о недавних подвигах заставляли себя чувствовать героями. А героям что нужно? Правильно, всеобщего поклонения и восхищения, даже, если рассказать о себе нельзя, но хотя бы показать себя бравого. Да и организм требовал своего, и никакие марш-броски в десятки километров за сутки не могли истратить всю энергию.

— Зайдём, товарищ лейтенант, поможем им, а? — предложил Паршин. — Еды оставим, может, что-то сделать нужно.

— Обстановку узнаем, — поддакнул его приятель.

Я долго думать не стал и решил принять их предложения. Мне и самому за пять дней движения по лесам захотелось увидеть постороннее лицо, а не моих спутников. Узнать что-то об окружающем мире, посидеть и спокойно поговорить, как с Пантелеем Митрофановичем, попить чаю. Да и у самого что-то такое засвербило в одном месте, когда понял, что под всеми платками, переделанной в кургузое пальто шинели скрывается женская фигура. В голову скользнула шальная мысль, что там, откуда пришла сборщица дров, могут оказаться и более молодые симпатичные представительницы слабого пола. Лично я не видел ничего такого, чтобы провести ночь с одной из них, скинуть напряжение.

— Хорошо, попробуем зайти в гости, если там немцев не будет, узнаем последние новости. Но смотрите у меня, чтобы ничего лишнего не сболтнули и не сделали, — я показал внушительный кулак, обтянутый перчаткой нанокостюма. — Вы красноармейцы, выполняющие особое задание, а не голь подзаборная! На первом месте только дело и защита Родины, а не шашни с деревенскими девками. Узнаю, что сболтнули что-то не по теме, похвастались — пожалеете.

— Да что мы — совсем дурни? — обиделся Седов.

— Да мы всё понимаем, товарищ лейтенант, — произнёс следом за ним Паршин.

— Надеюсь.

Боевой костюм пришлось снимать и переодеваться в обычную форму, в меру застиранную, в меру затёртую. Всё спецснаряжение из будущего уложили в компактные узлы и приладили себе на спину. В руках остались только современное огнестрельное оружие — винтовка, пулемёт и автомат. Маскировочные костюмы решили не надевать, чтобы не давать о себе лишней информации. Солдаты и солдаты. Ну вот, а вроде бы всё готово к встрече с местным населением, можно и идти дальше.

За то время, что я отсутствовал, сборщица шишек и веток успела уйти далеко от места, где была мной замечена. И нам троим пришлось потратить некоторое время, чтобы отыскать её в густом ельнике.

— Ой! — вскрикнула она, когда я и Седов появились буквально перед её носом. Незнакомка так увлеклась работой и шла, не поднимая взгляда от земли, что нам не составило большого труда подойти к ней почти вплотную. Паршин в это время нас страховал на всякий случай.

— Здравствуйте, — я улыбнулся ей. — Извините, что напугали. Честное комсомольское мы этого не хотели. Вам помочь?

Та открыла рот, потом закрыла и всё. Так и продолжала стоять соляным столбом, испуганно смотря на нас.

Лицо у неё было круглое, уставшее, с изрядным количеством морщинок, карие глаза. Из-под платка на лбу выбивалась прядь чёрных волос. С виду ей было больше сорока лет. Фигура полная или просто так много на себя накрутила одежд. Рост небольшой, метр шестьдесят, может на пару сантиметров больше.

— Я Виктор, — пришлось продолжить вести беседу, — а вас как зовут?

— Н-нина Ильинична, — запинаясь, произнесла та.

— Очень приятно, Нина Ильинична. Давайте мы вам поможем с дровами. Седов…

— Я щас, тарщлетнт, — скороговоркой произнёс тот и шагнул вперёд.

На удивление, та быстро замотала головой и прижала к себе мешок с шишками.

— Да мы же просто помочь хотим, Нина Ильинична, — удивился я. — Вы живёте неподалеку? В деревне? А есть немцы там?

— Нет, то есть, да… то есть…

— Да что вы стоите, давайте присядем и перекусим. Седов, у тебя тушёнка осталась? Организуй перекус…

Кое-как удалось разговорить женщину. Она оказалась из небольшого поселения рядом с болотами, куда ушли всей деревней, когда немцы подошли к ним. Ушли не просто так, а уводя большое стадо колхозных коров, чтобы те не достались врагу. Всего в скудно, и на скорую руку созданном лагере было четыре десятка взрослых и два с лишним детей. Мужчин, если не считать детвору возрастом не старше десяти лет, не было. Все тяжёлые работы, в том числе и сбор травы для прокорма скотины легли на плечи колхозниц. Поиском грибов и ягод занимались дети, так как есть нужно было хоть что-то.

«М-да, тех пятнадцати банок тушняка, что специально для встречи в мешок Паршину положил тут окажется недостаточно», — мелькнула мысль у меня в голове, когда услышал о жизни в лагере.

Ела новая знакомая аккуратно, но, словно бы с опаской и каждый раз перед тем, как запустить ложку в жестяную банку за мясом, косилась на меня.

— Да вы ешьте, ешьте, — успокоил я её. — У нас ещё есть.

— Я бы хотела детям отнести немножко. А то, стыдно сказать, лягушек приходится искать, — смутилась она. — Всё на грибах и ягодах сидим, а это разве еда? Уж поскорей бы погнали немчуру проклятую прочь. Хорошо ещё, что молоко есть для детей, да нам немножко его перепадает, а то бы и ноги не смогли бы таскать.

— Чем сможем — поможем, — пообещал я, поймав умоляющие взгляды парней. — У нас в отряде хватает вещей, еды в том числе, которой поделимся. Только это будет завтра. Ведь мы разведка, ушли далеко вперёд, чтобы путь проверять.

— А…

— Нет, мы партизанский отряд, идём к Ленинграду, — ответил я, догадавшись, что хотела спросить собеседница. — Но по радио передают, что наши пошли в наступление под Великими луками и как следует наваляли фашистам.

— Германцы захватили Луки⁈ — охнула та и прикрыла ладонью рот.

«Блин, хотел как лучше, а получилось как всегда», — с досадой подумал я, и быстро сказал. — Было дело, пришлось сдать город. Но это временно, вот-вот отобьём его обратно.

Удалось вернуть беседу в прежнее русло, то есть, про беды и чаяния посёлка у болот. Под предлогом, что нужно сменить часового, я оставил Седова с женщиной, а сам дошёл до Паршина. Отправив его вместо меня и запретив говорить что-то о фронтовых сводках, кроме приятных новостей и обещаний, сам я занялся рисунками продуктов — тушёнка, мука, соль и сахар, немного чёрного чая и много ржаных сухарей, которые были лишь немногим светлее чайных листков. Вышло порядком, поэтому пришлось оставить всё на месте и вернуться к товарищам и колхознице. С момента моего ухода беседа почти замерла.

— Пригласите нас в гости, Нина Ильинична? — весело спросил я.

— Конечно, только угостить нечем, — невесело улыбнулась та.

— А об этом мы сами позаботимся. Парни, топайте назад и берите мешки свои, потом за нами.

Вес груз подарков лёг на плечи спутников, так как мне хватало узла с нанокостюмом и оружием. Впрочем, идти пришлось не так уж и далеко, разве что попетляли хорошенько из-за неровного ландшафта и кучи овражков да бочагов с холодной водой.

Через час с лишним вышли на просторную поляну, заставленную шалашами, с жердями, на которых были растянуты верёвки с сушащейся одеждой и несколькими дымящимися кострами. Рядом с поляной под деревьями был оборудован большой загон для скота. Запах навоза был настолько ядреным, что бил в нос даже с расстояния в пару сотен метров.

Наше появление вызвало заметное оживление среди населения лагеря, особенно среди детворы, которая в силу возраста не могла заниматься сбором даров леса.

— Митя! — наша проводница обратилась к мальчишке лет шести. — Найди тётю Прасковью и скажи, пусть срочно идёт в лагерь. Один не ходи, возьми кого-нибудь. И не задерживайтесь нигде.

— Если быстро вернётесь, то получите ещё сахара, а пока вот держи, — я присел рядом с мальчуганом и протянул ему кусок колотого сахара размером с грецкий орех. — Ну, беги давай.

Пока искалось начальство, нас провели в большой шалаш, где усадили за стол на самодельные лавки из неструганых досок. Голым задом на таких не посидишь — мигом заноз нахватаешь. Вот стол был куда лучше в этом плане, хотя видно, что гладкую поверхность ему придавали чуть ли не ножом, так как обработка явно производилась непрофессиональным инструментом.

— Нина Ильинична, возьмите эти «сидоры» и передайте поварихам или куда там положено, — я протянул женщине вещмешок с сухарями, а Паршин с Седовым свои, в которых лежали консервные банки с сахаром, солью и мукой. На полсотни человек наших запасов при жёсткой экономии хватит дня на три или четыре. Хотя, думаю, колхозницы растянут их на куда больший срок, оставив всё для детей.

Дети… я тяжело вздохнул и приказал себе абстрагироваться от вида чумазых, одетых кто во что горазд совсем мелких детишек, которые собрались перед входом в шалаш.

Как-то от вида женщин и детей в лагере исчезло всё весёлое настроение. Ни о каком приятном времяпрепровождении теперь и речи быть не могло. Голодному человеку не до желаний плоти, а тут видно, что все уже давно привыкли к вечному сосущему чувству в животе.

Прошло почти сорок минут, прежде чем появилось местное начальство.

— Прасковья, — сообщила нам мощная тётка, ростом не уступающая Седову, но толще его раза в два. — Учительница я, а теперь старшая здесь.

Выглядела она моложе нашей лесной знакомой и лучше, как одеждой, так и цветом лица.

— Здравствуйте, товарищ Прасковья… — я представился сам и представил своих спутников.

— Партизаны?

— Угу, — кивнул я.

— Отступаете? — прищурилась она.

— Возвращаемся к своим после выполнения задания, — ответил я. — Но это военное дело, думаю, вам неинтересно будет, да и не стоит вам знать лишнего.

— Да, да, — спохватилась та, — разумеется. Мне сказали, что вы продуктов дали. За это вам большое спасибо, товарищи. Знали бы вы, как нам нелегко тут приходится. Мужики все на фронт ушли, старики да инвалиды остались. Мы с бабами покрепче ушли сюда, следить за стадом, да детишек своих забрали. Остальные остались дома, — тут её глаза заблестели, — думали, позже к нам придут или мы вернёмся домой, как немца погонят назад, да только не вышло ничего. Две недели назад были мы в своей деревне… нетучки её больше, спалили дотла. Только печки торчат да угольки чернеют. И родных не видать никого.

Я отвёл взгляд в сторону. Судьба стариков и тех, кто остался дома для меня особой тайной не являлась. Не ошибусь, если предположу, что их всех убили. Возможно, от злости, что немцам не досталось стадо, которое было бы отличным подспорьем их солдатам в питании. А ещё здесь должны действовать финские части, которые отличались особой жестокостью к советским гражданам. Пытки военнопленных с выкалыванием глаз, отрезанием языков, снятием кожи, вырезанием звёзд на теле — вот немногие примеры садизма союзников Германии. Всё это я видел на фотографиях в интернете в родном мире, читал записи. В момент обострения отношений между Россией и Европой в сеть были выброшены многие документы как ответ на обвинения в жестокости коммунистического режима и оккупации СССР в прошлом веке (хотя, чего ворошить прошлое, уже глядя на мою жизнь, СССР не было лет тридцать как). Часть если и была сфальсифицирована, то остального материала хватало, чтобы понять, кто был зверем под шкурой миролюбивого соседа, а на кого эту шкуру накинули, воспользовавшись смертельной болезнью.

— Война, — глухо произнёс я. — Ничего, фашисты за всё ответят, обещаю.

— А когда наши вернутся? — Спросила она, и с надеждой посмотрела мне в глаза.

Я вздохнул, и тихо произнёс, не отводя взгляда:

— Не хочу обманывать, Прасковья. Не скоро это произойдёт. Эту зиму вам точно придётся прятаться в лесах, да и весну тоже, скорее всего. Поэтому я советую вам, как следует подготовиться к холодам. Скажу ещё вот что: по сводкам метеорологов, эта зима будет очень суровой, с сильнейшими морозами.

— Как же так… как же так…

— Мы поможем, но многого не обещаем. Завтра будет встреча с основным отрядом, я поговорю с командиром и смогу его убедить, чтобы оставил большую часть продуктов и разных вещей вроде шинелей да прочих тряпок.

— У нас коровы зиму не переживут, — неожиданно всхлипнула женщина. — Умрут от бескормицы… кормов же нет совсем, или идти в деревню, там сено заскирдованное стоит… должно стоять.

— И наведёте немцев на свой лагерь, — покачал я головой в ответ. — Детей пожалейте, Прасковья. У немцев в тылу действуют каратели, которые даже младенцев убивают. Для них мы низшая раса, которой не место на земле. Ладно, я попробую что-то придумать с сеном, не обещаю, правда, гарантированного результата.

Невесёлый разговор длился ещё полтора часа. Я расспрашивал о местности, уточнял карту, узнавал имена и фамилии местных влиятельных лиц (а вдруг сведет судьба!), слухи, истории.

Для ночлега нам выделили небольшой шалаш с ложем из еловых лап. Едва проснувшись, мы отказались от завтрака, отговорившись, что нужно срочно идти на соединение с отрядом. Но обещались после полудня вернуться и сообщить, какую помощь может оказать колхозницам командование отряда.

Уйдя подальше и отыскав подходящее место, я достал пачку листов, как чистых, так и с рисунками, после чего активировал свой Дар.

За три дня десятки коробок с консервами, мешки с сухарями, сахаром, солью, сухофруктами, бидоны с растительным маслом, мешки с сушёной рыбой, пакеты с чаем и даже с шоколадом заполнили всё свободное место на поляне, выбранной специально для этого. А так же несколько железных бидонов с керосином и деревянный ящик с керосиновыми лампами, десять курковых «горизонталок» с тысячей патронов, среди которых преобладала волчья картечь. Оружие я создал по совету Паршина, который подсказал, что женщинам чем-то нужно отбиваться от хищников зимой, которых привлечёт запах человеческого жилья и особенно — скотины.

Были и овощи — картофель, морковь, свекла, капуста. Всего тонн пять. Вроде бы и много выходит, но после того, как вытягивал в реальность единомоментно танки весом в десятки тонн, то эти пять тысяч килограмм смотрятся ерундой.

Дополнительно я создал бензоагрегат, отлично зарекомендовавший себя ещё в то время, когда я работал с партизанами. Он, около тонны бензина в канистрах и два небольших прожектора с запасом ламп должны помочь справляться ночью с освещением коровника. Понятное дело, не постоянно — никакого топлива и моторесурса не хватит, а лишь в момент отстрела или отпугивания волков. Мотки с колючей проволокой должны были помочь в борьбе с ними.

Десять чугунных печек «буржуек» с жестяными трубами помогут людям согреться. Они куда удобнее всех самодельных очагов и кирпичных печей, меньше требуют топлива и быстрее согревают помещение. А так же два десятка шинелей, столько же полушубков, пятьдесят ушанок, валенок и два огромных куска толстой портяночной ткани. Топоры, пилы, молотки и три больших ящика с гвоздями помогут колхозницам обустроить себе жильё до сильных холодов.

А на соседней поляне стояли три огромных скирды сена. Пять метров в высоту, столько же шириной и больше десяти в длину. Именно такие размеры и примерную форму мне сообщили мои товарищи.

Не знаю, насколько хватит этих запасов для жителей лесного лагеря, но чем смог — тем помог. На большее у меня просто не осталось сил. Сидеть же на месте и ждать, пока вернётся Дар, я не хотел. Время было слишком дорого.

— Женщины, наверное, уже подумали, что мы их обманули и ушли, — сказал Седов, когда я сообщил, что свою работу закончил. — А как увидят столько добра, то подумают, что здесь целый полк проходил.

— Интересно, что подумают, когда увидят столько сена, — хмыкнул Паршин вслед за ним.

— Плевать, пусть хоть на господа Бога думают, — отмахнулся я от его слов. — Ничего пояснять и придумывать не нужно. Седов…

— Я!

— Вот ты-то и навестишь лагерь. И приведёшь сюда кого-то из них. Скажешь, что подарки от партизанского отряда оставили. Или, хм, чтобы время не терять, обрисуй им это место и пусть сами ищут и гадают, откуда им такое счастье привалило.

— Можно веточками обозначить путь, — подсказал Паршин.

— Угу, — кивнул я, потом указал на коробки. — Или вон тот картон возьми и вешай его на видных местах, пока идёшь в лагерь. А бабы пусть по этим меткам сами идут сюда.

Фрагмент 5

Глава 13

После встречи с колхозницами желание как следует подпалить хвост немцам, стало только сильнее. Нерастраченная энергия требовала срочного выхода. И не только в виде нагрузки на мышцы. Нужна была и эмоциональная разрядка. А что может быть лучшим допингом для настроения и чувств, чем хороший удар по врагу?

Очередная диверсия должна была состояться на железной дороге. По псковским путям днём и ночью курсировали эшелоны с ранеными, подкреплением, битой техникой, цистерны с топливом и чёрт знает, с чем ещё. Для себя мы выбрали целью либо эшелон с живой силой, либо товарняк с топливными цистернами, следующие в Псков. Думаю, что вряд ли в ту сторону будут идти пустые или полупустые вагоны и платформы. Для уничтожения техники у нас слишком мало возможностей, даже с учётом моих сверхспособностей. Очень жаль, что я потерял дезинтегратор в первые минуты переноса в этот мир. Вот с ним я рискнул бы выйти против немецких танков. Всего один-два выстрела из него надолго выводили (если не навсегда) из строя вражескую технику.

Как и в прошлый раз, когда наша троица как следует, дала прикурить немцам, мы устроили себе позиции и тщательно те замаскировали в шести сотнях метрах от железнодорожной насыпи в густой лесопосадке.

И вооружение на этот раз было куда серьёзнее: ДШК и две зенитных установки из счетверённых «максимов». Боеприпасы все сплошь бронебойные и бронебойно-зажигательные. Обидно, что в прошлый раз подобная идея не пришла мне в голову, понадеялся на мощь гаусс-винтовок. Правда, тогда и дистанция была побольше, и из-за бесшумности (сравнительно) обстрела удалось получить неплохой результат.

Торчим здесь уже пятый день, а всё никак ничего подходящего не видим. Одно радует: забитые разбитой техникой — транспортом и орудиями, эшелоны, следующие на запад; да десятки вагонов с красными крестами, переполненные тяжелоранеными, уходящие туда же. Видно, что Красная Армия навешивает оккупантам от души, заставляя сплёвывать кровавую юшку с осколками зубов за каждый захваченный метр чужой земли.

Я уже выучил и стал узнавать как давних соседей, патрульных, обходящих пути с собаками и солдат на дрезинах, катающихся туда-сюда.

И только ближе к вечеру пятого дня показалась подходящая цель — воинский эшелон. Длинная змея вагонов, влекомых чёрным огромным паровозом, пачкающим небо клубами чёрного дыма.

— Яуза и Кашира! Готовность! — передал я по радиостанции.

— Яуза — принято!

— Кашира — принял!

Двадцать обычных пассажирских вагонов, тендер с углём, платформа спереди, загруженная мешками с песком или землёй, ещё одна платформа с зенитной пулемётной установкой аналогичной тем, за которыми сейчас находятся мои товарищи. Да-да, немцы использовали трофейные «максимы». Ещё одна охранная платформа замыкала эшелон, и там находилось что-то более крупное, возможно, спаренный «эрликон» или нечто похожее с кассетным питанием. На каждой такой платформе находилось по десятку солдат.

По сравнению с привычными для меня вагонами, эти казались и меньше, и уродливее. Или мне так хотелось считать, так как внутри ехали мои враги, те, кто уничтожил или привёл к гибели свыше двадцати миллионов граждан моей страны.

Первым должен был открыть огонь я, остановив паровоз и выбив охрану на головной платформе. По моему приказу тоже самое Паршин и Седов должны были сделать с охраной в хвосте состава.

— Огонь!

И сразу после этого, отложив рацию, я вскинул «гаусску».

Щёлк! Щёлк! Щёлк! Щёлк!..

Крошечные шарики из сверхпрочного сплава на огромной скорости дырявили паровоз. Первым делом я сделал несколько выстрелов по кабине, убив тех, кто им управлял. Потом перевёл огонь на ту часть, где должен был располагаться котёл. Отстреляв один магазин, я занялся охраной, которая очень быстро полегла вся. Не спасла и защита в виде мешков с песком и листов железа вдоль бортов платформы.

К этому моменту скорость у паровоза стала снижаться, а потом дымящаяся махина вдруг сползла с рельс и глубоко зарылась стальными колёсами в грунт. Никакого переворачивания и красивого взрыва не случилось, как это показывали в кино в моё время. Следом за паровозом соскочил угольный вагон и два пассажирских. Причём один из них очень сильно наклонился на правый бок. От полного опрокидывания его удерживала только сцепка с соседними.

И вот теперь настало время для пулемётов.

«Душка» оглушительно зарокотала и забилась в моих руках. Только системы нанокостюма и смогли уберечь мой слух от болезненного воздействия. Пятидесятиграммовые пули унеслись вдаль и стали рвать металл и дерево с человеческой плотью. Через несколько секунд к нему присоединились восемь «максимов».

К этому времени немцы даже не успели ничего понять: взрывов не было, выстрелов тоже, гула самолётных двигателей над головой не наблюдалось. Не сильно ошибусь, если предположу, что большая часть солдат вермахта списала болезненную остановку поезда на «бытовуху», так сказать.

А потом, когда ударили пулемёты, стало слишком поздно.

Светящиеся и отлично видимые даже белым днём трассы очередей зенитных установок перечеркнули вагоны, как швейная игла ткань под «лапкой». Во все стороны полетели щепки, оставляя светлые пятна на крашеных стенках вагонов. Под солнцем, как искры бенгальских огней брызнули осколки стёкол.

Очень быстро патроны к ДШК закончились, а перезаряжаться я не стал, чтобы сберечь время. Тем более, рядом стоял обычный пехотный «станкач» — МГ. Вот сейчас его высокая скорострельность будет очень кстати, а станок и короб на две сотни патронов дадут возможность его создателям на собственном опыте ощутить злую мощь детища своих оружейников.

Из вагонов, как тараканы посыпались на насыпь солдаты. Большая часть из них была в нательном белье или в штанах, кое-кто босой и с голым торсом. Выцеливать такие яркие мишени не составляло большого труда.

— Тра-та-та-та! Тра-та-та-та!..

В ответ не прозвучало ни единого выстрела, хотя в вагонах оружие у солдат должно было находиться.

'Всю ночь гремела канонада,

Был Псков обложен с трёх сторон,

Красногвардейские отряды

С трудом пробились на перрон.

И следом во мгновенье ока

Со свистом ворвались сюда

Германцами до самых окон

Напичканные поезда.

Без всякой видимой причины

Один состав взлетел к чертям.

Сто три немецких нижних чина,

Три офицера были там.

На рельсах стыли лужи крови,

Остатки мяса и костей.

Так неприветливо во Пскове

Незваных встретили гостей!'…

Почему-то вспомнились слова поэмы Константина Симонова. К этой ситуации они подходили как нельзя кстати. Пусть мой крошечный отряд устроил разгром не в городе, который однажды разорили псы-рыцари из «Ледового побоища», но до него не так и далеко.

— Уходим! — передал я по рации, когда опустела лента в пулемёте. Повезло — не заклинило оружие от такой бешеной стрельбы буквально на расплав ствола. Рядом с «душкой» и МГ я бросил несколько толовых шашек с детонатором, снабжённым бикфордовым шнуром. Пощёлкав зажигалкой, я подпалил его, после чего рванул прочь во все лопатки. Когда огонь дойдёт до взрывчатки, то немцы получат куски гнутого и рваного железа, а не рабочие образцы оружия. Хрен им по всей морде!

* * *

— Здравствуйте, Алэксандр Алэксандрович.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

Известный инженер и конструктор танков вновь оказался в кабинете Первого человека страны. На этот раз он пришёл с пухлой картонной папкой в руке.

— Присаживайтэсь, — Сталин указал трубкой на стул, неподалёку от себя. — Рассказывайте, что сумели узнать.

Морозов опустился на указанное место, положил перед собой папку и быстро развязал тесёмки на той. На то, чтобы выложить две стопки — фотографии и листы бумаги, у него ушло несколько секунд.

— Первое, на что было обращено внимание, это удивительная подгонка всех деталей, — начал он речь. — Любую из них можно снять и поставить на другой однотипный образец и это нисколько не повлияло бы на работу машины. Все детали подогнаны друг к другу до микрона.

— Это плохо?

— Это очень хорошо. На наших машинах взаимозаменяемость деталей не очень хорошая, так скажем. А детали для того же тэ тридцать четыре вышедших с разных заводов, и вовсе невозможно без доработки поставить с одной машины на другую. Наши станки и квалификация рабочих оставляют желать лучшего, — вздохнул инженер.

— А у кого есть станки и рабочие, которые могут сделать такую точную работу, Алэксандр Алэксандрович? Американцы? Англичане? Немцы? — с прищуром посмотрел на собеседника хозяин кабинета.

— Не могу сказать точно, Иосиф Виссарионович. Теоретически такое возможно и у нас, если отобрать новые станки и хороших опытных рабочих. И чтобы только они выпускали танк за танком, не торопя и не сковывая условиями экономии металла и электроэнергии.

— Вот как, — хмыкнул тот и пыхнул дымом, пустив небольшое облачко к потолку, потом вытащил трубку изо рта и качнул ею в воздухе. — Продолжайте.

— Это было не только у секретных экспериментальных танков, но и у бронеавтомобилей, которые прибыли в составе того отряда. Мне удалось получить два бэ-а и два немецких топливозаправщика. Просто повезло, что их не успели кинуть в бой и не попали под удары гитлеровской авиации на стоянке. Все они имели те же черты, что и танки серии «А». Прочую технику мне не удалось отыскать, к моему большому сожалению.

— Ничего, компетентные люди этим уже занимаются, Алэксандр Алэксандрович, — кивнул ему Сталин. — Они найдут. Дажэ если транспорт уничтожен и отправлен в ремонт. Мы заметили ваши действия и решили помочь, незамэтно, чтобы не мэшать. Есть что-то ещё?

— Да. Я решил взяться за расчёт одной из боевых машин, которые указаны на рисунках. Пока всё грубо, так как полноценная работа требует участия коллектива инженеров и конструкторов. Это улучшенная версия тэ тридцать четыре и модель тэ сорок четыре. Судя по увеличенной толщине брони и калибру орудия, они созданы для противоборства с тяжёлой техников немцев. Моделями тэ пять и тэ шесть. По примерным расчётам, первый действующий образец можем предоставить в конце февраля или начале марта. А более старшую вариацию под индексом тэ сорок четыре к лету следующего года. Это с учётом загруженности всех участников проекта на данный момент.

— Хорошо. Что у вас там? — Сталин указал трубкой на фотографии и листы с чертежами.

— Снимки тех самых взаимозаменяемых деталей и узлов. Описание проверочных испытаний. И мои примерные расчёты по новым боевым машинам, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо. Оставьте их, я позже ознакомлюсь, Алэксандр Алэксандрович. А сейчас вы можете продолжить заниматься своими делами.

Морозов встал из-за стола, попрощался и покинул кабинет. Через минуту на его месте уже сидел Берия.

В ответ на молчаливый вопрос Сталина, он отрицательно покачал головой:

— Никаких сведений о Макарове ещё не получено. Группы для его поиска заброшены, работают в немецком тылу по всему маршруту группировки Морозова и в окрестных районах, но пока безрезультатно. Были попытки связаться по радиостанции даже открытым текстом на волнах наших войск, но ответа, опять же нет. Разумеется, с соблюдением секретности, чтобы не навести противника. Агентура в Англии и у американцев ищет данные по своим каналам.

— И результатов нет?

— Нет, — ответил Берия. — Никаких.

— Может, стоит искать по громким делам? Этот Макаров не сидел на одном месте в партизанском отряде. Возможно, будет устраивать диверсии немцам, что с его снаряжением будет выходить весьма громким.

— И этим тоже занимаются, — кивнул гость. — Все такие операции берутся под мой личный контроль. Одна из них была связана с уничтожением запаса топлива для авиации противника под Великими Луками. Но оказалось, что операцию провел своими силами один из партизанских отрядов, которых собрал товарищ Лыржа, председатель колхоза «Путь комсомольца». Отряд понёс большие потери, но урон врагу был нанесён колоссальный. Это дало возможность нашим войскам сдвинуть линию фронта и отбросить на десятки километров немецкие войска.

— Данные точны? — прищурился Сталин.

— Воздушная и агентурная разведка подтвердила уничтожение большого количества транспорта с авиационным топливом в том районе, так же как и отсутствие активности вражеских бомбардировщиков и истребителей. Связь с командиром партизан ведётся по радиосвязи и нерегулярно. Именно так мы узнали об успешной засаде на немецкую колонну, что удачно совпало с наступлением наших войск в том направлении.

— Есть мнение, что таких людей нужно наградить. Пэрэдайте Поскрёбышэву нужные данные и отправьте своего человека в тот отряд для уточнения информации. Пусть устроит беседу с товарищем Лыржа, для газеты. И узнает у прочих участников, как всё проходило.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович.

— По лекарствам, которые нам передал твой порученец, есть что-то новое?

— Есть. После пяти полных доз препарата «Оборотень» подопытный получает возможность менять облик самостоятельно, хотя и не в полноценном виде. При этом становится уязвим для крупнокалиберных пулемётов и всех калибров орудий. Пули винтовочного калибра оставляют на теле небольшие ранки, не более чем при заборе крови в медицинских целях. Толчком для смены является любая сильная отрицательная эмоция — страх, боль, злость. Особенно злость. После пяти доз подопытный становится крайне агрессивным даже в человеческом теле и приходит в бешенство почти по любому поводу, если считает, что это задевает его. Дальнейшие эксперименты пришлось свернуть, так как в наличии осталось только две ампулы с инъекцией.

— По предателям?

— Ничего нового, Иосиф Виссарионович. С единственным уцелевшим ведётся игра по введению в заблуждение противника. Плохо, что его состояние оставляет желать лучшего.

Изучение секретных планов немецкого генштаба, переданных Макаровым через Морозова, дало совсем неожиданные последствия: среди высшего командования были разоблачены три вражеских агента, работающие на гитлеровцев. Двое из них успели покончить с собой и только одного смогли захватить живым и сравнительно целым. На данный момент с его помощью предпринимаются попытки дезинформировать противника. Однако катастрофа заключалась не в том, что враги настолько высоко забрались. К ярости Берии и всех остальных, кто был допущен до документов, предатели успели сообщить про них своим хозяевам. А это значило, что уже скоро эти данные потеряют львиную часть полезности.

— Насколько велика вэроятность, что враг узнал про Макарова?

— Я считаю, что нулевая, Иосиф Виссарионович. Выход группы Морозова был подан, как обеспечение безопасности нашего агента, перешедшего Буг под Брестом с ценными документами, которые тот смог получить в немецком генштабе. Думаю, сейчас там идёт чистка полным ходом, которая нам только на руку. Вермахт и члены НСДАП и так сильно конфликтуют с того самого момента, как Адольф стал главой государства, а тут такая возможность упрочнить позиции одной из группировок, уничтожив доверие к одной из сторон своего фюрера. Я решил подбросить сведения, что переход обеспечивался группой самолётов люфтваффе. Это превратит ставку Гитлера в банку с дерущимися пауками. Пусть нам не удалось воспользоваться их секретными военными планами в полной мере, но попытаться что-то выжать полезного для нас стоит попытаться.

— Это правильно, — качнул головой Сталин и спокойно, как бы лениво, в своей привычной манере, добавил. — Пока враги дерутся, это нам только на руку. Но не забрасывайте работу по поиску Макарова, нам очэнь нужэн этот человек.

— Я сосредоточил на этом направлении своих лучших следователей. Судоплатов выделил своих лучших подчиненных. В поисках задействованы огромные ресурсы. Результат обязательно будет! Просто, будет немного позже, чем нам хочется.

Глава 14

— У меня скоро ноги от ушей расти будут, — пожаловался мне Седов, когда мы сделали привал. — Всё остальное тело станет просто не нужно. Бежим и бежим, бежим и бежим.

Слова товарища заставили меня захрюкать от смеха.

— Э-э, товарищ лейтенант? — насторожился тот.

— Ничего, хе-хе, ничего… просто смешно стало, как представил две ноги и твою голову поверх них, — ответил я ему, справившись со смехом. Говорить, что подумал о женском варианте Седова — Седовой, не стал. Чёрт его знает, как отреагирует. Или не поймёт, или обидится. Здесь ещё нет в ходу фразы-комплимента в адрес женщины про «ноги от ушей».

Позавчера мы устроили нападение на поезд с немецким пополнением под Псковом, а сегодня уже приближаемся к Великой, завтра, наверное, будем искать переправу, чтобы вернуться в свой, так сказать, квадрат базирования. Неделю потратим, чтобы подготовить ещё пару схронов с оружием и припасами, после чего вновь пойдём теребить немцев. А потом… не знаю, что и делать. Я каждый день пробую открыть проход к себе, в своё время. Но то ли мои рисунки не дошли до сознания руководства страны, то ли там оказались жуткие прагматики до мозга костей, которые не верят в перемещение во времени, но ничего не выходит.

Точно так же не получается ничего с препаратами для улучшения обучаемости, на Силу, Ловкость и прочие характеристики тела. Самые сильные надежды я возлагал на инъекцию Удачи, рассчитывая, что она поможет мне в моих чаяниях. Увы, страна прагматиков, атеистов и место, где всё было засекречено по нескольку раз, чтобы ввести в заблуждение врага и предателя, оказалась совсем не тем местом, где можно было бы рассчитывать на изменение инфополя планеты в ту сторону, которая меня устраивала. Например, сейчас гаусс-винтовка — когда я перед нападением на эшелон решил проверить свою теорию — реализовалась с огромным трудом, чуть не выбив из меня сознание. То ли местное инфополе выталкивает чужеродные образования, то ли всех свидетелей моих представлений и инструктажей уже нет в живых. Или им приказали забыть, заставили поверить, что ничего не было, что всё виденное ими есть ничто иное, как часть секретной операции НКВД, знать суть которой им совсем не стоит.

Хорошо бы, если Сталин использовал последний вариант, прислушавшись к моим письменным пожеланиям. А если воспользовался самым простым способом сохранить тайну и все мои товарищи, все те, кого вытащил из немецкого плена, и потом шли сотни километров до фронта в одном строю, уже прогулялись по расстрельному коридору? С генсека или кем он считается в стране, станется так поступить.

В общем, и так, и эдак плохо.

Ещё моему Дару сильно мешало отсутствие единой, так сказать, системы в инфополе по одному и тому же событию, предмету, ну и так далее в том же духе. Я уже пробовал создать живую и мёртвую воду из сказок, меч-кладенец, скатерть-самобранку и многое другое. В том числе даже печь из «По щучьему велению». Увы, получилась самая обычная русская печка, белёная известью, покрытая мельчайшими трещинками в глиняной обмазке.

Ковёр-самолёт, сапоги-скороходы, гусли-самоплясы, тарелочка с наливным яблочком…

Чего я только не перепробовал, но результат был нулевой или полностью безволшебный. Может, просто магия не работает в этом мире?

В один из моментов я запаниковал, что виновато не инфополе, а исчезновение моего Дара и от испуга создал А-44. И ведь всё получилось. Теперь в дремучей чаще стоит тяжёлый танк с необычным для этого времени расположением башни и огромной пушкой, калибром сто семь миллиметров. Новенький, даже без царапинок на броне, пахнувший «новизной». Однажды его отыщут потомки, и если они окажутся честными, танк украсит государственный музей. Или попадёт в частную коллекцию, если поисковики будут «чёрными».

В двадцать первом веке благодаря развитию телевидения, графики, печатному делу и интернету художнику достаточно было раз создать изображение вещи, чтобы она мигом разошлась по миру и предстала перед глазами миллионов. Именно благодаря этому я получил в своём времени сотни нереальных волшебных вещей — от меча-пилы до дезинтегратора, который благополучно «пролюбил» в этом мире.

А здесь с картинками и их, так сказать, представлению под глаза абонентов инфосети всё очень и очень плохо. Думаю, моё фиаско с созданием волшебных вещей связано с тем, что каждый представляет себе флакончики с волшебной водой по-разному, как и сапоги-семимильные с чудесной тарелочкой и зеркальцем. Сотни, если не тысячи вариаций вносят раздрай в инфосети и потому у меня ничего не получается.

Моему делу помогла бы помощь государства. Создать книгу с кучей иллюстраций и фантастическим содержимым — оружие, техника, пища, сооружения, приборы и многое другое. И распространить по стране, за границей в том числе. Обязательное условие — книга должна быть доступной для всех. В начале или в конце, возможно, стоит сделать приписку, что «содержание романа основано на реальных достижениях советских учёных в сфере космонавтики, солнечной энергии, изучения недр планеты и так далее». Сейчас люди достаточно наивные и такие строчки дадут (просто должны, обязаны дать) толчок для создания матрицы предметов в инфосфере. Книгу даже можно создать в виде американских комиксов, чтобы было больше картинок, чем текста. Это позволит сократить время с момента начала работы до выхода в печать. Всё-таки, над комиксом могут работать сразу несколько художников. Да и рисовать мастер своего дела может быстрее, чем писатель набивать текст.

И тут меня осенило и ударило:

— Комиксы! Ма-а-ать моя женщина… они уже есть или только будут?

— Что? — вскинулся Седов и зашарил взглядом по окрестным зарослям. — Товарищ лейтенант, что случилось?

— Чёрт… вслух сейчас сказал? — смутился я.

— Угу, — кивнул вместо него Паршин.

— В общем, ничего такого. Так, мысли озвучил, просто очень сильная мысль пришла в голову, оттого и вышло всё так. Не обращайте внимания.

Больше не обращая внимания на любопытные взгляды спутников, я опять погрузился в свои мысли.

Пойдёт ли на это Сталин, когда узнает про мои возможности? Сейчас он и его ближние помощники могут только гадать кто я и откуда взялся. Версию о приходе из будущего (возможно и версию о неземном происхождении) будут держать за основную. По крайней мере, я постарался навести всех допущенных к моим документам на эту мысль.

Может, стоит оставить свои метания по лесам и перебазироваться на другой материк, где бал правят деньги и можно купить и продать почти всё? Там и комиксы не в новинку будут. Реализовать энное количество золота, драгоценных камней, обратить их в шуршащие бумажки с ликами президентов, а потом уже их превратить в более крупные листы бумаги с моими изображениями. Думаю, создать небольшой комикс с моими знаниями и художественными навыками будет реально за полтора или два месяца.

Далее. Назначить самую минимальную цену за комикс, даже ниже, чем себестоимость, которая из-за цветных иллюстраций будет довольно высокой. Оплатить доставку в разные города и бесплатно по десятку экземпляров передать в школы, приюты и прочие места подобного толка. Даже если там не все умеют читать, то красочные картинки, показывающие действия, должны помочь понять историю героев.

Интересно, а если передать такой комикс Сталину с золотым взносом для оплаты услуг СССР в посредничестве в деле выпуска произведения — графического романа — за океаном? Половину золота за помощь моим предкам, вторую половину западным акулам капитализма.

'А ведь так или иначе, но придётся мне этим заняться, — пришла в голову неожиданная мысль.

На земляков надежды мало из-за врожденной паранойи, засекречивания всего и вся, плюс, совсем другому складу сознания. Предложение по книге отправлю советскому правительству, но сам начну потихонечку калякать комиксы, чтобы потом передать те в печать в Америке. — В конце-то концов, я могу помогать стране и из-за океана, совсем не обязательно бегать с винтовкой по местным лесам и отстреливать фрицев. Тонн десять золота, переданных неизвестным благожелателем советскому послу помогут как бы не больше, чем уничтожение немецкого танкового полка'.

Если не получается остановить движение (в моем случае — это воспользоваться содержимым местной инфосферы), то следует его возглавить (то есть, влить в неё своё, то, что будет полностью соответствовать моим нуждам и желаниям)! На чистом холсте сознания современных жителей Земли я нарисую любую свою картину. С этого и нужно было начинать, а не метаться в панике, и не надеяться на удачу и чужих дядей.

Ведь, как можно съесть слона? Только по кусочку. Такими кусочками для меня станут комиксы и книги, которые стану самостоятельно продвигать.

И я это сделаю!

Когда я принял такое решение, то сразу почувствовал, как резко поднимается настроение.

— Отдохнули? — поинтересовался у товарищей. — Тогда вперёд!

* * *

Возвращение в родные пенаты прошло буднично и без происшествий. Двое суток после этого мы отдыхали на болотном искусственном островке. Из-за осенней поры, комары уже не летали, как и прочий гнус, поэтому отдых был самым настоящим, а не мучительной пародией на него. Даже попарились в самодельной баньке, сделанной из брезентовой палатки на отделение, чугунной «буржуйки», обложенной камнями и бочки с водой, которая согревалась обычным «бульбулятором». Я такие делал в армии со своими сослуживцами, когда магазинные кипятильники у нас конфисковали офицеры. А ведь хотелось побаловать себя чайком или кофе, особенно ночью во время наряда. Изготовить его было проще пареной репы: лично я брал два лезвия от разборного бритвенного станка, нитками связывал их между собой, вставляя между ними спички, чтобы не касались друг друга, к каждой пластинке цеплялся проводок, после чего свободные концы проводов вставлялись в розетку. Кружку воды можно было вскипятить за пару минут. На острове кустарный кипятильник был куда мощнее, он доводил воду в большом ведре до кипения за час. Мощности бензогенератора для этого хватало.

Отоспавшись, размякнув от водных процедур и чистой одежды, наш отряд на третий день сразу после рассвета покинул остров. Нам вновь предстояло готовить схроны с оружием и припасами, а потом наш путь лежал в сторону Витебска, где я собирался устроить очередную диверсию. И на этот раз я хотел пройтись по тылам фашистов так, чтобы они надолго запомнили меня и мою команду. Возможно, это будет моя последняя операция перед уходом из СССР. Так пусть прогремит она так, чтобы её услышали и в Берлине, и в Москве.

— Пойду один.

— Но, товарищ лейтенант, как же так? — растерялся Седов и посмотрел на Паршина в поисках поддержки. Но тот и сам выглядел, как пыльным мешком пристукнутый.

— С вами тяжелее будет уйти после нападения.

— Но мы втроём больше перестреляем самолётов.

— Важнее остаться в живых.

— Мы смерти не боимся. Если нужно… ай!

Я отвесил Паршину щелбан, оставив тому красное пятно на лбу, которое тот стал тереть.

— А то, что секретное оружие попадёт в руки немцев, тебя не волнует? — со злостью посмотрел я на него. Злость была наполовину показная, чтобы лучше дошло до парня, наполовину настоящая. — Вот ты сам посчитай, сколько мы можем уничтожить ещё самолётов потом. А ты предлагаешь свою жизнь отдать за один раз, за лишние десять или пятнадцать бомбардировщиков! Или тебе примеры сгоревших заправщиков и расстрелянного эшелона уже ни о чем не говорят?

Эти два комсомольца мне порядком вымотали нервы своими суицидальными мечтами, замаскированными под патриотические чаяния. Честное слово, если будут дальше бухтеть, то возьму их с собой, а там… плакать не буду, наверное. Каждый сам творец своей судьбы.

— Извините, товарищ лейтенант, — повинился Седов. — Непривычно как-то где-то отсиживаться, пока вы воевать станете.

— Ещё успеете повоевать, обещаю.

Новой целью для диверсии должен стать аэродром под самым Витебском, где стояли бомбардировщики. От шестидесяти до семидесяти самолётов, точную цифру за два дня слежки узнать не удалось из-за постоянного движения авиации. Примерно пятнадцать-двадцать «хенкелей», остальные «юнкерсы», те самые штурмвики, прозванные «лаптёжниками» за неубирающиеся шасси.

Аэродром у немцев был не просто полем с бетонными и земляными полосами, как любят (точнее, полюбят) показывать в кино, куда мог пробраться даже младенец, после чего из-за тупости охраны скрутить крышки бензобаков и сделать всяческие гадости, после чего так же спокойно уйти. Нет, это была полноценная военная часть, защищенная и оборудованная по всем правилам, которую пришлось бы штурмовать не менее чем батальоном, поддерживаемой миномётными расчётами и с применением бронетехники.

Здесь были капониры для самолётов, траншеи для личного состава, земляные валы для безопасного хранения топлива и боеприпасов, дощатые домики и казармы для лётчиков, охранной роты, механиков и прочего обслуживающего персонала. ДЗОТы охраняли внешние подступы к территории, обнесённой колючей проволокой в два ряда. Постоянно ходили патрули, как простые, так и в сопровождении овчарок. Внутри на территории были тщательно оборудованы позиции для зениток. Больше всего там находилось спаренных и счетверённых установок малокалиберных пушек. Но нашлось место и для семёрки «ахт-ахт», тех самых орудий, которые, якобы, единственные были способны остановить наши Т-34 и КВ-1.

Почему якобы? Просто по рассказам танкистов, которые были освобождены мною и партизанами из плена, их танки даже немецкие тридцатисемимиллиметровки, «колотушки», пробивали. А ведь я сам был уверен в неуязвимости этих легендарных танков, пока не услышал эти слова. Вышло почти всё так же, как с моими ошибочными представлениями о «крутости» немецкого МГ.

Да, все снаряды немецкой противотанковой артиллерии, предоставленной 37-мм и 50-мм орудиями, не могли пробить лобовую броню Т-34. Просто-напросто рикошетили от наклонного переднего листа. Зато пак-36/37 прошивала с легкостью борт «тридцатьчетвёрки» или обрывала гусеницу на танке, превращая в неподвижную цель. А более мощная пушка, та, что имела калибр пятьдесят миллиметров, могла проломить люк механика-водителя или пулемётное «яблоко», выводя из строя экипаж.

Почти такая же ситуация была с КВ. Лобовая броня была не по зубам всем калибрам, кроме зениток 88-мм и 101-мм. Зато корму могла пробить и «колотушка», а иногда при «золотом» попадании и борт танка. К тому же, КВ был слишком медленным и на нём могли сосредоточить огонь сразу несколько пушек. А ещё тяжёлая башня страдала предрасположенностью к заклиниванию после попадания снарядов.

Просто гитлеровцам было проще признать, что их хвалёные армии разбились вдребезги не о стойкость духа советских воинов, а что им помешали чудо-танки, чудо-самолёты и так далее. Любят захватчики, которые приходят из века в век в нашу страну с войной, списывать свои неудачи на что угодно, только бы не признавать силу и самоотверженность ее граждан. Чего им только не мешало: генерал Мороз, «духов-панцер» и ещё ряд подобных «противников». Но никак не «варвары и азиаты».

В памяти я отыскал как-то прочитанную в сети информацию, что чуть более половины всех потерь бронетехники с обеих сторон приходится именно на противотанковую артиллерию, половина оставшихся была уничтожена авиацией, а все остальные (получается, что лишь четверть) оказались уничтожены другими танками и самоходками.

Ладно, что-то я отвлёкся немного. Наверное, так сказывается мандраж перед делом.

Мне предстояло ночью пробраться на аэродром и заминировать все самолёты, места хранения топлива и боеприпасов. Для этого у меня было заготовлено около сотни самодельных взрывных устройств из стограммовой толовой шашки, запала от гранаты и химического замедлителя. Нужно было раздавить капсулу в замедлителе, чтобы через тридцать-сорок (кустарная конструкция не отличалась пунктуальностью) минут срабатывал запал. А там — большой ба-дабум!

Сильный ветер и дождь сыграли мне на руку дважды: авиация осталась на земле, и мне было проще пробраться на аэродром.

«Шестьдесят два, шестьдесят три… шестьдесят девять. Усё», — я мысленно считал, сколько самолётов получило от меня гостинец. Чтобы гарантировано подорвать вражескую технику, я ставил два заряда. Из-за этого мне пришлось несколько раз бегать с аэродрома до леса и обратно, так как сразу унести столько ВУ я физически не мог. Это не картошка, всё-таки, её в мешки не насыплешь под горловину.

Даже не знаю, чтобы я делал без своего нанокостюма. Он столько раз спасал меня, помогал, что впору отлить памятник из чистого золота и поставить на постамент. Вот и сейчас только благодаря его функциям у меня удалось провернуть эту акцию, невозможную и безграничную по своей авантюрности и нахальству.

Установив все заряды на самолёты, я в обратном порядке стал активировать взрыватели. К моменту, когда отошёл от последнего (он же первый, что получил два гостинца в районе топливных баков), у меня оставалось от двадцати минут до получаса до первого взрыва.

Этого времени мне хватило, чтобы заминировать бочки с топливом и небольшой склад бомб, лежащих прямо под открытым небом на деревянных поддонах и просто накрытых брезентом.

Спасибо режиму невидимости в моём костюме, благодаря ему и плохой погоде я пробежал в десяти метрах от охранного поста и часовых у земляных валов, окружающих горючку и боеприпасы.

«А теперь руки в ноги и уносить поскорее свою жопоньку отсюда!», — подумал я, когда был активирован последний заряд на бочке с авиационным топливом.

После такого удачного минирования хотелось дополнительно плеснуть скипидарчика под хвост оккупантам. Например, пробраться в казарму к лётчикам и перестрелять тех. Или занести к ним пару авиабомб килограмм по пятьдесят, после чего там подорвать. Даже пожалел, что не уложил пару таких гостинцев с подрывными зарядами под окнами жилья. Нанокостюм позволил бы легко и быстро перетащить сотню килограмм за один раз.

«Лучше синица в руках, чем…».

Рда-раоа-ах-бар!

Мысли в голове были прерваны оглушительным рокотом, словно одновременно за спиной пытались завести с пускача трактор, и рычало семейство львов на разные голоса. Через мгновение эти звуки исчезли в грохоте взрыва. Ярчайшая вспышка осветила окрестности вокруг аэродрома.

Я резко остановился и обернулся назад. Несколько секунд смотрел на огненное зарево в той стороне, где хранились авиабомбы, покачал головой и вновь побежал в прежнем направлении, активировав ускорение, которое только-только восстановилось.

Взрыв прозвучал излишне рано и именно там, где он должен случиться в самый последний момент. Возможно, взрывчатку обнаружил часовой или порыв ветра замотал брезент, на котором сверху лежала моя бомба, и там упала. Сотрясения вполне хватило, чтобы химический замедлитель резко ускорил свою работу.

У меня по телу прошла волна неприятной дрожи, когда представил, что заряд мог сработать в тот момент, когда я с ним и кучей других таких же бегал по аэродрому, перебирался через колючую проволоку.

Почему я взял такую ненадёжную и опасную конструкцию? Ведь часовые взрывные устройства сапёрами и подрывниками в этом времени использовались вовсю. К сожалению, мои попытки получить рабочий образец с помощью Дара не увенчались успехом. Только зря испортил десять листов писчей бумаги, очень ценной в моём положении, пытаясь нащупать методом математического (точнее, изобразительного) тыка существующее устройство. Огнепроводной шнур не подходил из-за своей заметности. Будь у меня задачей подорвать только топливо или бомбы, то ещё куда ни шло, но повесить незаметно такие заряды почти на семьдесят самолётов — это фантастика!

От аэродрома, на котором моими стараниями открылся маленький филиал Ада, я с парнями драпал так быстро, как только могли мои спутники. Дорога для отступления была разведана заранее, сделаны несколько схронов на тот случай, если не успеем вырваться из данного квадрата, и придётся пережидать облаву под землёй.

Уже на третий день мой отряд караулил вражеские самолёты в двух километрах от второго гитлеровского аэродрома всё в той же Витебской области. Устроить схожую диверсию не удалось из-за возросшего режима охраны. Количество патрулей на этом аэродроме было вчетверо больше, чем на предыдущем. Солдаты с собаками ходили не только вдоль периметра, но и между самолётов, рядом с топливом и боеприпасами. Судя по не обустроенному палаточному городку (работы по установке караульных будок, умывальников, туалетов и так далее всё ещё продолжались), выросшему за периметром аэродрома, сюда буквально перед нами, часов за пять, перекинули две роты для охраны, включая подразделение сапёров и кинологов. На наших глазах создавалось минное поле, которого до этого с этой стороны не было. Ночью было видно, что и число прожекторов увеличилось. Немцы совсем не экономили электричество.

Посмотрев на всё это, я решил не рисковать и пожалеть свои нервные клетки. Лучше просто устроить засаду на возвращающиеся самолёты и сбивать те в момент посадки. Так должно выйти даже лучше: и технике капут, и пилот под замену, хе-хе. Главное, чтобы ничего не сорвалось.

Сначала я хотел подловить на взлёте, рассчитывая на гарантированное уничтожение при подрыве бомбовой нагрузки. Но пропустил момент и теперь приходиться ждать, когда гады вернутся.

— Летят! — в рации раздался радостный голос Седова.

— Тихо, млин! — шикнул я на радостного бойца. — Тишина в эфире!

Рокот моторов я услышал ещё раньше товарищей. А теперь и увидел сами самолёты. Вот первая тройка выпустила шасси и стала плавно снижаться.

«Пора!».

Я навёл прицел на кабину, активировал снайперский режим и дважды выстрелил в пилота. Потом перекинул винтовку на второй самолёт… на третий. И тут же перевёл костюм в обычный режим, чтобы не тратить просто так энергию. То, что я поразил цели, понял сразу же.

А вот немцы, точнее члены экипажа, штурман или стрелок (или кто там сидит впереди в застекленном носе самолёта), заподозрили неладное, когда первый «хенкель» вдруг клюнул мордой вниз и под большим углом вошёл в землю. Второй перед падением «упал» на левое крыло и потом точно так же клюнул носом поверхность планеты. Третий на удивление продолжал лететь плавно и только уже перед посадкой на высоте десяти-пятнадцати метров зачем-то задрал вверх нос, затем быстро опустил и потом им же врубился в поверхность взлётной полосы. Возможно, кто-то из экипажей попытался перехватить управление, заметив убитых.

Представляю, какая паника и шок у всех на аэродроме и что творится в эфире. Ведь выстрелов не слышно, трассеров не видно, самолёты до самого падения практически целые.

Несмотря на предупреждение (по крайней мере, я так думаю) оставшихся в воздухе экипажей с земли о странной катастрофе, остальные «хенкели» садится. Возможно, у них просто не осталось топлива для полёта на соседний или запасной аэродром.

Вот появились сразу две тройки.

— Ваша первая группа, моя вторая, — щёлкнул я тангеттой радиостанции. В ответ тройные щелчки, без слов. Возможно, я перестраховывался, но моя паранойя подсказывала, что чем меньше русская речь будет звучать в эфире, пусть и на неиспользуемых немцами волнах, тем лучше. Да и дальность работы американских «мобильных» оставляла желать лучшего и это, в принципе, играло мне и парням на руку.

До самолётов было около трёх километров. Я вёл первый из них прицельной «маркой», не торопясь включать снайперский режим. Слишком уж велика дистанция даже для гаусс-винтовки. И только дождавшись момента, когда первая тройка «хенкелей» стала сыпаться на землю, я активировал способность нанокостюма и открыл стрельбу по кабинам самолётов. Кажется, при этом на одном из них я повредил двигатель на левом крыле, так как он резко задымил и перестал работать.

«Девять, — мысленно подсчитал я количество сбитых гитлеровских бомбардировщиков. — Отлично!».

Не во всяком налёте на отлично защищенный объект авиаполки несут такие потери от зенитного и истребительного прикрытия. Сильно жалко, что не удалось подловить на взлёте, чтобы не дать отбомбиться по нашим городам и солдатам. Но за убитых мы с парнями уже отомстили.

На аэродроме поднялась паника: заревела сирена, причём не одна; из палаток стали выскакивать солдаты вермахта с винтовками и понеслись к окопам, окружающим аэродром; бешено крутились стволы зениток, которые пытались нащупать врага, столь нагло уничтожающего самолёты прямо под их носом; зарычали двигатели бронетранспортёров и грузовиков; собачий лай усилился и появились дополнительные патрули кинологов к тем, что уже охраняли территорию.

А между тем, на горизонте появились ещё звенья «хенкелей». Думаю, я оказался прав, когда предположил, что у бомбардировщиков топливные баки сухие. Иначе нелогично смотрится их рьяное желание вернуться на родной аэродром.

— Первые четыре ваши, остальные мои! — отдал я приказ по радиостанции.

Сразу три тройки стали заходить на аэродром. Из них два самолёта выглядели, мягко говор неважно, видно, что им досталось сполна.

«Раз-два-три-четыре-пять… кто-то вышел погулять… девять негритят поев, клевали носом, один не смог проснуться и их… ага!.. и их осталось восемь…», — мысленно я нёс всяческую ерунду, лишь бы абстрагироваться от того, чем сейчас занимался. Крайне неудачно в голову влезла мысль про всяческие «чеченские», «афганские» синдромы, про деформацию психики на войне. Ведь я хочу вернуться домой, и там жить, как жил. Но смогу ли теперь после того, как хладнокровно убиваю людей? Врагов… но всё равно, бл**ь, людей! Это на страницах книг и с экрана всё видится легко и просто — долг, или тебя или ты, присяга. Но ведь перед отправкой на фронт или горячую точку с солдатами проводят специальные занятия психологи. В первую «чеченскую» обходились без этого, и в итоге получили несколько тысяч полупсихов, многие из которых потом сожгли свои жизни в тюрьмах, покончили с собой или угасли вследствие приёма наркотиков и алкоголя.

Из девяти самолётов на аэродром сели двое. Один на скорости умудрился плюхнуться на посадочную полосу и пронёсся, как метеор, пока не врезался в ограждение из колючей проволоки. Вторым счастливчиком оказался один из тех, кого не добили наши зенитки и истребители. Ну, хоть семь бомбардировщиков с экипажами добавили к первым девяти.

К этому времени немцы взялись за прочёсывание прилегающей территории. От серо-мышиных шинелей всё кишело на лугу перед аэродромом.

— Кашира и Яуза! Уходим!

Я перезарядил «гауску», убрал пустые магазины в вещмешок и собрался со всех ног удирать прочь, когда вдруг увидел, как стали падать гитлеровцы, а следом задымил один из бронетранспортёров.

— Да что вы творите, уроды, — заскрипел я от злости, потом с силой сдавил тангенту на радиостанции. — Отставить! Отставить! Немедленно отходить!

У Седова и Паршина ещё был шанс уйти, так как из-за полной бесшумности их стрельбы немцы всё ещё оставались в неведении, откуда по ним открыт огонь. Да и сидят парни в километре от них. А в головы вояк никаким образом не может придти мысль, что на такой дистанции возможна столь эффективная стрельба. Вон как поливают из пулемётов и винтовок кустики и бугорки в нескольких сотнях метрах впереди себя.

Щёлк! Щёлк!..

Я вскинул оружие и опустошил магазин по двум бронетранспортёрам и нескольким немцам — офицерам или унтерам, которые управляли боем.

— Приказываю отступать… ш-ш-ш-ш.

В очередной раз после использования рации та ответила прерывистым «белым» шумом.

«Всё, запеленговали уроды, — мысленно скривился я, — подавление врубили».

И ко всему прочему ситуация окончательно ухудшилась: немцы смогли обнаружить местоположение обоих бойцов и по ним вдарили из всех стволов, в том числе и из орудий с аэродрома.

Два магазина пришлось мне истратить, чтобы угомонить зенитки, бьющие прямой наводкой по моим товарищам. Причём стрелял по механизмам орудий, так как расчёт могли быстро заменить. И только после этого перенёс стрельбу на пехоту, растянувшуюся на лугу и перебежками приближающуюся к позициям Седова и Паршина.

А вот парни молчали и эта тишина, почему-то, заставляла замирать сердце от нехорошего предчувствия. Откуда-то появилась уверенность, что это связано совсем не с тем, что они послушали мой последний приказ и ушли.

Воспользовавшись невидимостью, я проскочил буквально перед носом у врагов и оказался на том месте, где должен был находиться Паршин. Когда я его увидел, то в груди появился холодный ком.

— Как же так, а? — прошептал я. — Как же так? Почему не ушёл, дурак? Почему⁈ Врагов хватило бы всем… ну, не сразу же… эх.

Парня очередь из «эрликона» буквально разорвала пополам. Здесь уже не помочь ничем, даже халковское зелье бессильно. Оно может залечить смертельные раны, но не оживить мёртвого.

Рядом лежала разбитая гаусс-винтовка и ДП с покореженным диском, в метре от тела — вещмешок с боеприпасами, в том числе и магазинами к «гауске». Последние я переложил к себе, так как незапланированный расход боеприпасов к супер-оружию серьёзно опустошил мои собственные запасы.

А вот гауску я оставил на месте после секундного раздумья. Затем несколько секунд раздумывал и взвешивал «за» и «против». Приняв решение, я вытащил из своего рюкзака пачку с рисунками, среди которых лежали и те, где было изображение моего города с указанием даты. Их я носил давно, всё не решаясь подбросить немцам, раз уж с земляками ничего не выходит. Рисунки сунул в «сидор» убитого.

— Надеюсь, на этом ничего не закончится, дружище, — прошептал, смотря на окровавленное лицо парня, — и индусы правы как никто на этом свете со своей религией.

После этого я расстрелял несколько человек и грузовик с пулемётной установкой, появившейся в пределах видимости, и побежал на позицию Седова.

И тут мне повезло.

— Живой⁈

Парень был жив, но тяжело ранен в грудь и живот. Скорее всего, осколками от разорвавшегося рядом снаряда из восьмидесяти восьмимиллиметровой зенитки. Дышал быстро и часто, с каждым выдохом плюясь кровавой пеной и мелко дрожа всем телом.

Счёт шёл на секунды.

Вытащив склянку со светящейся зелёной жидкостью, я приложил её край к губам парня и влил в рот. Эликсир тут же смешался с кровью, создав неприятный глазу колер.

— На остров на болото иди! Слышишь меня? На болотный остров! — произнёс я, приблизив своё лицо к его серому лицу, больше похожему на маску из-за кровопотери. Надеюсь, что какая-то часть сознания у него ещё работает, и он услышал мои слова.

Нет, бросать его здесь и дожидаться на болоте я не собирался. Просто боялся, что Седов (после трансформации тела туда-сюда) потеряется и побежит не в ту сторону. Мне же нужно, чтобы парень направился в том направлении, где я его успею перехватить и прикрыть от преследования, когда действие сыворотки закончится, и он станет возвращать себе человеческий облик.

Всё, появились первые признаки изменения, и если не хочу попасть под «дружественный огонь», то пора мне сваливать отсюда.

Схватив его вещи, оставив на месте только СВТ с боезапасом, так как слишком неудобно было нести такую кучу вещей, я активировал ускорение и метнулся прочь. И весьма вовремя, так как буквально через секунду мне в спину ударил нечленораздельный крик, полный боли и ярости.

Когда я остановился и посмотрел назад, то увидел огромную человеческую фигуру, раскидывающую голыми руками бронетранспортёры и грузовики на лугу перед аэродромом. Выглядело это впечатляюще, сюрреалистично и страшно.

«Неужели и я таким был?».

Фрагмент 6

Глава 15

Полковник О. Бхарн. Командир Витебского аэродрома №012.

Секретная записка.

Докладываю, что 2 октября после 15ч.00 м. на аэродром, где базируются средние бомбардировщики, было совершено нападение неизвестными силами. Предположительно это была диверсионная группа противника, подготовленная для подобных акций, как та, что случилась на подведомственном мне участке.

Враги устроили засаду на возвращающиеся самолёты, отбомбившиеся по переднему краю русских в районе Вязьмы. Момент первого удара прошёл незамеченным, и всеми очевидцами было принято решение, что первый «хенкель 111» разбился при посадке из-за тяжёлого ранения пилота, а последующая пара потеряла управление из-за этого и вследствие низкой высоты и скорости не смогли среагировать на изменившиеся условия на посадочной посадке. Как результат, пилоты не удержали машины в воздухе и разбились.

Крушение следующих бомбардировщиков заставило поднять тревогу и отправить охранные роты на зачистку прилегающей территории аэродрома.

В ходе этого были выявлены места двух засад, откуда вёлся огонь по самолётам и солдатам вермахта. Для подавления вражеских огневых точек были применены зенитные средства аэродрома.

Так же службой радиосвязи были замечены чужие переговоры рядом с аэродромом на коротких волнах, после чего они были заглушены помехами.

Диверсанты обладали точным и дальнобойным оружием, а так же отличной выучкой. Только это может оправдать факт огромных потерь наших солдат.

Так же на месте боя было замечено неизвестное человекообразное существо, в несколько раз крупнее человека, обладающее неуязвимостью и нечеловеческой силой. По словам уцелевших солдат, его не брал винтовочно-пулемётный огонь, снаряды зенитных автоматических пушек оставляли на теле небольшие раны, зарастающие на глазах свидетелей. К сожалению, к этому времени все крупнокалиберные орудия были выведены из строя снайперами диверсионной группы. Возможно, их снаряды остановили бы это создание.

В результате суматохи, вызванной нападением великана или тролля, как его назвали выжившие свидетели, русским удалось уйти. Один из моих офицеров высказал предположение, что тролль был дрессированным и спущен с поводка, когда их обложили.

Тролль ушёл через пять минут после появления. Преследование, начатое спустя час после этого, успехом не увенчалось.

Потери наших войск:

— 20 средних бомбардировщиков «хенкель 111» (уничтожены диверсионной группой и троллем);

— 2 бронемашины Sd.Kfz.251;

— 1 бронемашина Sd.Kfz.222;

— 6 зенитных орудий Flak 18/36;

— 16 зенитных орудий 2.0 cm Flak 28;

— 8 грузовых машин;

— 3 мотоцикла;

— 40 палаток для личного состава охранного батальона;

— 37 членов экипажей бомбардировщиков (убитых);

— 18 человек обслуживающего лётного персонала (убитых);

— 161 человек рядовых и унтеров (убитых);

— 14 офицеров (убитых);

— 19 специально обученных собак для охранно-сторожевой службы (убитых);

— 35 рядовых и унтеров (раненых);

— 2 офицера (раненых).

На месте одной из огневых точек русской диверсионной группы был найден труп, попавший под очередь зенитного автомата 20 мм. Рядом с ним обнаружены некоторые вещи. Одет был в стандартную форму Красной Армии и явно самодельный маскировочный костюм из кусков ткани различной формы и цвета, удачно подобранных к местности, на которой проходил бой. Так же рядом было обнаружено незнакомое оружие, возможно, винтовка. Форма и внешний вид сильно отличался от всех виденных образцов вооружения армии русских, англичан, американцев и прочих. Оружие серьёзно пострадало от попадания двадцатимиллиметрового снаряда. Рядом находился пулемёт ДП с поврежденным патронным диском. Также во время осмотра местности солдаты нашли русскую самозарядную винтовку с установленным оптическим прицелом.

Фото прилагается.

Все вещи, оружие и труп русского были отправлены под усиленной охраной в штаб в г. Витебск.

* * *

Сказать, что Седов был морально убит — не сказать ничего. Чтобы он ещё больше проникся тяжестью своего проступка, я списал на него заодно и потерю сверсекретного оружия. Оказывается, втайне от меня эти два великовозрастных идиота (по-другому и не скажешь) сговорились отключить радиостанции и перед отходом потрепать немцев из числа охраны аэродрома. А мне потом сказать, что у них просто-напросто батареи сели.

Слишком легко им доставались победы над врагом и излишне сильно поверили в мощь гаусс-винтовок, которым было по плечу пробивать броню даже лёгких танков. Возможно, ещё факт того, что находятся рядом со мной, с крутым «особистом», подкинул им эйфории и «шапкозакидательства».

— Чем вы только думали, а? Неужели меня смогла бы обмануть ваша детская глупость? — покачал я головой.

Красноармеец ещё сильнее поник головой.

— Ладно, не чокаясь, — сказал я и налил немного коньяка в кружку. — Пусть нашему другу земля будет пухом.

Ароматный алкоголь легко скользнул в желудок, в котором сразу же стало распространяться тепло. Следом за «огненной» водой я откусил от кровяной колбасы и стал медленно жевать. Да, закусывать так коньяк — это кощунство! Но мне было не до соблюдения установленных правил употребления благородного напитка. Вместо него и водка сгодилась бы, просто та мне нравилась ещё меньше, у коньяка же хотя бы аромат и послевкусие на языке приятные.

Потом выпили ещё. Молча, не торопясь, без лишних движений. После третьей я убрал остатки коньяка со стола.

— Хватит, у нас не пьянка, а поминки товарища, — произнёс я, увидев, с каким сожалением смотрит на бутылку Седов. — Не будь вы оба таких дурака, то выпили бы побольше и по весёлому поводу… ладно, о мёртвых только хорошо.

— Я же не думал, что всё так выйдет.

— Думал — не думал, а вышло. Для думанья я есть, Устав и дисциплина, мать твою, — стал закипать я. — Ты боец Красной Армии, рядовой Седов, а не тракторист или библиотекарь в партизанском отряде. В конце концов, комсомолец, бляха-муха!

С трудом удалось унять злость.

— Я кровью искуплю, товарищ лейтенант государственной безопасности, честное комсомольское!

— Искупишь, разумеется, искупишь. Вот только после нарушения приказа я уже не могу рассчитывать на тебя, — ответил ему я. — Скоро мы расстанемся. Пойдёшь через линию фронта к нашим, передашь им кое-какие секретные документы.

— Когда? — вскинулся Седов.

— Скоро. Сначала всё нужно подготовить для этого. Да и одному опасно, тебе пригодится помощь.

Где я собирался искать её? Да там же, откуда взял экипажи для танков и бронемашин в прошлый раз — в лагере военнопленных. Как раз под Великими Луками сразу несколько таких мест создали гитлеровцы. В общей сложности, там десятки тысяч красноармейцев находятся. Столько мне не нужно, да и не в силах я освободить и помочь такому количеству людей. Ко всему прочему, бойцы должны были уже распробовать все «прелести» немецкого гостеприимства и потому те, кто не сломались ещё, будут рвать фашистам глотки голыми руками, случись им дотянуться до своих палачей.

Мне не помешали бы данные о состояния фронта, но, увы — получить такие не удалось. Как я ни пытался, но реализовать карту обстановки не вышло, только дюжину запечатанных пакетов «сов.секретно» от обеих противоборствующих сторон.

Пришлось выходить на охоту за «языком». Тот факт, что я не знаю немецкого, мне мешал, конечно, но не сильно. Ведь мне по большему счёту нужен был не живой носитель секретных сведений, а его документы, точнее, карта обстановки.

И через неделю, состоящую из диверсий и нападений на немецкие колонны, отряды и транспорт, я получил их.

Уничтожив при этом не меньше двух взводов немцев, и пять машин, включая два грузовика «лафли», два легковых автомобиля «мерседес», один лёгкий танк вроде бы чешский с тридцатисемимиллиметровым орудием, и бронетранспортёр с тремя пулемётами МГ-34. БТР, опять же, был не германского производства, а переделанный из французского тягача. Вот такая интернациональная колонна.

Под прикрытием невидимости я просто добежал до машин и забросил в первый грузовик связку из трёх противотанковых гранат, а потом успел такую же операцию проделать и со второй машиной, набитой немецкими стрелками.

Седов из «гауски» расстрелял танк с бронетранспортёром, а я, пересидев в придорожной канаве момент восстановления энергии, включил режим усиления и из автомата уничтожил пассажиров «мерседесов». Больше семидесяти человек в течение пяти минут стали трупами. Здоровые, большей частью молодые мужчины, весёлые, считающие себя победителями и хозяевами земли, по которой ехали.

В одной легковушке я и нашёл кожаный красно-коричневый портфель с бронзовыми защёлками-замками. Рядом с ним на заднем сиденье истекал кровью труп пожилого полного немца с витыми майорскими погонами и внушительной орденской колодкой на мундире.

Закончив геноцид командного состава вермахта и СС, мы с Седовым вернулись обратно в болотный лагерь, где сделали себе очень короткую передышку. За это время я кое-как смог разобраться в обстановке на фронте от Вязьмы по Холм.

Вяземский котёл, про который не слышал только ленивый и глухой, всё ещё не состоялся, хотя закончилась уже первая неделя октября. В моём времени немцы уже замкнули колечко вокруг советских войск. Тогда в окружение попали десятки дивизий! Те войска, которые должны были остановить врага и устроить оборону на дальних подступах Москвы, оказались заблокированы. Вообще, в тот момент до самой столицы возник вакуум, остановить наступление гитлеровцев было попросту нечем. И если бы окруженцы решили сидеть тихо, то кто знает, а не взял бы Гитлер Москву? Но окружённые дивизии устроили фашистам такую «сладкую» жизнь, в течение недели не давая отдыха, что тем пришлось все усилия сосредоточить только на том, чтобы не выпустить советских солдат. Этого времени хватило для кое-какого заслона на пути к столице.

Сейчас складывалась примерно такая же ситуация, если верить трофейным картам из майорского портфеля. Но, повторюсь, трагедии ещё не произошло, и очень хочу надеяться, что благодаря моему посильному вкладу. Не основному, конечно, но существенному. Ведь те бомбардировщики, которые в начале месяца были уничтожены моей группой, скорее всего, бомбили наших солдат под Вязьмой.

Если с освобождением военнопленных всё пройдёт удачно, то пробиваться нужно будет в район Ржева. Ещё точнее: севернее Белого и южнее Ржева. Там активных боёв почти нет, если я всё правильно понял. Жаркие схватки идут выше и ниже по карте. Если держаться труднопроходимых лесистых мест, то не составит большого труда избежать немецкого внимания. Между Белым и Ржевом нет крупных населенных пунктов, нет дорог (на карте не отмечено ничего), значит, нет и больших сил гитлеровцев. Им всё ещё важнее блицкриг, которому они продолжают следовать, отчего и прут вперёд только по удобным и важным направлениям, оставляя все прочие на потом. Да и полноценной линии фронта всё ещё не сложилось и везде полно разрывов и прорех, сквозь которые может полк пройти незамеченным.

Как было в моём времени в этих местах — я не помню. Скорее всего, Белый и его окрестности вдосталь испили кровушки. Всё-таки, линия Ржев-Вязьма-Брянск оказались самыми кровопролитными местами сражения. Хуже Вяземского «котла» был только Киевский, про который я помню очень мало. Но сейчас здесь, под Белым, немецких войск сосредоточено очень мало в сравнении с соседними крупными городами. Вон Варшавское шоссе буквально не видно от стрелок и значков, обозначающих армейские подразделения.

Освобождённым людям придётся пройти больше трёхсот километров, если не все четыреста. Я с Седовым это расстояние покрыл бы дней за пять-шесть, и не преувеличиваю ничуть. Но сколько придётся идти бывшим пленным — даже предположить не возьмусь. Две недели? Три?

Наши диверсии сыграли неплохую службу в моём плане: немцы сняли часть сил под Великими Луками и отправили их на прочёсывание лесов и болот в тех местах, где я с Седовым хулиганил. Теперь нужно, чтобы они подольше не возвращались, а мне — поскорее всё закончить.

Глава 16

Выбранный для восстания лагерь военнопленных был не очень велик, по моим грубым подсчётам там содержалось около двух тысяч человек. Большой луг был окружён рядами колючей проволоки на деревянных трёхметровых столбах. Судя по пенькам внутри периметра, на ограждение пошли деревья оттуда, после чего роща превратилась в луг.

Никаких бараков или иных строений в лагере не было. Только за «колючкой», жильё охранников и лагерной администрации. Пленным же ничего другого, как спать под открытым небом не оставалось. И это в октябре, под проливными дождями и резким похолоданием.

Красноармейцы рыли себе землянки, больше похожие на звериные норы, но те затапливало после каждого дождя. За два дня, что я следил за лагерем, после каждого рассвета выносили несколько десятков тел, погибших от ран и истощения. И всего один раз давали еду. Хотя, еду ли… несколько человек, судя по всему, русские, согласившиеся служить своим врагам, свалили рядом с колючей проволокой отходы с кухни: картофельную шелуху, гнилые овощи, обрезки от моркови и свеклы, что-то ещё. И потом смеялись вместе с охранниками, когда изголодавшие пленные тянулись к этой помойке, раздирая руки и лица об острые шипы, а потом заталкивали в рот то, что рачительный хозяин свиньям не станет давать, чтобы те не заболели. Когда Немцам надоело это веселье или заметили, как угрожающе натянулась проволока, они стали стрелять по красноармейцам. Потом с территории вынесли более десяти трупов.

Сегодня, на третий день моего наблюдения за лагерем, немцы нашли себе новое развлечение. Когда я увидел мелкую хромую лошадь, которую привёл к воротам один из предателей, у меня появилось нехорошее предчувствие.

С громким смехом, лошадь сильными ударами палки загнали за колючую проволоку, оставив её наедине с сотнями голодных людей. Пленным по этому поводу что-то сообщили, с весёлыми ухмылками, предатели. Вот только разобрать слова с такого расстояния я не мог. Но вряд ли что-то хорошее.

А потом началось то, что я запомнил на всю жизнь. Эта картина иногда снилась мне после этого, заставляя просыпаться в холодном поту и с криком ужаса.

Людская масса, сомкнулась вокруг бедного животного и стала надвигаться, как волна на берег. Почувствовав неладное, лошадёнка испуганно заржала и отшатнулась к воротам, но наткнувшись на шипы, отбежала назад. Несколько пленных попытались навалиться на неё, но были сброшены и попали под копыта. От ужаса, охватившего его, животное бросилось в толпу пленных, сбив с ног несколько десятков и выскочив на свободное пространство. Но через несколько секунд толпа вновь сомкнулась вокруг.

Ещё дважды лошади удавалось вырываться из кольца озверевших людей, потерявших человеческий облик. А потом её повалили на землю.

И в тот момент раздался страшный отчаянный вскрик-стон, который отчётливо донёсся до меня. Это кричала старая заморенная лошадёнка, которую сейчас раздирали живой на части голодные люди, за чьими телами её не стало видно.

От этого крика у меня волосы встали дыбом и по телу табуном забегали ледяные мурашки.

Через несколько минут из толпы, окружившей место живодёрства стали выбираться одиночки, которые прижимали к груди куски ярко-красного мяса. Их руки и лица были алыми и дымились от свежей горячей крови. Сразу же возникло несколько стычек тех, кому не повезло оказаться рядом с лошадью с обладателями конины. Люди дрались за сырое мясо не на жизнь, а на смерть.

«Развлечение», которое себе устроили немцы, продолжалось больше часа. За это время от лошади не осталось ничего. Даже череп, очищенный почти добела от шкуры и мяса, утащили в одну из землянок.

Я отвёл взгляд от лагеря и несколько раз пощёлкал тангентой, отдавая приказ Седову на снятие с наблюдательного поста и возвращения на оговоренное место встречи.

Когда я его увидел, то у него на лице заметил светлые полоски, словно, от слёз.

— Спокойно, они ещё за всё ответят. Все фашисты до одного. А эти получат своё уже на днях, — сказал я парню, понимая и разделяя его чувства.

— Знаю, но… но тяжело… Здесь тяжело! — он с силой ударил себя в грудь. — Зачем они это делают?

— Я уже говорил — для немцев мы никто, варвары и звери, занимающие землю, которую они хотят забрать себе. Отдыхай сейчас, ночью у нас будет первая акция.

Погода вышла как по заказу: низкие облака, дождь со снегом и ветер, заглушающий любой шум. Прожекторы едва справлялись с темнотой, даже не везде освещая колючую проволоку. Часовые на вышках и в караулках ежились, поворачиваясь спиной к ветру и практически не смотрели на охраняемых. Наверное, не верили, что те смогут найти в себе силы для побега.

Под полем невидимости я добрался до неосвещаемого участка колючей проволоки, и залёг в ожидании, когда восстановится энергия в костюме. После этого врубил усиление и одним движением, воспользовавшись столбом ограждения в качестве опоры, перебрался на ту сторону. И тут же вновь растянулся в грязи, так как показалось, что при приземлении я издал очень громкий звук.

К счастью, всё обошлось. Ни немцы не повернули ближайший прожектор сюда, ни лежащие в десяти метрах тесной группой пленные не обратили внимания.

Вновь переключившись на маскировку, я направился в центр лагеря, стараясь двигаться очень аккуратно, не хлюпать и не задевать попадающихся на пути пленных, которые спали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть.

Дважды пришлось останавливаться и ложиться на землю, когда энергия подходила к концу, и был риск, что меня увидят. Потом потратил двадцать минут на то, чтобы найти нужного человека.

За то время, что я наблюдал за лагерем, я выделил большую группу пленных, держащихся в центре лагеря и отличающихся поведением от остальных. Их было менее сотни и за три дня стало ещё меньше. Я видел, как они старались помогать остальным, пробовали делать перевязки раненым, используя остатки нательного белья, отдавали им те крохи еды, что добывали. Лидерами у них были двое: пожилой кряжистый мужчина с седой головой и отсутствующим левым глазом, и высокий молодой человек в круглых очках, которые он надевал очень редко, всё время пряча их под остатками куцей шинели с короткими рукавами.

Отыскать удалось седого, который спал на земле, свернувшись в позе эмбриона. Спиной к нему прижимался пленный в рваной гимнастёрке, точнее в остатках двух гимнастерок и с перебинтованной головой. Ну, или он для тепла себе соорудил нечто вроде чалмы из жутко грязной тряпки. Рядом, буквально в метре от нужного мне человека, спали ещё трое солдат.

«Блин, и как мне с ним поговорить-то? — с досадой подумал я. — Ведь чего доброго панику поднимут или засуетятся, что увидят те, кому это категорично запрещено».

Помявшись рядом пару минут, я решил махнуть рукой на секретность. Не выйдет, так удеру под ускорением раньше, чем немцы очухаются и поймут, что за дела творятся.

Дождавшись, когда энергия восстановится, я опять включил маскировку и лёг рядом с седым, лицом к его лицу и спиной к троице его соседей. Причём, едва втиснувшись в свободный промежуток между ними.

— Тц-ц, — шикнул я. — Эй, командир.

На удивление, добудиться до пленного оказалось тяжело. Не думал, что в такую погоду и, голодая неизвестно сколько времени, можно так крепко спать. Или это что-то вроде комы, а организм инстинктивно желает протянуть подольше и отключает себя?

— Что? Кто здесь? — сиплым голосом прошептал он. И так тихо, что только сенсоры нанокостюма позволили разобрать его речь.

— Помощь. Мне нужно срочно переговорить с тобой.

— Ты кто? Где ты?

— Рядом… и неважно это. Хочу помочь с побегом.

— Что?

Да что он тупит-то!

— Ничего, — с раздражением произнёс я. — Оглох?

— Есть немного. От дистрофии слух и зрение ухудшились, — как-то совсем спокойно признался он. — Мне уже немного осталось…

— Тихо… где тут рядом землянка пустая, пусть затопленная. Мне нужно там укрыться, а ты рядом со входом посидишь… или полежишь.

— Зачем?

— Чтобы поговорить в отсутствии чужих ушей и глаз.

— Здесь всем можно доверять, — ответил тот, потом вроде как грустно усмехнулся. — Да и какие тут уши и глаза… от дистрофии мы ночью слепы и глухи. Да и днём не очень сильно становится лучше.

— Как знаешь, командир. Если кратко: я могу доставить в лагерь оружие, много пистолетов и десяток автоматов, а так же мясо и кое-что из овощей и фруктов.

— Но как⁈

— Тише ты, — шикнул я на него и тут маскировочное поле нанокостюма пропало. — Блин…

— Ого! — охнул он, когда я предстал перед его глазами. — Как это ты делаешь…?

— Не отвлекайся на то, что тебе не нужно, — оборвал я его и продолжил. — Сразу хочу предупредить, что еды будет немного. Поэтому уже сегодня начинай подбирать самых крепких и надёжных, тех, кто ещё не сломался в плену. Вот им и пойдёт вся пища. За неделю им нужно восстановить хотя бы часть сил, чтобы потом вести бой. Так же отбери десяток человек, кто умеет управлять грузовиками. Ты понял меня, командир?

— Я тебя услышал, — ответил тот и этими словами в один момент разозлил меня.

— Мне нужен не твой слух, а твоя понятливость, — прошипел я. — Сто человек, бойцов, крепких, которые через неделю смогут вести полноценный бой, а не тащиться полумертвыми, так как свою пайку, мать твою, отдали другим! Тебе ясно? Или тебе так понравилось гостеприимство немцев, что решил задержаться? Так учти — я могу плюнуть на вас и уйти. Моё задание включает освобождение пленных из лагеря, но не конкретно вашего.

— Я понял, — ответил тот после небольшой паузы. — Бойцы будут, слово командира.

— Отлично. Теперь мне нужно, чтобы ты указал место рядом с колючкой, где спят те, кому можно передать мешки с продуктами. И чтобы всё прошло без шума, паники и суеты. А ещё проследи за тем, чтобы ни один из вас не начал жрать прямо на месте, тем самым всех подставив.

— Мне нужно время, чтобы определиться с местом.

— Быстрее, — поторопил я его.

Тот со стоном поднялся на четвереньки, потом сел и затряс своего соседа со спины, потом, когда тот с похожим стоном очнулся, попросил меня сдвинуться и добрался до троицы соседей. С ними повторил ту же процедуру побудки.

Когда люди более-менее пришли в себя, он озвучил им мою просьбу. Через минуту те поползли среди спящих пленных, кого-то обходя, кого-то тормоша.

— Всё, скоро доложат, где удобнее всего принять… принять еду, — у него даже голос подвело, когда он произнёс слово «еда».

— Вот рюкзак, — я подтянул к себе самостоятельно сшитый большой ранец, в котором принёс сюда часть продуктов и кое-что ещё, до этой поры лежащий немного в стороне. — Здесь сало и сливочное масло, немного чистой воды, морковь и лимоны. Ешьте маленькими кусочками и через час-два, чтобы привыкли желудки к жирной и тяжёлой пище. И ещё раз напоминаю — это только для штурмовой группы!

— Хватит! — повысил он голос. — Я всё понял и всё сделаю, что вы сказали.

— Хорошо бы, если так, — буркнул я. — Там же в мешке есть часы и малая радиостанция телефонного типа. Будете включать её ночью после полуночи, и получать от меня указания, откуда и во сколько принимать оружие с едой. Только сперва убедитесь, что посторонние не услышат. Перед сеансом обмотайте тряпьём каким и прижимайте к голове теснее. Инструкцию я написал и привязал к радиостанции.

Продукты и американская коротковолновая радиостанция были плотно обмотаны целлулоидом для защиты от влаги. Заодно и запах не пройдёт, а то ведь голодные люди способны унюхать аромат съестного, что акулы кровь.

Ещё некоторое время я буквально вдалбливал ему инструкции, резонно опасаясь, что после всего, что пришлось пережить, он может позабыть половину или просто не догадаться. Потом появились бойцы, ранее отправленные на поиски подходящего места.

— Всё тогда, ступайте туда и ждите меня. Я принесу пять вещмешков с едой.

— А оружие?

— Оружие потом, перед атакой. Так я буду точно уверен, что ни у кого не взыграет горячая кровь, и он не решит тут поиграть в Рембо.

— В кого? — с недоумением переспросил седой.

— Ай, не важно.

Всё прошло, как по писаному: я покинул лагерь по уже проверенному сценарию, добежал до схрона неподалёку, где меня ждал Седов с грузом для пленных в лагере. Забрал три мешка и вернулся назад, где передал сквозь колючую проволоку уже томящимся в нетерпении красноармейцам. Затем вернулся назад, забрал оставшиеся «сидоры», опять подкрался к ограждению и вручил их.

— Следующей ночью будьте готовы принять ещё, — сказал я им, передавая два мешка. — И не подведите, не сорвитесь и не вызовите подозрения у охраны. Ешьте в землянках и там же храните мешки.

— Всё сделаем, товарищ, — свистящим шёпотом ответил один из пленных. — Мы вас не подведём.

Едва рассвело, я уже находился на наблюдательном пункте, следя за лагерем. Если находящиеся там красноармейцы не выдержат и каким-либо способом выдадут свои чувства, тем самым покажут ничего не подозревающим солагерникам, что у них появился шанс выбраться из этого Ада, то мне придётся искать другой способ переправить Седова за линию фронта с секретными документами, новыми чертежами с рисунками (первые принадлежали не только немцам, но и англичанам с американцами, вторые вышли из-под моей руки, там же были записи и по идее с книгой) и кое-чем ещё.

К счастью, даже на мой придирчивый взгляд поведение пленных почти ничем не отличалось от привычного. Разве что, какая-то их часть крутилась в центре и иногда забиралась на короткое время в землянки, вырытые в том месте.

Ночью со мной связался по рации седой, а около двух часов после полуночи я передал им ещё несколько мешков с провиантом и чистой питьевой водой, которой пленные были лишены с самого начала появления в лагере.

На восстановление сил отобранных бойцов и для выполнения моего плана подготовки к побегу, ушло чуть больше времени, чем я рассчитывал. Вместо недели пришлось задержаться на десять дней. За сутки до атаки я передал сто пистолетов и пятнадцать ППШ с запасом патронов, сапёрные ножницы, электрические фонарики. И забрал пятерых самых крепких бойцов, которых мне порекомендовал седой командир. Изъятие людей прошло на удивление спокойно и легко, а на утро никто не заметил их отсутствие.

Удача сопутствовала благодаря отличной погоде. Отличной в таком плане: снег, дождь, пронизывающий ветер и низкие свинцовые тучи. При таких условиях немцам было не до своих забав, они чуть не позабыли о пленных. Хотя, почему — чуть ли? Позабыли. За всё время красноармейцам не было передано ни крошки еды. И это едва не нарушило мои планы, так как я заметил, что командование той части пленных, что не сломались и с кем я провёл беседу, стали тайком подкармливать больных и раненых.

Я не был сволочью или уродом, несмотря на весь свой цинизм. Но каждый отданный сейчас кусочек сала и масла больному снижал шансы у выбранного для штурма бойца выжить в бою и дойти до фронта. Первый всё равно не сможет взять в руки оружие, и эти граммы только продлят его агонию, а у второго может не хватить сил, чтобы удержать в руках оружие и вести меткий огонь. А ведь им предстоит схватиться с почти двумя сотнями сытых и крепких солдат, отдохнувших и отоспавшихся в тепле.

«Сами будут виноваты», — с сильным раздражением подумал я. Тогда я ещё не подозревал о трудностях, с которыми столкнусь после освобождения пленных.

Десять дней плохой погоды неожиданно сменились сильным заморозком, причём утром, после ночного снега с дождём и нулевой температуры. Весь день мороз только крепчал и к ночи достиг десяти градусов ниже нуля.

Сегодня всё произойдёт.

Я же не знал, что делать: радоваться погоде или нет. Сковавший землю морозец ускорит движение, так как не придётся месить грязь ногами обессилившим людям. Но этот же холод будет забирать последние силы у них. Звуки выстрелов разнесутся далеко по окрестностям. Наверное, всё же, лучше было бы уходить в дождь по слякоти.

Пять человек, тепло одетых и накормленных, легли за станковые пулемёты «максим», нацеленные на казармы охраны и их пособников из числа предателей. Последних было чуть более пятидесяти человек. Три пулемёта смотрели своими рыльцами на жильё врагов, которые ещё не знали, что до утра мало кто доживёт.

Я и Седов заняли позиции с противоположных сторон лагеря, приготовившись уничтожать охранников на вышках и пулемётчиков.

— Кашира — Первому! Заря! Ясень — Первому! Лист!

— Принял, Первый!

— Это Ясень, принял!

Ну, вот и всё, началось.

«Погнали наши городских вдоль по речке ближе к лесу», — с азартом подумал я, наводя прицел гаусс-винтовки на голову охранника на вышке.

Щёлк!

И тут же переключился на соседнюю.

Щёлк!

Два тела с шумом свалились. У одного оказалась не застёгнута каска, которая прогремела по обледенелым доскам вышки, как кастрюля по ступенькам. Второй убитый перевалился через поручень и с грохотом приземлился у подножия вышки.

После этого я перевёл прицел на пулемётное гнездо, и едва там возникло движение, тут же дважды нажал на спусковой крючок.

— Ясень — Первому! Листопад!

Сразу после этой команды лагерь военнопленных ожил, засветились тусклые огоньки фонарей. Несколько групп целеустремленно направились к ограждению и с помощью сапёрных ножниц стали срезать колючую проволоку со столбов.

Из-за того, что всех часовых удалось снять практически без шума, тревога не поднялась.

— Кашира — Первому, переходи к казармам!

— Принято!

Подхватив «гаусску», я активировал ускорение и в мгновение ока обежал вокруг лагеря. Оказавшись в сотне метрах от боковой стены первой казармы, где отдыхали немцы. Всего было пять построек: две больших казармы барачного типа для немецкой стрелковой роты, один сарай для их пособников, домик лагерной администрации и домик побольше для трёх офицеров и одной женщины. Последняя явно была немкой и служила в армии. Но вот цвет её формы, какой-то коричнево-жёлтый выделялся среди серых шинелей солдат вермахта. Она постоянно ходила с портфелем. Со слов пленных перед моим появлением, когда ещё погода была не настолько пакостной, немка любила вызывать в администрацию красноармейцев и допрашивала. Вопросов было не очень много: назвать скрывающихся командиров, коммунистов, евреев и комиссаров. За молчание и «не знаю», била длинной деревянной линейкой по пальцам и голове допрашиваемых. Именно эта фрау выбила глаз седому во время такого допроса. Три недели назад она выбрала из лагеря пятнадцать человек, которых назвала евреями, после чего те были расстреляны.

Я тогда ещё подумал, когда услышал эту историю, что у фашистов прямо план на уничтожение лиц еврейской национальности. Спущен сверху циркуляр на выявление десятка таких человек, значит, будет уничтожено пятнадцать, с перевыполнением и рекламой своей старательности.

Всё шло настолько отлично, что я невольно стал нервничать. Ну, не бывает так, что план протекает, как по писаному.

Боевая группа из почти трёхсот человек окружила казармы, из которых до сих пор никто не появился даже что бы посетить уборную.

Полторы сотни были вооружены тем оружием, что я выдал позавчера. Ещё пятьдесят взяли гранаты и бутылки с самовоспламеняющейся горючей смесью, приготовленных для них.

Дальше всё было просто: красноармейцы подкрались к зданиям и забросали те бутылками с КС (жидкость так называлась по первым буквам фамилии создателей). А в маленькие окошки полетели гранаты.

Выбегающих из горящих бараков солдат вермахта тут же скашивали выстрелы из пулемётов, остальных добивали из пистолетов и автоматов.

Но как бы то ни было, баранами на бойне немцы не выглядели. Многие выбегали на улицу в одном белье и босиком, но ни один не был с пустыми руками. В ответ в красноармейцев летели пули из «маузеров», «вальтеров» и МП.

В один из моментов чуть всё не пошло прахом, когда часть штурмовой группы, несколько десятков человек, которым не досталось оружие, бросились на своих палачей с голыми руками, перекрыв линию огня пулемётчикам.

Наверное, за весь ночной бой это оказался самый кровавый миг.

Всё закончилось за полчаса. Из немцев не ушёл никто. Все, кому повезло прорваться сквозь оцепление красноармейцев, находили свою смерть от моей винтовки. Даром что ли у меня в костюме отличные ноктовизор и тепловизор установлены⁈

— Теперь можно и познакомиться нормально, — сказал седой, подошедший ко мне после боя со своим товарищем в очках. — Пётр Николаевич Козельский, майор, заместитель командира восемьдесят четвёртого танкового полка двести двенадцатой стрелковой дивизии. А это младший политрук, военный журналист, Максим Михайлович Корн.

— Лейтенант государственной безопасности, — назвал я «своё» звание. — М-м-м, Виктор. Зовите по имени или просто по званию, без принадлежности к госбезопасности.

Судя по вспыхнувшему любопытству в глазах обоих, у них в одно мгновение появились десятки вопросов. Но жизнь в лагере отучила от проявления интереса и наградила осторожностью. Поэтому лишних вопросов мне не поступило.

— Что дальше, товарищ лейтенант? — поинтересовался майор. — Бойцы собирают трофеи сейчас, продукты, что уцелели.

— Прямо сейчас пусть человек десять, что умеют управлять машинами, подойдут сюда, — сказал я. — Только те, кто имеет достаточно сил, чтобы пройти пару километров и потом вести машину.

— Десять грузовиков? Это очень хорошо, — обрадовался седой танкист.

— Четыре, — опустил я его с небес на землю. — Столько водителей мне нужны, чтобы они подменяли себя и с гарантией, что хотя бы у четырёх останутся силы для того, чтобы привести машину сюда.

— Людей найдём. Максим Михайлович, прими меры.

— Есть, — козырнул тот и быстрым шагом ушёл к основной толпе бывших пленных, которые на данный момент просто не знали, чем себя занять. Когда он вернулся с группой бойцов, я отправил их под командованием Седова к грузовикам, приготовленных за эти дни. В их кузовах кроме небольшого количества оружия и патронов лежали продукты и одежда. Около пятисот шинелей и сапог. Увы, реализовать большее количество мне было просто не под силу. И так от карандашей у меня уже характерные мозоли на пальцах появились. Я уже пробовал нарисовать себе фотоаппарат, вроде бы сейчас в ходу некая «лейка» и пользуется успехом у фотографов. Но ничего не вышло из-за моих куцых знаний, я просто не мог достоверно вспомнить как он должен выглядеть.

По большей части, именно из-за одежды с продуктами и случилась задержка в планах по освобождению, оттянув на три дня этот момент.

Меня меньше вымотала реализация четырёх больших «бюсингов», чем пять сотен шинелей и столько же пар сапог. Грузовики были мощные, на сто пятьдесят «лошадок» с колесной формулой 6×4 и дизельным двигателем. Все колёса я и Седов обтянули цепями, так как предполагали, что придётся ползти по грязи. Надеюсь, звенья никак не помешают движению по подмороженной почве.

Из трофеев нам досталось не очень много. Несколько мешков картошки и свеклы, два ящика рыбных консервов и тушёнки, мешок гороха, десять мешков с овсом и ячменём, сколько-то кочанов капусты (просто не запомнил), канистра какого-то алкоголя с сильным запахом. На всякий случай я сказал майору, чтобы он запретил пить его, вдруг окажется метиловым спиртом или ещё какой гадостью. Из оружия мы получили тридцать винтовок «маузер» с двумя сотнями патронов, ящик круглых немецких гранат, четыре МГ-34 с тысячей патронов, пять тридцатьвосьмых «вальтеров». Из движимых трофеев были восемь лошадей, причём три из них понимали русскую речь. Скорее всего, этих животных отобрали в деревнях, чтобы пополнить свой конный парк, так как личную, так сказать, конюшню, которая была положена каждой роте, у охраны забрали для нужд боевых частей, оставив пять лошадёнок. К «буцефалам» прилагались пять сносных телег и полевая кухня.

Но самым важным — для меня — трофеем оказался фотоаппарат, обнаруженный в офицерском домике. Leiсa IIIa «G» — та самая «лейка», про которую я думал, что она является продуктом советских мастеров. Оказалось — фигушки, ею одинаково пользовались фоторепортеры с обеих сторон. Аппарат комплектовался деревянным маленьким чемоданом из лакированной фанеры с металлическими уголками. Внутри лежали два съёмных объектива, реактивы для проявки, лампа, зажимы, кронштейны, увеличитель, глянцеватель и ещё куча мелких предметов, мне совершенно незнакомых. Нашлась и бумага для фотографий с плёнкой — чистой и использованной. Не ожидая ничего хорошего увидеть на отснятых кадрах у фотографа, живущего рядом с концлагерем, выбросил всё это. Позже я с досадой подумал, что стоило бы оставить их и передать советскому командованию в качестве доказательства зверств фашистов. Хотя бы как пропаганду в войсках для тех личностей, которые собирают немецкие листовки, обещающие «горячий чай, хлеб, вкусную кашу» и кучу прочих бочек с вареньем и мешки с печеньем.

Удалось захватить и пленных, целых пятнадцать человек. Среди них оказались трое предателей и та самая немка, к которой у многих в лагере были личные счёты за переломанные пальцы, выбитые глаза, рассеченные головы. Я даже опасался, что озверевшие и попробовавшие кровь только что красноармейцы сотворят нечто кошмарное и придётся их останавливать. Но всё обошлось. Немку, как и предателей «просто» повесили на куске телефонного кабеля на воротах лагеря. Остальных гитлеровцев без всяких премудростей расстреляли.

Правда, я заметил, как несколько человек подошли к дёргающейся в петле фрау и… помочились на неё.

М-да.

Всего насчитали семьдесят пять тел немецких солдат с офицерами и двадцать четыре трупа их пособников. Остальные просто не успели выскочить из казарм и сгорели. По словам танкиста немцев здесь было около ста пятидесяти человек, целая стрелковая рота, слегка урезанная за счёт отсутствия миномётного отделения и «лошадников», которые на охране пленных не требовались. И пятьдесят предателей.

Потери красноармейцев: шестьдесят человек убитых и двадцать один человек раненых.

Выживших оказалось больше на порядок. Всего тысяча шестьсот восемьдесят девять человек. Неходячих и тех, кто свалился бы на землю уже после километра марша, набралось чуть меньше полутысячи человек. Всех уместить в грузовики и на телеги не вышло. Даже половина туда не влезла.

«А вот и те самые проблемы, про которые мне вещала чуйка, — с тоской подумал я. — Чёрт, чёрт, чёрт! Как же всё хреново».

Для того чтобы хоть как-то справиться с этой проблемой, пришлось делать волокуши из всего, что под руку попалось, которые потом прицепили к грузовикам. Пришлось и мне поучаствовать, использовав тайком свой Дар и реализовав брезент с досками. Рисунки с этими вещами лежали в моём мешке, так как они использовались для создания схронов.

При таком раскладе нечего было и думать идти в сторону фронта. Людям, испытавшим ужас немецкого плена, предстояло долго отдыхать.

— Майор, пора выходить. Слишком мы тут надолго задержались, после такого шума. До расположения немецких войск, конечно, далеко, но… — я не договорил и покачал головой.

— Если понадобится, то мы встанем в заслоне, — влез в разговор политрук. — Я и остальные товарищи…

— Ещё успеете поиграться в героев, — оборвал я его. — Умереть любой дурак сможет. А вы попробуйте и победить, и выжить. Всё, выдвигаемся. Товарищи командиры, командуйте.

Вот ещё мне не хватало, чтобы самые боеспособные бойцы свои головы сложили. У меня на них совсем другие планы.

* * *

— Здравствуй, Генрих.

— Курт, моё глубокое уважение, — хозяин кабинета встал из-за стола и сделал несколько шагов навстречу гостю. — Когда я узнал, что ты ищешь со мной встречи, то даже не поверил в первый момент.

— Почему же? — гость с любопытством посмотрел на того.

— Как же? — усмехнулся он. — Я курирую самые обычные дела, в которых нет ни грана мистики, служу далеко от Шамбалы, и убиваю таких же людей, как я сам, из мяса и костей, с красной горячей кровью.

Оба были мужчинами возрастом около сорока пяти или пятидесяти лет. Хозяин кабинета носил чёрный в полоску костюм под белую рубашку, имел короткую причёску, был очень высок, не ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров. Плотное телосложение делало его ещё выше. При первом же взгляде казалось, что одежда на нём висит, как на корове седло и мундир офицера высокого ранга будет ему куда более к лицу.

Второй был его полной противоположностью. Он носил тёмно-серый в полоску костюм «тройку», галстук с золотой запонкой, украшенной голубым камнем в половину горошины. Одежда явно шилась на заказ у лучшего портного и оттого подходила мужчине идеально. Ростом он заметно уступал хозяину кабинета. Сантиметров на десять, если прикинуть на глазок. У него были светлые волосы, узкое лицо и яркие голубые глаза, взгляд которых пронизывал любого собеседника насквозь, заставляя чувствовать неуверенность в себе.

— Поверь, с материальными делами моей службе приходится сталкиваться куда чаще, чем с тем, что ты сейчас озвучил, — улыбнулся Курт. — Мы как серые мыши зарываемся в библиотеки и архивы, получая близорукость, искривления позвоночника, геморрой и кучу других болячек, про которые стыдно говорить. А про мистику тебе нашептали наши завистники и враги Вирта.

— Присаживайся, — Генрих указал в угол кабинета, где стояли три кресла с красивыми резными ножками и обитые яркой светлой парчой, там же находился низкий столик из красного дерева. — Коньяк? Или бренди?

— Коньяк, пожалуй, — ответил Курт, занимая одно из кресел. — Пусть этот настоянный самогон пьют наши противники.

— А я пристрастился именно к нему после долгой службы в… тс-с-с, связан по рукам и ногам такими подписками, к которым у тебя вряд ли есть допуск.

— Мог бы поспорить, но не стану, — покачал тот головой, принимая у приятеля крохотную коньячную рюмку и пузатую бутылку из тёмного стекла.

— Так что тебя привело ко мне? — спросил своего гостя Генрих, когда каждый из мужчин пригубил напиток.

— Просьба о помощи.

— Хм.

— У меня самые широкие полномочия, Генрих. Я отдал пакет твоему адьютанту, позже возьмёшь у него. Я просто не захотел, чтобы ты с головой в них углубился. Тем более, сейчас хочу поговорить просто так, без углубления в детали. Ими займёмся, например, завтра.

— Хорошо, — кивнул Генрих. — Так что ты хотел мне рассказать поверхностно, и что за помощь тебе нужна?

— Начну издалека. Думаю, о диверсиях на восточном фронте ты должен слышать.

— Их там десятки в день происходит, — тяжело вздохнул его собеседник. — От обстрела из кустов телеги наших тыловиков, день и ночь заботящихся о желудке солдат вермахта, до подрывов эшелонов с транспортом и подкреплениями.

— Расстрел из пулемётов эшелона с двумя стрелковыми ротами сто семнадцатого пехотного полка в районе Пскова. Уничтожение двух аэродромов под Витебском в разгар нашего наступления под Вязьмой, террор… не побоюсь этого слова в октябре в квадрате Невиль, Великие Луки, Усвят.

— Помню о таком, — кивнул Генрих. — Громкие диверсии и, я бы сказал — показательные. Поезд был расстрелян из тяжёлого пулемёта и двух пулемётных установок. Две тысячи пуль были отправлены в вагоны, выжить там удалось мало кому. Если не ошибаюсь, то только убитых оказалось под две сотни и около сотни раненых. Причём, пулемёты были брошены на месте, предварительно подорванными взрывчаткой после акции. Аэродромы… кхм, понял я, чем ты заинтересовался. Тролль?

— Он самый.

— Ты поверил в показания перепуганных до смерти немногих выживших солдат? — искренне удивился Генрих. — Боюсь, окажись ты сам в той бойне, то поверил бы, что видел Зигфрида сражающегося с драконом.

— Не всё так просто, Генрих. Существование тролля — это доказанный факт. И он кочует с некой группой сталинского осназа от самого Бреста. С июля установлено два нападения этого существа на наших солдат.

— Он вас интересует, так?

— Нас интересует группа русских, которые контролируют тролля. У них хватает диковинок и без неуязвимого великана. Например, — Курт расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана небольшую фотографию. — Это секретное оружие, из которого были сбиты самолёты на Витебском аэродроме. А это пуля, которая используется, — мужчина протянул своему собеседнику изображения обоих предметов, потом хмыкнул, оценив реакцию того. — Как смотрю, ты в курсе.

— Разумеется. Мои парни собирали материал и проводили опросы и даже держали в руках эту винтовку русских. Но потом пришёл приказ из рейхсканцелярии передать вашей службе всё. Сам Гитлер этим делом заинтересовался, когда ему доложил обо всём Гиммлер.

— Русских ли? — со скепсисом спросил Курт, пропустив слова о создателе своей службы. — Даже наша наука не способна создать нечто похожее, куда тут русским варварам соваться.

— Не преуменьшай их заслуги, дружище. Ты удивишься, насколько они могут быть умны и какие шедевры иногда выпускают. Одно то, что мы за четыре месяца даже не дошли до Москвы со всей нашей подготовкой и мощью, уже что-то говорит.

— Ладно, опустим эту тему. Всё равно оружие к ним никак не относится. На прицеле и прикладе имеются метки на латинице. Англия? Америка? Мы ещё не знаем. Но мощь этого оружия поражает.

— Мощь, — усмешка и скепсис ушла с лица Генриха, одного из высших руководителей Абвера. — Курт, забудь про это оружие, тем более испорченное. Поражает и… пугает командир этой группы, некий Макаров из энкавэдэ. Про него почти нет информации, только слухи, но эти слухи… — не договорив, он покачал головой и поднёс к губам стакан с янтарным напитком.

— Вот! — анненербовец даже подался ему навстречу. — О нём и идёт речь. Если он бросил испорченное оружие на месте боя, значит, оно не было настолько ценным. Возможно, есть склад, где таких чудо-пушек сотни или тысячи. Лаборатория по выращиванию и созданию троллей…

— Оружие, скорее всего, было выброшено, так как пострадал сам этот Макаров. Его группа слишком мала и отягощена снаряжением, поэтому вес испорченного оружия был избыточен. Выбирая между секретностью и спасением важного лица, осназовцы выбрали второе.

— Возможно, возможно, — закивал Курт. — Возможно, он ещё жив. К тому же, я сейчас открою тебе тайну. И на неё у тебя точно нет доступа. По дружески.

— Стоит ли? — пожал плечами его собеседник.

— Это тебя заинтересует. Или нет, — повторил его жест собеседник. — Сам Виллигут выполз из своего имения ради этого русского. И он сказал, что это не русский!

— Про Виллигута не знал и впечатлён, признаюсь. Но разве это тайна?

— Тайна в происхождении «русского», — анненербовец выделил тоном кавычки. — Виллигут по своим скрижалям… да не морщись ты, Гиммлеру по ним судьбу предсказывают. По его скрижалям выходит, что существо, взявшее имя Макарова, на самом деле представитель Атлантиды…

— Кхе!

— … или представитель неземной цивилизации. Точнее Виллигут не мог сказать. Я склоняюсь к версии про Атлантиду и их возможности с временными изменениями. Та пушка — из будущего, об этом говорит латинская маркировка.

— Значит, нам нужно заключить мир с Англией и Америкой, — усмехнулся абверовец. — Если их заводы создают такое мощное ручное оружие, то какое же будет тяжёлое?

— Ты мне не веришь? Хорошо, — Курт налил себе коньяка, медленно выпил и продолжил. — Ты в курсе получения доступа русских к нашим самым секретным планам в конце лета?

— Да, — коротко ответил его товарищ и на его скулах заиграли желваки. — Просто чудо, что русские не поверили в ценность документов, а наши агенты успели предупредить нас, что позволило избежать катастрофы. Да и избежали ли? До сих пор Москва не взята.

— Как ты это можешь охарактеризовать? И забудь ты про Москву, Генрих.

— Всё сложно, ведётся работа и поиск виновных.

Курт торжествующе посмотрел на него.

— Знаешь, друг мой, наша служба работает со старыми документами, историческими, легендами даже. Так вот, я натыкался на такие вещи в архивах, которые всё ещё засекречены. Переписи членов королевских семейств, военные планы, карты, тайнопись и шифры, тайные протоколы переговоров между правителями враждующих государств во время сражений.

И наши планы, тот же «Барбаросса» будет однажды лежать в таком архиве, пока через пятьдесят, сто или двести лет кто-то вроде меня не возьмёт их в руки. Или тот, кто повелевает временем! Нет никаких предателей. Генрих, есть атлант, который по неизвестной мне причине помогает иванам.

— В предателей у меня больше веры, Курт, — покачал головой его собеседник.

— Когда мы его возьмём, то ты убедишься в моей правоте. Главное — это убедить его помогать нам, великой Германии! Или уничтожить.

— Уничтожить повелителя времени?

— Ты же сам предположил, что он был ранен. Значит, его можно и убить.

— Вот теперь я догадался, зачем ты пришёл ко мне лично. Тебе нужна помощь Абвера?

— Да, — кивнул Курт, — помощь твоих кадров. Лучших из лучших, идеально знающих русский язык и привычки иванов. И верных рейху.

— А СД? Гестапо?

— Фанатики или бесполезные для такой тонкой акции в России, — пренебрежительно махнул рукой аненербовец. — Не волнуйся, все приказы лежат у твоего адъютанта. После моего ухода изучишь, а завтра у нас состоится официальный разговор. Я прибуду не один, к слову.

— Вы знаете, где его искать?

— Увы, — развёл руками тот, — вся надежда на тебя, дорогой Генрих. И твоих лучших агентов.

— Тут и агенты не нужны. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он встал с кресла и подошёл к стене, занавешенной плотной шторой, которую сдвинул в сторону. За ней находилась огромная и очень подробная карта.

— Нападение на колонну топливозаправщиков, — абверовец воткнул в бумагу булавку с цветной головкой. — Расстрел поезда, — ещё одна булавка нашла свое место. — Аэродромы, — две булавки встали вплотную друг к другу. — Террор малых колонн и гибель майора Айбаха адъютанта из генштаба, перевозившего секретные документы. Нападение на лагерь военнопленных. Все эти диверсии совершены одной и той же группой — группой Макарова.

— Почему так уверен?

— Везде использовалась чудо-пушка.

— И? — Курт вопросительно посмотрел на собеседника.

— Ты любишь охоту на лис, Курт? — удивил его неожиданным вопросом хозяин кабинета.

— Нет, ты же знаешь.

— А я люблю и стараюсь не терять навыки. Попутно изучаю привычки и уловки этих животных. Так вот, ни одна лиса или лис не станет разорять курятники рядом со своей норой. Вот здесь, — абверовец очертил пальцем круг на карте, — не было ни одного нападения группы.

— Он там, — прошептал Курт и как завороженный уставился точно в центр отмеченной пальцем границы, в точку, между Псковом и Великими Луками.

Глава 17

Фрагмент 7

Глава 17

Если бы я знал, что будет после освобождения такого количества пленных, то вряд ли взялся бы за это дело. Вся подготовка к этому мероприятию оказалась проще, чем последствия после него.

Полторы тысячи людей нужно было провести мимо взглядов немцев почти сто километров, чтобы затеряться в безлюдных лесистых и болотистых районах. При этом половина из этой массы людей не могут ходить или едва-едва шевелят ногами. Из-за этого пришлось оставить почти всё оружие и большую часть боеприпасов, чтобы легче шлось. Винтовки и все пулемёты постарались укрыть в какой-то балке, встретившейся на нашем пути. Все подходы к ней засыпали табаком и полили керосином, тем самым, как смогли, скрыли следы.

Уже днём чуть в стороне появились немецкие самолёты. Почти каждые полтора часа пролетал кто-то, чуть ли не над нашими головами.

— Собьём, товарищ лейтенант? — спросил Седов, косясь в небо, где чуть в стороне жужжал небольшой самолёт, но вроде бы не «шторьх» и тем более не «рама», которые гитлеровцы используют для разведки. — Можно добежать вон в ту рощу и оттуда дотянуться.

— Пока не стоит, — отрицательно мотнул я головой. — Может, не заметит, всё-таки, далеко от нас висит.

Несмотря на то, что в лесу не было ни листочка, я рассчитывал остаться незамеченным даже с таким сопровождением. Пока самолёт наматывает круги в нескольких километрах от нас мы для него невидимки. Повезло, что снег не выпал, а то на белом фоне мы выделялись бы, как первый мазок художника на белоснежном холсте. Ну, и двигаться нам противопоказано. Движение такой массы людей пилот мигом заметит.

— Что будем делать, Виктор? — спросил майор, подобравшийся ко мне.

— Сидим и не шевелимся, нас пока не видят.

— Хм… может, рискнём и вон в ту чащу? — он махнул рукой в сторону недалекого леса, до которого нам оставалось перейти огромный луг, заросший репейником, крапивой и покрытый полёгшей жёлтой травой. — Пока он наведёт на нас бомбардировщики, то мы уже успеем скрыться среди деревьев.

— Сверху нас видно отлично, — возразил я ему. — А сосняка тут нет на десятки километров. Тем более, если немцы не дураки, то туда они точно направят воздушную разведку. Одно дело прятаться от случайного самолёта и совсем другое, когда он специально выискивает под лапами сосен беглецов.

— Значит, ждём?

— Угу, — кивнул я.

Разведчик улетел через час, и только тогда мы вздохнули с облегчением. Вынужденное ожидание помогло восстановить силы, поэтому свободное пространство наш отряд пересёк очень быстро. Проблемы доставили только грузовики: один из них чуть не сломал себе мост, наскочив на замороженный муравейник. После этого впереди транспорта послали людей, машины же покатили в хвосте колонны.

Для лагеря пришлось выбрать самое глухое место в местных лесах, изобилующее глубокими оврагами, балками, заболоченными прудами «утятниками» и просто крохотными болотцами.

С теми, кто оставался на ногах, пришлось наведаться в пару схронов (один открыл бывшим пленным Седов, ко второму отвёл бойцов я) и забрать оружие с продуктами и вещами. Капля в море, конечно, но хоть что-то. Тем более, я в ближайшее время просто не в силах буду реализовать что-то большое, например, грузовик с продуктами, чтобы накормить шесть сотен мужиков.

Во время разведки пути, повезло наткнуться на семейство лосей — самца, двух самок и одного лосёнка. Животные вряд ли ожидали, что буквально столкнутся с людьми в таком глухом месте, куда их загнала война. Лось оказался настолько стар, что борода была седая, да и шкура побита проседью, словно инеем. Мясо у него по жёсткости чуть-чуть уступало подошве унт, которые шились только из кожи и меха, причём использовались в основном псовые породы. После этого я пару дней обследовал огромную территорию вокруг лагеря, надеясь без использования Дара пополнить запасы продуктов в лагере. Но кроме стада из восьми некрупных кабанов найти дичь не удалось. Кабанов я притащил целыми в лагерь, не разделывая. Для голодных людей даже кишки будут деликатесом. А на морозце они так быстро не могли испортиться, как при плюсовой температуре.

Десять дней бывшие немецкие пленные создавали все условия для жизни в лагере, отъедались, лечились и готовились к переходу через линию фронта. Не все, лишь малая часть, наиболее здоровые. Те, кому ещё в лагере перед побегом удалось получить жирный паёк. Правда, часть тех бойцов, штурмовиков для прорыва ограждения и связывания боем охраны, погибла у немецких казарм. Всего было отобрано сто семьдесят человек, вести их предстояло майору, политрук же оставался с основной массой людей.

Это было мое решение, фактически приказ. И в первый момент танкист едва не встал на дыбы, возмутившись тем, что придётся бросать своих людей в тылу у немцев. И только наглядная демонстрация того, ради чего этого делается, остудило пыл командира. Возможно, он просто боялся возвращаться туда, где его могут банально поставить к стенке и помазать лоб зелёнкой за немецкий плен. Эти страхи большей частью ушли, когда он увидел папки и пакеты с секретными немецкими документами, и… золото с драгоценными камнями. Полторы тонны драгоценного металла девятьсот девяносто девятой пробы и примерно армейская каска крупных бриллиантов, изумрудов и рубинов. Это и было то самое «кое-что», что я собирался передать бойцам, когда готовил им побег.

На мысль материально помочь СССР прямо сейчас меня натолкнули находки в одной из уничтоженных маленьких колонн, когда я собирал документы и искал карты. В почти таком же портфеле, как тот, принадлежавший покойному толстому майору, с кучей наград, я нашёл около пяти килограмм золотых и серебряных украшений с драгоценными камнями. Так же там лежали несколько золотых пластинок по десять и пятьдесят грамм с выбитой пробой, весом и буквами «СССР». Пятидесятиграммовый слиток был квадратом со сторонами три на три сантиметра и с обрезанными уголками. Методом проб и ошибок мне удалось найти рисунок полукилограммового слитка, который и стал основным в тех тысяче пятистах килограммов золота.

— А-а, это же золото непманов, — просветил меня Козельский, когда увидел мою пещеру Али-бабы в овраге.

— То есть?

— Не слышал? — удивился он. — Хотя да, откуда тебе знать-то, Виктор. Ты тогда пацаном должен был бегать или вовсе ползал и угукал. В общем, во время НЭПа в середине двадцатых где-то, было разрешено населению пользоваться драгоценными металлами. Заодно выпустили вот такие восьмиугольники золотые для обращения в народе.

— Так они такие уже были? А я думал, что уголки кто-то обрезал.

— Хе, — хмыкнул тот и покачал головой. — Интересно, зачем же было резать столько слитков да ещё одинаково, а? Не, это с самого начала пошло. Ну, а потом вышел закон о недопущении свободного обращения драгметаллов у населения, и слитки были изъяты. Уж это-то ты должен знать.

М-да, не говорить же ему, что все эти пару центнеров квадратных пластинок просто-напросто скопированы с одного образца при помощи Силы, в которую я сам иногда перестаю верить, и начинаю считать себя психом.

— Не слышал, просто не в этой области мой интерес лежал. То есть, сначала народ купил золото у государства, пополнив казну, а потом опять пополнили казну, но уже на добровольно-принудительных началах и в убыток себе? — спросил я.

Майор как-то неуловимо напрягся, внимательно посмотрел мне в глаза но, не увидев в них того, что ожидал, немного расслабился.

— Виктор, ты бы аккуратнее с такими суждениями, хорошо? — тихо произнёс он. — Может быть, тебе такое и сойдёт с рук из-за положения, но вот насчёт тех, кто будет рядом и всё услышит — сомневаюсь.

— Понял, не дурак. Дурак бы не понял. Извини, Пётр Николаевич, иногда меня заносит из-за, как ты сам сказал, моего положения.

— Да уж, — покачал он головой. — Эх, сидеть бы тебе на своём секретном заводе да в мир носа не совать. Ведь доиграешься однажды.

— Видно будет, — нейтральным тоном ответил я, не показывая, что меня немного задели его слова про «нос». — Через три дня выходим.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы будем готовы.

Во время обустройства лагеря отдохнули и откормились не только красноармейцы, но и лошади. Животные даже больше, чем люди. У них округлились бока, залоснилась шерсть, ранее торчавшие рёбра у двух реквизированных немцами крестьянских лошадок, исчезли под слоем жирка. Они предназначались для телег, на которых будет везтись продовольствие и боеприпасы.

Вооружены бойцы были очень хорошо — у них имелось только автоматическое оружие. С теми, кто воротил нос от СВТ были проведены продолжительные занятия по пользованию этим оружием, так, что потом их руки владели винтовкой на одних рефлексах. На семь десятков человек приходилось десять ДП и пятнадцать ППШ, остальные были вооружены самозарядными винтовками. Примерно пятьдесят человек решили оставить при себе пистолеты, с которыми убивали своих палачей в ночном бою в концлагере. Это оружие для них стало символом свободы, талисманом удачи. Вместе с золотом, непромокаемыми запечатанными мешками из многослойного брезента, в которых хранились секретные документы, с оружием и небольшим количеством сухого пайка носимый вес у солдат приближался к запредельному. Примерно четверть центнера нёс каждый, не считая одежды. И я очень надеялся, что нагрузка не скажется на скорости и не помешает уйти от врагов. Я дошёл с ними почти до Великих Лук, после чего попрощался со всеми, в том числе и с Седовым.

Дальше мой путь лежал на Запад, мне нужно было найти способ перебраться в Северную Америку, в США, чтобы приступить к выполнению Плана.

* * *

То, что я уходил из страны, которой весьма пригодилась бы моя помощь, в глубине души немного коробило. Но не меньше, чем мучила совесть, меня ещё и гнал прочь страх. Я просто не верил, что окажись с той стороны фронта, то там быстро разберутся и отправят к нужным людям. Несмотря на настоящие документы, лейтенанта госбезопасности Макарова не существовало. Будут там разбираться или сразу поставят к стенке? Ну-ну, это в сорок первом-то, когда потери Красной армии в живой силе уже за миллион перевалили, а урон матчасти причинён процентов тридцать, если не больше. Трибуналы ставят к стенке и рядового, и командира полка, лишь бы суметь убедить остальных, что проще погибнуть в бою и хотя бы родственникам не будет гадко, чем оказаться предателем, трусом и паникёром. Так что, и со мной никто не станет разбираться. Даже мои особые документы могут не помочь. Обязательно попробуют разоружить и забрать моё снаряжение — винтовку, костюм, эликсиры. Понятное дело, что я не отдам и тогда… всё. После первого же акта агрессии все станут считать меня диверсантом и вражеским шпионом, который хочет пробраться в Москву, чтобы совершить покушение на Сталина.

Шансов, что наткнусь на кого-то, кто в курсе моей инаковости — мизерны. Да, я уверен, что меня ищут, и ищут все и везде: немцы, русские, возможно, англичане и американцы, так как их шпионов хватало в обеих воюющих странах; ищут и на свободной территории СССР, и на оккупированной. Но мне нужны именно наши, те, кто направлен из Кремля. И то я боюсь узнать, что в случае со мной они получили инструкции, которые не предусматривают моего присутствия на этом свете.

Вариант пробраться через фронт и тишком на своих двоих дойти до Москвы, после чего письмами или по радио сообщить о себе, я отмёл сразу. Опять жить в землянке в лесу, так как меня сразу же вычислят, если попытаюсь заселиться на съемную квартиру? Этого я и здесь нахлебался. Сразу пройти в Кремль? А не отправят ли там меня на тот свет в превентивных мерах, не разобравшись или наоборот — очень хорошо разобравшись в ситуации?

Да и как-то жизнь в золотой (если повезёт) клетке меня не прельщала.

Тем более, я совсем не уверен, что правительство СССР станет возиться с моими планами по возвращению домой. Тотальный контроль над всем и всеми не даст мне и шанса самостоятельно этим заняться — «проблема утопающего — дело рук самого утопающего».

Да, возможно я просто сам себе нахожу повод, чтобы оказаться подальше от войны, от убийств, замученных людей, всей этой жестокости, с которой сталкиваюсь чуть ли не каждый день. Всего лишь психологический момент, самооправдание.

Но есть и самый главный момент: я устал воевать. Картины ужаса, которые довелось увидеть в концлагере, стали последней соломинкой, сломавшей мне — верблюду — спину. Крик умирающей лошади, куски кровавой трепещущей плоти в руках озверевших людей до сих пор иногда снятся, заставляя просыпаться в холодном поту.

Я оказался, как и любой житель двадцать первого века, слишком изнежен. Пусть говорят, что в наше время люди закалены средствами массовой информации, стрессами и прочим. И потому имеют фору перед предыдущими поколениями. Ага, щазз прям! Как можно сравнить стресс от лишения премии или увольнения с работы с опухающим от голода на твоих руках ребенком? С выносом из дома соседей на кладбище, погибших от голода из-за неурожая? С постоянным давлением сверху о выполнении плана, а иначе можно не просто потерять работу, но и свободу или даже жизнь? Так что, люди, которые меня окружают, куда как сильнее духом, чем мои соседи, коллеги и друзья из прошлой жизни… да и я сам. Хотя считал раньше прямо противоположное. Я совсем не уверен, что смог бы выдержать издевательства в плену, и не наложил бы на себя руки. А другие — сумели.

Четыре месяца войны, вид сотен убитых, участие в стычках и убийство собственными руками меня сломали. Я хотел оказаться там, где её, войны, нет. Где течёт обычная жизнь — люди спокойно спят, ходят на работу, не вглядываются в небо в поисках истребителя или разведчика, не вслушиваются в окружающий мир, страшась услышать звук чужих шагов или рокот автомобильного двигателя. А ведь даже солдат отправляют на короткий отдых, чтобы дать им немного придти в себя. По крайней мере, в вермахте всё обстоит именно так. Насчёт Красной армии я не в курсе.

Боялся, что перейди я линию фронта, и благополучно пройдя проверку (в чём не был уверен сильно, как уже выше размышлял), то отдохнуть от войны мне бы не дали. Да, я слабый, эгоистичный, циничный современник двадцать первого века, такой, как миллионы других «героев».

И я хочу помочь предкам, которые сейчас тысячами умирают, защищая свой дом, но мне нужен отдых. И самое главное — уверенность, что я СМОГУ ТОЧНО ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ. И не через несколько лет, а как можно скорее, в ближайшие полгода. Поможет мне правительство СССР в таком деле? Как раз в этом я уверен на сто процентов — НЕТ! Я для них та самая курица, несущая золотые яйца, расставаться с которой им до смерти больно. И тот самый дамоклов меч над головой, из-за информации в моей голове.

Так что, сейчас я иду на северо-запад, в Эстонию, точнее в Эстонскую ССР, в Таллинн. Надеюсь, порт ещё работает и суда приходят. Оттуда по возможности переберусь в Финляндию, в Хельсинки, затем Турку и оттуда в Швецию. Если же будет прямой путь сразу из Таллинна в Стокгольм, то это ещё лучше. Из Швеции же должно быть, очень просто перебраться в Англию. В крайнем случае, пойду в Норвегию, и уже оттуда буду искать способ попасть к сэрам-пэрам или сразу в Северную Америку. Конечная точка моего маршрута — Нью-Йорк. В «большом яблоке» обитают тысячи русских эмигрантов и не только они. С моим-то Даром я точно сумею затеряться в городе. Да и язык я знаю, коряво, кое-как, но общаться с его носителями и читать с грехом пополам могу.

Ну а там… может быть, отдохнув и обдумав всё в тихом безопасном месте, я придумаю, как помочь своей стране выйти из войны с менее кровавыми последствиями, чем произошло в моей истории. Может и вернусь сюда с каким-нибудь конвоем или кораблём. Ведь если память меня не подводит, то из Нью-Йорка в Мурманск в войну был проложен постоянный морской путь. По крайней мере, какие-то корабли ходили.

Но это всё дело нескорое, мне ведь ещё нужно добраться до соседнего материка. А это очень-очень непросто будет сделать.

Глава 18

«Вот же сволочь, — я со злостью покосился в небо, где кружила „рама“, — чего здесь-то разлеталась, другого места не смогла найти?».

Немецкий самолёт вот уже полтора часа крутился над лесом, то уходя далеко в сторону от меня, то зависая буквально над головой. Иногда начинал кружиться чуть ли не на месте, вися над ним не хуже, чем вертолёт из будущего.

К слову, очень интересная машинка, стоит отдать должное немецким конструкторам, что создали её. Совсем недавно, когда проводил группу бывших пленных с Седовым почти до самой линии фронта, я стал свидетелем охоты советского истребителя на «раму». Остроносый, то есть не И-16 точно, и скоростной русский самолёт несколько раз заходил на нацистский разведчик, и каждый раз промахивался, так как тот закладывал вираж и начинал крутиться по необыкновенно маленькому кругу в воздухе. Словно тореадор пропускал мимо себя буквально впритирку разъярённого быка. А потом из облаков на советского пилота свалились два лобастых немецких истребителя, скорее всего, «сто девяностые». Итог боя не увидел, так как самолёты скрылись в облаках.

Маскировочное поле нанокостюма помогало плохо, так как чем быстрее я двигался, тем сильнее шёл расход энергии. А шагом уйти из поля зрения самолёта, неизвестно чего забывшего в этом глухом лесу, было невозможно. Так что, пришлось мне сидеть под деревом, стараясь с ним слиться, и ждать, когда у гада закончится топливо в баках.

От такого неприятного соседства над головой у меня даже проснулась паранойя.

«И ведь не свалишь, сволочь эту, высоко сидит», — кипел я, провожая взглядом самолёт, мотавшийся туда-сюда на высоте около четырёх с лишним километров. Возможно, он бы и не увидел меня одного в лесу, но рисковать не хотелось. Думаю, после побега пленных фашисты подняли на ноги все свои тыловые части на сотни километров вокруг.

Наконец, «рама» исчезла и больше не вернулась.

— Слава богу, — с облегчением произнёс я вслух и тут же пожелал. — Чтоб тебе на наших лётчиков нарваться и получить за всё хорошее.

Но не успел я успокоиться, как случилась ещё одна напасть: спереди донеслась перестрелка. В паре километрах на моём маршруте кто-то вёл бой. Судя по отсутствию ожесточенной пальбы, кого-то загнали в безвыходное положение и берут измором.

— А не этих бедолаг тут высматривала «рама»?', — задумался я.

Осторожность и паранойя, которые буквально выгнали все прочие чувства и желания с момента принятия мной Плана, толкали на то, чтобы свернуть в сторону и оставить место боя и его участников за спиной. «Всех не спасёшь», вот что шептали они мне. Я даже почти им поддался, пока что-то в глубине души, возможно, совесть пополам с гордостью вдруг не шепнули что-то в духе «прощальный аккорд обязателен, вдруг, это судьба?».

И я принял решение идти вперёд, не сворачивая.

На ускорении я пролетел большую часть расстояния между мной и сражающимися. А за полкилометра юркнул в кусты, где переждал момент восстановления энергии и двинулся дальше под маскировкой.

«Итак, что тут у нас?».

А был у нас луг с неширокой речкой и холмом, на котором стояла полуразрушенная башня из красного камня. Или нет, это остатки церкви. Со стороны луга к руинам лезли немцы, которых кто-то очень ловко отстреливал из винтовки. На дороге, шедшей с противоположной стороны луга от руин, стоял немецкий тентованный грузовик с дымящимся моторным отделением и пулевыми отверстиями в стекле. Чуть дальше мотоцикл. И ещё один лежал прямо на лугу, перевернутый колёсами кверху.

Кроме «мёртвого» железа, там были и вполне себе мёртвые люди, солдаты вермахта. Десяток их покрывали луг, ещё трое лежали на дороге. И сколько-то там пряталось за деревьями, растущими рядом с грунтовкой. Оттуда они постреливали по руинам, едва там замечали движение.

Стреляли только из винтовок и, понаблюдав десять минут, я узнал точное число немцев. Шестнадцать человек. То, что пулемётов не было, не могло не радовать. А вот возможное скорое прибытие подмоги — прямо наоборот. Так что, если я не передумал помогать защитникам церкви, то нужно действовать быстро.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Отличная оптическая система и мощный компьютер нанокостюма помогли легко обнаружить врагов и перестрелять тех. Вражеских стрелков не спасли ни стволы деревьев, ни кочки. Заряды из гаусс-винтовки легко пробивали как древесину, так и мёрзлую землю.

На каждого хватило по одной пуле.

Выждав несколько минут, бросая взгляды по сторонам и в небо (а не появилась ли «рама»), я под маскировкой добрался до руин, где прилёг за кустиком шиповника, на котором давно не осталось ни одного листочка, зато висели ярко-оранжевые крупные плоды.

Как только энергия восполнилась, я прокрался к церкви и проскользнул внутрь через один из проломов, которых тут было великое множество.

И вновь затаился, прислушиваясь и осматриваясь, не пропуская ни сантиметра пространства.

Одного стрелка с мосинским карабином я увидел сразу, как оказался внутри развалин. Но не поверил в такую эффективность стрельбы, которую тот продемонстрировал и потому тщательно осмотрел всё здесь. И нашёл… труп.

«Надо же, всего один всю ту толпу на лугу положил? — искренне удивился я. — Или большую часть настрелял тот, кто уже остыл у стеночки?».

Убедившись, что больше тут нет никого, я скользнул к бойцу и легко его обезоружил. А в ответ раздался оглушительный женский визг.

— А-а-а-а!

А потом дважды хлопнул пистолет, и я почувствовал слабые удары пуль в грудь и живот. Когда тот… хм, та успела выхватить пистолет, я даже не заметил.

— А ну цыц! — рявкнул я, забирая из маленькой ладошки оружие. — Свои тут, свои. Лейтенант из группы особого назначения. Ты кто такая?

Получить ответы от девчонки удалось не сразу. Она смотрела на меня круглыми от шока глазами и молчала.

— Я ухожу, подр-руга, — прорычал я, устав от попыток получить от неё ответы. — Ты со мной?

А в ответ: хлоп-хлоп глазками, которые от удивления сейчас были похожи на анимешные.

— Нет? Тогда пока, — я повернулся к ней спиной и сделал три больших шага к пролому в стене. И только тогда незнакомка пришла в себя.

— Стой… те… да подождите же вы! — воскликнула она. Я услышал шорох шагов позади себя.

— Кто такая? — опять повернулся я к ней. — Только живо говори, пока к немцам подкрепление не пришло.

— А они…

— Там живых нет. По крайней мере, в радиусе нескольких сотен метров. И не увиливай от вопросов.

— Я не увиливаю! — задрала вверх грязный носик девушка. Хм, а быстро она пришла в себя, крепкая девчонка и явно не тепличная. Хотя, тут же сравнительно недавно гражданская война закончилась, и последствия её моя новая, э-э, знакомая должна была хлебнуть полной ложкой. А такие моменты сильно закаляют и взрослят.

— Ну и?

— Я Катя, — потупилась она.

Я хлопнул себя ладонью по лицу и — честно признаюсь — захотел скрыться с этого места поскорее, оставив эту дурёху здесь, выкручиваться самой.

Кажется, до неё дошло, что не имя меня интересует.

— Я радистка особой группы, у нас было задание от командования неподалёку отсюда, но немцы нас увидели и стали преследовать, пока не загнали сюда. Остались только я и Павел Митрофанович, — затараторила она, потом бросила взгляд на тело красноармейца и всхлипнула, глаза заблестели от готовых хлынуть из них слёз.

— Понятно. Сочувствую, только мёртвым уже не помочь.

— Мне задание нужно выполнить, товарищ… а вы кто? Я вам про себя всё рассказала, а вы ничего, — с неожиданным напором сказала она и посмотрела с неприкрытым подозрением.

— Хм, сейчас представлюсь, радистка Кэт.

— Я Катя!

«Ксиву порученца показать или брестскую „корочку“? — подумал я, развязывая мешок и собираясь предоставить один из своих документов. — Ну, м-м, пусть будет самая убойная».

Я достал документы, по которым являлся личным порученцем Берии, раскрыл их и показал девушке. Корочки, «шелковку», лист, где написано нечто в духе «оказывать всяческую помощь подателю сего… всё, что им сделано, сделано по моему приказу…». Взгляд той быстро, я бы даже сказал, профессионально пробежался по строчкам, пару раз поднялся на меня, видимо, сличая фото и моё лицо. В эти секунды она не казалась желторотым перепуганным воробушком. Пожалуй, у Морозова видел похожий, да и то, у радистки момент проверки документа получался, как бы так сказать, профессиональнее, что ли. А ещё я заметил в её глазах странный огонёк, который опознать не мог, нет у меня такого опыта ещё для подобных нюансов. Зато могу предположить, что это так девушка отреагировала на знакомство с высокопоставленным чином, практически, небожителем.

— Товарищ лейтенант государственной безопасности! — вытянулась та в струнку. — Прошу простить за недоверие. Рядовая Катерина Аксёнова, радист разведывательной группы пятьсот четырнадцатого стрелкового полка семьдесят пятой стрелковой дивизии…

Взглядом она поедала меня, как заправский старослужащий нового командира. При этом старательно выпячивала грудь вперёд, словно, демонстрируя её, а не выполняя армейскую стойку. Будь на ней не ватник, а гимнастёрка, то могла и произвести на меня впечатление. Увы, толстая верхняя одежда скрывала девяносто процентов того, что привлекательно у женщин для мужчин.

— Вольно. Теперь уходим.

— А как же Павел Митрофанович, мы его разве…

— А вы остальных хоронили, которые погибли, пока добрались до этих развалин? — перебил я её. — Нет? Тогда хватить ерунду говорить! Взяла личные вещи и марш вперёд, шаг быстрый — нужно поскорее отсюда уйти. Это приказ.

Девчонка засуетилась, схватила вещмешок, потянулась к винтовке и тут же отпрянула от неё, покосившись на меня. В ответ я кивнул, мол, можно. Всё равно, ей идти впереди меня, так как доверия полного у меня к новой знакомой нет. Мне совсем не хочется идти с постоянным ожиданием услышать за спиной щелчок предохранителя и получить винтовочную тяжёлую пулю в спину. И ладно в спину — там броня толстенная, а в шею? Могу и не успеть среагировать, и тогда велик риск получить ранение или контузию. Так что, пусть впереди топает. Мне же всё равно в каком месте нашей крохотной колонны следить за окрестностями — в авангарде или арьергарде.

Темп радистка смогла поддерживать около часа, после чего резко стала сдавать. Даже то, что забрал у неё вещи и оружие, помогло мало и пришлось делать остановку.

«Вот же свалилась на мою голову, — с тоской подумал я о девушке. — С мужиком в сто раз проще было бы, его бы оставил в безопасном месте с чистой совестью. А эту…эх-ма, ещё просить станет, чтобы помочь выполнить проваленное её группой задание».

Как предполагал, так и вышло. Немного придя в себя, она насела на меня с предложением помочь ей уничтожить мост примерно в полсотни километров от нас. Сначала просила, потом стала давить на совесть, на честь командира, потом попыталась использовать слёзы и «тогда я сама пойду туда, и если погибну, то сделаю это как настоящая комсомолка, и за трусость дочери стыдиться моим родителям не придётся!». Мои слова, что мне поручено другое задание и оно важнее какого-то полусгнившего моста, как-то проскочили мимо её сознания. А уж когда я предложил её затеряться среди жителей одного из оккупированных городов, пообещав дать ей отличные документы и деньги для жизни, она чуть не выцарапала мне глаза. По крайней мере, именно это желание я прочитал в её взгляде.

Немного успокоилась, когда дело дошло до ужина. С полным желудком девушка стала добрее и уже не такой бескомпромиссной. Предложила свою помощь в моём деле в обмен на то, чтобы после него я разобрался с мостом. Или с любым другим важным объектом, например, спустить поезд с рельс, заминировать дорогу, по которой двигаются вражеские колонны, напасть на склад топлива или боеприпасов. И в ответ на веский довод про отсутствие взрывчатки она пожимала плечами со словами «на месте всё видно будет, можно же что-то придумать».

После горячей пищи меня стало сильно клонить в сон. До этого обходился сухим, быстрым перекусом, буквально: остановился, спрятался за дерево, снял шлем, достал колбасу с хлебом и термос с чаем, после чего через пять минут опять продолжил движение. С девушкой же решил побаловать себя рисовой кашей с мясом и крепким чаем со сгущённым молоком, которое ели прямо из банки ложками.

Девушка, к слову, вырубилась раньше меня. Я только-только стал бороться с подступающей сонливостью, а она уже спала, свернувшись калачиком на горе лапника. А вскоре отключился и я.

* * *

Пробуждение напомнило мне похмельное утро после проставления перед своими коллегами в райотделе. Голова раскалывалась на части, крутило желудок, во рту поселился мерзостный привкус, про который как-то сказал один из участковых «во рту восемь кошек нагадили и все по разному».

Но это были ещё цветочки. Куда хуже оказалось, что я проснулся (очнулся?) без своего бронекостюма (вообще без ничего) и в тесной комнате прямо на полу. Поблагодарить стоит неизвестных хозяев лишь за то, что в помещении было тепло, и лежал на гладких досках, а не на бетоне или кирпичах. Примерно три на пять метров с трёхметровым потолком, на котором висела электрическая тусклая лампочка. Окон не было, зато имелась дверь. Всей обстановки — осветительный прибор. Комната была не просто пуста, а стерильна, если так можно сказать о помещении, где взгляд не обнаружил даже пыли.

«Ах ты ж, кошка драная! — разозлился я, в одно мгновение догадавшись, кто стал виновником ситуации, в которой я оказался. — Медалька нужна была или на голом энтузиазме меня сдала?».

Встать на ноги удалось не сразу — так мне было гадко. Кое-как утвердившись на них, я добрёл до двери и опёрся об неё плечом, переводя дух. Пять шагов, что пришлось сделать, оказались для меня сродни одному из двенадцати подвигов Геракла.

Дверь точно так же, как и стены с полом была обита плотно пригнанными друг к другу отфугованными досками. На высоте чуть более полутора метров, имелся небольшой «глазок», размером с шарик для пинг-понга и закрытый с другой стороной стальной пластинкой. Ткнув в неё пальцем, я понял, что она зафиксирована стопором.

«Не ради ли меня тут эко-помещение сделали? — пронеслась в голове мысль, когда я заметил свежесть и новизну стройматериала, бросающуюся в глаза. — Заботливая какая кровавая гебня».

Отдышавшись, я несколько раз ударил в дверь кулаком, отметив, что под досками отзывается металлическая поверхность:

— Эй, я пришёл в себя! Дайте одежду и воды!

Подождал с минуту, прислушался, но реакции на стук не услышал.

— Уроды! — я ещё раз ударил по доскам кулаком, на этот раз вложив все доступные сейчас мне силы, и поковылял на прежнее место, к стене напротив выхода из камеры. Там с облегчением растянулся на полу, свернувшись в позе эмбриона, в которой мне было как-то легче. Кажется, я даже немного задремал или впал в полузабытьё. Очнулся от стука в дверь — это сдвинули заслонку на «глазке».

«Наконец-то».

Вставать не хотелось, но надо. Едва сдерживая стон, я сел, согнул колени и обнял их руками, положив сверху подбородок. Без штанов… да что там — без трусов я испытывал сильный дискомфорт. Усугубляло это и общее недомогание организма. Хотя, или мне кажется, или в самом деле стало чуть-чуть легче.

Наблюдали за мной долго, либо так долго тянулось ожидание. Непроизвольно меня стала бить дрожь, несмотря на то, что температура была в камере комфортная.

Я боялся.

Страх липкими пальцами залез мне в голову и оттуда расходился по всему ослабленному организму.

«Вот она — первая встреча с теми, кого ты так боялся до этого. И судя по номеру отеля и сервису в нём — тут со мной цацкаться не желают и сразу расставили все точки над 'и», — подумал я, едва не клацая зубами. Хорошо, что сидел, в противном случае мог позорно свалиться на пол от трясучки в ногах.

Наконец, заслонка на «глазке» вновь щёлкнула, закрывшись. Следом залязгал замок и засов на двери, и через несколько секунд она распахнулась, впустив в камеру двух мужчин в обычной гражданской одежде. Один был в тёмных брюках и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, второй был одет в тёмно-серую «двойку». Кто в паре старший было понятно с первого взгляда — «двоечник». Он и старше спутника, взгляд умнее, костюм сидит отлично. Второй гость всего лишь играет роль подстраховки, телохранителя. Об этом говорят его габариты, которыми он ничуть не уступает мне, а ещё перебитый нос, тяжёлый настороженный взгляд и поза, из которой он готов буквально взорваться серией ударов.

— Здравствуйте, герр Макаров, — на чистом русском языке обратился ко мне мужчина в костюме. — Прошу простить за окружающую обстановку, но это вынужденная и временная мера, уже сегодня вас переведут в достойные вас апартаменты. Позвольте представиться — Карл Штайн. Герр Макаров?

Я испытал сильнейший шок.

«Герр, мать его, герр… герр… долбаные фашисты… я в немецком плену…бля!», — билась в голове только одна эта мысль.

— Герр Макаров, вы меня слышите? Как вы себя чувствуете? — вновь задал вопрос мужчина. И я краем сознания уловил в его голосе неподдельную обеспокоенность.

— На букву Хэ и это слово не — хорошо, — произнёс я, придя в себя.

— Шутите? — широко улыбнулся тот. — Это хорошо, это очень хорошо. Значит, идёте на поправку.

— Что со мной и где я?

— Вы в Австрии, в загородном имении фона Лохоузена. Что же до самочувствия, то это последствия приёма, э-э, некоторых лекарственных препаратов. За это я искренне прошу прощения у вас от лица всей нашей службы.

— Какой службы?

Мужчина моргнул, на мгновение на его лице отобразилось сильнейшее удивление, словно, я знал или должен был догадаться сам.

«Выходит, этот Лох… Лохмузен, блин, известная личность», — подумал я и предположил. — Гестапо?

В мою больную голову ничего другого в этот момент не пришло. А про гестапо я наслышан, это те парни в чёрных плащах, которые ловят, пытают партизан, засылают агентов в ячейки сопротивления и так далее.

— Вы и в самом деле плохо себя чувствуете, раз сравнили Абвер с этими сумасшедшими костоломами, — покачал головой собеседник, потом повернулся к двери и громко произнёс. — Воды и одежду!

Через полминуты в камеру вошёл ещё один человек в гражданском, который держал в одной руке вешалку с чем-то похожим на пижаму или робу заключённого, только не полосатую и без номерка, а в другой графин с водой, на горлышко которого был надет обычный стакан.

Сам я одеться не смог и здоровяку пришлось в этом деле помогать мне. Утолил жажду самостоятельно, хотя тремор был такой, что треть воды из стакана я пролил. После этого меня на инвалидной каталке доставили до новой комнаты, в которой имелась и кровать, и стул, и маленький санузел в каморке за дверью, оборудованный ванной на витых ножках и с высокой спинкой, унитазом и умывальником на стене. Горячая вода в кране стала приятным бонусом.

«Чёрт, как же я по всему этому соскучился, — блаженно подумал я, набирая в пригоршню воду и умывая лицо. Самочувствие и настроение улучшались семимильными шагами. Даже то, что попал в плен к немцам, перестало так сильно беспокоить. — Дайте мне несколько дней, чтобы вернуть силы, и я тут такового вам нарисую — одними испачканными штанами не отделаетесь!», — злорадно подумал я.

На два дня про меня, словно бы, забыли. Двое мужчин приносили мне подносы с едой, забирали грязную посуду, но не пытались разговорить. Вообще вели себя, как немые.

На третий день ко мне пришёл опять Карл Штайн.

— Добрый день, герр Макаров, — улыбнулся он. — Вижу, что вам стало лучше по здоровому цвету вашего лица.

— Здравствуйте, — буркнул я. — Что вам от меня надо?

— Вас! — сказал, как припечатал он. — Ваши знания, навыки, ваши вещи!

— Да ну? — криво ухмыльнулся я.

— Не смейтесь, Виктор… я же могу так вас называть?

— Называйте, — махнул я рукой.

— Отлично! — обрадовался он, будто выиграл лотерею. — Давайте поговорим?

— Угу.

Тот несколько секунд смотрел мне в глаза, потом заговорил:

— Думаю, сотрудник с вашей должностью должен понимать, что его игра проиграна. Ммм… хотя… а она точно ваша? Я про должность и звание. Например в Москве даже не знали ни о каком лейтенанте энквэдэ с фамилией Макаров, пока не получили от него крайне ценные сведения. Выходит, порученец Берии — это ложь?

— Кто знает, — пожал я плечами. — Может, ложь, может, игра.

В голове роились тысячи мыслей, идей, попыток нащупать то русло разговора, которое «и нашим, и вашим», что даст мне время для действия. Больше всего меня беспокоил тот факт, что мои вещи попали в руки врага. И то, что Карл свободно рассказал о документах, которые я передал, о моём «липовом» статусе. Не могло командование СССР не засекретить всё обо мне, после того, что я для них сделал. Выходит, немецкий «крот» сидит очень высоко. Хотя, могло так быть, что во время суматошной шумихи, когда пытались узнать хоть что-то про «лейтенанта НКВД Макарова, личного порученца наркома внутренних дел Берии», шпионы ею заинтересовались и сумели разнюхать суть, с чем она связана, пока компетентные органы не прикрыли крышечку, распахнутую из-за спешки.

— Хм, даже так, — покачал тот головой. — Ну, пусть будет по-вашему. Кстати, а зачем вы стремились покинуть свою страну? Вас она чем-то не устраивает? — вдруг сказал он и впился взглядом, который стал острым, как штык, мне в лицо.

Я вздрогнул от неожиданности. Попытался сохранить прежнее выражение, но судя по довольной ухмылке немца, сидящего в кресле напротив, мне это не удалось.

— Ну же, смелее, Виктор. Так что вам не понравилось в большевиках, раз вы отказались сотрудничать с ними, бросили отряд военнопленных, которых освободили, и тихо убежали прочь, к западным границам СССР?

Я не знал, что ответить. Напротив сидел не малограмотный солдат или командир, попавший в контрразведку по комсомольскому призыву. Этот человек не просто профи, а обучает профи.

— Хотел отдохнуть там, где меня никто не стал бы искать, — буркнул я, про себя досадуя за свою слабость.

— Вы лжёте, Виктор. На вас так расслабляюще действует окружающая обстановка и наше хорошее отношение? Но ведь мы можем вернуть вас в камеру и изменить отношение. Вы этого хотите?

«Что б ты сдох, урод, вот чего я хочу».

— Молчите? — он вопросительно приподнял одну бровь. — Кстати, нам не обязательно пытать вас лично. Вместо этого вы будете смотреть, как испытывают муки другие по вашей вине. Например, те пленные, которых мы вернули опять в лагерь, разумеется, не всех, так как кто-то погиб в бою, другие были наказаны в назидание прочим. А ещё у нас есть русские женщины… и дети. Вы сможете смотреть, как ломают кости мальчику или девочке?

— Вы, уроды, только и можете всех пытать, пряча свою слабость и страх за жесткостью.

— Слабость? Страх? Вы о чём, Виктор? — вроде бы искренне удивился собеседник. — Великая Германия захватила большую часть Европы и сделала это с величайшей лёгкостью. Сильные армии раскатывались гусеницами и сапогами наших воинов. Это нас все боятся, Виктор. Вы знаете, что буквально недавно из Москвы пришло предложение о перемирии? Ваши командиры просят мира в обмен на большую часть территорий, которую мы захватили. Это ли не показатель того, что боятся НАС, а не мы?

— Ничего, скоро начнёте уже сами боятся. Думаю, ты первый начнёшь пачкать штаны.

— Сомневаюсь, — улыбнулся тот.

Меня эта улыбочка уже стала бесить, так и хотелось стереть её, лучше всего кулаком, но можно и словами.

— Да? Так подождите немного и скоро узнаете на своей шкуре, что такое русская зима и русские солдаты. Трещать зады у вас будут и от холода, и от нашего оружия.

— Пустое бахвальство человека, у которого кроме слов нет ничего. Есть примеры, Виктор? Ну же, докажите мне, заставьте пусть не поверить, но хотя бы усомниться.

— Да… — открыл я рот и тут же захлопнул его. — «Вот же гад, так развести!».

Вроде бы простая речь, простые слова, но немец чуть не заставил меня ляпнуть и про Сталинград, и про обещание получить сильнейшую оплеуху в ходе Зимнего наступления. Умному человеку хватило бы и этого. И главное — ни слова про мои вещи, при виде которых Карл и всё его окружение должны ссать кипятком в экстазе и желании разобраться в них.

— Что замолчали?

— Голова разболелась. А что же до доказательств, то спросите своего шефа Канариса, почему он отговорил Гитлера высадить десант на английском берегу, который защищали буквально пять дивизий всего, после Дюнкерка других боеспособных частей не было, на дорогах стояли старики с охотничьими ружьями. Не потому ли, что он относится к крылу англофилов и вообще… — тут я сделал паузу и потом быстро произнёс, — не куплен англичанами? Ведь именно он поставлял разведсводки по состоянию армии Англии и СССР, увеличивая потенциал одних и уменьшая его у других. Вот потому вы скоро будете кровью харкать, узнав про ошибку, которую совершили, напав на СССР. С вас спросят за убийства мирных граждан, за газовые камеры, крематории и братские могилы с тысячами расстрелянных, — зло произнёс я. — Никто не спрячется в Аргентине и Мексике, не удерёт в Америку. И чем выше занимаемое положение, тем тщательнее будут вестись поиски.

Карл выслушал меня очень внимательно. Не знаю, какие последствия будут после моих слов, но как минимум задуматься они заставят многих. Думаю, какое-то время у меня теперь будет на подготовку побега, даже если мой собеседник является доверенным лицом Канариса. А если нет, то времени я получу ещё больше. Ведь это бомба — шанс раскрыть «крота», засевшего столь высоко. Даже секретное оружие могут задвинуть в сторону. Ведь оно есть-пить не просит, а вот предатель может навредить напоследок и удрать, избежав возмездия за свои поступки.

Я озвучил одну из версий, что кочевала на просторах интернета. Только-только вспомнил её и тут же выдал экспромтом. Правда или нет — совершенно не трогает. С другой стороны, дыма без огня не бывает, недаром потом Канарис участвовал в покушении на Гитлера и был казнён, перед этим ещё и побывав в руках самого жестокого немецкого палача.

«Мне бы только ночь простоять да день продержаться», — подумал я, сплагиатив чужую фразу.

— Это очень интересно, Виктор. Хотя и маловероятно. Вильгельм Канарис настоящий патриот и сын Германии, какие-бы чувства он не испытывал к братскому народу Великобритании, свою страну предать он не может. Никогда.

— Да мне всё равно, — пожал я плечами. — Я рассказал — вы услышали.

— И что за глупость вы говорили про казни? Германия пришла освободить русский народ от палаческого режима евреев и большевиков. Если кто и пострадал из нонкомбатантов, то случайно. Увы, сейчас идёт война, а она крайне неразборчивая и невнимательная фрау.

Я только скривился от такого обмана. Мог бы рассказать о почерневших костях на пепелищах деревень, о повешенных на столбах женщинах и мужчинах, причём, почти все они были в гражданской одежде, об издевательствах над пленными в лагерях, чему сам был свидетель. А зондеркоманды, которые следуют за регулярными частями и проводят чистки (те самые повешенные и сожжённые заживо — это дело их рук), отряды, официально поддерживаемые самой верхушкой Германии и имеющие МАКСИМАЛЬНО возможные права и привилегии? Неужели он не знает о них? Три раза ха-ха на такой наивной попыткой навешать мне лапшу. Так зачем мне это ему рассказывать? Собеседник и сам про всё знает лучше меня.

— Кстати, а давайте вы поговорите со своим земляком, точнее, землячкой, которая хочет спасти свою страну и ради этого пришла к нам на службу?

— Не хочу. С проститутками брезгую общаться. А никем другим человек, который служил одним, а потом перешёл к другим, не может быть.

— Но всё же попробуйте. Я её пришлю к вам ближе к вечеру, а сейчас позвольте мне откланяться, — немец встал, наклонил голову. — Желаю вам приятного отдыха, герр Макаров. И подумать над моим предложением о сотрудничестве с нами. Всего хорошего.

Глава 19

Когда я увидел Радистку Кэт, переступившей порог в моей комнате, то даже не удивился ничуть.

Фрагмент 8

Глава 19

Когда я увидел Радистку Кэт, переступившей порог в моей комнате, то даже не удивился ничуть.

— Интересно, как ты меня отравила? — вместо приветствия спросил я.

— Влила в банку со сгущённым молоком снотворное, когда ела её ложкой по очереди с тобой, — спокойно ответила она.

— А если бы сама загнулась, ведь у меня вес больше, нужно и снотворного больше?

Та отвечать не стала, просто пожала плечами.

— Надо же какая готовность пожертвовать собой ради помощи врагам, которые разоряют родную землю, — ядовито произнёс я, наблюдая за реакцией гостьи.

— Я не ради них, а будущего своей страны, которую уничтожают большевики! — вспыхнула она в одно мгновение. Лицо её покраснело, а кулачки сжались так, что кожа побелела на костяшках.

— Уничтожают? — я приподнял одну бровь в вопросительно-удивлённой гримасе. — Это те самые большевики, которые превратили аграрную необразованную страну в государство технологическое, где почти каждый имеет хотя бы начальное образование, а учёные создают свои собственные разработки, не идя на поклон за патентами к другим правителям?

— И где эти учёные сидят? В лагерях за колючей проволокой под охраной собак и пулемётных вышек! — в тон мне ответила девушка. — А рядом с ними в лагере сидит половина страны.

— Интересно, кто же тогда поднимает целину, работает на тысячах заводах, кормит не только свой народ, но и население других стран, поставляя туда зерно? Наверное, из лагеря на поля и за станки выгоняли зеков утром, а вечером вертухаи штыками и собаками сгоняли в бараки их обратно…

В общем, первая беседа наша совсем не задалась, зато потом…

* * *

— Вот оружие, — шёпотом произнесла девушка, с этими словами она задрала длинную юбку и достала затвор с магазин от пистолета. Оба предмета были привязаны к внутренней стороне бедра под чулками. — Отвернись!

— Будто я что-то там не видел, — буркнул я, но просьбу выполнил.

Через полминуты раздалось разрешение повернуться. За это время Катя успела привести свою одежду в порядок и спрятать детали пистолета под маленькую подушечку на кресле.

Шёл десятый день моего пребывания в плену. Казалось, обо мне все забыли. За всё время я четырежды общался с Карлом. Да и то наши беседы в эти встречи были ни о чём. Больше не было угроз, предложений, въедливых расспросов. Абверовец вёл себя так, будто я перестал его интересовать совсем. И я терялся в предположениях: это какая-то игра, заставляющая меня расслабиться перед сокрушительным ударом по моим убеждениям и желаниям; или же моими вещами они сумели распорядиться настолько эффективно, что на волне эйфории строят планы с ними дальше, отложив мою разработку на потом. В последнем случае невнимание к моей персоне ничуть не удивительно, ведь вряд ли много народа знает про меня и имеет доступ к артефактам из будущего. Поэтому, времени заниматься сразу двумя направлениями — мной и костюмом с винтовкой, у них нет.

Зато с Радисткой Кэт я стал видеться дважды в день. Она приходила, садилась в кресло, и мы начинали… ругаться. Ну, ничем другим наши разговоры я обозвать не могу. Поочерёдно приводили свои примеры и разбивали чужие. Ей-богу, в один из таких моментов я даже засомневался, что нахожусь в реальном мире, а не лежу в больничной палате и не вижу реалистичные красочные галлюцинации. Уж очень споры с Кэт были похожи на множество шоу, которыми оболванивают народ в моём времени.

Потом я просто отмахнулся от этих мыслей, решив, что пусть всё идёт своим чередом, даже если я сейчас в коме нахожусь. Заодно вспомнилась история вербовки из «Трёх мушкетёров», где миледи охмурила своего тюремщика — фанатика Фельтона. В моём случае всё происходит практически так же. Попробовать перетащить на свою сторону девушку?

«А что я в итоге теряю?», — пожал я плечами про себя, когда мне в голову пришла эта мысль.

На шестой день у девушки случилась истерика. Пришлось успокаивать и отпаивать коньяком, который мне несколько дней назад любезно оставил абверовец. Причём, это был русский, точнее грузинский коньяк. Во время этих танцев с бубном (точнее со стаканом и бутылкой) я сам не заметил, как вдруг оказался вместе с ней в постели, откуда она утром вылетела пулей, едва осознав, что произошло. В тот день я её не видел больше.

На следующий день вместо обычных наших споров я услышал типичные женские фразы «как ты мог так поступить… ты воспользовался состоянием и использовал меня… тебе от меня только одно и нужно… а что ты ко мне испытываешь?..». Ещё через сутки она согласилась помочь мне бежать. И вот сегодня принесла несколько деталей от пистолета, который я у неё попросил. Вместе с бумагой, карандашами и акварелью.

Всё так быстро произошло да ещё притом факте, что в первую (то есть, во вторую — здесь, в плену) встречу в глазах помощницы я видел только ненависть и презрение, что я сильно сомневался в её правдивости и искреннем желании мне помочь. Больше шансов, что это какая-то замысловатая игра немецких разведчиков, а не мои успехи на ниве вербовки. В самом деле, ну, какой я вербовщик со своими талантами, которых почти и нет? Да ещё агент — не какая-то домохозяйка или студентка, а подготовленный в разведшколах специалист.

Впрочем, а не всё ли равно по чьему-то плану я получу свободу или по собственному? Оружие у меня уже есть. Хорошо бы вернуть своё барахло, но вряд ли такое возможно.

На следующий день я получил от Радистки пистолетную рамку (в обеденный визит) и массивную трубку глушителя (вечером). С учётом имеющихся деталей теперь у меня есть бесшумный пистолет.

— А что ты рисуешь? — с сильным любопытством в голосе спросила меня девушка, когда привела себя в порядок после короткого и бурного секса, случившегося сразу же, как только я спрятал детали в тайник.

— Вот, — я взял из ящика стола десять листов бумаги со своими рисунками и протянул их ей.

— Это я⁈

На каждом рисунке была изображена Катя. И везде разная.

— Зачем ты нарисовал меня в большевистской форме? — нахмурилась она, взял лист, где я изобразил её в красноармейской гимнастёрке и юбке с майорскими погонами. — И с погонами? Они же у них запрещены.

— Потому что это не настоящая русская форма, из-за погон. А ещё ты в ней отлично выглядишь, Кэт, — улыбнулся я ей.

— И не называй меня так.

— Не могу, — развёл я руками и подмигнул. — Это твой позывной для меня.

Рисовал я девушку не просто так, а ради оружия — ППШ, МП, пистолетов и гранат, патронов. Каждый рисунок общего плана потом дополнялся увеличенной частью (на том же листе), где был сделан акцент именно на оружие или боеприпасах. Катя на моих рисунках красовалась в платье, в форме Красной Армии и Вермахта, в эсэсовской форме. Немцы не знают моего Секрета (именно так — с большой буквы)

— И очень неприлично выгляжу, — поджала она губы.

Ну да, я нарисовал её так, чтобы подчеркнуть сексуальность. Пусть именно эти моменты цепляют взгляд, а не оружие. Поэтому юбки были чуть выше колен, верхние пуговицы на мундирах и рубашках расстёгнуты, у платья присутствовал значительный вырез в зоне декольте.

— А по мне — так очень даже мило, — не согласился я с ней. — Ты очень красивая девушка, Катя, и твоя красота должна подчёркиваться, а не прятаться за тряпками. Но если не нравится, то я нарисую другие, и ты сравнишь, на каких лучше. Только не рви эти, оставь их мне.

— Хорошо, — девушка с недовольной миной протянула мне бумаги назад, добавив. — Странная манера рисования. Мне Карл показывал твои другие рисунки, которые как иллюстрация к книге сделаны.

— Эта такая манера рисования. У американцев такие зарисовки называются комиксами, они созданы для малограмотных читателей, так как все действия нарисованы, а слов совсем мало.

— А ты бывал там? — словно мимоходом поинтересовалась собеседница.

— В Америке, в Штатах? — уточнил я. — не-а, не бывал. Да и делать мне там нечего. Куда интереснее попасть в Мексику, Аргентину или Австралию. Там войны нет, зато есть куча возможностей хорошо устроиться.

— Австралия воюет за Англию.

— И что? Уверен, что австралийские войска не столько воюют, сколько числятся противниками немцев.

— Почему? — заинтересовалась та.

— А ты представь сколько стоит доставка войск из Австралии на европейский военный театр, — хмыкнул я. — Наглы же разорятся и пойдут по миру с протянутой рукой от трёх-четырёх дивизий оззи.

— Вообще-то, как раз три дивизии австралийцев воевало в Африке, — уела она меня. — Не знал?

— Хм.

— Правда, сейчас они сдали все свои позиции и готовятся вернуться к себе.

— Вот! — я поднял палец к потолку. — Не по карману им содержать свои войска на таком огромном расстоянии. А наглам и своих проблем хватает.

— Почему ты их так называешь? — вдруг просила она и, прищурившись, посмотрела мне в глаза.

— Англичан? А как их ещё называть за их наглое и хамское стремление совать нос в чужие дела? Они втравили Россию в первую войну, хотя тогда Германия как таковой противницей для неё не являлась. Но наглам требовалось пушечное мясо и второй фронт, иначе всё их могущество закончилось бы в пятнадцатом-шестнадцатом годах. Об их тайных желаниях предупреждал один из русских министров в своём докладе, всё разложил по полочкам и предупредил, к чему приведёт вступление России в войну. Увы, император не послушался, хотя возможности отказать союзникам, англичанам то есть, у него имелись. А всё потому, что вокруг него хватало англофилов, тех, кому нравилась чужая культура и жизнь, и вызывал ненависть с презрением быт страны, в которой родился. Вместо того чтобы поднимать и развивать своё государство, кое-кто стремился помогать чужакам.

— Это кто? — спросила она, не заметив или не обратив внимания на мою шпильку-намёк в свой адрес.

— Кто-то из великих князей, — ответил я уклончиво, так как точных данных уже сам не помнил, да и то, что сейчас в запале рассказал, было прочитано в интернете на сайте, не отличающемся правдивостью. — Впрочем, там и кузен английский подсуетился, Георг. Вроде бы они между собой хорошо дружили, фотографий хватает, где они вместе на прогулках. Кстати, они были так сильно похожи друг на друга, что собственная свита путала, если те одевались одинаково. И ведь пошёл на поводу брата и кузена, а не жены, которая была немкой и вроде как считалась куда ближе прочих родственников.

— Откуда ты всё это знаешь? — в глазах собеседницы плескалось сильнейшее изумление и заинтересованность.

— Да так, читал кое-какие архивы.

— Архивы про королевские семьи и доклады министров?

— Угу. У меня были кое-какие возможности в плане получения информации, которая малодоступна для многих, — и тут мне пришла идея, как подтолкнуть немцев на ложный путь, дать им версию, зачем я ухожу из СССР. — Там и про людей были написаны, о событиях, к которым они были причастны, про наследников и наследство, о вкладах — тайных и открытых. Даже о золоте Колчака читал.

— Что?

— Не слышала? — хмыкнул я, досадуя про себя, что девушка не в курсе легенды, которая будоражит умы даже людей двадцать первого века. — Десятки тонн золота в монетах и слитках, которые, якобы, адмирал спрятал где-то в Сибири.

— Якобы? — зацепилась девушка за слово.

— Угу. На самом деле драгоценный груз уже давно покинул страну и лежал в укромном месте, дожидаясь владельцев.

— Его уже давно нашли. Не ты один в архивах мог прочитать про него, — заметила Катя. А я заметил, как в её глазах загорелся алчный огонёк.

— Может быть, — широко улыбнулся я. — А может и нет, ведь тогда бы эти документы должны были уничтожить или подменить… как сделал я.

— И где это золото сейчас? — почему-то шёпотом произнесла она.

Я помедлил с ответом, сверля её взглядом. Потом очень тихо, хоть и не так, как она, ответил:

— Узнаешь, если будешь со мной рядом, и я не усомнюсь в твоей честности. Про золото Колчака и не только. Ценности уже давно не прячут в землю, для этого есть банки Швейцарии, Америки, Англии. А ведь наглам тот же адмирал ой как симпатизировал, если верить тем же архивам.

— А ты не думал предложить эти знания тому же Карлу? — произнесла Катя. — С его возможностями получить золото намного проще, чем самостоятельно, да ещё при этом рискуя жизнью.

— Я ему не верю — раз. И два — кое-что для того чтобы получить клады, нужно сделать именно мне. И меня терзают сомненья, что твой начальник меня отпустит.

— Он мне не начальник! — Вспыхнула девушка и следом добавила. — Уже не начальник, ведь я с тобой.

— Вот и отлично, — улыбнулся я ей и притянул к себе. — Подождём ещё немножко и начнём всё тут громить. Патронов только принеси ещё к пистолету, ага?

— Хорошо, — прошептала она и сильно покраснела, когда моя рука поползла по её бедру вверх, задирая юбку. Вскоре показался край чулок, подвязки на них, чуть погодя мои пальцы прикоснулись к интимному треугольнику между девичьих бёдер. — Витя, может, не…

Договорить ей не дали мои губы, закрывшие рот девушки.

Глава 20

Сутки спустя глубокой ночью я прикоснулся к плечу Кати, спящей в одной со мной кровати. Та проснулась мгновенно.

— Что? — хрипло прошептала она спросонья. — Витя, я не могу больше, ты меня всю замучил. Дай поспать, пожалуйста.

— Пора.

— Что? — повторила она и тут до неё дошло. — Сегодня⁈ Но как же…

— Тихо ты, — мигом прикрыл я её губы ладонью. — Не шуми так. И да — сегодня. Вряд ли они ждут, что после нескольких часов кувырканий в кровати мы решимся на рывок. Ты со мной?

Та ответила без запинки:

— С тобой!

— Отлично. Тогда тихо вставай. Ничем не греми только, ради бога. Шума и так хватит с избытком через несколько минут.

Оделась Радистка Кэт очень быстро, лишь немного отстав от меня, а ведь у неё было больше деталей одежды, чем у меня.

— Держи, — сказал я шёпотом, вручая девушке пистолет с глушителем и два магазина.

— А ты… ой, откуда всё это? — удивилась она, увидев оружие, которое я вытащил из-под кровати. ППШ с несколькими коробчатыми дисками и два «бубна», пять гранат — РГД-33 и «лимонки», два точно таких же пистолета, как у моей напарницы.

— А ты думала, это ты у меня поставщик этих игрушек? — усмехнулся я.

Та промолчала.

— Сегодня порядок дежурств не меняли? — поинтересовался я у неё. — Посты и охранники всё те же?

— Насколько я знаю — да.

— Тогда постучись и скажи, что тебе нужно уходить, — я мотнул головой в сторону двери. — Как откроет, выходи, осматривайся и стреляй или подай мне сигнал голосом — тут так темно. Я с ним сам попробую справиться.

— Хорошо.

Дальше всё прошло, как по нотам. Исподволь я ожидал, что Катя предаст меня или попытается как-то подать сигнал абверовцам, что меня охраняли в особняке, но та ничем не подтвердила мои подозрения. Она взяла пистолет в левую руку, накинула поверх плащ и постучалась в дверь. Как только оказалась в коридоре, она что-то тихо сказала охраннику, а миг спустя раздался выстрел, который показался мне в окружающей тишине слишком громким. Едва я его услышал, как бросился вперёд. Уже на ходу до моих ушей донёсся шум падения тяжёлого тела.

— Что тут?

— Этот мёртв, а у меня пистолет заклинило, — с досадой сказала мне Катя. — Затвором ткань защемило.

— Дай сюда, пока возьми мой, — я протянул ей свой пистолет, забрав её оружие. Чтобы привести его в боевую готовность у меня ушло секунд десять. Убедившись, что оружие вновь исправно, я выщелкнул магазин, добавил патрон и вернул его на место. После этого метнулся в комнату, где схватил ранец со всеми своими вещами, закинул его на спину, повесил поверх ППШ и вернулся в коридор.

Возле следующей двери опять дежурил охранник, и вновь там легко справилась девушка, на этот раз всё сделав без малейших шероховатостей.

— Следующий пост двойной, — предупредила меня она.

— Справимся.

Из двух сторожей службу нёс только один, второй спал, положив голову на ладони на стол.

Пфуп! Пфуп!

Пфуп! Пфуп! Пфуп!

Я выстрелил трижды, на секунду запоздав с началом Катиной стрельбы. Она двумя пулями вышибла мозги бодрствующему часовому, оставив мне спящего.

«Всё-таки, шумноват пистолет, — покачал я головой мысленно, — лязгает сильно. Вот револьвер бы!».

Больше на пути из здания у нас помех не было.

— М-м, Витя, — вдруг остановилась напарница. — Знаешь…

Я напрягся и от бедра навёл пистолет ей в спину. Она повернулась, но своё оружие держала стволом в землю, демонстрируя, что опасности не представляет.

— Что такое?

— Твой костюм… он здесь, в имении.

— Где⁈ — едва не завопил во всю мочь я.

— Там, — она мотнула головой в сторону небольшого здания в сотне метрах. — В подвале.

— Охрана?

— Да, — кивнула девушка, — трое.

— Справимся.

Здание оказалось с большим подвалом. Примерно четыре пятых помещения было спрятано под землёй. Внутри в огромном количестве я увидел бочки, стеллажи под бутылки и бочонки, какие-то ящички, котлы и котелки с кастрюлями. Подземный склад был разделён на три части каменными стенами, в которых имелись низкие двери из потемневшей древесины, обитые стальными полосами. Рядом с одной сидели двое мужчин в обычных гражданских пальто, у одного на плече висел МП.

Пфуп! Пфуп! Пфуп!

Я успел выстрелить лишь один раз, зато попал точно в шею товарищу автоматчика, которого расстреляла Катя. Попал отлично, видимо, повредил позвонки, так как человек осел мешком, не издав ни звука. А вот второй убитый, хоть и не вскрикнул, почти так же в виде сломанной марионетки рухнул на пол, но очень громко загремел автоматом по каменному полу.

— Млин! — сквозь зубы прошипел я.

— Günther, was haben Sie da? Günther? Martin? — прозвучал приглушённый голос третьего охранника из-за двери. Вроде бы он стоит прямо за ней.

— Зараза, вот где мне бы пригодилась гаусска, — проворчал я, быстро опускаясь на одно колено, кладя на пол пистолет и скидывая со спины ППШ. Увы, реализовать оружие я мог бы, но боялся, что мне тогда просто не дадут уйти, решив выпытать, откуда (или кто?) я взял такое оружие в особняке.

Тр-р-р-р! Тр-р-р-р!

В помещении, будто, великан с оглушительным треском разорвал огромный холст ткани. От двери полетели щепки и искры, когда стальные пули попадали в полосы и гвозди с квадратными шляпками. Двумя очередями я опустошил магазин, быстро отстегнул его, вставил новый и вновь вскинул автомат к плечу.

После стрельбы в помещении в ушах звенело так сильно, что услышать что-то с той стороны преграды было невозможно.

Того, что меня услышат снаружи я почти не боялся, так как толстые перекрытия подвала несколько дверей и помещение на поверхности, служащее временным крохотным складом и входом, должны были заглушить выстрелы из пистолета-пулемёта. А если и услышат, то у меня вскоре будет (сильно на это надеюсь) мой нанокостюм, в котором мне ничего не будет грозить.

К двери я подходил сбоку. Попытался открыть — не вышло, преграда даже не ворохнулась. Ударил несколько раз по двери, рассчитывая спровоцировать противника на какие-то действия, но в ответ только тишина. То ли он мёртв, то ли затаился. Судя по отсутствию замка и его следов на двери с моей стороны, она изнутри закрыта на засов.

— Рвануть бы тебя гранатой, да шумно будет, — проворчал я, осматривая дверное полотно. — Ладно, и так справимся. Кэт, в сторону, чтобы рикошетом не задело.

Петли располагались на этой стороне, что сильно облегчало вскрытие крепкого орешка.

Я сменил коробчатый магазин на дисковый, прицелился в верхнюю петлю и нажал на спусковой крючок.

Тр-р-р-р-р! Тр-р-р-р-р! Тр-р-р-р-р!

Пули из стали современной выплавки столкнулись со сталью, вышедшей из горна как минимум в начале века и последняя проиграла первой! Широкие петли были перерублены автоматными очередями

Через десять минут я вырвал дверь из коробки, открыв проход. До самого конца боялся, что вот-вот прогремит выстрел с той стороны. Но как только появилась щель между косяком и дверью, то увидел рядом с порогом тело в луже крови, освещаемое керосиновой лампой со стены.

Внутренняя обстановка помещения существенно отличалась от остального подвала. Это больше напоминало кустарную мастерскую и лабораторию. Здесь даже было электричество, правда, лампы не отреагировали на пощёлкивания выключателем. Или испорчены, или электроэнергия подаётся сюда по запросу.

Нанокостюм лежал в одном из железных ящиков, опечатанном и закрытым на два замка. Вот только когда я его увидел, то не сдержался от ругательств в адрес местных «кулибиных». Не знаю, что с ним нужно было делать, чтобы довести до такого состояния.

— Его с тебя срезали, Вить. Торопились, чтобы ты не успел прийти в себя, — сказала мне девушка, впервые открыв рот с момента, как мы вошли в подвал. — А потом пробовали соединить прорехи.

— Чем пробовали? Сваркой? — сплюнул я и покачал головой. — Пи***ц просто! Ладно, двигаем отсюда, пока нас не замели. Только сначала сделаю гадость Карлу.

Я покопался в испорченом костюме, отыскал систему самоликвидации, попутно удивившись, что любопытные лица случайно не активировали её, и сделал это за них. За каких-то десять секунд на наших глазах костюм сгорел в ярком голубом сиянии. Осталась только горка шлака, повторяющей его форму.

— Уходим, — прикрикнул я на напарницу, которая в шоке смотрела на остатки вещи из будущего.

Следующий пост был у ворот, и там сидели трое солдат. Двое были вооружены винтовками, третий, унтер, имел при себе МП-40. Он и один из рядовых находились в небольшом дощатом сарае, два на два метра со всего лишь тремя стенками, прямо мини-сцена для выступлений. Последний часовой прохаживался по дорожке перед воротами, иногда зевая.

— Справишься? — прошептал я, кивая на рядового с унтером под крышей.

— Да.

Вскоре охраны у ворот не стало.

— Жди здесь, — приказал я. — Никуда не уходи.

— А?..

— Жди, — повторил я, перебивая её, и быстрым шагом пошёл назад к особняку. Как только удалился достаточно, чтобы меня невозможно было рассмотреть в темноте, сразу же резко свернул в сторону и через минуту оказался на широкой дорожке. Здесь я скинул с плеч ранец, расстегнул его и достал из него несколько рисунков.

— Ну, богу помолясь, приступим, — пробормотал я, сосредотачиваясь на одном… и тут же разрушая концентрацию. — Вот же дурак!

Вернув рисунки на место, повесив обратно ранец, я рысью бросился назад.

Возле ворот девушки я не увидел, и уже почти решил, что мои подозрения насчёт неё оправдались, когда она вышла из-за сарая.

— Витя, я здесь, — тихо окликнула она меня.

— Уф, я уж думал, что с тобой случилось что, — с облегчением произнёс я. — Всё, дела здесь сделаны и нам пора уходить.

Возле ворот чуть всё не рухнуло. Они были закрыты на замок, но ключ нашёлся у унтера. Вот только в самый последний момент я вдруг увидел провод, который вился по прутьям и скрывался в самом верху. Это было просто чудо, так как безлунная осенняя ночь была чернее-чёрного. На мгновение я чуть не рванул провод, подумав, что это электро-замок дополнительно фиксирует воротища.

Потом дошло.

«Откуда тут такое? Сигнализация самая обычная, на разрыв контакта».

Пришлось перебираться через трёхметровую стену. Впрочем, с моим ростом, огромной силой и изумительной ловкостью подобный трюк был плёвым делом. Сначала закинул девушку, потом забрался сам, спрыгнул с другой стороны и поймал спутницу.

— Посты на дороге сюда могут быть? — поинтересовался я, когда имение осталось в нескольких сотнях метрах позади.

— Обычно нет.

— Обычно, — покачал я головой. — Ладно, свернём.

Местность как назло было открытая. Поля, лужайки, ниточка деревьев в два ряда вдоль дороги, роща из сотни редко стоящих деревьев чуть в стороне. Мы с Радисткой Кэт были здесь, что два тополя на Плющихе. Если бы не ночь, то нас видели бы все наблюдатели и случайные зеваки с нескольких километров.

— Быстрей, быстрей! — подгонял я её. Потом бросил автомат на землю, выложил из ранца и карманов гранаты, оставив только одну «эфку», и подхватил девушку на руки.

— Не надо, я сама, — тут же затрепыхалась та.

— Цыц, — прикрикнул я на неё, — вижу, как ты «сама».

На руках я её нёс почти час и опустил только тогда, когда впереди замаячили дома.

— Это что?

— Не знаю. Я уже давно потеряла ориентацию. Вокруг имения, где ты содержался, есть несколько хозяйств и небольшой мастеровой городок.

— Мы уходили на северо-запад, — уточнил я.

— Значит это посёлок Кёрсинатерг. Там полторы-две тысячи населения сейчас.

— Жди здесь, я на разведку. И никаких вопросов.

— Хорошо, — покладисто согласилась она со мной.

До посёлка было чуть более полукилометра ровной местности, только густой и высокий кустарник мешал иногда, и приходилось обходить его, ища прорехи в стене голых палок.

Оказавшись рядом с крайними домами, я повернул прочь и прибавил шагу, потом вовсе перешёл на бег, пока не отдалился на километр. И только тогда остановился. Опять потянул с плеч ранец и достал свои рисунки, вновь сконцентрировался на самом главном.

— И — ра-аззззз…

Одновременно с выдохом-словом сквозь зубы передо мной реализовался автомобиль на высоких колесах с брезентовым верхом. Между боковыми дверями было установлено слева и справа по запасному колесу. «Хорч-901», один из распространённых автомобилей этого времени, предназначенных для армии. Конкурент американскому «додж три четверти».

— Получилось, — с облегчением произнёс я и потянулся за следующими рисунками. Восполнил потерю карманной артиллерии, вернул ППШ, добавил к арсеналу «маузер» с оптическим прицелом. Всё загрузил на заднее сиденье, только пистолет-пулемёт положил рядом справа, примкнув к нему секторный тридцатипятипатронный магзин.

Автомобиль завёлся легко, чего я не ожидал, справедливо сомневаясь в качестве техники этого времени. Оформление машины напомнила мне «уазик» дохантеровской эпохи. Это когда перед водителем находится железная несъёмная панель с круглыми разновеликими окошками показаний приборов. Руль текстолитовый (вроде бы) тонкий с четырьмя лучами. Даже железная ручка имелась напротив переднего пассажира. Прямо копия «уазовской».

Ехать пришлось без света, чтобы не выдать себя случайному наблюдателю. Шум же двигателя уносило порывами ветра, который стал усиливаться с каждой минутой.

Там, в особняке, я хотел реализовать машину, чтобы с ветерком умчаться подальше и поскорей. Но вовремя дошло до меня, что рокот мотора запросто поднимет с коек всё население имения. А потом и ворота показали, что я сделал правильно, решив отложить переход из пехоты в моторизованные войска.

Вернулся к месту, где оставил свою напарницу, меньше чем за десять минут. А вот там опять пришлось искать её. И вновь меня стали посещать нехорошие мысли в её адрес, хотя было разумно, что виде машины беглянка решит затаиться в надежде, что неизвестные проследуют мимо.

— Катя! — заорал я во всё горло. — Кэт!

Двигатель я заглушил, чтобы тот не мешал шумом, но вот с ветром поделать ничего не мог. Наверное, именно поэтому девушка услышала меня не скоро. Я уже был готов плюнуть и уезжать один, когда из темноты к машине выступила невысокая фигура в плаще.

— Витя, откуда это?

Кажется, она ещё не скоро перестанет удивляться при виде моих сюрпризов.

— Махнул не глядя. Ты где была? Неужели не слышала, как я тут горло надрываю? — с раздражением просил я. — Живо в машину!

Пришлось немного потрястись по полю, чтобы объехать посёлок и выбраться на дорогу, зато потом разогнался до семидесяти километров.

— Куда мы сейчас? — спросила девушка, когда согрелась.

— На север.

— А потом?

— Пока Германия не кончится, — уточнил я. — Потом нас ждёт Швеция и Норвегия.

— Ты собираешься проехать через всю Германию? — ахнула та. — Ты меня не обманываешь!

— Ничуть. Вот подумай, где нас будут ждать в первую очередь?

Катя потратила несколько минут на это.

— На востоке или на западе, в этих направлениях. Может быть, усилят посты в южном направлении, так как есть шанс, что решим через Югославию уйти в соседние страны, в ту же Турцию и дальше. Но скорее всего, перекроют все дороги в Швейцарию. Ведь до неё буквально рукой подать.

— Или уже перекрыли, — добавил я. — Вот не верю, что наши разговоры не слушали через стенку.

Говорить, мол, или ты рассказывала, я не стал, чтобы не настраивать спутницу против себя. Если играет свою игру, написанную абверовцами, то пускай, время всё равно скоро расставит всё по своим местам и выведет всех игроков из тени.

— Но через Германию двигаться, это… это… — запнулась она.

— Нас там точно искать будут в последнюю очередь.

— Описание у всех постов и подразделений гестапо, армии и полиции будет уже днём. А наша пара весьма примечательна: будут искать молодого мужчину очень высокого роста и крупного сложения с молодой женщиной.

— То есть, я буду бросаться в глаза? — хмыкнул я.

— Да.

— Посмотри в ранце позади. Там должны лежать два конверта. На одном твоё имя.

Девушка зашуршала бумагой за моей спиной и вдруг буквально взвизгнула:

— Как⁈ Откуда⁈

Я от неожиданности чуть не бросил руль и потянулся за пистолетом. Едва сумел справиться с инстинктами.

— Тьфу ты, что кричишь так? Откуда надо, оттуда и взял. Что тебе не нравится?

— Но это же такие вещи, которые невозможны… Витя, скажи, пожалуйста, откуда они? — взмолилась она.

— Это не только моя тайна, — произнёс я с холодком. — И, Кэт, я не могу тебе доверять пока что полностью. Позже всё узнаешь, обещаю.

То, что удивило девушку, было полным комплектом сотрудника особых служб Германии высокого ранга. Примерно такие же я «сделал» себе после появления в этом мире, став порученцем Берии. К слову, теперь я коллега Кати, так как в другом конверте в ранце лежат аналогичные документы, только с моими фотографиями и новой фамилией. Я теперь Вильгельм Келер, помощник Катарины Ройсс. Служили мы в РСХА и подчинялись всего нескольким людям в стране, сидевшим так высоко, что в попытках их рассмотреть можно было шею сломать от чрезмерного изгиба. Место службы — 4-ый департамент (то самое гестапо), а ещё конкретнее: отдел IV А 4. Но вместе с документами сотрудников данного подразделения мы могли показать кое-что ещё — те самые шеюломательные «ксивы». То, что четвёртый отдел занимался розыском и спецоперациями, помогло нам в свободном передвижении по стране. А дважды в день незаметно для девушки я обновлял особые документы, с ежедневными паролями и особыми отметками, что сильно снижало риски попасть в руки «коллег» из-за того, что в суточном пропуске во втором предложении стоит не двойная точка, а точка с запятой, что было актуально вчера, но не сегодня.

Удивительно, но нашей паре везло невероятно! Мы пронеслись через Австрию и Германию почти без помех, меняя машины и иногда документы. Возможно, так сказывалась то самое зелье удачи, что я однажды принял.

Глава 21

Норвегия.

Что я знаю про неё: фьорды, викинги, суровый край, корабли, тролли из мифов, непостоянная погода и при этом очень мягкий климат, что удивительно для страны, часть которой расположена за полярным кругом.

И вот я здесь.

Особых сложностей на пути сюда у меня не возникло. Пожалуй, без своей попутчицы я бы справился даже быстрее и менее затратно. Иногда из-за этого меня посещали мысли бросить её и спасаться самостоятельно, но я тут же гнал их прочь. И дело вовсе не в том, что как-то привязался к ней, не в сексе, до которого девушка оказалась очень жадной, хотя и жаловалась иногда в самом конце, что сил у неё никаких нет терпеть мой темперамент. Вообще, секс — это ерунда и уж тем более, когда знаешь, что твоя партнёрша состояла (или состоит) в штате разведслужбы. Ведь такое понятие, как медовая ловушка появилось давным-давно и с большим масштабом используется по всему миру. Спасибо закалке двадцать первого века, в котором секс стал сродни спорту, всё больше занимались им «для здоровья», чем чувствуя душевное притяжение друг к другу. Благодаря этому я не превратился во влюблённого болванчика. Бросить же её не позволяло обещание, которое дал девушке, что она будет со мной до конца, если сама не совершит ошибку.

Чтобы стряхнуть возможный «хвост», я решил забраться далеко на север страны, поселившись в самом крупном городке в тех краях. Рассчитывал свести знакомства с моряками и дальше определиться: с их помощью покинуть Норвегию или получить от них сведения о тех, кто в этом может помочь. Всё-таки, тут совсем недалеко, сравнительно, проходит северный морской путь. Из того же Мурманска. Или в Мурманск. И я надеялся найти возможность попасть на один из тех судов.

Немецких агентов я особо не боялся. Даже если наткнусь на провокаторов, работающих на гитлеровскую разведку, то всегда могу предъявить свои железобетонные документы и обвинить в срыве секретной операции. Ну, или просто-напросто удрать.

Настроение мне никто не мог испортить: ни постоянно меняющаяся погода, ни потенциальные шпионы, ни хандра спутницы, которая сдала в последние дни. Источником высокого личного духа был тот факт, что я сумел (наконец-то!) реализовать нанокостюм. Теперь он был всегда со мной, находясь в большом чемодане, обёрнутый материей на случай проверок патрулями. Хотя, по правде говоря, стоило это мне всех сил — физических, моральных и, хм, экстрасенсорных. После этого я сутки чувствовал себя тяжело больным и заметно похудел, что заставило паниковать Радистку Кэт.

Я провёл в этом городке десять дней без особой пользы, когда вдруг услышал про немецкую базу в Альтен-фьорде. Вышло это случайно. Просто услышал в магазинчике беседу нескольких знакомых, давно не видевшихся. Двое были из некой коммуны Альта, один из коммуны Тарвик, остальные беседующие были местными жителями. Жаль, что языка я почти не понимал, иначе узнал бы куда больше, так как у норвежцев то и дело проскакивали слова связанные с немцами, морем, кораблями, секретами (все эти слова мне пришлось выучить, пока пытался найти общий язык с моряками).

К этому времени я успел заскучать и разочароваться в своих поисках билета в Америку. Так что, когда услышал про немцев, то решил развеяться и устроить тем гадость. Тут всего-то около сотни километров, правда, по местности не самой удобной для передвижения.

«Ничего, справлюсь как-нибудь, только Кэт нужно пристроить куда-нибудь», — подумал я, выходя из магазина.

А вот с последним оказалось всё очень не просто. Девушка наотрез отказалась расставаться со мной более чем на несколько часов. Может, боялась, что я её брошу? Как бы там ни было, но мне стоило больших трудов отправить её назад, на юг страны, поближе к Нарвику, где имелся огромный порт. К сожалению, немцев там было просто как муравьёв, а кораблей для моего плана — ни одного, все рудовозы или военные. Мне бы там устроить диверсию, но неделю назад я хотел вести себя тихо, рассчитывая на солидарность оккупированных норвежцев. А сегодня просто… достало всё. Признаюсь, не только скука стала причиной моего желания показать немцам в Норвегии «мать Кузьмы». Насмотрелся я тут на «страдающих под гнётом оккупации» норвежцев, ох как насмотрелся. Страдают? Три раза ха-ха-ха! Да они живут припеваючи. С работой, спокойным сном, свободным передвижением и… проклятиями в адрес английских бомбардировщиков и ещё больше советских, которые, по слухам, отвешивают люлей немцам на самом севере страны.

Кажется, зря я не послушал девушку и не остался в Швеции, откуда худо-бедно ходили суда в разные страны, даже в Англию, что было для меня шокирующим открытием. Я-то считал, что немцы закрыли все пути для своих врагов, перекрыв им всяческий путь в эту сторону. М-да, странная война, ей-богу. И как тут не подумать о влиянии англичан на Гитлера, который относится к ним по-джентельменски, а к моим соотечественникам (к слову, вечно стоящим костью в горле у бритов) как к скоту.

С собой я взял гаусску, самодельный небольшой ранец из непромокаемой ткани (винтовка была точно в таком же чехле, так как погода оставляла желать лучшего), где лежали полезные рисунки, чистая бумага и писчие принадлежности, сухпаёк на два дня.

Когда надел на себя нанокостюм, то почувствовал, будто всё время до этого ходил голым. Это были ни с чем несравнимые ощущения блаженства.

— Попрыгали и побежали, — прошептал я себе под нос.

С новыми возможностями дорога оказалась терпимой. Горы уже не пугали крутыми склонами, леса — своими чащами, каменные осыпи — непроходимостью. Я буквально летел на крыльях, как птица, наслаждаясь ранее утраченными возможностями.

Сутки с небольшим у меня ушло на то, чтобы добраться до большого фьорда, на берегу которого расположилась немецкая база.

Колючая проволока, несколько вышек, позиции для пулемётчиков и зениток, патрули, здания складов, ангары с техникой, казармы, причалы и док. А ещё несколько кораблей, среди которых один отличался колоссальными размерами — своими и орудий. Всё равно, что королевский дог среди той-терьеров в собачьей стае.

— Не может быть! — охнул я при виде этой стальной громады вдалеке.

Этот корабль узнал бы каждый третий в моём мире, кто не вёл жизнь диванного трутня и интересовался историей хотя бы по самому минимуму. Да хотя бы смотрел не только ток-шоу с сериалами, но и военные фильмы (вплоть до увлечения некоторыми играми). Впрочем, я что-то отвлёкся.

На тёмной глади воды, слегка скрытый падающим снегом, стоял знаменитый «Тирпиц». И я даже не хочу гадать, каким ветром его занесло в эти края.

Он ещё несколько лет будет пугать и СССР, и Англию и, предоставляя американцам с англичанами (особенно последним) отличный повод уменьшать количество конвоев с его помощью. Британцы несколько раз его бомбили, повреждали, но окончательно выведут из строя лишь во второй половине войны. Увы, точных дат я не помню. Вроде бы на него были сброшены некие сверхмощные сейсмические бомбы, изобретённые лично англичанами, а потом скопированные амерами для своих «суперфорстеров».

— А если у меня всё получится, то наглам придётся искать новый вариант для оправдания своего нежелания помогать СССР, да и нашим будет полегче с арктическими конвоями, — немного нервно и с затаённым предвкушением произнёс я. — Нет, всё-таки я свою Удачу точно увеличил тогда в лесу. И намного, очень намного! Ничем другим не могу оправдать такие плюшки.

Впрочем, я понимал, что радоваться ещё рано. «Тирпиц» охранялся по высшему разряду и стоял достаточно далеко от берега, чтобы просто так перейти с суши на его палубу.

Впрочем, немедленно бежать к нему я не собирался. Теперь мой план по немецкой базе претерпел серьёзное изменение, и спешка тут была опасна его срывом.

«Кэт, тебе придётся подождать меня подольше. Надеюсь, ты справишься», — посочувствовал я девушке, которая будет теряться в неизвестности из-за моей длительной задержки.

Опять пришлось отказаться ото сна, чтобы составить начерно план и провести поверхностную разведку базы и подходов к причалам.

Всего у меня ушло больше двадцати часов на то, чтобы подготовиться к проникновению на борт вражеского легендарного линкора. Я осмотрел склады и казармы (и кухню, так как мой сухпай закончился), изучил график патрулей, позаимствовал у какого-то ротозея толстый блокнот, где имелось много чистых листов. Итогом всего этого стало решение на месте реализовать несколько торпед и морских мин или бомб. Первоочередной целью были погреба главных орудийных башен. Там имеется достаточно взрывчатки, чтобы мне не тратить силы на реализацию большого количества смертоносных устройств.

Образцы я нашёл на складах немецкой базы, где тщательно зарисовал их, а потом проверил в глухом месте среди скал насколько удачно это у меня получилось. Думаю, немцам придётся изрядно поморщить лбы в попытках разгадать ребус в виде торпед и глубинных бомб среди камней в горах, когда их отыщут. А найдут они их рано или поздно, особенно после моей диверсии на линкоре. Им так подпалит хвост командование, что тут будет поднят каждый камешек в радиусе нескольких километров от базы по обоим берегам.

Самый большой мой страх был в это время не о том, что меня могут увидеть и устроить облаву, а чтобы «Тирпиц» не снялся с якорей. К счастью, этого не случилось.

До линкора пришлось добираться вплавь, используя два резиновых мешка, связанных длинной верёвкой, на которую я лег в воде грудью. Время выбрал — глубокую ночь. За то, что не сбился с пути в кромешной темноте, среди небольших волн (а со стороны казалось, что водная гладь неподвижна) и под редкими снежинками стоит благодарить прибор ночного видения в костюме. Пусть картинка была одноцветной, но очень чёткой и дистанция видимости была большая.

К кораблю я подобрался со стороны кормы и остановился рядом с огромной корабельной цепью, о которую плескалась вода. Левой рукой я схватился за стальное звено, а правой пристегнул к цепи при помощи обычной антабки и стального кольца, привязанных к шнуру, своё плавательное средство.

Переключив костюм в режим усиления, я кошкой взлетел по цепи вверх. Обледенение и колебания «дорожки» ничуть не помешали.

Я оказался на корме, на самом срезе которой стоял большой кран, а чуть в стороне располагались три гидросамолёта. Предположу, что ради них и стоит тут подъёмное устройство, так как самостоятельно взлететь с палубы летательные аппараты не могут.

Дальше стояли две громады двухорудийных башен, за которыми в небо поднималась корабельная надстройка, как жилая многоэтажка. Только здесь всё было опутано тросами, стальными реями, трубами и сетчатыми конструкциями, о предназначении которых я даже не мог предположить.

Живых я насчитал дюжину человек, часовых, которым сильно не повезло нести вахту в этот мерзкий час.

К сожалению, проникнуть в главные башни у меня не вышло, как я ни старался. Двери закрыты, и на стук никто не реагировал.

«Спят, что ли? Или там никого на посту нет?», — с досадой подумал я.

Пришлось двигаться дальше, обращая внимание на каждую дверь. Повезло мне через пять минут — нашёл одну, за которой начиналась крутая лестница вниз, освещаемая тусклым светом настенных фонарей.

«Ни пуха, ни пера», — мысленно пожелал я сам себе удачи.

Лестница привела меня в узкий коридор без дверей, который через пятнадцать метров уткнулся в новую дверь, а за ней был опять коридор, только перпендикулярно первому. Слева он заканчивался лестницей, ведущей наверх, куда мне совсем не нужно было. А вот правый край уводил вниз.

Через десять минут я совершенно потерялся в коридорах, старался лишь идти так, чтобы спускаться или идти на том же уровне, куда попал после очередной лестницы. Дважды натыкался на немцев, которым не спалось и не сиделось на посту. В первый раз активировал маскировку и прижался к стене между двух толстых труб. Четвёрка немцев прошла мимо, не заметив меня. А вот вторая встреча случилась в узком коридоре, где были только стены и двери. Хорошо ещё, что я успел их сначала услышать, поэтому время на прятки оставалось.

«А я ещё смеялся, когда смотрел на раскорячившихся голливудских героев на потолке, под которыми проходили враги», — мелькнула мысль в голове, когда я левой ногой упёрся в одну стену, правой согнутой в противоположную, спиной в потолок и попутно кончиками пальцев левой руки схватился на какой-то небольшой кронштейн-скобу для проводов.

Двое немцев прошли между моих ног, ничего не заметив и едва не задев левое колено.

«Повезло вам, а то бы сейчас уже общались с апостолом Петром… да и мне повезло, что шум откладывается», вздохнул я с облегчением, когда враги скрылись за поворотом коридора.

И опять лестница вниз и тут же сенсоры костюма уловили, как резко усилился шум, похожий на рокот двигателя, и тут же стих. Заинтересовавшись, я повернул в ту сторону и вскоре услышал одиночные шаги. К счастью, здесь было, где укрыться без опасения, что моряк врежется в меня плечом, не заметив под маскировочным пологом.

Немец прошёл мимо, а я направился туда, где он только что побывал. Дёрнул вверх рычаг запорного механизма и потянул дверь на себя.

«Моторный отсек? Сгодится!», — обрадовался я, когда по ушам ударил рокот работающего двигателя, а взгляд наткнулся на сотни механизмов, труб, котлов, датчиков и прочего.

Моих почти минимальных знаний хватило для того, чтобы понять, что здесь паротурбинный двигатель стоит, а не судовой чистый дизель. Представляю, какие проблемы с чистотой водой у немцев на этом линкоре.

Отсек показался мне совсем небольшим, учитывая размеры корабля. Или тут некая секретная (да ещё и фантастическая) паровая машина стоит, способная разгонять пятьдесят тысяч тонн водоизмещения до тридцати узлов. Или (что куда реальнее) в целях безопасности установки помещены в несколько отсеков.

К слову, работал двигатель даже не в полсилы, а куда слабее. И я не уверен, что это вообще часть паровой машины сейчас сжирает топливо, а не установка для питания генераторов, чтобы давать судну электричество. Впрочем, а не наплевать? Тут скоро развернется ад, пусть и прозвучало это слишком пафосно. Только перед операцией нужно разобраться с дежурной сменой в количестве шести человек. Трое дремали, подстелив на пол бушлаты, один читал книгу, нацепив на нос смешные круглые очки в чёрной железной оправе, и лишь двое наблюдали за показаниями работы механизмов.

Подобравшись к ним под невидимостью почти вплотную, я встал за массивный кожух какого-то устройства и замер, готовясь к скорой схватке и дожидаясь восстановления заряда в костюме.

«Ра-два… раз-два…раз-два, — стал глубоко дышать и считать, чтобы сосредоточится на скором действии. — И-и-и раз!».

Я включил ускорение и выскочил к немцам.

Раз — читатель отлетел к стене после встречи с моим кулаком. Два — ближайший бодрствующий получил сильнейший пинок в живот и ударился спиной о ряд изогнутых труб. Три — за секунду пролетел десять метров, и всем телом сшиб второго неспящего, придавив к стене. От такой встречи у того кровь пошла горлом.

Четыре — метнуться к спящим, которые и не спали вовсе или спали очень чутко и от шума стали подниматься с «кроватей». Пять и шесть — от души по-футбольному врезать первому ногой в подбородок и упасть последнему из вахты коленом на грудь, так что у него громко захрустели кости.

— Ну, вот и всё, — вслух произнёс я, чтобы заглушить страшные хрипы смертельно раненых людей. Добивал я их выстрелами из гаусски, не найдя в себе силы взяться за нож или тем более опять воспользоваться руками и ногами.

Дальше мне предстояло вооружиться пачкой рисунков, сесть поудобнее, отрешиться от бренности мира и начать ломать законы мироздания (как минимум те, что изучены и придуманы людьми… впрочем, для особых случаев, чтобы не признаваться в собственной недалёкости, человечество придумало квантовую физику). Но перед этим я ещё раз обошёл отсек, заглядывая в каждый укромный уголок, чтобы не дай Бог в нём не спрятался седьмой член экипажа. Убедившись в его отсутствии, я запер двери и занялся работой.

За основу для заряда я взял глубинные бомбы, которые нашёл на немецком складе. Со стороны они очень сильно походили на обычные железные бочонки, высотой до середины бедра и диаметром около пятидесяти сантиметров. В каждой находилось примерно полцентнера мощной взрывчатки.

«Жаль, что до башенных арсеналов не удалось добраться, там бы не пришлось рвать жилы и клепать бомбу за бомбой», — посетовал я про себя мимоходом, после пятнадцатого реализованного «бочонка». Впрочем, я больше волновался по поводу количества листов бумаги, чем о собственных силах. Что мне железные бочки, в которых и ста килограмм нет, когда я за один раз сорокатонные танки вытаскивал в этот мир? Хорошо, что я заранее подготовился и нарисовал под сотню бомб, несколько торпед и донных мин. Последние два образца морского оружия содержали в себе несколько сотен килограмм взрывчатки. Вот только в отсеке было слишком мало места для семиметровой стальной сигары или почти трёхметровой донной мины LMB/S. Кое-как я расположил четыре таких смертоносных гостинца произведённых немецкими оружейными заводами. К ним присоединил ещё семьдесят пять глубинных бомб.

Общее количество взрывчатки перевалило в несколько тонн. Думаю, этого должно хватить, чтобы надолго вывести «Тирпиц» из строя. Всё-таки, взрыв произойдёт в тесном помещении в самом или почти в самом центре линкора.

Последними рисунками были несколько часовых взрывных механизмов, которые я разложил среди бомб и мин, установив одинаковое время срабатывания: ровно через тридцать минут. Надеюсь, мощности хватит, чтобы сдетонировала взрывчатка в бомбах и минах, а то ведь сапёр из меня… Сейчас я даже пожалел, что взял за основу готовые боеприпасы. Если бы не позабыл, как выглядят ящики с тротиловыми шашками, то лучше было бы воспользоваться ими. К сожалению, старые рисунки попали в руки к абверовцам и восстанавливать в памяти их у меня просто не было времени. Вот потому и воспользовался, так сказать, наглядными пособиями на складе на берегу фьорда. Дополнительной фишкой стали несколько гранатных запалов со спиленными замедлителями, которыми я дополнительно снарядил часовые бомбы. При попытке сдвинуть её с места, рычаг на запале отлетал и происходил мгновенный подрыв заряда. Так как бомбы я ставил так, чтобы они не бросались в глаза, то шансов заметить мои доработки очень малы.

«А теперь ходу!», — пронеслась в голове мысль, когда последний заряд с установленным временем был поставлен на своё место.

Вылетев из отсека в коридор, я активировал усиление костюма и надавил на рычаг запорного механизма двери. Там что-то заскрежетало, рычаг изогнулся и замок заклинило намертво. Теперь тут нужны инструменты, чтобы вскрыть дверь, что потребует немалого времени. До этого я поступил точно так же со второй дверью, только изнутри. На это у меня ушло полминуты, после чего я бросился бежать прочь от опасного места.

Проскочил коридор, взлетел по лестнице вверх, повернул налево и… снёс с ног немца. К слову, знакомого, вроде бы благодаря ему я нашёл моторный отсек. От столкновения он отлетел к стене и ударился об неё затылком. Сознание не потерял, но судя по расфокусированному взгляду, «поплыл». Рядом на полу валялась небольшая канистра, выкрашенная серой краской и с надписью «Wässer». Никак его отправили товарищи за чем-то, и вот он возвращается назад.

— Ай, как некстати, — скривился я, после чего навёл на него винтовку и нажал на спуск. Выстрел прозвучал негромко, зато удар пули о стальную перегородку показался соприкосновением кузнечного молота с наковальней. Тело быстро найдут, но и этот хрен морковкин вскоре обнаружил бы заклинившую дверь и заподозрил бы неладное в ответ на молчание товарищей. Что так, что этак, но шум поднимется, так чего время терять?

Уже почти перед самым выходом на палубу прямо пред носом стала открываться дверь.

— Да на-а! — выдохнул я, активируя усиление на пару секунд и ногой закрывая преграду, снеся немца с той стороны. Дверь с оглушительным грохотом закрылась, а с моей стороны на ней появилась внушительная вмятина, обрамлённая чешуйками краски.

Нашумел я — чего уж теперь. Может быть, и зря так спешил, ведь особой угрозы для меня не было. На случай, если не успею уйти с судна, у меня есть флакончик с зелёной жидкостью. И хотя костюм при превращении обязательно разрушился бы, его мне было не жалко — новый создам.

К слову сказать, у меня была идея изначально принять зелье и в виде зеленокожего бесштанного великана превратить «Тирпиц» в комок мятого металла. Вот только этим я выдам себя с головой и дам ищейкам (опять же, если Катя не стучит на меня) след. Плюс, мне совсем не понравилось то чувство бессмысленной злобы на весь окружающий мир, которое я испытывал после приёма эликсира.

Оказавшись на свежем воздухе, на верхней палубе, я активировал ускорение и пронёсся до кормы быстрее ветра. Там присел у крана на колено, чтобы не так бросаться в глаза, переждал восстановление энергии и скользнул по цепи в воду. Отыскав резиновые мешки, я сорвал шнур, который держал их на якорной цепи, и покинул обречённый корабль. Работал ногами изо всех сил, постоянно переключая режимы — с ускорения на усиление — чтобы быстрее добраться до берега. Когда плыл к кораблю, я потратил на путь чуть больше двадцати минут, сейчас же уложился в десять. На берегу устроил себе короткую передышку, постоянно смотря на громаду корабля вдалеке.

Как бы ни хотелось мне вблизи посмотреть на результат дела рук своих, но пришлось уходить подальше от немецкой базы. Сил у меня после всего оставалось мало и совсем не хотелось тратить их на то, чтобы отбиться от поднятых по тревоге солдат немецкого гарнизона. Зато, как только оказался вне вражеской территории, так сразу же повернул лицо в сторону фьорда. Как по заказу закончился редкий снег, видимость резко улучшилась, а благодаря встроенным оптическим приборам в костюме, «Тирпиц» предстал перед моим взглядом, как на ладони.

Сделал я это вовремя…

Хотя по моим часам ещё было время до взрыва, он состоялся. Я увидел, как линкор вдруг приподнялся над водой и тут же погрузился назад, даже ниже, чем сидел в воде до этого. А спустя секунду-две до меня донёсся глухой звук мощного взрыва, потом ещё двух несколько более слабых. Ещё спустя несколько мгновений зазвучали тревожные сирены… одна, вторая, третья. Их звук через пару минут подхватили на берегу. Из казармы стали выскакивать вооружённые солдаты.

На «Тирпице» один за другим стали загораться прожектора и лампы, освещая палубу, надстройку, башни, воду вокруг корабля. Несколько прожекторов, как солнечными клинками, стали резать темноту вокруг, видимо, ища тех, кто посмел напасть на немецкого мастодонта.

Внешних признаков, что корабль повреждён, я не увидел. Ведь исподволь ожидал разлетающиеся обломки, огненный шквал, столбы дыма, прыгающих в воду моряков. Лишь через несколько минут томительного ожидания вдруг увидел, что судно, оказывается, накренилось на левый борт. Это произошло так медленно, что сразу не обратил внимание, и лишь констатировал сам факт случившегося только сейчас. Ещё через несколько минут крен стал больше, а ещё я увидел, наконец-то, дым. Возможно, он был раньше, но в темноте рассмотреть его было невозможно, пока палуба не засияла огнями, как елочная гирлянда.

Паника и суета на линкоре и вокруг него росла, как снежный ком, катящийся с горы. Уже ревели сирены на других кораблях, видимо, из сопровождения «Тирпица». Их прожектора расчертили водную поверхность «солнечными зайчиками». От берега к гордости немецкого флота направились катера и баркасы.

Я наблюдал минут двадцать за суетой вокруг повреждённого линкора, когда в его недрах рвануло опять, и на это раз я сполна насладился картинкой огненного столба, вырвавшегося на чистый воздух. К этому времени крен на левый борт стал настолько сильным, что людям уже было сложно свободно перемещаться по палубе.

— Желаю мягкого дна и водички над головой побольше, — ощерился я в злой усмешке. — Ариведерчи, мрази.

* * *

— Ты где был⁈ — накинулась на меня Катя, когда я вернулся назад. Поискать мне её пришлось — что есть, то есть. Вот как тут не погоревать про отсутствие мобильных телефонов, благодаря которым люди могли отыскать тебя в самые минимальные сроки и почти в любом месте? Но я справился и так. — Почему не пришёл в срок? Почему⁈ Знаешь, что я чувствовала⁈

— Обстоятельства так сложились, Кэт.

— И не называй меня больше так!!!

Я пожал плечами и слабо улыбнулся.

— Я думала, что тебя захватили в плен или даже убили, — всхлипнула она. — Ты подумал обо мне? Уверена, что нет. А я ведь всю жизнь изменила ради тебя, всё поставила, а ты… — и она разрыдалась.

— Ну, всё, всё, Катюш, — я обнял девушку за плечи и прижал к себе. — Теперь я никуда больше не отойду от тебя. Я уже сделал всё на этой войне, чтобы свою совесть успокоить.

— Лучше бы ты успокоил её для моего спокойствия, — проворчала она, прижимаясь щекой к моей груди. — Что хоть случилось, почему задержался?

— Да так, — хмыкнул я. — «Тирпиц» топил. И вроде бы, удачно.

— Что? — она подняла голову и посмотрела мне в глаза снизу вверх, увидев в них, что я не шучу, в шоке воскликнула. — Что⁈

Фрагмент 9

Глава 22

«Ну, здравствуй, Нью-Йорк», — мысленно поприветствовал я город, где собирался претворить свой План в жизнь. Я стоял рядом с леерами на палубе лайнера, который доставил меня с сотнями других пассажиров в этот город из Англии. Месяц назад я уничтожил важный немецкий линкор, чем нарушил десятки расчётов немецкого командования. Корабль по слухам получил такие повреждения, что до конца войны вряд ли бы успел вернуться в строй. Но даже так он оставался сильным пугалом и через несколько дней после моего демарша в тот норвежский фьорд залетел советский полк бомбардировщиков, перепахавший базу и окончательно превративший в металлолом «Тирпиц». Линкор постигла та же судьба, что и его братца «Бисмарка» — кануть в тень истории, не оставив о себе никаких достойных воспоминаний. Теперь всем известный PQ-17 должен добраться до конечной точки, да и прочим конвоям должно быть легче.

Правда, всё это привело к невероятно масштабной «охоте на ведьм», то есть — ловле шпионов. Дважды мои документы не помогли, и спасало нас с девушкой оружие с машиной. Норвежцы ловили неведомых им шпионов и диверсантов наравне со своими оккупантами. Вообще, я сильно разочаровался в этой стране и народе. Особенно в народе. Узнал, что несколько тысяч добровольцев служат в особом легионе в армии Германии, причём, воюют конкретно в СССР. Так же узнал и о том, что в момент противостояния с немцами норвежцы потеряли убитыми менее двух тысяч, зато в плен к дойчам попали от пятидесяти до ста тысяч военнослужащих Норвегии! Получается, все вооружённые силы этой страны сложили оружие, даже не попытавшись как-то отстоять свою свободу. Для меня это было немыслимо!

Может кто-то из моих недалеких современников скажет, мол, русские и вовсе сражались друг против друга. Достаточно вспомнить дивизии из славян, тех же казаков и РОА. Но кто в них шёл и ради чего? Пленные, которых сломили в лагерях, те, кто имел серьёзные претензии к власти Советов, жители территорий, присоединённых к СССР накануне войны. А что толкало норвежцев помогать своим захватчикам? Мне этого было не понять.

А тут ещё всплыло в голове кое-что из прошлого-будущего. Очередное обеление гитлеровской Германии привело к тому, что это государство отражало агрессию остального мира! Вроде как против немцев и немногочисленных союзников (официальных, вроде Японии и Италии) воевало порядка шестидесяти стран! Горе-историки подсчитали Америку с Англией и их союзниками, СССР со своими ближайшими соседями вроде той же Монголии, начавшей оказывать помощь уже в этом году и многие другие. Боюсь, в конце двадцать первого века история будет так переписана, что выйдет как с неграми, которые были признаны несчастными страдальцами, коих единственных превращали в рабов. При этом забыв, как вешали колодки на тысячи индусов, китайцев и даже белых людей. Та же Англия продавала в рабство ирландцев, шотландцев и своих граждан тысячами и тысячами. Но запомнили только чернокожих. Наверное, кому-то это было выгодно для политической карьеры.

— О чём думаешь? — оторвала меня от мыслей Катя.

— О будущем, — честно ответил я.

— Хм, — хмыкнула она и больше вопросами не донимала.

Уже скоро лайнер причалил, матросы установили трап, и я со своей спутницей сошёл на берег Северной Америки. Сейчас мы были гражданами Великобритании, Виктор и Катарина Олдридж, супруги. Представители одной из английских мануфактур прибывшие в дружественную страну с деловым визитом.

— Холодно, — поёжилась девушка, когда мы с ней шли по улице.

— Зима, — пожал я плечами. — Это в Австралии сейчас тепло.

— А ты там был?

— Нет, просто знаю.

Мы сняли семейный номер в гостинице среднего качества, где прожили несколько дней. Потом Олдриджи пропали навсегда, а вместо них появились брат и сестра с американским гражданством русского происхождения — дети эмигрантов из России во время разгула Гражданской войны.

Под этими документами мы поселились на частной квартире у пожилой вдовы, жены моряка, не вернувшегося из плавания около десяти лет назад. Миссис Харрис оказалась нелюбопытной и немного замкнутой женщиной, любящей читать, вязать и собирать все новости о кораблях, в основном связанные с крушениями и пропажами. Она владела частью второго этажа старенького многоквартирного дома, имела четыре комнаты, две из которых сдавала. На это и жила.

На две недели я выпал из окружающего мира.

Я творил!

За время плавания успел в грубом приближении создать сюжет комикса, который собирался распространить по США и сделать для этого кучу набросков. И вот теперь я доводил результат до финишной ленточки. Чистые листы бумаги, цветные карандаши, ластик, лезвие от безопасной бритвы, линейка стали моим оружием на это время.

Катя смотрела на моё занятие с непониманием и подозрением, но под руку не лезла, за что ей моё большое спасибо.

Через четырнадцать дней я сложил сорок листов чистового варианта комикса в кожаный портфель.

— Теперь расскажешь, зачем тебе это? — поинтересовалась Катя и кивнула на портфель.

— Может, у меня психическое отклонение, мания и обострение у меня связано с желанием рисовать? — усмехнулся я.

— Не похож ты на сумасшедшего, — покачала она головой.

— Расскажу, только позже.

— Когда?

— На днях, как только всё решим в типографии.

— А? — она удивлённо посмотрела на меня. — Ты хочешь вот это напечатать? Зачем?

— Для дела, Кэт, для Дела, — ответил я напарнице, сделав акцент на последнем слове. Вроде бы она этот момент уловила, но не отстала с расспросами.

— Вить, для какого дела? Это знак для связи с… э-э… кем-то?

— Вроде того.

— Витя!

— Ой, только не кричи. Сказал же — скоро всё узнаешь. Абсолютно всё. Обещаю.

— Ну, ладно, — нехотя произнесла та и отстала.

Список типографий у меня имелся и на следующий день я и Катя стали объезжать их. В третьей по счёту нас милостиво принял директор, а вот в двух предыдущих даже не пожелали ничего слышать, сообщив, что их производство занято на месяц вперёд.

— Здравствуйте, мистер…

— Кинг, Виктор Кинг. А это моя сестра Кэт Кинг, — представил я нас обоих. — Если не покажется грубым, то прошу обращаться к нам по имени.

— Буду только рад, Виктор. А я Джек Эванс или Джек, как вам удобнее, — широко улыбнулся он мне. — Может, виски?

Своим чутьём дельца он понял, что к нему в кабинет зашла не просто пара пустышек, а денежные клиенты. Что же насчёт выбранной фамилии, то тут не было никакого намёка на короля ужасов литературы. Просто фамилия Кинг довольно распространённая, примерно в первой тридцатке самых ходовых фамилий в стране. Из-за этого реализовать документы у меня получилось с лёгкостью.

— Воздержусь, Джек. Сегодня никак не могу.

— Тогда перейдём к делу, — принял деловой вид мой собеседник. — Что вас привело ко мне?

— Мне нужно напечатать несколько тысяч экземпляров комикса. Графической новеллы. Главное требование — это цветные иллюстрации. Образцы у меня с собой.

— Хм, — тот забарабанил пальцами по столу. — Цветная печать дорогая. Вот так навскидку могу сказать, что десять стандартных листов шесть с половиной дюймов на девять будут стоить четыре цента. И это на простой газетной бумаге. Если брать более качественную, то стоит накинуть ещё цент.

Я посмотрел на Кэт, словно бы в раздумьях и с молчаливым вопросом во взгляде, потом вновь повернулся к Джеку.

— Мы согласны. Тогда количество экземпляров необходимо…

— Мы работаем от пяти тысяч, — быстро сказал Джек и виновато развёл руками. — Иначе дороже выходит на наших станках.

«Даже не спросил, сколько будет листов, — хмыкнул я. — Вот же акула капитализма».

— Мы согласны, Джек, — улыбнулась ему моя спутница, с чего-то вдруг решив вмешаться в разговор, впрочем, мне это ничуть не помешало. — Виктор, покажи образцы нашему другу.

Я расстегнул портфель и достал бумажный пакет, который протянул хозяину кабинета. Тому потребовалась минута, чтобы оценить объём работы.

— Будет от пятидесяти до шестидесяти листов в экземпляре. В среднем около тридцати центов с учётом использования цветной краски и хорошей бумаги. Хочу добавить, что мы пользуемся у себя только продукцией высшего качества, в том числе и станками. Это без лишней скромности, — хохотнул он, возвращая листы в пакет и положив тот на стол слева от себя.

— У меня с собой наличные, — предупредил я. — Или нужен чек?

— Наличные мне нравятся больше, Виктор, — заулыбался Эванс.

— Аванс, остальное по факту выхода. А это для смазки подшипников на станках, чтобы быстрее печатали, — я положил на стол две пачки. Потолще, где была ровно тысяча долларов и тоненькая, с тремястами пятьюдесятью зелёных бумажек. Ещё полчаса ушло на составление договора.

А дальше потянулось томительное ожидание. Когда я получил пачки с комиксами, и развёз их по «точкам»: киоски, книжные магазины, оставлял в местах, где чаще всего бывали люди, отдавал в школы и в прочие места, где должен был быть спрос на развлекательное чтиво, то ожидание превратилось в пытку. А уж как меня мучила расспросами Катя — словами описать нельзя. Правда, потом отстала, заметив, что я сам мучаюсь. Видимо подумала, что я сам чего-то жду и многого не знаю, больше напуская тумана.

Отвлекали меня новости с Восточного фронта, где немцам как следует врезали. До Москвы они так и не дошли. Теперь не станут писать в своих мемуарах, как рассматривали окраину русской столицы в бинокль. Вот только аналога вяземской трагедии избежать не удалось. Несколько дивизий попали в котёл под Орлом. Радовало одно — по сравнению с количеством окружённых в моём времени, которое по некоторым данным доходило до семисот тысяч, в этом мире в «котёл» угодили «всего лишь» двести или двести пятьдесят тысяч. Перемолов бойцов, попавших в окружение, немцы дошли до Тулы. К счастью, та задержка, которую предоставили окружённые дивизии, помогла укрепиться красноармейцам и остановить врага далеко от Москвы. Зато на севере уже советские дивизии потеснили вермахт. А ещё до сих пор держалась Одесса! А ведь если память меня не подводит, в моём мире её сдали немцам в середине осени. О её обороне можно было прочитать во многих американских и английских газетах. Этому моменту почему-то придавалось крайне сильное внимание.

Но в целом всё складывалось пока что так же трагично для СССР, как в моём времени. А тут ещё ни единой новости о помощи моей стране союзниками, ни единого конвоя с бесценными грузами. Уж об этом бы в газетах точно написали бы. Но почему-то этого нет.

Глава 23

— … Мистер Зло злобно захохотал и направил турболазерные пушки своего Чёрного Космолёта на Первое лунное поселение, где находился профессор Смит со своими молодыми помощниками — Эдвардом Джонсоном и Маргарет Адамс… — с чувством прочитала Кэт несколько строчек моего комикса. — Витя, я ничего не понимаю, правда. Твой, как ты его называешь, графический роман пользуется бешеным спросом. Ты отдал права за него за буквально символическую сумму. Весь Нью-Йорк и Хьюстон уже выучил наизусть имена героев, всю технику, названия космических кораблей и особые фразы. Но для чего тебе это нужно ты так и не рассказал мне. Мы тут уже почти три месяца! — последнюю фразу она со злостью выкрикнула. — Мне надоело сидеть и ждать не понятно чего! Или ты всё сейчас рассказываешь, или…

— Или что? — я посмотрел на неё.

Та ответила мне взглядом злой голодной кошки, потом молча отвернулась в сторону.

— Кхм, понятно всё с тобой, — покачал я головой. — Ты хочешь всё знать? Пожалуйста. Но у меня условие.

— Какое? — повернулась она назад. Сказала нехотя, но я заметил, как мелькнул жадный огонёк в её глазах.

— Ты рассказываешь всю правду о себе, — сказал я и повторил, акцентируя, — всю.

Та скорчила кислую гримаску, посмотрела на меня со злостью, потом мотнула головой.

— Хорошо. Что первым хочешь услышать?

— Ты пошла в побег по приказу Карла?

— Да, — после секундной заминки ответила она. — И спала с тобой тоже потому, что он приказал. Ты это хотел услышать?

— Это-то меня интересует в последнюю очередь, — отмахнулся я и, кажется, задел её своим пренебрежением. — Что дальше? У тебя есть связь? Что он хотел?

На этот раз её заминка было более долгой. Потом она спросила:

— Ты знал? Как давно?

— Да с самого начала. Ну, подумай сама, сколько шансов у меня перевербовать агента вражеской разведки? Я простой солдат, без специальной подготовки, знаний. Ну, может чуть грамотнее прочих и с более широким кругозором, но и только.

— Не прибедняйся, Витя. И подготовки, и знаний у тебя хватает, иначе сейчас бы «Тирпиц» не лежал на дне.

— Это другое, — отмахнулся я. — Но мы отошли от темы.

— Я всё расскажу, но утоли любопытство — почему?

— Почему бежал с тобой, и не бросил тебя потом? Так проще же заниматься своими делами, когда недоброжелатели считают, что ты у них на поводке, они его ещё и отпустят посвободнее, тем самым дав шанс разогнаться и вырвать или порвать его, перед этим дав ложную уверенность, что с привязи некуда не денусь.

— Понятно, — грустно вздохнула девушка.

В общем, все мои подозрения оправдались: побег был организован абвером. Моих заслуг в смене отношений от ненависти и презрения со стороны девушки было очень мало (да я и сам догадывался). Радистку Кэт и слухачей, которые записывали все наши беседы, только забавляли. А Карл некоторые мои фразы потом прокручивал по нескольку раз, от души веселясь при общении со своей помощницей. Немцы установили два магнитофона в моей комнате. Один работал постоянно, получая звук через отверстие в потолке. За время моего проживания в комнате-камере накопилась уйма бобин с магнитной проволокой, которую использовали для записи. Второй находился в комнате и управлялся извне и лишь в моменты, которые оператор-слухач считал важными.

Секс тоже был частью плана немцев. Но тут Катя добавила, что со мной ей было хорошо и неприятия я у неё не вызывал, иначе бы никакой приказ не заставил её лечь со мной в кровать (ну-ну, я едва не рассмеялся с сарказмом услышав эти слова).

Мне давалось несколько дней на то, что бы «погулять». После чего вернули бы на место и стали бы… ломать. Мол, не сиделось тебе в комфорте, с девочкой под бочком трёхразовым горячим питанием и полдником, так получи сырую камеру и костолома-садиста. И вот на этом пункте я начал ломать план абверовцев. Они просто не ожидали, что я рвану в самый центр страны, в сосредоточие их силы. То-то Кэт пару раз пыталась меня наставить на путь истинный, уведя не в Швейцарию, так в сторону Югославии (к слову, чуть ли не единственная страна, где оккупантам оказывалось ожесточённое сопротивление со стороны населения). Следующий гвоздь в крышку гроба немецкого плана — это документы, которыми я снабдил себя и спутницу. Когда Кэт сумела передать данные своим начальникам и получить ответ, то ей было приказано ни в коем случае не покидать меня и узнать, кто же помогает мне из сидящих настолько высоко во власти. От себя добавлю, что Карл со своими товарищами должен был в предвкушении потирать руки, готовясь вскрыть гнездо врага в Рейсхканцелярии, а ещё я уверен, что после побега (и после первого сообщения от Кэт) весь персонал того особняка должен был попасть в проработку, как подозреваемый в помощи мне.

Следующее послание девушка отправила перед тем, как мы перебрались в Швецию. Третье и последнее — из Норвегии, когда я с ней расстался на несколько дней. Она успела даже встретиться с куратором и подробно рассказать ему всё, что приметила, и что случилось за время путешествия из Австрии в Норвегию. Именно тогда она получила приказ вывести меня из строя и передать в руки особой команде, которая находилась поблизости и ждала сигнала Кэт. Силовой захват рассматривался только в самом крайнем случае, так как я оказался очень ценен для абвера: мои знания, связи, вещи, тайники, откуда брал документы с оружием и транспорт. Случайная пуля могла поставить жирную точку в желании всё это получить. А ведь немецкая разведка так много вложила в эту операцию, что не могла позволить даже шанса, что всё рухнет.

— А потом? — спросил я, когда рассказчица замолчала излишне надолго.

— А потом ты сказал, что утопил «Тирпиц», — совсем тихо сказала она.

— И что? — не понял я. — Причём тут это и мой захват? Я после той операции был на седьмом небе и мало обращал внимания на то, что вокруг творится. Тебе бы не составила труда опять подмешать мне снотворное.

— Ты не понимаешь? За «Тирпиц» тебя бы убили… и меня следом. Даже раньше. Или только меня, если бы ты оказался ценнее уничтоженного линкора. Я на такое не согласна. Линкор всегда в курсе внимания фюрера. Нашлись бы те, кто сдал и Карла, и тех, кто над ним стоит. Штайну грозило бы только понижение, максимум отставка. А мне ничего кроме смерти не светило. И хорошо, если бы убили быстро, а не стали пытать, — тут девушка поёжилась, хотя в комнате было очень тепло.

— Понятно.

Мне и в самом деле всё стало ясно. Даже то, что Кэт не озвучила или боялась признаться самой себе. Вряд ли её пугала смерть или даже боль. Нет, она боялась, что её предадут. Бросят те, в кого она поверила, ради кого согласилась рисковать честью и жизнью.

— Что тебе понятно⁈ — вскинулась она. В её глазах я прочитал отчаяние, боль и пустоту. Она не знала, что дальше делать, к чему стремиться.

— Да всё.

— Нас всё равно найдут, — буднично произнесла она. — И убьют. Они знают, что ты хотел попасть в одну из Америк: в США, Аргентину или Мексику. И знали, что ты хотел идти туда через Англию. Может быть, на том пароходе были агенты абвера, который привёз нас в Нью-Йорк.

— Мы до сих пор живы, Кэт. И будем жить дальше. Теперь пусть враги нас боятся, — осклабился я. — Да и отыскать нас в Техасе будет сложно тем, кто видел — если видел — нашу высадку в Нью-Йорке.

Та с недоверием посмотрела мне в глаза.

— Теперь моя очередь рассказывать, но сначала хочу узнать о твоих планах на будущее. Нет, нет, — я выставил ладонь в её сторону, — это никак не повлияет на мою правдивость. Просто хочу узнать, кто ещё станет носителем моей тайны. К слову, за неё тебя могут не только простить и принять обратно, но и наградить. Правда, доказательств ты предоставить не сможешь, кроме своих слов и тех второстепенных улик, которые уже попали в руки твоих бывших хозяев.

— Ты правильно сказал — мои бывшие хозяева. Что буду делать? Я не знаю, — последние слова она произнесла очень тихо. — Я никому не нужна и не знаю, чем могу быть полезна кому-то. Реабилитироваться перед немцами… не знаю, вряд ли я смогу дальше работать с ними, как раньше. Рано или поздно меня всё равно спишут или я сама всё… порушу. У меня была цель помочь своей стране, пусть не вернуть старое, но изменить новое в лучшее сторону. А теперь и Родина, и те, на кого рассчитывала, считают меня врагами. Я бы хотела остаться с тобой, помогать хоть в чём-то, если это возможно, — она с надеждой посмотрела на меня. — Но только тебе, а не тем, с кем ты связан! — говорила она искренне, я не чувствовал фальши и интуиция молчала, в отличие от момента побега в Австрии.

Я усмехнулся:

— А больше нет никого. Кратко моя история звучит так: я родился не в этом мире и не в это время. И через полвека. Но общий исторический ход до конца июня прошлого твоего и моего мира был идентичен. Изменился здесь, он только с моим появлением. Я знаю будущее этой Земли, в курсе, чем закончится война, что будет дальше. Германия обречена, пусть сейчас она бьёт своих врагов на всех фронтах. Четыре года в моём времени нужно было, чтобы твоих бывших хозяев разбили в пух и прах. Гитлер покончит с собой, когда советские войска войдут в Берлин. Вместе со всей своей семьёй, кстати. Те его ближние, кто будет ещё жив к этому времени, сбегут в другие страны: сюда, в США, в Мексику и Аргентину. Кого-то поймают и показательно казнят, но многие избегут заслуженной кары. СССР после войны станет только сильнее и начнёт диктовать свои условия всему миру, деля влияние на него между Англией и США.

Девушка превратилась в соляной столб, слушая мои откровения.

— Не веришь? — спросил я. — Согласен, звучит фантастически, но это правда.

— Я… я не знаю. Наверное, точно не поверила бы, если бы не была с тобой рядом столько времени. Но даже так немного сомневаюсь, — призналась она. — Ты все эти документы из будущего принёс? Или можешь их доставать? А-а, поняла, — она даже пожалась(?) в мою сторону. — Ты брал из будущего всё это, когда исчезал на короткое время, на час-полтора-два.

— Нет, ты ошиблась, — сухо ответил я и почти так же тоскливо вздохнул, как она немногим раньше. — Если бы я мог попадать в своё время, то разве тут остался бы? Кэт, ты просто не представляешь, как изменилась жизнь через семьдесят с лишним лет.

— Ты говорил про пятьдесят, — приподняла она левую бровь.

— Пятьдесят лет назад я родился, то есть, через пятьдесят лет рожусь… тьфу, блин, запутался, — сплюнул я. — А через семьдесят с небольшим я попал сюда. В общем, я бы здесь никогда не остался даже на одну лишнюю минуту. В моём времени каждая квартира и дом стали центром, где человек может жить не отрываясь от мира и не выходя за стены на улицу. Тут тебе и театр, и кинотеатр, и общение не просто по телефону, а с возможностью видеть друг друга, словно через стекло в соседних комнатах. Можно учиться не выходя из дома, заказывать еду, одежду, лекарства. И работать тоже можно у себя в комнате, получая высокую зарплату. Технологии поднялись так высоко, что люди научились летать в космос…

На этой фразе собеседница инстинктивно посмотрела в окно, где на вечернем небе уже показались первые звёзды.

— … не все, правда, могут себе это позволить. Но богачи уже там побывали. Любая еда доступна, даже та, которую делают на краю мира. Автомобили уже стали такой частью жизни, как велосипеды в этом времени. Ай, да что тут говорить, — махнул я рукой, расстраиваясь от собственных слов.

— А вернуться можно?

— Можно. Для этого я и оставлял разные вещи, передавал в Москву и, якобы, терял для немцев. Рисунки, записки с цифрами домов, улиц и датами.

— Зачем? — спросила она.

— Это самый важный вопрос, — чуть улыбнулся я. — И ответ на него таков: чтобы поверили. Без веры в тот факт, что из будущего можно перемещаться во времени, мне никак не вернутся назад.

— Я тебя не понимаю, — устало произнесла она.

— Подожди секунду, сейчас продемонстрирую, — пообещал я, потом встал с кресла и ушёл в свою комнату, где взял папку с рисунками. Вернувшись назад, я показал ей один. — Смотри. Узнаёшь?

— Да. Это из твоего комикса, — кивнула она. — Синтезатор пищи.

— А теперь смотри, — сказал я.

Тон у меня был спокойным, уверенным и с неким превосходством. Но кто бы знал, чего мне это стоило, и как я боялся облажаться в глазах собеседницы.

Я сосредоточился на рисунке. Через несколько секунд показалось, что у меня не получится, что прошедший только что разговор и внимательный пристальный взгляд наблюдательницы мешают сконцентрироваться на своём Даре. И тут всё случилось.

— Ах! — ахнула Кэт и отшатнулась назад. Не сиди она в кресле, пусть небольшом, но на порядок устойчивее обычного стула, то запросто бы упала на пол.

— Видишь? Если не доверяешь своим глазам, то потрогай, — предложил я.

Та перевела взгляд с предмета на меня, потом вернула его назад. Неуверенно встала со своего места и подошла к синтезатору. Тут она замерла на несколько секунд, прикусила нижнюю губу и медленно протянула руку вперёд. Проведя кончиками пальцев по корпусу, она взялась за ручку и потянула на себя.

— Там нажать надо, — подсказал я. — Не сильно.

С моей помощью она открыла аппарат для синтеза еды и посмотрела в камеру.

— Тут пусто, — вдруг сказала она.

— Потому что ещё ничего не готово.

— Но на картинке было всё по-другому.

Выглядела она, будто пыльным мешком прибитая. Явно в голове у неё сейчас сильнейший перекос, как бы вообще не стало плохо от таких новостей, которые я на неё вывалил.

— Смотри, как нужно управляться. В комиксе я самый минимум написал, — я встал рядом с ней и стал учить правилам пользования прибором, который до этого момента в этом мире существовал только на картинке (ещё две копии, на которых я тренировался перед беседой и чтобы убедиться в загруженности инфосферы нужными данными, были спрятаны в банковских ячейках в разных концах города).

Пищевой синтезатор был размерами с большой туристический чемодан из моего мира и похож на три микроволновки, поставленных друг на друга. Одна — это батарея, вторая — загрузочная камера, третья — камера синтеза. Последняя повторяла форму и устройство самой обычной микроволновой печи с небольшим экраном, на котором выбиралось меню.

Я набрал две порции чая и две котлеты из курицы. То есть, то, что было быстро изготовить.

— Всё, через двадцать минут приготовится, — сообщил я, нажав на кнопку «старт».

Всё это время девушка, не отрываясь, смотрела на чёрное практически непрозрачное стекло аппарата. Мне показалось, что она отсчитывает время в такт обратному таймеру на экране.

Бз-з-з.

— Готово! — сообщил я, едва только прозвучал сигнал готовности блюд. Через минуту на столе перед нами стояли две небольших тарелочки с дымящимися красивыми котлетами и два стакана с чёрным чаем, исходящие паром. — Тарелки и стаканы потом выбросить нужно, всё равно через три дня они распадутся. Специально сделаны…

— Я помню, — перебила меня она. — Из особой экологически чистой целлюлозы, чтобы не множить мусор. Я твой комикс знаю лучше любой книги, которую когда-либо читала.

— Ну, тогда приятного аппетита… блин, вилок нет. Я принесу.

Синтезированную пищу девушка слопала до последней крошки и капли.

— Вкусно. Как в ресторане, — призналась она. — Значит, это правда, мне не кажется?

— Да не кажется, конечно, всё правда. И точно так же с помощью рисунков я доставал нам документы, машины, оружие.

— Значит, ты в любой момент мог убежать из того особняка. Зачем же тебе нужна была моя помощь?

— Так было проще уйти.

— А что ещё ты можешь на… нарисовать?

— Да всё, что в этом мире существует, и во что верят люди. Главное, чтобы эта вещь имела конкретную форму. А то я пытался создать меч-кладенец, да не вышло. Видимо, единого изображения в мире нет, а сотни образов только мешают.

— Ты поэтому в Нью-Йорке и в других городах посещал библиотеки? Чтобы найти рисунки с полезными вещами, которые существуют в сознании людей?

— Да. Жаль, что полезного не так уж и много оказалось. Машина времени из книги Уэлса так у меня и не вышла, — с сожалением вздохнул я. — На иллюстрациях она разная во всех книгах различных выпусков. А его лучи смерти такие громоздкие и сложные, капризные, что применять их можно только один раз. Ну, не стану же для каждой стычке реализовать такую конструкцию, его «вообразите себе табурет, стоящий на трех блестящих, суставчатых, металлических ножках, высотою с многоэтажный дом»? — озвучил я строчки из книги английского писателя-фантаста. — Те же самые лучи из романа немца Ганштейна и вовсе нарисованы так, что любой может представить их со своими дополнениями. Наверное потому и не вышло у меня ничего с его конструкцией. Поэтому мне куда проще нарисовать своё, тем более, я знаю, к чему будет стремится человечество.

— Даже так… Витя, ты же — Бог!

— Брось, — нахмурился я. — Я не знаю, с чем связаны такие способности, но они должны иметь научное объяснение. Просто люди ещё не настолько изучили мироздание для этого.

— А много в твоём времени таких же, как ты?

— М-м, — смешался я. — Не знаю, честно. Думаю, что не очень. Просто, я старался не показывать этого никому, чтобы не потерять свободу. Представляешь, если бы твой Карл…

— Он не мой, — перебила она меня.

— Не твой, не твой. В общем, сама подумай, чтобы сделал бы Штайн, узнав о моих возможностях.

— Посадил в бункер, не уступающий по недоступности убежищу фюрера, — сказала она.

— Вот! — я поднял палец к потолку. — И моё правительство вряд ли поступило бы по-другому. А я тебе уже сказал, насколько технически развито будущее. В моём времени транспортные, и следящие возможности развиты невероятно. Найти и захватить человека довольно просто.

— И ты всё равно хочешь вернуться? Зачем? Если тебе по силам в моё время перетащить все достижения своего с картинок, то и здесь устроишься с комфортом, — поинтересовалась та, уже придя в себя и быстро вычленив самое главное. — И по возможностям ты станешь превосходить любое правительство. В комиксе есть дроиды и космические ракеты, которые могут стереть в порошок любую современную армию.

— Там мой дом. Ты же сама стремишься вернуть себе свой, должна понимать. Родители, брат, друзья, — вздохнул я.

— У меня уже нет дома, — произнесла та с болью. — И родителей нет. Они умерли в сталинском лагере, куда их отправили как шпионов. Перед войной наша семья вернулась из Франции в Россию, то есть в СССР, так как Сталин издал указ, что никто преследоваться не будет по политическим мотивам. Но всё вышло наоборот. Мне чудом удалось сбежать в Германию, где позже попала в разведшколу абвера.

— Это всё в прошлом, Катя. Если хочешь, то я заберу тебя с собой, когда смогу пробить дорогу в будущее.

— Я подумаю. Извини, но не знаю, что сейчас сказать на это, — тихо произнесла она. — Мне страшно даже думать о таком.

— Ничего, время есть.

Глава 24

В комиксе, который я распространял по городам США, речь шла о противостоянии Доброго Парня и Злодея. Первым был профессор Смит или просто Профессор, ему помогали двое студентов-первокурсников. Профессор создал множество удивительных вещей и сделал сотни открытий, которые у него украл завистник коллега — Мистер Зло (старое имя умалчивается для интриги). И не просто украл, а «перековал орало на мечи». Проф создал дроидов, которые должны были заменить людей на тяжёлых работах и в быту и облегчить им жить. Каждый его робот владел сотней гражданских профессий. И ни один из них не мог воевать и причинять вред человеку или другому живому существу. А вот Мистер Зло превратил их в смертоносных солдат, вооружив оружием огромной мощи. К слову, оружие придумал тоже Профессор, но ужаснувшись, сжёг все документы. К несчастью, его коллега (тогда они ещё дружили и работали вместе) сумел снять копии и позже, когда решил захватить мир, использовал их.

Шедевром Профессора стал проект «Новый мир». Соединив в одно все свои наработки, учёный получил устройство в виде двух металлических чемоданов, которые мог нести взрослый человек.

После активации устройства в чемоданах, оно начинало перерабатывать любое вещество в нужные элементы для собственного апгрейда. Чемоданы превращались в машину. Машина создавала свои копии. Набрав нужное количество, те объединялись в завод, который опять же путём синтеза нужных элементов апгрейдился, превращаясь из перерабатывающего предприятия в выпускающего продукцию. На этом уровне развития можно было выбрать одно из направлений — расширяться дальше, приступить к выпуску ряда продукции (высокоточные приборы, дроиды-рабочие, технику от моделей прошлого века до изделий космической эпохи). Или же запустить строительство челнока для строительства космической станции. Челнок был аналогом пары чемоданов, только для работы в космосе. Засев в поле астероидов, на спутнике планеты или в подобном месте (даже просто летая по орбите и вылавливая метеоры), он превращался в станцию, а та в звёздный док. В общем, сразу перейду в конец. Финишная точка была в создании звездолёта с двигателем прокола пространства. Последний позволял за минуты (или часы) проносится сквозь десятки и сотни световых лет. На борту звездолёта было всё, чтобы основать колонию на любой планете. В том числе и безжизненной, как Марс, с последующим терраформированием.

Завистник профессора сумел выкрасть часть проекта, но не весь. Мистер Зло переработал устройство так, что теперь завод выпускал вместо рабочих — солдат, вместе тракторов, самолётов, машин — танки, истребители, вместо кофе-машин, телефонов, телевизоров, пылесосов — пистолеты, гранаты, винтовки. А космический челнок стал Чёрным Космолётом, машиной для полётов в атмосфере и в космосе, напичканный самым смертоносным оружием, обладающий маскировочным и силовым полем, мощнейшей бронёй и многими просто фантастическими функциями. И теперь Мистер Зло хотел захватить работу Профессора, чтобы извратить её и с помощью Звезды Смерти (так был назван им переработанный звездолёт) поработить Землю.

В комиксе я использовал современные формулы и всячески внушал мысль, что рано или поздно подобное будет у людей, что всё это реально и есть шанс, что даже то поколение, что читает мою графическую новеллу сможет полетать на космических кораблях, как сейчас летает на самолётах и плавает на лайнерах на другой конец мира. Для моих современников комикс показался бы серым и скучным, но местное население ещё не избалованное сценаристами, писателями, мультипликаторами и прочими творцами для воображения, приняли мою задумку на «ура». Тем более, мне было с чего брать пример и знать, что именно интересует сейчас народ.

Возможно, благодаря этому инфосфера приняла мою закладку. Доказательства лежат в банках, а кое-что и в моей комнате, снабжённое зарядом взрывчатки (на всякий случай). Но главное доказательство стоит передо мной и Кэт далеко в пустынной местности, куда с трудом нас дотащил армейский внедорожник.

Тот самый Чёрный Космолёт.

Он был достаточно сильно похож на американский «Чёрный дрозд» из будущего, но с сильно обрезанными крыльями и почти в упор прижатыми к корпусу двигателями. В габаритах был лишь чуть-чуть крупнее, так как в нём использовались нанотехнологии и сверхлёгкие, сверхпрочные и прочие сверх- материалы и устройства. Звездолёт мог брать на борт пятнадцать человек или десять роботов-солдат с полным вооружением. В кабине было ещё два места для пилота и штурмана. Вооружение: два турболазера, две скорострельные плазменные малые пушки, крепление для кассеты с пятьюдесятью сверхмалых и одновременно сверхмощных (у Злодея должно же быть всё лучшее из оружия!) управляемых ракет класса «воздух-земля» на каждом крыле. И две бомбы сверхмогущества «Мистер Зло» под фюзеляжем. Последняя была создана из особых взрывчатых материалов, которые превращали заряд весом в тонну в аналог ядерной бомбы, уничтожившей Хиросиму.

Стоит добавить, что ручное управление было скорее запасным, так как в бронекапсуле в кабине был установлен электронный мозг — ИИ. Искусственный интеллект управлял кораблём и мог координировать работу до сотни боевых и рабочих дроидов, находиться на связи с хозяином корабля и делать ещё сотни дел.

— А мы можем на нём полететь в космос? — спросила меня Кэт, с восторгом рассматривая космический боевой челнок, моей волей и фантазией появившийся в этом мире.

— Да. Хочешь?

— Ты ещё спрашиваешь! — воскликнула она, не отводя взгляда от грозной машины с футуристическим дизайном.

— Тогда прошу на борт, — я галантно поклонился и указал рукой на аппарель в кормовой части космического аппарата. Через минуту мы с ней устраивались в удобных креслах, обнявших наши тела. — Искин, запуск двигателя. Курс на орбиту планеты.

— Принято, Великий Командующий, — прозвучал приятный женский голос с раболепными нотками.

— Ого, в комиксе я себе представляла немного не так, — произнесла девушка.

— Зато другие представили так, как и нужно.

— А почему не Мистер Зло она сказала?

— А зачем? — хмыкнул я. — Я же его под себя делал, а мне не улыбается слышать это имя.

— А Великий Командующий, значит, по душе? — подмигнула она.

— Тоже не очень, но читателем нужен был пафос, и я его им дал в этом обращении…

— Внимание, включаю антиграв! — перебил меня искин.

На пару секунд я испытал невесомость, после чего всё вернулось в норму. Теперь никакие перегрузки я не почувствую, пока особое устройство будет работать.

— О-о! — донеслось до меня с соседнего кресла. Это Кэт попала под впечатление взлёта. Чёрный Космолёт при помощи антигравитационного двигателя буквально оттолкнулся от поверхности на несколько десятков метров вверх. А там заработали реактивные, которые мигом разогнали летательный аппарат до немыслимых скоростей.

Кресло подо мной пришло в движение, меняя форму и придавая мне удобное положение, так как сейчас мы летели чуть ли не вертикально вверх.

Через семь минут мы оказались в космосе. Ещё минута потребовалась на то, чтобы немного отдалиться от планеты и посмотреть на неё издалека.

— Это… это великолепно, — прошептала Кэт, рассматривая Землю сквозь остекление кабины, занимавшее её значительную часть. — Я даже не верю, что всё вокруг меня реально, что я не сплю.

«Всё, она моя с потрохами», — несколько цинично подумал я. Есть женщины, которых можно навсегда привязать к себе сексом, впервые в жизни доставив ей райское наслаждение (даже если она уйдет, то всё равно будет помнить и испытывать влечение до конца своих дней). А есть такие, которых сделать своей можно только поступками, подарками, влезть не в тело (пусть это звучит очень пошло), а в душу, в разум. Вот сейчас я окончательно поселился в голове Радистки Кэт. Это была не банальная любовь, это было гораздо сильнее — я стал её кумиром, идолом и богом! Теперь, чтобы я ни сделал, то она не разочаруется во мне. Обидится — да, но и только.

— К слову сказать, в моём времени первым вышел в космос гражданин СССР, русский. По сути, история повторилась, только намного лет раньше, — сообщил я ей.

— Но я не… а хотя, да, — после короткой паузы девушка согласилась со мной.

— Великий Командующий, приступить к выводу на орбиту спутников? — раздался голос искина.

— Приступай, — дал я добро.

Вместо десанта со снаряжением, в отсеке за нашими спинами лежали семь цилиндров искусственных спутников Земли. Это были вещи из проекта Профессора, и они не несли никакой опасности для жизней людей на планете. Зато с их помощью можно было контролировать происходящее по всему земному шару, заставить зависнуть над любой точкой или отправить наблюдать за соседним континентом. Разрешение камер было такое, что с орбиты легко читался шрифт на пачке сигарет и различался цвет глаз человека и количество прыщей на его лице.

Кабина от общего отсека была отделена герметичной бронированной перегородкой. Поэтому нам с Кэт ничего не угрожало при открытии аппарели. Выбрасыванием в космос спутников занимались два рабочих дроида, простых и не очень больших.

— Ну что, назад на Землю? — спросил я её спустя час.

— Да, — кивнула девушка.

* * *

Москва середины двадцатого столетия сильно отличалась от себя самой из начала двадцать первого века. А уж с учётом военного времени это и вовсе был чужой и незнакомый город.

Было много старой архитектуры, которой в моём времени осталось раз-два.

И вот один из таких домов и стал моей целью в эту ночь. Одноэтажный квадратный особняк модерновой постройки на Малой Никитской улице с небольшим внутренним двориком, въезд в который перекрывали ворота. Впрочем, мне они были и не нужны.

Народу в этом, относительно небольшом здании, было немало — прислуга, охрана, совсем недавно приехали, как я понял, родственники из Грузии, жена (очень красивая женщина даже несмотря на свой возраст, хотя это для меня — возраст, а ей было всего тридцать пять или шесть сейчас).

К слову сказать, этот дом существует и в моём времени. О нём снимали передачи (помню точно про две) и перемывали косточки в прессе. Даже я, живущий далеко от этого здания, знаю о камнедробилке в подвале (которой пытали и жестоко убивали врагов Лаврентия); о любимом занятии, заключающимся в стоянии у окна и высматривании себе жертвы из числа молодых и красивых представительниц слабого пола на улице, которую охрана тут же доставляла в кабинет; о костях десятков людей, обнаруженных в подземном коллекторе и коммуникациях рядом с домом, когда там делали ремонт уже после казни Берии.

И вот сейчас мелькнула мысль, как вообще при таком количестве домочадцев возможны были оргии? Что на это сказала бы жена? Родственники? Это же грузины — там влияние клана очень сильно даже на того, кто по власти всех родичей на голову выше. И женщины у них с властным характером и уж точно не дадут наставлять себе рога прямо на глазах.

А тела зачем прятать в коллектор, как пугливый разбойник какой-то? В «воронках» бензин закончился или что?

Да и не увидел я ничего из этих слухов, пока вёл наблюдение за «кровавым» домом.

Берия засиживался в своём кабинете допоздна, особенно, когда возвращался из Кремля. Вот и сегодня он появился дома после одиннадцати вечера и после быстрого ужина отправился на своё рабочее место.

— Что ж, пора, — вслух произнёс я.

На мне была форма НКВД, в руках два больших чемодана, на плече висела командирская сумка, на правом боку располагалась кобура с пистолетом. Но вот под шинелью (хоть и май на дворе, но даже днём было холодно, а уж ночью так и вовсе зуб на зуб не попадал) прятались несколько хитрых предметов из чудо-вещей Профессора. С их помощью я прошёл с улицы через дверь в дом, а дальше добрался до кабинета наркома, не встретив на своём пути препятствий.

В кабинет вошёл в несколько, так сказать, заходов: сначала опустил один чемодан на пол, чтобы освободить руку и открыть двери, потом наклонился и забрал чемодан, вошёл в кабинет, опустил вновь ношу на пол и прикрыл за собой дверь.

И за всем этим с интересом наблюдал Берия, не сделав ни единой попытки заговорить со мной, встать из-за стола, достать оружие и направить (или даже применить против меня).

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович, — поздоровался я, как только закрыл дверь, и чуть наклонил голову, представившись. — Виктор Макаров, вы должны быть обо мне наслышаны. И прошу меня извинить за такое неожиданное вторжение.

— А-а, мой неуловимый порученец, которого я ни разу в глаза не видел, — произнёс тот.

— Так уж вышло, — развёл я руками. — Пришлось представляться так. Но только для пользы дела и, думаю, принёс её немало.

Тот кивнул.

— Да, пользу вы принесли значительную. Но и вопросов задали столько, что у многих голова кружится до сих пор.

Нарком говорил на русском языке чисто, но с заметным грузинским акцентом. На нём был надет тёмный пиджак (ног из-за стола не видел, но, полагаю, там брюки под верхнюю деталь одежды), под ним тонкий свитер, почти что «водолазка» чуть светлее цветом.

— Я пришёл, чтобы на часть из них ответить.

— Часть?

— Да. На все, боюсь, у меня времени не хватит.

— Вы торопитесь?

— Да.

— Товарищ Макаров, вы присаживайтесь, не стойте у порога, как бедный родственник. Можете снять верхнюю одежду — в комнате тепло.

Тепло шло от большого камина, расположенного слева рядом с дверью, я как раз возле него стоял. Камин был облицован бронзовыми или медными, если не ошибаюсь, правда, панелями с растительным орнаментом. Так же слева метрах в пяти от него стоял большой стол, за которым и сидел нарком. Обстановка в помещении была простая, почти спартанская, стояло лишь самое необходимое для работы. Стены на высоте человеческого роста были облицованы деревянными панелями, покрытыми тёмным лаком, выше, до самого потолка (высоко, к слову) она была оклеена матерчатыми обоями.

— Спасибо, Лаврентий Павлович, — поблагодарил я, снимая шинель и фуражку и положив их на один из стульев. Второй стул я придвинул к столу и опустился напротив грозного наркома. К себе на колени положил командирскую сумку.

— Может, чая? Или чего-то другого? — посмотрел на меня хозяин кабинета.

«Скажи кому, что мне предлагал чай сам Берия — не поверят», — хмыкнул я про себя, а вслух сказал. — Не стоит, я ненадолго, Лаврентий Павлович. Если только для себя.

— Я уже поужинал. А вот хочу спросить — как сумели так просто пройти ко мне? Кто помог? Или что? Словно все отворачивались в сторону при вашем приближении.

— В точку, — усмехнулся я и показал массивный браслет на левом запястье, до этого скрытый рукавом гимнастёрки. — Прибор для отвода взглядов — создаёт особое поле, которое заставляет окружающих не замечать его владельца. Я был всегда в зоне слепого пятна глаза, если вам знакомо такое понятие.

— Знакомо. Это безопасно?

— Абсолютно, — заверил я его.

— И откуда это опасное устройство? С того секретного завода, который вы курировали до войны? Или?..

— Или.

— Вы из будущего, Виктор? — задал вопрос в лоб Берия. — Или эта версия специально нам подброшена, как и та, что про завод?

— Из будущего, тут вы правы. И с подброшенной версией тоже угадали. Мне это было нужно, чтобы придать веса своим данным. Вот здесь я написал, что посчитал важным, — я достался из сумки толстый бумажный конверт без всяких надписей, обтянутый плотно целлулоидом для защиты от влаги. — И ещё вот, — на стол рядом с первым конвертом опустился второй, заметно тоньше. — Здесь документация по ряду приборов и устройств, что я вам оставляю.

— А там что? — он кивнул в сторону двери, где я оставил чемоданы. — Устройства?

— Это часть устройств, всего одно, разделённое пополам. По нему всё в конверте. А кратко узнать, что это такое поможет вот эта книжечка, — я достал комикс про Мистера Зло и Профессора и положил на стол. — Не смотрите, что это развлекательная брошюрка, так сказать. Её сделал я. В ней кратко описано то, что могут предоставить СССР эти два чемодана.

Собеседник посмотрел на мой подарок уже совсем другим взглядом.

— Могут появиться новые вопросы во время чтения. Не лучше ли будет для всех, если вы уделите немного времени для бесед? — он вновь посмотрел на меня.

«Да прям уже бегу прямиком в ваши лапы. Вам только дай шанс зацепиться — потом с мясом придётся отдирать», — пронеслась мысль в голове. — Нет, не могу, Лаврентий Павлович, уж извините. Мне уже и так надо уходить.

— Сейчас? Так быстро?

— Да, — подтвердил я, потом спохватился и достал из сумки небольшой листок, на котором с двух сторон имелось по несколько строчек. — Здесь я написал координаты места, где лежит очень полезный для страны груз — снаряжение, оружие. Вишенкой среди всего является летательный аппарат, про него написано в комиксе, жаль, что он на английском, но если сами не знаете, то найдёте переводчика. На другой стороне листка записал пароль опознавания. Без него или с ошибкой в одну цифру и букву корабль вас не пустит на борт.

Берия удивлённо моргнул.

— Там кто-то из экипажа?

— Нет, у корабля имеется искусственная личность… как прочитаете комикс, то примерно поймёте о чём я.

Нарком в очередной раз посмотрел на небольшую тоненькую книжечку с яркой цветной обложкой, что лежала на столе перед ним.

«Так, вроде бы всё сказал и отдал, пусть дальше сами разбираются. Может им пару песен Высоцкого оставить, как-никак, а это входит в план попаданцев к Сталину? — улыбнулся я про себя. — С башенкой они уже и так разобрались, „калашников“ я им раньше нарисовал… ах да, Хрущ», — после этих мыслей я обратился к собеседнику. — И напоследок хочу попросить, даже посоветовать — шлёпните Хрущёва.

— Зачем? — искренне удивился тот.

— Меньше проблем у страны будет потом. Да и вы поживёте подольше, плюс, в истории предстанете перед потомками не злодеем и маньяком.

— Объяснитесь, товарищ Макаров, — потребовал тот.

— Когда он придёт к власти через десять лет, то станет избавляться от всех, в ком почувствует опасность для себя. От вас, например. Однако даже пусть вы рискнёте своим будущим, но разве страну не жалко? Или вам жаль эту бездарность? Например, в моём времени он стал виновником провала наступательной операции, не сумев, будучи одним из командиров двух армий, что в ней участвовали, правильно всё спланировать. Вместо того чтобы поступить, как командующий, он проявил себя политиком: взял и пообещал, что наступление будет успешное, немцы будут разбиты и прочее бла-бла-бла. Не была укреплена оборона, не была проведена разведка. Хрущёв и кто-то из тех, кто был рядом, считали, что этого ничего не нужно, и они врага шапками закидают. Итог — почти двести тысяч убитых и пленных, эйфория у гитлеровцев. Обосравшись, по другому я не могу сказать, Хрущёв свалил вину на других, сам оставшись почти незапятнанным.

Берия слушал меня с каменным лицом, когда я пересказал ему кратко историю Барвенковского сражения. В моих записях об этом не было ничего. Зато я расписал, как Хрущёв развенчивал Сталина, как судил «лучшего менеджера страны», как отдавал Крым, и к чему это привело спустя десятилетия (и не только Крым, ведь мало кто знает, что Хрущёвым была отдана военно-морская база финнам в Финском заливе, которая контролировала его от и до. Как как чуть не убил сельское хозяйство, флот и армию (по его приказу надводный флот был признан нецелесообразным и следовало переключиться на создание подводных судов, после чего были пущены в металлолом и разрезаны многие крейсера, уже практически готовые; на его совести и почти разрушенная школа артиллерии, которую он задвинул в угол в угоду полюбившимся ракетам. Закрытие военных училищ и упразднение частей морской пехоты. И ведь всё это происходило в невиданных масштабах, как-никак, а рулил подобными таранами, ломающими стену экономики и мощи страны сам же её руководитель).

— Так что, вы подумайте над моими словами. Судя по тому, что он успешно выходил сухим из воды и в итоге стал первым секретарём, то он на хорошем счету и считается верным сторонником и хорошим руководителем у товарища Сталина. Но как по мне, из тех, на ком нет ни пятнышка, и получаются самые откровенные мерзавцы. У многих в моём времени сложилось мнение, что этот генсек всё портил потому, что мог. Как ребёнок, который ломает игрушку из интереса, — закончил я. — А теперь я хочу попрощаться.

— У нас ещё будет возможность побеседовать? Есть те, кому вы очень интересны.

— Не думаю, — честно ответил я. — Вскоре я вернусь домой и вряд ли то, что закинуло меня к вам, будет столь же любезным, чтобы держать постоянно открытой дверь.

— Что ж, очень жаль, — произнёс Берия и встал из-за стола. — Позвольте вас проводить.

— Не получится, Лаврентий Павлович, — улыбнулся я. — Как только включу браслет, то я стану для вас невидим.

— М-да, — хмыкнул он, но всё равно проводил меня до двери, где пожал руку. — Жаль, что встреча была такой, м-м, скомканной из-за спешки.

Глава 25

— Ты готова? — спросил я Катю.

— Нет и да, — непонятно ответила та. — Витя, давай уж приступай, пока я ещё держу себя в руках. Может, ты привык к переходам во времени, а я нет, даже с учётом всех чудес, что успела увидеть от тебя. У меня сердце замирает, как представлю, что сейчас произойдёт.

— Держись крепче.

Впрочем, я сам её держал одной рукой, крепко прижимая к груди. Во второй руке сжимал, связанные между собой, чемоданы-устройства из проекта «Новый мир». За спиной висел один из чемоданов Мистера Зло, а его вторая половинка была закреплена на спине у Радистки Кэт, которая обнимала меня за поясницу.

Факт того, что с большой вероятностью через несколько минут она окажется в будущем, её так сильно выбил из колеи, что девушка чуть ли не теряла сознание, и это несмотря на всю свою подготовку и характер.

На часах была глухая ночь, на календаре середина июня, в руке, которой прижимал к себе спутницу, лист бумаги с рисунком памятника и датой — днём, когда я провалился в этот мир. Если миры разные, то не всё ли равно через час или год я вернусь в свой родной, с момента перехода? В первом же случае родителям не придётся волноваться. А то, что изменился так сильно…ну, придумаю что-нибудь.

— Всё, поехали, — негромко сказал я внезапно охрипшим голосом и посмотрел вниз, на рисунок.

Сконцентрировался, мысленно заставляя свой Дар работать на пределе возможного и немного сверх того.

Тело стала сотрясать сильная дрожь, по жилам заструился огонь, в глазах появились чёрные «мушки» и вдруг…

Громкий хлопок, ощущение падения буквально в долю секунды и тут же сильный удар по пяткам. На ногах устоять не удалось, и с грохотом повалился на чемоданы, сверху рухнула Кэт, испуганно завизжав.

— Тихо ты, хватит кричать, — произнёс я, став подниматься с земли. — И встань с меня уже.

— Мы — там?

— Ещё не знаю, — буркнул я, стараясь унять нервную дрожь и собраться.

Оказавшись на ногах, я стал осматриваться. Сначала увидел неровную стену кустов без малейшего листочка, многоэтажки за ними с редкими светящимися окнами, где-то вдалеке шумели машины и совсем на пределе слышимости раздался гудок поезда. Детали пока рассмотреть не удалось, так как в глазах водили хороводы разноцветные пятна, да и ночь царила в этом мире. Ещё было очень холодно, но снега не было уже… или ещё.

— Витя, не молчи, — тоскливо произнесла Катя. — Так, где мы?

— Кажется, в моём времени.

— Кажется? А точно ты сказать не можешь⁈ — в голосе спутницы зазвенели первые нотки приближающейся истерики.

Не обращая внимания на неё, я повернулся в другую сторону и увидел тот самый памятник, который нарисовал тысячи раз за минувший год. Даже проблема со зрением не помешала его узнать. Это многоэтажки самые обычные, каких тысячи в мире и миллионы в мирах, а такой памятник один.

— Дома! — ответил я ей и широко счастливо улыбнулся. — Кэт, я дома!

И тут силы меня оставили и во второй раз за последние пять минут я оказался на пыльном асфальте, чем не на шутку испугал девушку.

— Витя? Витя⁈

— Да не кричи ты так, — негромко произнёс я. — Перенос тяжело дался, вот и всё. Отдохну немножко, и потом пойдём ко мне.

Я помнил, что рядом должны находиться несколько лавочек и попросил Катю помочь до них добраться. Потом целый час я изображал сырое тесто, растёкшись по лавочке и приходя в себя.

Судя по окружающей природе, сейчас апрель, середина примерно. Или конец ноября, может, начало бесснежного декабря. Температура — небольшой минус, вместо снега или позёмки — обычная пыль. Хорошо, что на нас надеты тепловые устройства из вещей Профессора, которые окружают тело невидимым полем, задерживающим тепло, если вокруг холодно или отводящее его при жаре. С таким девайсом можно в Антарктиде или на вершинах гор не бояться превратиться в сосульку.

— Ты как? — спросила Кэт, когда увидела, что я стал крутить головой по сторонам. — Пришёл в себя?

— Более-менее. Сама как? Что чувствуешь?

— Просто голова кругом, — я увидел в темноте, как она улыбнулась. — Не могу поверить, что я переместилась на несколько десятилетий вперёд.

— То ли ещё будет, — пообещал я ей. — Поверь, тебе ещё не раз придётся испытать шок. Так, ладно, нужно работать дальше.

— Может, пока стоит подождать? — сказала она, когда я достал стопку рисунков и стал их перебирать, ища нужный. — Пока силы окончательно вернуться.

— Их уже должно хватить на маленькую и самую ходовую вещь…ага, вот он.

Спустя несколько минут я набирал на мобильном телефоне полузабытый номер брата.

Вот пошли гудки и… он сбросил.

— Не понял? Охренел? — проворчал я, повторяя комбинацию цифр и вновь нажимая на кнопку с символом телефонной трубки. Опять в динамике раздались гудки ожидания вызова, и опять абонент отключился, не поднимая трубку. — Да что же это такое!

Только в четвёртый раз брат принял вызов.

— Кто это? Совсем уже ума нет, ночью звонить? — услышал я его недовольный сиплый спросонья голос.

— Саш, это я, — сказал я и замолчал, не зная, что говорить дальше — мысли, которых был в голове целый сонм, вдруг вылетели в один миг.

Несколько секунд в трубке раздавалось только дыхание и шорох, потом брат спросил:

— Витя? Витя, ты⁈

— Я, братишка.

— Ты где? Куда пропал? Знаешь, что здесь творится из-за этого?

— Да я тут…

— Стоп! — резко оборвал он меня. — Ничего не говори. Ты в городе? Если это так, то жди меня на нашем месте, где видели твою любовь в белом халате.

— С чего вдруг такая секретность? — удивился я. — Ладно, скоро буду там.

— До встречи, — ответил брат и отключился.

— Ну, что? — накинулась на меня Кэт. — Что он сказал?

Телефон и возможность связываться на расстоянии без проводов её ничуть не удивила, за что стоит благодарить мои комиксы, где я кратенько упомянул мобильную связь.

— Мутит что-то, — ответил я, стараясь не думать, с чем (или кем) могут быть связаны эти шпионские игры. — Через час-два с ним увидимся, думаю. А сейчас нужно поймать такси.

Одежда на нас была не самая распространённая — камуфляж, но и не такая уж редкая для моего времени. Досталась она мне из комикса, куда я ввёл её специально для таких случаев, когда понадобится для использования. Будь я один, то на меня даже никто и глазом не повёл бы. Но с Кэт я, всё-таки, удостоился минимума внимания от таксиста.

— В одной части служите? — хохотнул он, помогая нам загрузить в багажник кейсы.

— Ага, в секретной, где не носят погон и шеврон, — усмехнулся я в ответ. — Командир, мне до восьмой заправки.

— Скоро будем, — заверил тот.

Скоро — это пятнадцать минут. Это место выбрано было братом из-за того, что кроме меня и его вот так сходу с помощью недомолвок опознать его не смог бы никто. Давно, когда я только пришёл из армии в девятнадцать лет, здесь я стал свидетелем, как фельдшера «скорой» оказывали помощь женщине, которой стало плохо из-за жары в длинной очереди к колонкам. Среди врачей была молодая и ослепительно красивая девчонка — стройная, высокая брюнетка с пухлыми губками и милыми ямочками на щёчках, высокой крупной грудью и длинными ножками спортсменки. И всё это подчёркивалось коротким белоснежным халатиком, добавляющим шарма и сексуальности девушке. Я настолько оказался под впечатлением от этой красоты, что на следующий день предпринял меры по поиску незнакомки и попыток познакомиться с ней. И тут меня ждало жестокое разочарование: оказывается, это была практикантка из мединститута, расположенного в другом городе, и это был её последний день работы в нашем городе. Можно было бы поехать за сто с лишним километров, попробовать подкараулить её рядом с ВУЗом, поймать в кафе или на прогулке, но я поддался уговорам брата, который сумел убедить меня, что это бесполезно. Да ещё и накладно, учитывая, что в тот момент я ещё не работал и только планировал устроиться в полицию. Ко всему прочему, по слухам, для трудоустройства требовалась немалая сумма денег, в основном для медкомиссии, так что, с поездками в далёкий город я пролетал.

Позже я понял, что это было просто мимолётное увлечение, раз череда трудностей заставила отказаться меня от знакомства. Уже через неделю после встречи на заправке я познакомился с девушкой, которая пусть и несколько проигрывала сексапильной медичке, но была рядом и сама увлеклась мной, что помогло мне (эх, даже несколько стыдно признаваться) сэкономить свой бюджет на ухаживаниях.

Подождав пока такси, что нас доставило сюда, отъедет, я со своей спутницей отошёл подальше от АЗС, чтобы не маячить в свете фонаря под видеокамерами. Чемоданы, которые в этом мире не имели цены, мы использовали в качестве поджопников. Да и что им железным сделается?

Сашка появился на автозаправке спустя сорок минут с небольшим, после нас. Приехал на машине совсем не таксистского вида, которая тут же укатила прочь в сторону выезда из города, как только брат вышел из неё. Попутка или частный бомбила. Перестраховывается?

«Ну вот, стоило ли возвращаться домой, чтобы здесь найти кучу проблем на свою нижнюю точку, — с неудовольствием подумал я. — И здесь уже не убежать по подложным документам в соседнюю страну. Разве только что в космос или на другую планету».

— Останься тут, — сказал я Кэт, а сам направился к Сашке, который крутил головой по сторонам, то ли ища меня, то ли выбирая место для наблюдения за АЗС на тот случай, если я ещё не прибыл. — Саня, здорово!

Тот повернулся в мою сторону и с недоумением посмотрел на меня.

— Я это, я, — заверил я его. — Не смотри, как партизан на провокатора из гестапо.

— Витя? — с сомнением спросил он, когда я оказался в паре метров от него. — Ты три недели растишку, что ли, жрал одну? С чего тебя так разнесло?

— Три недели? — переспросил я. И отчего-то этим опять вызвал проявленное на лице брата недоверие. — Эй, только давай тут рожи корчить не будешь, а сначала выслушиваешь. Только ответь, что за три недели?

В принципе, ответ мне был уже известен, догадался и сам, но хотелось убедиться наверняка.

— Тебя три недели не было, вообще-то.

«Вот значит как? Не получилось вернуться в тот же день. М-да, обидно, но не смертельно. Уж лучше так, чем через год», — вздохнул я про себя, и следом пояснил. — Просто, сам я не был дома год целый. Хочешь верь, хочешь не верь. Такие вот дела.

Тот ещё раз провел по мне внимательным взглядом, полным подозрения.

— Верю, — кивнул он. — Тут с твоим исчезновением такое творилось. Хорошо, что догадался позвонить первому мне. Правда, не знаю, насколько это тебе поможет, ну, хоть фора какая-то будет.

— Фора?

— Угу. Тебя фээсбэшники ищут. Просто ищут, как пропавшего без вести гражданина, а не как преступника. Но что-то я не помню, когда эта служба занималась подобным, если потеряшка не был ребёнком олигарха или высшего чиновника. Ну, или сам не был чиновником-олигархом.

— Пи***ц, — ёмко прокомментировал я ситуацию. — Ладно, потом всё расскажешь, а сейчас пошли вещи поможешь забрать, а то моя напарница уже руки оттянула себе до земли. Или здесь постой, если всё ещё не доверяешь… я же вижу, как ты на меня смотришь.

— Ничего такого… верю я тебе. Просто сложно привыкнуть к тебе новому, ты же прям Илья Муромец натуральный! — немного смутился тот и тут же перевёл разговор на другую тему. — А что за напарница? Невеста? Типа боевая подруга?

— Типа агент абвера, которая меня отравила сначала, а потом мы с ней, ну почти с ней, вместе утопили «Тирпиц».

— Хорошая шутка, — криво улыбнулся брат. — Ты сейчас ещё скажи, что попал в прошлое, где и провёл эти три недели, ну или год, — потом передёрнул плечами. — Хотя от тебя с твоими талантами чего угодно можно ожидать.

— Зачем говорить, если ты и так уже сам догадался. Ты всегда был умный.

За разговором мы дошли до укромного уголка, где нас ожидалась Кэт с чемоданами. На моего брата она посмотрела с настороженностью. Он ответил ей тем же.

— Кэт, познакомься с моим братом Александром. Саня, а это моя напарница и хорошая знакомая Кэт.

— Катя, — представилась та своим именем.

— Саша, — кивнул в ответ брат.

— Познакомились? Отлично, а теперь, Саш, хватай вот эти кейсы… ага, что посветлее, а я другую пару возьму. Кэт, на тебе сумку, береги её как зеницу ока.

— И куда теперь? — вопросительно посмотрел на меня парень. — Я бы друзьям позвонил, чтобы подкинули, да вот терзают сомнения, что они не на прослушке. Блин, телефоны нужно выключить.

— Лучше выбросить, только симку оставь.

— У меня там куча всего, — отрицательно помотал головой он. — И дорогой он.

— Я тебе два таких же подарю, или три, или сколько скажешь. Но сейчас такие аппараты, что их можно и без батарейки засечь по слухам. Сколько правды в этом — не знаю, но зачем рисковать по пустякам?

Показывая пример, я достал свой телефон, с которого звонил менее двух часов назад, разобрал и раскидал запчасти в разные стороны. Чуть помедлив, точно так же поступил и Сашка, забрав только сим-карту.

— Что теперь? — поинтересовался он.

— А теперь ноги в руки и пешочком прочь из города. Отойдём подальше, сядем в укромное место и подождём до обеда, а там поедем дальше на машине в ещё более укромное место.

Пока шли, Сашка просветил меня о последних событиях, которые произошли с момента моего исчезновения. Меня хватились только на вторые сутки, а серьёзно забеспокоились на третьи. На пятый день нарисовались фээсбэшники, которые попросили (именно попросили, но крайне настойчиво) осмотреть мою комнату, аргументируя, что это точно поможет меня отыскать. Трижды вызывали к себе. Этой же участи не избежали и мои друзья. Фотография и моё описание в стиле «Пропал человек!» появились на каждом плакате, столбе, в соцсетях и даже в газетах. Причём, не только в нашем городе. И всё это постоянно обновлялось. Размах просто поражал. И лишь один брат знал, с чем это связанно, все же прочие строили сотни версий, начиная с того, что я стал свидетелем громкого преступления (примеры преступлений даже озвучивались, даром что хватало «чернухи» в СМИ и интернете) до того, что я сам преступник. Хорошо хоть, что в последний вариант почти никто не верил.

Сашка был твёрдо уверен, что все они — он, родители, пара человек, которых я могу назвать хорошими приятелями — взяты под «колпак» контрразведчиков.

К рассвету мы отошли от города примерно на десять километров. Двигались по бездорожью в сторону мест, где встретить человека даже летом было сложно, а уж в середине весны и вовсе невозможно.

Когда наткнулись на навес над звериной кормушкой, но совсем старой, то остановились на отдых. Крыша из досок и старого шифера дарила иллюзию жилья, от холода спасали устройства (одним из них поделился с братом), а голод и жажду утолили при помощи космического рациона — тех самых пресловутых тюбиков, которые, якобы, берут с собой космонавты. Как дело обстоит на самом деле — я не знаю, вот эти блюда я вытащил всё из тех же комиксов.

Чуть отдохнув и перекусив, я реализовал электронный планшет с подключением к сети. Интернет тут был слабый, но его хватило, чтобы открыть сайт с фотографиями внедорожников. Выбрав одну из них, я перерисовал машину на бумагу. И через два часа (когда понял, что Дар восстановился достаточно) перед нами появился УАЗ с лебёдкой и «зубастыми» покрышками.

— Забирайтесь, — махнул я рукой на новенькую машину. — Чемоданы в багажник.

Когда вещи были уложены, а мы заняли свои места, Сашка поинтересовался:

— Куда сейчас?

— В сторону Рязани. Я знаю там места, где люди в последний раз были ещё при Хрущёве, когда он стал расселять «лишние» деревни. Местность там болотистая, непроходимая, хватает оврагов и возвышенностей. И всё заросло дремучим лесом.

— Думаешь, спрятаться от всех? — со скепсисом произнёс брат.

— Нет, хочу кое-что там оставить. Это будет страховка на всякий случай.

На месте оказались в шестом часу вечера. К этому времени уже стемнело, а раскисшую в течение дня землю начало сковывать морозцем.

— Саш, я тебя кое о чём попрошу, — обратился я к нему. — Вот здесь есть описание тех чемоданов, что лежат сзади. Два из них производят боевых роботов и оружие. Другие для мирных вещей, хотя и их можно использовать в войне, правда, косвенно. Я хочу, чтобы ты активировал боевые устройства и контролировал их работу. Примерно через три недели здесь будет небольшой фантастический заводской комплекс полностью автоматизированный, управляемый искином.

Ещё две недели понадобится, чтобы построить двадцать роботов с мощным вооружением. Этому отряду по силам раскатать в блин мотострелковый батальон с поддержкой танков и вертолётов. Через месяц роботов будет сотня, и они будут представлять такую силу, с которой придётся считаться тем же фээсбэшникам. Уничтожить их можно только мощным ядерным боеприпасом или положив несколько танковых, авиационных и пехотных полков. Просто так на такое никто не пойдёт, по крайней мере, рассчитываю на такой расклад.

Примерно через неделю, может, на день-два позже, искин выйдет на всю свою мощь и предоставит тебе прибор для удалённого контроля и управления. Форму сам выберешь — планшет, ноутбук. Только телефона не будет, так как в размеры не укладывается никак. С этого момента тебе здесь больше делать нечего.

Так же сможешь выбирать модели солдат. Там три типа пехоты, один тип наземной техники и один воздушной. Отличаются только вооружением. Вся техника не очень большая. Летающие дроны примерно с «матиз», наземные с этот «аузик». У них оружие только энергетическое, так как таскать гору боеприпасов они не в силах, к тому же это снижает их мобильность. Хотя, в принципе, установить пороховой ствол можно, но смысла в этом нет. Через несколько месяцев заводов можно перенаправить на другое производство — космический боевой челнок. Будет капитальная перестройка, но надолго она не затянется. Челнок строится недели три-четыре, зато сразу со всем вооружением, которое там ого-го!

— Откуда они будут брать материал на строительство? — задал вопрос Сашка. — Или у тебя есть рисунок с шахтой или полем минералов, как в играх?

— Хм, — задумался я. — Знаешь, ты отличную идею подал, нужно будет её испытать обязательно. А насчёт твоего вопроса: завод станет перерабатывать окружающую почву, грунтовые воды, древесину. Тут через месяц появится огромный котлован. Зато отходов не будет совсем — каждая молекула в дело пойдёт.

— Такую штуку бы на мусорные полигоны, — покачал головой тот и задал очередной вопрос. — Но ведь заметить могут изменения местности, с воздуха, например?

— Завод оборудован маскировочным полем. Невооружённым взглядом, и вооружённым тоже, его не увидеть, только попав под маскировочный купол можно рассмотреть завод. Если дела у меня пойдут совсем плохо, то я буду надеяться на твою помощь. Если, конечно, согласишься. Так как?

Брат молчал с минуту.

— Прямо представил себя игроком в стратегию, — хмыкнул он. — А этот челнок для чего? Чтобы спутники сшибать?

— Для всего. Он и для атмосферы отлично подходит тоже.

— Я согласен! — он протянул мне руку ладонью вверх.

— По рукам! — я широко улыбнулся и хлопнул своей ладонью по ней. — Тогда с утра активируем кейсы и возвращаемся домой. А там будь, что будет.

Эпилог

Два дня я прожил спокойно дома. Ну, как спокойно? Родителей моё появление сильно выбило из колеи. У матери даже случилась истерика со слезами, причитаниями, упрёками и корвалолом. Потом отец высказал мне всё, что думает о моём поступке. И на выражения не скупился. Стоит добавить, что меня они признали сразу и не сомневались ни секунды, что перед ними стоит сильно изменившийся родной сын, а не посторонний человек. С вопросами пока что не лезли. Почему? Может, давали мне время самому прийти в себя. Может, одна из версий моего исчезновения и интерес спецслужб заставили быть тактичными.

Первую ночь я провёл дома, переночевав в одной комнате с Кэт, а с утра взялся за список сдающихся квартир и к обеду уже заехал в «двушку» в доме, сравнительно недалеко от родного. После ремонта, с мебелью и бытовой техникой.

И вот на следующий день около одиннадцати утра в дверь позвонили. В сердце тревожно ёкнуло:

«Началось».

Интуиция хорошо работала не только у меня, но и у моей напарницы, которая торопливо вышла из комнаты.

— Кто там? — тихо спросила она. — Они?

— Наверное, — так же тихо сказал я. — Вряд ли соседи пришли за солью или знакомиться. Надень защитный браслет, но пока не активируй.

— Хорошо, — кивнула она и скрылась обратно в комнате.

Звонок запиликал повторно.

— Иду! — крикнул я, а сам метнулся в свою комнату, схватил с компьютерного стола браслет, надел на левое запястье. Следом накинул рубашку с длинными рукавами, чтобы его прикрыть. И только потом пошёл открывать.

В подъезде рядом с дверью стоял высокий худощавый мужчина примерно сорока или около того лет. Бросались в глаза густые усы, которые не очень подходили для его худого и вытянутого лица. В левой руке он держал тонкую чёрную папку из кожи.

— Здравствуйте, — поздоровался он. — Мне нужен Виктор Макаров.

— А кто его спрашивает?

— Я.

— И? — я заломил левую бровь.

— Это вы? — чуть нахмурился тот.

— А вы его в лицо не знаете, что ли? Может и я. Или не может, — решил я поиздеваться над гостем. В голову ударила какая-то удаль, бесстрашие, что стало моим постоянным спутником в параллельном мире. Дома буквально за два дня я заскучал и вот вдруг развлечение нарисовалось.

— Майор Анисминов. Федеральная служба безопасности, — мужчина достал из куртки удостоверение в чёрной кожаной обложке, раскрыл и дал прочитать.

— Москва? — хмыкнул я. — Уверены, что тут вам работать можно?

— Уверен. А вы кина американского пересмотрели, раз думаете противоположное. Так вы Макаров?

— Я, — кивнул я.

— Впустите?

— Проходите, чего уж теперь, — я отступил назад. — В комнату направо проходите, и дверь закройте за собой. На ключ. Куртку на вешалку.

— Я ненадолго, — ответил тот мне, закрывая дверь.- Не успею вспотеть.

Он спокойно повернулся ко мне спиной и дважды щёлкнул замочной защёлкой.

— Вы один? — поинтересовался майор, когда вошёл следом за мной в комнату.

— Нет.

— А кто ещё?

— Моя хорошая знакомая. А в чём дело, товарищ майор? Давайте уж ближе к делу.

Тот вновь полез в карман и достал новое удостоверение.

— Майор Анисминов, третий департамент федеральной службы безопасности Российской федерации.

— А третья ксива есть?

— Вам весело?

— Уж точно не грустно, — пожал я плечами. — Так что вам от меня нужно, товарищ майор с тремя ксивами?

На мою подначку он не купился. Вместо этого вжикнул «молнией» на папке и достал небольшой листок, размером с А2.

— Это повестка. Вам надлежит явиться сегодня в три часа дня в районное управление ФСБ на улице Пушкина. В кабинет двадцать девять к капитану Рыженковой.

— Майора капитан отправил обычным курьером? Куда катится страна. Кстати, а вы слышали анекдот про фээсбэ, гласность и патроны.

— Распишитесь в этой графе, — не обратил он внимания на мои слова, ткнул пальцем в правую половину листка и протянул авторучку. — И продиктуйте свой номер телефона.

— Эм, потерял. А новый ещё не приобрёл, — развёл я руками. — Обстоятельства, товарищ майор.

— Тогда просто распишитесь.

Я поставил подпись, после чего гость оторвал часть повестки. Одну оставил на столе, вторую убрал к себе в папку.

— Хочу предупредить, что предусмотрена серьёзная ответственность за неявку, — сказал он, застёгивая папку. — Не шутите с этим. До свидания.

— До свидания.

Когда я закрыл за ним дверь, из своей комнаты вышла Кэт.

— Мне кажется, или этот майор сам ничего не знает? — озвучила девушка мои подозрения. — Даже не узнал тебя, хотя пришёл по нужному адресу. Такое чувство, что просто отправили как самого ненужного на тот случай, если решишь сопротивляться.

— Может быть, может быть, — покивал я.

— Пойдёшь?

— Пойду, — вздохнул я. — Хотя и не хочется.

— Мне что делать? Тоже с тобой идти?

— Не приглашали же.

Та замялась, потом призналась:

— Мне страшно одной оставаться. Рядом с тобой спокойнее себя чувствую. К тому же, всё равно придётся оказаться в контрразведке рано или поздно, когда там узнают кто я. Так почему бы это не сделать сегодня?

— Как хочешь. Значит, пойдём вместе.

К назначенному времени наша пара опоздала. Но не специально, а из-за перекрытого переезда, где случилась авария. Пришлось разворачиваться и объезжать десяток улиц, чтобы воспользоваться вторым переездом.

Потом пять минут потерял на объяснения с дежурным, который впустил меня и девушку внутрь здания УФСБ.

— Повестка только на одного.

— Она поэтому же делу, — ответил я ему. — Майор, который её мне вручил, так быстро убежал, что я не успел ему ничего сказать.

— Пусть девушка подождёт на улице.

— Сообщите в кабинет, куда я направляюсь. Объясните ситуацию. Уверен, что там в курсе и пропустят нас обоих.

Мужчина несколько секунд раздумывал, потом снял трубку с кнопочного серого телефона, нажал на две кнопки на корпусе, и когда на том конце провода ему ответили, буквально двумя предложения сообщил обо мне, Кэт и проблеме с повесткой.

— Ожидайте, сейчас за вами придут, — сказал он мне.

— Прозвучало как-то неприятно, — прошептала Кэт и поёжилась. Ей в этом здании было гораздо неуютнее, чем мне, так как она была знакома с характером ещё тех спецслужб. К тому же она понимала, что я ценен, а она нет. Разве что, как свидетель исторических событий, не более. Даже секретов рассказать не сумеет, так как была простым агентом.

Я же испытывал сильное удивление от всей этой ситуации. В голове не укладывалось, что меня не ловят, не крутят руки, не угрожают, а банально вручают повестку и я как телок прусь в самое логово потенциального противника. Даже страх ушёл куда-то в сторону перед непониманием и странностями.

«Этот майор-три-ксивы, случаем, не загипнотизировал меня?».

Через три минуты за нами пришла среднего возраста женщина в тёмно-серой женской двойке — пиджак и юбка. Тридцать пять лет, примерно. Невысокая, хрупкая, с осветлёнными чуть вьющимися волосами до плеч, с минимумом косметики на красивом лице (или та была высокого класса и так умело нанесена, что не бросалась в глаза). Она расписалась в журнале у дежурного, тот внёс наши данные, причём ФИО Кэт с её слов. Изменила она только год рождения, чтобы пройти со мной и избежать ненужных вопросов.

— Идите за мной, — приказным тоном произнесла женщина, когда мы получили пропуска.

Вскоре оказались в просторном кабинете, с тахтой и креслом, обтянутыми белой эко-кожей (может, и натуральной), двумя шкафами, четырёхметровым Т-образным столом и большим окном, забранным решёткой с уличной стороны.

— Присаживайтесь, где по душе, — произнесла хозяйка кабинета, занимая место во главе стола.

Чуть замешкавшись, я сел на другом конце с левой стороны, напротив меня села Кэт.

— Представлюсь. Меня зовут Ольгой Сергеевной Рыженковой, капитан федеральной службы безопасности, второй заместитель начальника третьего департамента данной структуры. Ваши имена я знаю. Ваше проверено, — она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на девушку. — Ваше нет, но скоро у меня будет раскладка по нему. Надеюсь, не соврали, Катерина?

— Я…

— Девяносто девять процентов там правда, — ответил я, перебив свою напарницу. — Скажите, зачем я тут? И что за третий департамент? В интернете почему-то вообще такой службы в ФСБ нет, только отделы, управления, но не департаменты. И почему ваш сотрудник с повесткой носит несколько удостоверений?

— С майором я разберусь, он недавно служит у меня, возможно, не сдал старые документы. Насчет первого вопроса — вы должны и сами знать на него ответ. Нет? — она цепко посмотрела мне в глаза.

Что-то хохмить в её присутствии мне расхотелось как-то. Теперь понятно, почему эта капитанша гоняет с поручениями майоров. У такой не забалуешь и это чувствуется интуитивно.

— Хотелось бы услышать вашу версию.

— Хорошо, — покладисто согласилась она. — Заодно и отвечу на второй вопрос. Начну сразу с него. Третий департамент работает в том же направлении, которое приписывается секретному отделу бывшего КГБ. Самого отдела никогда не было, как и обстоятельств для его создания и работы. Но они появились несколько лет назад. Направление это — паранормальные происшествия.

— Агент Скалли, — не выдержал я и позволил себе шутку. — Извините, молчу.

Та буквально обожгла меня злым взглядом, будто я только что потоптался по её больной мозоли.

— Думаю, услышав о характере мероприятий, которыми занимается мой департамент, вы получили ответ и на свой первый вопрос, Виктор. Ещё о чём-то спросить хотите?

— Нет.

— Заявлять станете, что вы приглашены по ошибке?

— Нет, — вздохнул я.

— Чтобы сразу расставить точки над всеми нужными буквами, я порассуждаю, с вашего позволения, — продолжила она. — Вы обрели в середине или конце зимы особые способности, которые связаны с преобразованием рисунка в материальный предмет, который на нём изображён. Реальность или фантастичность вещи при этом не играет роли.

— Да, всё так, — признался я и с души, словно камень упал после этих трёх слов. — Что со мной будет дальше? Хочу предупредить, что на опыты не пойду, резать себя не дам, посадить в клетку, пусть даже золотую, тоже. Даже если у вас что-то из этого выйдет, то при любой возможности приму все меры для борьбы. Даже если погибну.

— Ты хоть знаешь, что такое смерть, парень? — перешла на «ты» капитан.

— Знаю, — я вспомнил концлагерь, военнопленных, крик разрываемой ими лошади, замёрзшие трупы, которые выносили десятками каждое утро из-за колючей проволоки. — И получше многих. Ещё вопрос: как на меня вышли и почему сразу не забрали к себе?

— У нас работает специалист-паранорм с особыми способностями, который может почувствовать сильные всплески паранормальной энергии за сотни километров. Так он почувствовал, когда ты материализовал фантастическое оружие, которого в нашем мире нет. По остаточному следу он так же помог найти твой тайник с ними. Про способность узнали от твоего брата, когда вызывали его на беседу.

— Как? — вырвалось у меня. — Он обо мне рассказал вам? Не верю.

— С ним беседовали под гипнозом. Об этом он и сам не знает, — просветила меня Рыженкова. — Было решено за тобой понаблюдать, чтобы полнее выяснить способности. Тем более что вреда ты не причинял и игрался далеко от обжитых мест. А буквально перед выходом на тебя ты взял и пропал. Насчёт другого вопроса, о твоей дальнейшей судьбе. Тебе предстоит пойти к нам на службу, в третий департамент. Для начала на гражданскую должность в роли вольнонаёмного, в дальнейшем, после обучения, получишь погоны. Отказ не принимается. Это, полагаю, ты понимаешь. Никаких опытов, вивисекции, карцеров и золотой клетки. Но контроль за тобой будет жёсткий, чтобы не наломал дров. Прецеденты уже были от таких же паранормов.

— То есть, обычная работа?

— Да, самая обычная работа. Льготы и зарплата должны помочь смириться с рядом неудобств, которые налагает служба в ФСБ и, особенно в нашем департаменте. Суточные дежурства, командировки, вызовы в выходные и из отпуска.

— Ну, как-то привычно после армии. Да и ребята в отделе предупреждали, что особенно не погулять будет, — пожал я плечами. — Так что, если со мной будете честны, то и я стану служить честно.

— Я это обещаю лично. Теперь, раз разобрались с тобой, то хочу услышать, какая способность у тебя, — Ольга Сергеевна перевела взгляд на Кэт. — Не просто же так твой спутник сказал, что вы оба по одному делу, его делу.

— Товарищ капитан, я ничего не умею, — вскочила со стула и вытянулась в струнку девушка. — Я простой человек.

Рыженкова нахмурилась и посмотрела опять на меня.

— Ольга Сергеевна, она со мной и хочу, чтобы так и оставалось дальше. Так же Катя в курсе моих способностей. А ещё она не из нашего мира. Думаю, это сгодится вместо паранормальности, а?

— Та-ак, — протянула она. — Рассказывай, всё рассказывай. И начни с самого начала, когда впервые узнал, что ты паранорм.

Я поёрзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и начал свой рассказ:

— Впервые я узнал о своём Даре на работе…

КОНЕЦ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

HOMO FABER

Content

HOMO FABER

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

Фрагмент 5

Фрагмент 6

Фрагмент 7

Фрагмент 8

Фрагмент 9

Nota bene