Брюс Нэш

Все, что мы помним

Мюриэл «Джой» [1] Миллекен посвящается

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2024

Bruce Nash

All the Words We Know

Copyright © Bruce Nash 2024

Начинается все с этой, как ее… Ну, в общем, с той женщины на автомобильной парковке. Одетая в ночную рубашку, она лежит на спине, глядя в небо. Ночная рубашка белая, а вокруг шеи вышиты такие голубенькие… Как их там? Ах да, незабудки. Вокруг нее собралась небольшая толпа. Все в проформе… то есть в униформе. Профессиональной, медицинской. Все моложе этой женщины, намного моложе. Смотрят друг на друга. Смотрят на небо. Смотрят вниз, на женщину. Перешептываются.

Я вижу их, когда выхожу из этой штуковины… из лифта. Проталкиваю перед собой свой ходунок через фойе к большим раздвижным входным дверям и смотрю на них сквозь стекло. Отсюда хорошо вижу шею женщины, окруженную голубыми незабудками. Со зрением у меня всё в порядке.

Смотрю на людей на парковке. Мне видно, как они перешептываются через стекло. В смысле, мне видно через стекло, как они перешептываются. Здесь, в этом заведении, они всегда перешептываются. Или же орут друг на друга, так что можно все разобрать. Там Доктор – или кто он там еще на самом деле, Сердитая Медсестра, девушка с Филиппин и еще несколько человек, в том числе тот славный парнишка, что моет полы. И женщина в ночной рубашке. Она ни с кем не перешептывается. Взгляд ее устремлен в небо. Или в небеса. Не то слово, которое нынче часто услышишь. Женщина примерно моего возраста, и ее ночная рубашка очень похожа на мою, не считая этих, как их там, голубеньких на шее. Только вот я в жизни не вышла бы на парковку в ночной рубашке. Я всегда одеваюсь, когда выхожу из своей комнаты. В приличное платье или брючный костюм с подходящей к нему блузкой. Подходящей – это в смысле в тон, а не в том смысле, что блузки могут ходить сами по себе. Стараюсь не распускаться.

Они смотрят на эту женщину как на какой-то нежданно доставленный груз. Примут ли они этот груз? Всякие грузы поступают сюда каждый день. Каждый день на парковку заезжают грузовики, и через большие раздвижные входные двери входят люди, которые катят такие высокие вертикальные тележки, уставленные коробками. А как-то раз, если я правильно помню, и с каким-то знаменитым каннибалом в клетке, хотя это все-таки вряд ли.

Но, будь то коробки или Ганнибалы, к ним всегда прилагаются документы, которые должна подписать Сердитая Медсестра. Так они этого ждут? Документы? Женщина в ночной рубашке – это груз, доставленный без документов? Нет. Она, наверное, новый президент. То есть резидент. Постоялец. Вернее, постоялица. Хотя сейчас не может даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы постоять за себя или кого-то еще. Они просто ждут, когда освободится место. Хотя обычно новенькие приезжают в инвалидных креслах. И обычно не лежат на спине на парковке, глядя в небо. Однако я не думаю, что она пробудет там слишком уж долго. Если в этом месте есть свободная кровать, то это ненадолго. В том случае, если для нее найдется место, она там долго не пролежит. Ни в коем случае.

Возвращаюсь в фильт… то есть в лифт, и поднимаюсь на свой этаж. Проталкиваю свой ходунок вдоль по коридору. Мой сын привязал к дверной ручке моей комнаты лоскуток шелка. Или моя дочь. Чтобы я знала, что это моя комната. Мой сын… Моя дочь… Моя комната.

Но прежде чем войти туда, я захожу в комнату своей приятельницы. Я могу легко отличить ее дверь, потому что к ней не привязан лоскуток шелка. Дверь эта открыта, я заглядываю внутрь, но моей приятельницы там нет. Что странно, так это что ее инвалидное кресло здесь, а моя приятельница – нет. Кресло это стоит возле окна, выходящего на парковку. Она без этого кресла-каталки никуда.

А я вот человек подвижный. У меня есть ходунок, и я хожу здесь, куда только захочу, – и надо, и не надо, ждут меня там или нет. Вот почему я каждый день стараюсь одеться как следует, несмотря на всю эту возню с пуговицами, крючками, молниями и всем прочим. Поддерживаю презентабельный вид. В отличие от моей приятельницы, которая приезжает в своем инвалидном кресле на обед в той же старой ночной рубашке, в которой лежит или сидит в постели. Ночнушка эта более или менее белая, если не обращать внимания на пятна от еды спереди, которые девушка из Вьетнама время от времени протирает губкой. На воротничке – полинявшая вышивка в виде голубеньких цветочков. Как они там называются? Ах да, незабудки…

Моя комната лучше, чем у моей приятельницы. У меня в окне деревья. По крайней мере, кусочки деревьев. Листья, ветки, такого вот все рода. На полу под окном стоят растения в горшках, которые моя дочь поливает, когда приходит. Есть телевизор – в углу, высоко на стене. И у меня есть этот, как его, на котором стоят картинки. Фотографии. А еще большой ежедневник, открытый на сегодняшней странице, который, строго говоря, лежит там, а не стоит – в отличие от фотографий. Наверное, потому, что у него сзади нет этой, как ее… подставки. Мой сын пишет в этом ежедневнике всякий раз, когда что-то должно произойти. А я должна каждый день в него заглядывать, чтобы знать про это.

На фотографиях в основном молодые люди – дети, мальчики, девочки и так далее, а еще на одной, в самой глубине, возле стенки, – какой-то дядечка постарше. Все, кроме этого дядечки постарше, улыбаются, что приятно. Люди в телевизоре вот тоже улыбаются, но это раздражает. Они сидят за столом перед чашками с кофе, разговаривают, смеются и во всем друг с другом соглашаются, но никогда не смотрят друг на друга. Они смотрят на меня или на стену у меня над головой. Вид у них вроде довольный жизнью, но это может измениться. Иногда в телевизоре убийства, или политики, или кто-то слишком быстро ездит на несуразно больших машинах, или серьезного вида мужчины с важным видом указывают на какие-то цифры. Иногда люди там поют или едят гамбургеры, или поют и одновременно едят гамбургеры, хотя я никогда не включаю звук. Иногда на экране на удивление долго играют в крикет. А иной раз изображение вдруг вообще перестает двигаться, и появляются картинки этого места с информацией внизу о том, во сколько будет обед, или игра в бинго [2], или автобусная экскурсия – все то, касательно чего я должна сверяться с большим ежедневником, который всегда открыт и лежит на этом, как его там, рядом с фотографиями.

Всякий раз, когда приходит мой сын, то первое, что он делает – после того как переставит фото того дядечки постарше от стенки на самый передний край этого, как его там, – это смотрит в ежедневник, на открытую в нем страницу. То есть на страницу, на которой тот открыт.

– Здравствуй, золотко, – говорю я ему, стараясь не выдать своего удивления.

– Ты вроде удивлена, – отвечает он. – Ты ведь не забыла заглянуть в ежедневник, мам? Там написано, что я сегодня приду.

– Тогда я с нетерпением жду встречи с тобой, – говорю я ему.

Он обводит взглядом комнату – как и всегда, когда не совсем понимает, о чем я говорю.

Но сегодня мой сын ведет себя по-другому. Он смотрит на меня с выражением, которое я могу охарактеризовать только как печальное. А не обеспокоенное, нетерпеливое, запо… Запорошенное? Заполошенное.

– Мам, – спрашивает мой сын, – ты в порядке?

Невозможно понять, что он имеет в виду.

– Сегодня была доставка, – отвечаю ему, гадая при этом: «А сегодня ли?»

– Я мог бы свозить тебя выпить чаю, – говорит он, – если хочешь.

– В какое-нибудь милое местечко? – спрашиваю я.

– Конечно. В какое-нибудь милое местечко.

– Нет, спасибо, – говорю я ему, и он опять обводит взглядом комнату.

Тем не менее это очень любезно с его стороны – предложить. Он терпеть не может куда-то меня возить. Когда надо складывать ходунок и убирать его в этот, как его… багажник его машины. Меня тоже приходится складывать, чтобы усадить на пассажирское сиденье, и бережно обращаться с моей головой, чтобы я ею не стукнулась, а потом возиться с пристежным ремнем, чтобы убедиться, что я в безопасности, потому что мои пальцы никак не могут управиться с пряжкой. Когда приходится искать какое-нибудь милое местечко, объяснять мне меню, беспокоиться о том, всем ли я довольна… Бедняжка, он такой хороший сын.

Я говорю ему, чтобы он не беспокоился: мы просто попросим девушку из Лаоса принести нам чашку чая и печенье.

– Моя приятельница тоже может присоединиться к нам, – добавляю я. – Мы могли бы сыграть в скрэббл [3].

Сама не знаю, зачем я это говорю. Моя приятельница никогда не заходит ко мне в комнату, а я никогда ее не приглашаю. Но вид у моего сына заинтересованный, когда я упоминаю о ней, и я знаю, что ему нравится, когда у меня есть эти, как их… социальные контакты.

– Знаешь, она жульничает, – добавляю я.

На обед в столовой фрикадельки, а значит, день сегодня особенный. Я не спрашиваю. Может, Кубок Мельбурна [4], хотя ни на ком нет шляп. Вообще ни на ком нет шляп. Или опять окончание войны, или Рождество. Сердитая Медсестра сейчас на кухне – проверяет, достаточно ли серыми стали фрикадельки. Пока те пекутся, распекает за что-то девушку из Швеции. Обеспечивает порядок, печется за него.

Я прислоняю ходунок к стене, под большой картиной с улыбающимися акулами, и сажусь на свое обычное место. Акулы плавают в бассейне, балансируя яркими пляжными мячами на своих… как там это у них называется… Рылах? Мордах?

Малый, который здесь не живет, – на соседнем с моим стуле, как обычно. Я здороваюсь с ним и, как обычно, спрашиваю у него, где его комната – на этом этаже, или этажом ниже, или этажом выше, как моя.

Вид у него малость шероховатый… ошарашенный.

– О, – восклицает он, – я здесь не живу!

– О, правда? – отзываюсь я. – В самом деле?

– Я здесь просто в гостях, – говорит он.

– Ну конечно же в гостях, – отвечаю я, после чего жду.

Он обводит взглядом всех, кто сидит на своих местах за обеденными столами, смотрит на ходунки и инвалидные кресла, выстроившиеся вдоль стены. На улыбающихся акул.

– У меня очень красивый дом, – говорит он. – С белым забором и гаражом на две машины.

Мы едим наши фрикадельки. Малый, который здесь не живет, явно хочет мне что-то сказать. Но я его обидела. Он всегда обижается, когда забываешь, что он здесь не живет.

Однако вскоре не выдерживает.

– Вы слышали? – спрашивает он у меня. Он всегда все знает. Для человека, который здесь не живет, он много чего знает об этом месте.

Отвечаю ему не сразу. Смотрю на остальных, сидящих вокруг нас в столовой. Непохоже, чтобы кто-то из них так уж много чего знал. Об этом месте или о чем-то еще. Но мне нужно быть любезной. Судя по тому, как они всматриваются в свои тарелки, им явно очень хочется как можно больше разузнать хотя бы о своих фрикадельках.

– Что слышала? – говорю я.

– Новости.

– Иногда. Уже не так часто. Мне не нравятся все эти улыбки.

– Да нет же… Вы слышали, что тут произошло? Здесь, в этом месте?

– Была доставка. Что-то привезли, – говорю я ему. Он не единственный, кто знает об этом.

– Кто-то умер, – говорит он.

А затем все мне выкладывает. Кто-то выпал из окна. Одной из комнат на верхнем этаже. Свалился прямо на парковку – и насмерть. Знает он не так уж много, но то, что он знает, наполняет его большой гордостью. Шепчет он так громко, что, наверное, слышно всем остальным. Глаза у него горят. И, как мне кажется, даже дрожат руки.

– Вы, наверное, очень рады, – говорю я.

Вид у него опять изумленный – и опять обиженный. То, что я сейчас сказала, – это явно не то, что можно было бы счесть, как это… применимым. Приемлемым.

Я иду в комнату своей приятельницы. Дверь открыта, я заглядываю внутрь, но моей приятельницы там нет…

– Здравствуйте, милочка, – говорит она.

Я говорю ей то же самое. Мы с ней частенько так поступаем, даже когда помним, как кого зовут. Я поступаю так и со своей дочерью и сыном – «милочка», «золотко», «зайчик» и так далее.

Она полусидит в кровати, лицом к окну. Это окно отличается от моего. Мое лучше. Ее окно выходит на парковку, а из моего, конечно, видны деревья. А еще в комнате есть единственный стул – такой же, как и в моей комнате. Он стоит прямо возле кровати. Я сажусь на него, ставлю рядом свой ходунок.

– Скрэббл? – как всегда, предлагает моя приятельница.

Иногда я пропускаю ее слова мимо ушей, но только не сегодня.

– Почему бы и нет? – отвечаю я.

– В самом деле, почему бы и нет? – говорит она, пытаясь нашарить коробку с игрой на этом, как его там – таком же, как у меня, – и, как всегда, смахивает на пол чью-то фотографию.

– Твою ж мать! – восклицает моя приятельница.

Говорю ей, чтобы не беспокоилась. Девушка из Малайзии потом ее подберет, когда придет раздавать лекарства. Наконец моя приятельница раскладывает доску для игры в скрэббл на кровати между нами. Кстати, до сих не пойму, почему эта квадратная штуковина называется «доска», тем более что она пластмассовая.

– Какими желаете играть? – спрашивает она.

– Черными, – отвечаю я ей.

– Я, пожалуй, тоже буду черными, – говорит она и вручает мне горсть этих, как их, с нарисованными на них буквами.

Мы с приятельницей некоторое время играем в скрэббл. У нас это не особо получается, но нам все равно. У нее свои части доски, а у меня свои. Мы не опираемся на слова друг друга, никогда не используем буквы друг друга, но всегда готовы друг друга похвалить.

– Что это за слово? – может спросить она.

– Збтосмти, – отвечаю я ей.

– Просто поразительно! – говорит она.

Если кому-то из нас не нравится какое-то слово, мы хватаем буквы в горсть и швыряем их на пол, чтобы потом их подобрала девушка из Перу.

Через какое-то время моя приятельница решает, что игра окончена.

– Я выиграла, – объявляет она. – Но не расстраивайтесь, Роза, вы отлично сражались.

– Знаю, – говорю я ей. Она всегда называет меня по имени, когда ей хочется повыделываться.

– Увидимся за обедом? – спрашивает она. – Я думаю, сегодня будет что-то особенное.

Мы обе смеемся.

Но я знаю, что моей приятельницы здесь нет. Знаю, что сейчас я единственный человек в ее комнате. Я прекрасно это понимаю.

Моя дочь один за другим переносит горшки с цветами с ковра под моим окном в ванную комнату, где ставит их в ванну. Подхватывая очередной горшок, она лишь вздыхает. Каждое растение в горшке – это еще один тяжкий крест в ее жизни.

– С тобой точно всё в порядке? – спрашивает она у меня.

Как видно, успела поговорить с братом.

– Моя приятельница выпала из окна, – говорю я.

– Постарайся не зацикливаться на этом, мам, – советует мне моя дочь. Еще один тяжкий крест в жизни ей явно не требуется.

Я вижу, как она вылетает из окна. То есть моя приятельница. Заляпанная фрикадельками ночнушка с незабудками, как мне кажется, не слишком-то хороший паразит… парашют.

В моей ванной комнате есть все, что только можно пожелать, в том числе множество приспособлений, которые не дадут вам упасть, сломать шею и так далее. Прямо сейчас она больше похожа на джунгли – из-за растений в ванне. Моя дочь поливает их из такой пластмассовой штуки. Такого вот рода вещами она обычно и занимается. Она беспокоится, что вода из горшков протечет на ковер под моим окном, если я буду поливать их там. Такого вот рода вещи ее обычно и волнуют.

– Ты приняла свои лекарства? – спрашивает она.

– Мне их принесла девушка с Сицилии. Вместе с чашкой чая и печеньем.

Вид у моей дочери раздраженный. Она не любит, когда слишком много подробностей. У нее очень насыщенная жизнь. В ней и так слишком много подробностей – больше уже не лезет.

– Не знаю, смогу ли я завтра прийти, – говорит она мне. – У Чарити школьная экскурсия.

– Ничего страшного, золотко. Как она?

– Я уже говорила тебе, мам… У нее проблемы с биологией.

– Бедняжка… Образование – это так… важно. А как дела у… другой?

Она смотрит на меня и вздыхает. Ее расстраивает, когда я чего-то не помню.

– Фелисити, мам. У нее на данный момент некоторые сложности с производственной практикой.

– Какая жалость, – говорю я ей.

У меня окно намного лучше, чем у моей приятельницы.

Всю ночь я лежу в своей постели, глядя в лицо происходящему. Правда, в комнате полная тьма, так что тут явно не тьма всего, чему можно глядеть в лицо. Вообще-то чему я сейчас гляжу в лицо – это потолок. Лежа в постели и глядя вверх, только его я и вижу. Так что смотрю на него. Интересного в нем мало, но тем не менее. Он белый, так что только на него и остается смотреть ночью, когда все остальное в моей комнате укутано глубокими темными тенями. Телевизор, висящий под потолком в углу, укутан еще более глубокими и темными тенями, поскольку после моего последнего на сегодня приема лекарств его выключили. Та штуковина с фотографиями тоже темная, так что не видно, что все там улыбаются. Большой ежедневник раскрыт, хотя в темноте ничего там не прочтешь, да и в любом случае было бы неправильно читать о том, что, как там написано, должно произойти завтра, до наступления завтрашнего дня.

За окном обычно еще темней, если только нет луны, но даже если она есть, то до нее слишком уж далеко. Помимо луны, в ванной есть крошечная лампочка, так что ты не свернешь себе шею, если встанешь с кровати, чтобы зайти туда. Но зачем мне вставать посреди ночи только для того, чтобы зайти в ванную и свернуть себе шею?

Да и в любом случае дело не в темноте. Дело во времени.

Время – вот что самое необычное в этом месте.

Хотя нет… В этом месте так много времени, что в нем нет абсолютно ничего необычного.

Уж чего-чего, а времени здесь в избытке.

По ночам в этом месте ты живешь вечно.

В общем, ночь длится вечно, а поскольку я, насколько мне известно, все еще жива, то и живу вечно вместе с ней.

Ничего не происходит и продолжает не происходить, а потом не происходит и дальше. Так что все это так и тянется, стоя при этом на месте, и я тоже стою на месте, хотя в этот момент и лежу.

Тем не менее… Если, лежа в постели в этом месте, вы хорошенько прислушаетесь, то сможете услышать то, что творится за пределами вашей собственной темноты. Можете услышать, как дышат люди. Или как не дышат, что немного сложней. Вы можете прислушаться к ним, если вам надоест потолок. Иногда можно услышать, как они вспоминают – что вроде должно быть интересно, но на самом деле еще скучней, чем чье-то дыхание или потолок.

Но вот что странно касательно времени – пусть даже в этом и нет ничего необычного, – так это что оно бывает двух разных типов.

Есть время, которое бесконечно. В это время ничего не происходит. Абсолютно ничего не происходит, кроме самого течения времени. Это время, которое страдает бессовестницей… бессонницей. Единственный способ избежать его – это наконец заснуть или умереть, а я сейчас не сплю и не мертва, насколько могу судить.

А кроме того, есть крошечные отрезки времени, которые не бесконечны. Они все-таки заканчиваются, причем заканчиваются очень быстро. Внезапно появляются, а затем столь же внезапно исчезают. Вот они есть, а вот уже нет. Хотя сейчас их нет, что бы они собой ни являли. То, что есть, – это, естественно, потолок, а еще бессонница.

Я знаю, что являет собой этот второй тип времени. Конечно же знаю. Эти крошечные обрывки времени – это прошлое. То, что происходило когда-то давным-давно. И все же…

Это лишь настоящее длится так долго, что кажется, будто ты в нем уже очень давно. Прошлое же внезапно и полно событий, которые самые что ни на есть настоящие и происходят прямо в настоящий момент.

В этом есть какой-то пародонт… парадокс.

А вот вам и еще один: бесконечное темное настоящее тоже все-таки когда-то наконец заканчивается. В окне появляется свет. Но ты этого не видишь. Или же видишь, но, прежде чем увидеть его, ты его слышишь. В окне появляется звук. А скорее шум.

Он громкий. Он слышен прямо сейчас. Он самый что ни на есть настоящий.

И он вроде как мне смутно знаком.

Иногда я заблуждаюсь. А иногда блуждаю. Я и мой ходунок. Мой ходунок и я. Мы блуждаем по надраенным коридорам, в которых славный парнишка моет полы… Полы в которых моет славный парнишка.

Мы с моим ходунком едем в этой штуке, в фильте… лифте. У меня выходит управляться с его кнопками, большими и яркими, получше, чем с кнопками и пуговками на моей блузке. В лифте есть табличка, предупреждающая о том, что им нельзя пользоваться в случае возгорания. И рядом картинка, для наглядности – человечек, прямо над головой у которого вздымаются языки пламени. Я сейчас не горю, так что всё в порядке. Обычно я стараюсь соблюдать правила.

Я хорошо ориентируюсь в этом месте. Иногда я невидима и могу пойти куда только захочу. А иногда может показаться, что это не так – показываюсь всем остальным опять. Видимо, опять становлюсь видимой. Мне улыбаются. Или улыбаются и хмурятся, если это Сердитая Медсестра. Меня называют лапочкой. Мне говорят, что я наверняка не отказалась бы от чашечки чая. Меня спрашивают, не ищу ли я, где играют в бинго. Но когда они слишком заняты, чем-то озабочены или не в настроении, то я опять становлюсь невидимой и могу заблуждаться где только захочу.

Конечно, в этом месте есть и другие люди, которые делают то же самое. Некоторые из них тоже невидимы. Некоторые любят, когда им улыбаются. Так что иногда я и сама улыбаюсь им, просто из вежливости. А кое-кто из них и вправду не прочь сыграть в бинго.

В этом месте встречаются все типы совершенно разных людей. Или, по крайней мере, несколько типов совершенно разных людей. Некоторые, вроде моей приятельницы, почти никогда не выходят из своих комнат, кроме как за фрикадельками или чтобы сыграть в бинго. Одни из них на редкость молчаливы, другие же вечно горят желанием что-то тебе рассказать. Некоторые рассказывают что-то самим себе, разговаривают сами с собой, сидя в своих инвалидных креслах, выстроившихся в ряд у стены, – глубоко погрузившись в беседу с самими собой и задавая себе всякие важные вопросы: например, зачем их креслам-каталкам колеса, тогда как всё, что они делают, это сидят в них возле стены.

Тогда как я… Тогда как я могу свободно бродить, где только захочу. Вверх и вниз, туда и сюда – до самых стеклянных раздвижных дверей, которые выходят на парковку.

Мне нравятся раздвижные двери, когда они раздвигаются сами собой. Когда они видят, что вы приближаетесь, и тут же открываются – как будто знают, чего вы хотите. Другие двери вообще не откроются, если только вы не знаете этот, как его там… Код. Если вы его знаете, то все проще простого. А если нет, тогда пиши пропало, если только вдруг не появится кто-нибудь, кто знает код, и не потычет пальцем в эту маленькую штуковину, похожую на доску для игры в скрэббл рядом с дверью, после чего она откроется, и вы со своим ходунком проскользнете за порог вслед за ним, прежде чем дверь успеет опять закрыться – как будто вы с самого начала знали этот код, но просто так уж вышло, что этот человек успел набрать его раньше вас. Этот фокус срабатывает чаще, чем вы думаете.

Однако только не у больших раздвижных дверей главного входа. Их охраняет Сердитая Медсестра. Она сидит в своем кабинете, укрывшись за вазой с цветами, и тут же высовывается оттуда, стоит вам объявиться поблизости – хоть вы об этом заранее и не объявляете. Как будто чувствует ваше приближение.

«Могу я вам чем-то помочь, лапочка?» – спросит она в этом случае.

От лютой, ядовитой ярости, с которой это произносится, всякий раз просто оторопь берет. А иногда она заходит даже еще дальше.

«Чем конкретно я могу вам помочь?» – может спросить в таких случаях она. А потом улыбнуться. В такие моменты нужно хорошенько контролировать свой кишечник.

Она очень хороша в своем деле, эта Сердитая Медсестра.

Сегодня она разговаривает по телефону, и если б я могла, то открыла бы эти большие стеклянные раздвижные двери и вышла на парковку. Но, естественно, я не знаю, как их открыть, а вокруг никого нет. На парковке тоже ни души. Ни души, ни тела. Только чей-то сын складывает кого-то, усаживая на пассажирское сиденье машины и бережно обращаясь с его головой, чтобы отвезти в какое-нибудь милое местечко выпить чаю.

Сердитая Медсестра уже заметила меня. Она прикрывает телефон рукой, как будто для нее важно, чтобы я его не увидела.

– Чем конкретно я могу вам помочь, лапочка? – предостерегающе спрашивает она у меня.

Я ее не боюсь.

– Моей приятельницы нет в ее комнате, – го– ворю я ей.

– Не переживайте на этот счет, лапочка, – угрожает она.

Я ничего не отвечаю. И не двигаюсь с места. Ей это явно не по нутру.

– Что вам сейчас нужно, так это хорошая партия в бинго, – говорит она.

Я бы предпочла, чтоб меня разорвали на части лошадьми.

– Уверена, это было бы просто чудесно, – отзываюсь я и опять смотрю на парковку.

Мы понимаем друг друга.

У меня окно лучше, чем окно у моей приятельницы… Лучше окна моей приятельницы. Неприятель моего неприятеля – мой приятель. Окно моей приятельницы – приятель моего окна. Слова – они такие…

Мое окно заполнено деревьями. Близкими и далекими. Такими близкими, что самих деревьев не видно, видны только листья. И такими далекими, что деревья видны, а листья уже нет – понятно лишь, что они зеленые. В общем, как там в этой пословице говорится: за деревьями не видать леса?

Я смотрю на эти деревья, когда не разглядываю улыбающиеся фотографии, стоящие на этом, как его там, или не пялюсь в надоедливый телевизор. Я не знаю, что это за деревья. Но это явно деревья. Я не знаю, как они называются, эти деревья. Я не знаю их названий или имен. Хотя беспокоит меня не это. А то, что я люблю их. Что, впрочем, меня тоже особо не беспокоит. А вот что беспокоит, так это что я не знаю, по какой именно причине я их люблю. Или как именно я их люблю.

Именно… Имя… Должно же это как-то именоваться?

Как бы там ни было, когда я смотрю в свое окно и вижу деревья, то там всегда есть и что-то еще. Что-то, что я люблю. Или что-то, что я помню, как любила, – почти помню. Я провожу уйму времени, почти вспоминая. Вообще-то это меня тоже особо не беспокоит, по большому счету. Но что-то там все-таки есть.

Моя дочь говорит, что это здорово, когда за окном деревья. Я отвечаю ей, что не пойму, о чем это она. В каком это смысле «здорово»? При чем тут здоровье? Она говорит мне, что я просто невыносима и что у нее нет времени на эти мои игры. На деревья у нее тоже нет времени. Моя дочь ничего не смыслит в деревьях. Она ничего не смыслит и в комнатных растениях, раз уж на то пошло, – знает лишь, что их нужно поливать и что они могут испортить ковер. И что это еще одна вещь, на которую у нее нет времени. Она такая хорошая дочь…

Мой сын никогда не смотрит в мое окно. Он даже деревьев не видит. Когда он в своей обычной манере обводит взглядом мою комнату, то видит то, за что платит. Или за что плачу́ я. Или за что он платит с моего счета, поскольку обладает Властью Вечности [5]. Счета, который мой сын почему-то именует словом «аккаунт», хотя это вроде одно и то же. И каждый раз, приходя сюда, он почему-то переставляет фото дядечки постарше от стенки на самый край этого, как его. Он такой хороший сын…

Иногда, когда он спрашивает у меня, чем я сегодня занималась, я отвечаю, что смотрела в окно. Говорю ему, что, надеюсь, у него нет возражений, поскольку в ежедневнике про это ничего не написано.

Но когда я смотрю в свое окно – когда вижу деревья, которые далеко, и листья, которые близко, – то там всегда есть и что-то еще. Интересно, а как насчет окна моей приятельницы? Когда она смотрит в свое окно, за которым парковка, то там тоже есть что-то еще? Там тоже еще что-то есть? В моем окне определенно что-то есть. Или я просто невыносима?

Моей приятельницы опять нет в ее комнате. Опять моей приятельницы нет в ее комнате. Там есть кто-то другой. Мужчина. На кровати моей приятельницы лежит какой-то мужчина и смотрит телевизор. Во всяком случае, смотрит на него. Лежит он на спине, с открытым ртом. Я подозреваю, что надолго он там не задержится. Мужчины редко задерживаются в этом месте. За исключением того малого, который здесь не живет, естественно. Когда этот субъект, который сейчас лежит на кровати моей приятельницы, уйдет, то не исключено, что моя приятельница вернется сюда.

Решаю спросить об этом у Доктора, или кто он там такой на самом деле, для чего подхожу к его кабинету, который расположен по соседству с кабинетом Сердитой Медсестры. Дверь открыта. Он часто говорит, что дверь в его кабинет всегда открыта, что не соответствует действительности, но сегодня это так.

Доктор, или кто он там такой на самом деле, мнет большими пальцами свой смартфон, как это делают молодые люди. Я знаю, что такое смартфон – «умный телефон». Фелисити и Частити [6] просто не выпускают свои из рук, отчего у вас наверняка может сложиться впечатление, что они и вправду очень умные. В смысле Фелисити и Частити, а не их смартфоны – те умные уже по определению. Доктор, или кто он там такой на самом деле, очень молод. Я бы сказала, лет четырнадцати. Но такого же не может быть, так ведь? Он сейчас не в школе, как Фелисити и Частити. Он здесь, и он врач, или кто он там такой на самом деле. Если, конечно, только у него сейчас не эта, как ее… производственная практика. Как у Фелисити. Или у Частити. Хотя, по-моему, все-таки вряд ли.

Увидев, что я стою в дверях его кабинета, он улыбается мне так, словно готов съесть меня целиком. Он очень красивый. Он хочет понравиться вам. И ведет себя так, будто вы ему тоже нравитесь.

– Роза! – произносит он так, как будто жутко рад меня видеть и еще больше рад тому, что меня зовут Роза. Некоторые люди обращаются к вам по имени, как будто это ответ на какой-то невероятно сложный вопрос, и они ответили правильно, и выиграли конкурс, и уже прикидывают, на что потратят денежный приз.

– Люди выпадают из окон, – говорю я ему.

Он улыбается мне так, как будто безумно любит меня и как будто я очень-очень тупая.

– И на кровати моей приятельницы лежит какой-то мужчина.

Вижу, что он подумывает отшутиться. Иногда он так и делает. Может сказать, к примеру, что ты просто потрясающе выглядишь, особенно если ты приоделась по случаю Кубка Мельбурна или автобусной экскурсии, и заметить, что парням с твоего этажа лучше держать ухо востро. Сделает при этом большие глаза, изобразит дурацкую ухмылку и чуть ли не пихнет тебя локтем, давая понять, что тебе следует рассмеяться или хотя бы понять, какой он шутник. Только вот ты же видишь: он даже не думает, что это смешно – он просто думает, что тебе будет смешно. Это часть его, как там это называется… этикетки? Ах да – этикета. Врачебного этикета. Подхода к пациенту, чему их вроде как специально учат. Другая часть этого его врачебного подхода – это когда он говорит с тобой словно прямо по какому-нибудь учебнику-руководству, которое он изучил, чтобы стать врачом или кем там еще на самом деле. Когда он это делает, то использует такие слова, как «персонифицированный подход», «индивидуальные потребности», «слаженная команда», «обратная связь» и так далее.

Вот этим-то путем он и решает сейчас пойти. После того, как еще раз называет меня по имени.

– Роза… Вы же знаете, что слаженная команда нашего учреждения стремится к высочайшему уровню медицинского обслуживания, в основе которого лежит персонифицированный подход и самые передовые и хорошо апробированные методы. Все, что мы делаем, осуществляется в полном соответствии с нашей личностно-ориентированной моделью – целостной, всесторонней, комплексной. Мы очень ценим обратную связь с вашей стороны. Если есть что-то, что мы можем сделать, чтобы еще лучше удовлетворять ваши индивидуальные потребности – все что угодно… Такова наша миссия.

И улыбается так, словно я – самое прекрасное создание, которое он когда-либо встречал.

Но я-то знаю, что это не так.

Он очень хорош в своем деле. В чем бы оно ни заключалось.

Когда приходит мой сын, я делаю вид, будто читаю большой ежедневник. Это его радует.

– Здесь говорится, что ты сегодня придешь, – говорю я ему.

Это заставляет его обвести взглядом комнату, как он это обычно делает. Затем подходит к фотографиям и переставляет ту, что с дядечкой постарше, на передний план. Возится с этой штуковиной сзади – подставкой, чтобы рамка лежала так, как ему нравится. То есть стояла. Рамка довольно симпатичная. Он про это фото ничего не говорит – просто вертит его в руках и спрашивает меня про лекарства и нормально ли я питаюсь. Даю ему все обычные ответы.

Дядечка постарше на фотографии смотрит прямо на меня. А я смотрю на него. Он – это просто голова и плечи, и видно, что он без галстука. И он не улыбается, так что это не одно из тех фото, которые делают на смартфоны. Как Фелисити и Чарити, когда они выставляют перед собой свои смартфоны на расстояние вытянутой руки и ухмыляются им, а затем показывают тебе экран с фотографией, на которой они с ухмылкой на лице.

За спиной у этого дядечки постарше на фото ничего нет, в отличие от Фелисити и Чарити. У них там всегда либо гора, либо океан, либо толпа их друзей. А если не за спиной, так прямо перед ними – например, котенок или их ужин. Вокруг него что-то зеленое, вроде как листья, как будто он стоит где-то возле окна. Дядечка постарше не ухмыляется во всю ширь, даже не улыбается. Он просто смотрит на тебя. И кажется, что вот-вот рассмеется. Как будто только что выдал какую-нибудь шуточку и ждет, когда ты ее поймешь – а когда ты поймешь, он и рассмеется. Может, ты тоже рассмеешься, или же шуточка окажется не такой уж и смешной. Трудно сказать.

И у него что-то такое с шеей.

Мой сын явно хочет, чтобы я что-нибудь сказала про этого дядечку постарше. Я ничего не говорю. Мой сын старается проявлять терпение. Он хороший сын. Но ничего не может с собой поделать.

– О чем задумалась, мам? – спрашивает он у меня.

Задумываюсь о смехотворности этого вопроса. Просто нет слов, до чего он смехотворен. Он что, серьезно? Как будто я ему сказала бы – даже если б и знала, о чем задумалась…

– Да вот думаю, не сыграть ли мне в скрэббл со своей приятельницей, – говорю я ему. И наблюдаю за его реакцией. Жду какого-то знака. Подсказки.

– Твоей приятельницей… – повторяет он. А затем обводит взглядом комнату.

Я продолжаю наблюдать за ним.

И опять он ничего не может с собой поделать.

– Мам, я тут пообщался со старшим менеджером по уходу… Он беспокоится за тебя.

– Страшным Менеджером по Исходу?

– Нет, мам.

– Ну что ж, тогда всё в порядке.

– Нет, всё далеко не… Ладно, забудь, мам.

И я сразу же забываю. Это у меня запросто.

Славный парнишка, который моет полы, моет пол. Я нахожу его на следующем этаже, в конце коридора, в углу, возле большой двустворчатой двери, на которой написано «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Хотя не похоже, чтобы этот славный парнишка когда-нибудь стал загораживать кому-то проход.

Он всегда стоит в углу, или в сторонке, или на самом краю, и как-то ухитряется находиться где-то, как будто его там нет. Это одна из его самых приятных черт. Когда он перемещается со своей шваброй из стороны в сторону, то всегда при этом и удаляется куда-то вдаль. И даже если движется вам навстречу, чего никогда не делает, то всегда при этом или уклоняется в сторону, или удаляется, а то и уклоняется, и удаляется одновременно.

Волосы у него короткие, но длинная светлая челка свисает ему на лицо, словно занавеска или швабра. Вообще-то они у него серовато-русые или пепельно-русые, но все равно светлые, ближе по цвету к его швабре, чем к фрикаделькам. Что странно, поскольку славный парнишка, который моет полы, – темнокожий. Фелисити и Чарити твердят мне, что нельзя так говорить. Это… неподобающе.

– Бабуля, больше нет темнокожих, – говорит мне Фелисити. – Они черные. Нельзя говорить «темнокожий».

– Или смуглые – смуглыми называть можно, – сообщает мне Чарити.

– Только если ты сама смуглая, – поправляет ее Фелисити. – Иначе это расизм.

Фелисити и Чарити так много всего знают… И иногда объясняют все это мне, когда приходят меня навестить, – стоя спиной к окну и тыча большими пальцами в свои смартфоны, пока их мама поливает мои комнатные растения в ванне. Про этого славного парнишку они знают все. Судя по всему, он ходил в ту же школу, что и они, но там возникли какие-то проблемы, поэтому сейчас он на какой-то специальной программе.

– Трудоустройство с испытательным сроком, – объясняет Фелисити.

– Социальная интеграция через общественно полезный труд, – говорит Чарити.

– В любом случае, он черный, – соглашаются обе. Но, произнося эти слова, рисуют в воздухе пальцами кавычки. Не вокруг слова «черный». А вокруг слова «он».

У славного парнишки, который моет полы, приятный голос. И низкий, и мягкий одновременно, как будто он бормочет тебе на ухо какой-то секрет, хотя и невозможно разобрать ни слова из того, что он говорит. У него серьги в ушах, в носу и в губах. Иногда мне кажется, что еще одна у него прямо во рту – торчит в языке. Но такого просто не может быть, а мне никогда не удается подойти достаточно близко, чтобы понять наверняка. Он тихий, загадочный и вроде как напрочь упрятанный в самого себя, словно человек на скомканной в кулаке фотографии.

– Он транс, – говорит мне Фелисити. – Или интер.

– А еще у него расстройство, – добавляет Чарити. – Аутистического спектра. Или синдром Аспергера. Во всяком случае, что-то в этом роде. Хотя «расстройство» тоже нельзя говорить. Нужно говорить «особые потребности».

Они так много всего знают… А я так мало из всего этого понимаю.

Славный парнишка, который моет полы, никогда не улыбается. Никогда не видела его веселым. Он никогда не спрашивает, как у тебя дела, или чем он может тебе помочь, и никогда не называет тебя лапочкой.

– С моей приятельницей что-то случилось, – говорю я ему.

Он ничего не отвечает, просто трет шваброй пол. И вроде как дрожит, словно вода или листья.

Тут я понимаю, что не задала ему ни одного вопроса, так что пробую еще раз:

– Ты знаешь мою приятельницу?

Славный парнишка, который моет полы, что-то произносит в ответ. Его голос явно не предназначен для того, чтобы его слышали. Голос этот исходит откуда-то из самой глубины его существа и в основном остается там. Он вежлив, поэтому всегда что-нибудь отвечает. Но его голос – это своего рода тишина. Произнося какие-то слова, он тут же проглатывает их, так что они выходят какими-то косыми, изломанными и искаженными, словно маленькие взрывы, которые могут быть даже ругательствами. Я не принимаю их на личный счет. Иногда мне кажется, что он говорит что-то приятное – например, какая на мне красивая блузка. Или что ему нравятся деревья в моем окне. В других случаях мне кажется, что это может быть что-то вроде «сука» или «манда». Мне плевать. Все, что он говорит, звучит мягко и загадочно. По-моему, он что-то знает.

– Ты знаешь, что с ней случилось? – спрашиваю я у него.

Он подается ко мне и в то же время забивается в угол.

– Будьте осторожны, – вот то, что я вроде как слышу.

Или это может быть «блин, ну и рожа».

Славному парнишке всегда удается меня приободрить.

Моя дочь расставляет горшки с цветами у меня в ванне. А потом моет унитаз, а я наблюдаю за этим, сидя на стуле возле кровати. Я говорю ей, что это сделает девушка из Норвегии, но она пропускает мои слова мимо ушей. Поэтому я тоже пропускаю ее слова мимо ушей, когда она спрашивает, как там у меня с кишечником.

Помимо моего кишечника, мою дочь сегодня больше всего заботит Фелисити. Или Чарити. Фелисити потеряла свой смартфон. Или Чарити. Хотя на самом деле не потеряла. Отделилась от него. Он здесь, у моей дочери. Фелисити, или Чарити, оставила его в машине своей матери по дороге в школу, а потом ее мать пришла сюда, чтобы вымыть мой унитаз.

– Она будет просто в отчаянии, – говорит моя дочь.

– Бедная Чарити… То есть Фелисити.

Это еще один тяжкий крест в жизни моей дочери. Который отвлекает ее от мыслей о моем кишечнике. Закончив наводить блеск на мой унитаз, она описывает мне проблему во всей ее… грандиозности. Интересно, есть ли такое слово? Она могла бы позвонить кому-нибудь из школьных подруг Фелисити и попросить ее передать Фелисити, что смартфон у нее и что она отдаст его ей в течение часа. Похоже, что все друзья и подруги Фелисити сидят внутри этого смартфона. Моя дочь машет им у меня перед носом, чтобы я могла в этом убедиться. Это было бы проще простого, хотя в жизни все далеко не так просто.

– Но он ведь заблокирован? – спрашивает она у меня. Не помню, как называются такого рода вопросы.

– Заблокирован? – переспрашиваю я в ответ.

Ах да, точно: риторические.

– Да, мама, заблокирован.

По ее голосу я понимаю, что ей хотелось бы сказать: «ДА, МАМА, ЗАБЛОКИРОВАН НА ХРЕН!» Но она хорошая дочь.

Я стараюсь помочь.

– И как же отблокировать его обратно… то есть разблокировать?

– При помощи пароля, мам.

– Пароля?

– Да, мам, пароля.

«И КАК, ПО-ТВОЕМУ, РАЗБЛОКИРОВАТЬ ЭТОТ СРАНЫЙ СМАРТФОН, МАМ? ТОЛЬКО, МЛЯ, ПРИ ПОМОЩИ ПАРОЛЯ!»

– И какого пароля?

На миг мне кажется, что она сейчас рассмеется. Или разрыдается.

– Мама… Я. Не знаю. Какой. Тут. Пароль.

– Почему бы тебе не позвонить ей и не узнать?

Просто смешно…

Да, у моей дочери есть собственный смартфон, и она могла бы позвонить Частити, чтобы узнать пароль ее сестры. Только вот у Частити сейчас какой-то экзамен. И в любом случае Частити вряд ли знает пароль Фелисити.

– Девочек приучили никогда никому не сообщать свои пароли.

– Правда?

– Их так воспитали.

– В самом деле?

– Ты ведь тоже никому не сообщаешь свой пароль – правда, мам?

Это маленькая месть моей дочери.

– Даже не думала. Само собой.

Вернув все горшки с цветами из ванны на их места под окном, моя дочь отправляется, как она это всегда подает, «сражаться с пробками», чтобы прийти на помощь несчастной Фелисити. Или Частити. Пробка от ванны, иначе именуемая «затычка», при этом всякий раз дрожит от страха, по-моему. Или облегченно вздыхает.

Уходя, моя дочь спрашивает, есть ли у меня какие-нибудь планы на вторую половину дня. Может, это шутка, хотя все-таки вряд ли. Отвечаю ей, что, пожалуй, схожу к своей приятельнице сыграть в скрэббл.

В окне у меня деревья, а на этом, как его, – фотографии. Когда я не заблуждаюсь в этом месте со своим ходунком, то всегда рассматриваю эти фотографии или смотрю в окно.

Фотографии… Окно… Эти вещи явно взаимосвязаны. Я это вижу. Так что абсолютно все взаимосвязано. Но толку-то от этого… С чем связано? Со всем остальным? С самим собой? Со своей связью? Или это я все это связываю?

Да пофиг, как любят говорить Фелисити и Частити. Без разницы.

Эти фотографии принесли мне мой сын и моя дочь. И я понимаю почему. Они такие хорошие дети! Им нравится, чтобы все было так, как и должно быть. Красивые фотографии в красивых рамках. На некоторых из них – Фелисити и Частити. Моя дочь приносит их и меняет на другие, зачастую так, что я ее за этим не застаю. Взять, к примеру, вот эту, где Фелисити и Частити – мои внучки. Малышки, сидящие бок о бок в этой, как ее… коляске. В колыбельке. Колыбелька… Слово, которое нынче нечасто услышишь. Крохотные розовые пальчики… И я могу отличить их друг от друга. Нет, не пальчики. Частити и Фелисити. Да вообще-то и пальчики тоже. Эти вот Фелисити, а эти – Частити.

На другой фотографии они одеты как на бал или что-то в этом роде – в такого рода платья, какие я иногда вижу в телевизоре. Все такие пышные и блестящие… Пышные во всех смыслах этого слова – младенчество уже давно позади. Склоняюсь к мысли, что вот эта – Фелисити, а эта – Частити.

Есть там также фото моего сына, моей дочери и много других фотографий. И, конечно же, я знаю, кто там на них. Мои сын и дочь часто мне так говорят.

– Ну конечно же, ты знаешь, кто это, – говорят они мне.

Но они никогда не говорят такого про фотографию с тем дядечкой постарше, засунутую в самую глубину, к стенке. Просто переставляют ее вперед, когда думают, что я этого не вижу. По крайней мере, мой сын. Моя дочь всегда слишком занята, в ее жизни слишком уж много всего происходит. Слишком много тяжких крестов – крестей? – которые ей приходится нести. Я знаю, что они оба ждут, когда же я наконец скажу что-нибудь про этого дядечку постарше. В такие моменты я всегда поворачиваюсь к окну. К деревьям за ним и растениям в горшках на полу под ним. И иногда прошу свою дочь или сына напомнить мне, как называется то или иное дерево за окном или растение в горшке. Но они не слишком-то хорошо разбираются в деревьях или комнатных растениях.

– Ну конечно же, вы знаете, как оно называется, – иногда говорю я им, указывая на какое-нибудь из них. Не думаю, что они понимают суть этой шутки.

На кровати моей приятельницы – опять какой-то мужчина. Опять на кровати моей приятельницы лежит какой-то мужчина. Глаза у него открыты. Рот тоже открыт. И то, и другое нацелено в телевизор. Там, в телевизоре, рядком сидят трое улыбающихся людей – эксперты в какой-то там области, на столе перед ними – кофейные кружки.

Я придвигаю свой ходунок поближе. Слышу, как он дышит. В смысле тот субъект на кровати моей приятельницы. Рядом с кроватью нет доски для игры в скрэббл, а возле окна – инвалидного кресла.

Входит девушка из Нигерии. Она называет меня Розой и желает мне доброго утра, поэтому я разворачиваю ходунок к двери. Она поправляет этому субъекту подушки, щупает пульс. Рот у него по-прежнему открыт.

– Он не играет в скрэббл, – говорю я ей.

Она улыбается мне, и я возвращаюсь в коридор, где славный парнишка, который моет полы, трет шваброй пол возле надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Он замечает меня и отодвигается в угол – его швабра, по-прежнему мотаясь вправо-влево, скользит по полу вслед за ним. Я наблюдаю за шваброй и за тем, как красиво этот славный парнишка заставляет ее двигаться. Движется та словно змея, как бесконечная восьмерка, как какой-то другой симптом… то есть символ, которого я не знаю. Задаюсь вопросом, что же это может быть, а еще задаюсь вопросом, задавалась ли я этим вопросом раньше. Интересно, не является ли то, как славный парнишка двигает шваброй, неким посланием, которое он хочет до меня донести?

– Я не понимаю, что ты хочешь до меня донести, – говорю я ему. – Ты не видел мою приятельницу?

Вид у него испуганный. Бедный мальчик… Пытаюсь успокоить его.

– Она выпала из окна, – говорю я.

Еще дальше в угол он уже отойти не может, поэтому отвечает. Или, по крайней мере, издает какие-то звуки своим прекрасным голосом, который как выходит наружу, так и остается где-то глубоко внутри него. Возможно, он говорит: «Любовь навек». А может, и «Иди ты нафиг».

Чуть дальше по коридору раздвигается раздвижная дверь, и в нее входит Сердитая Медсестра, а за ней Доктор, или как он там правильно называется. Ну да, Менеджер по Исходу. Они заходят в комнату моей приятельницы. Разворачиваю ходунок, чтобы двинуться за ними, но как раз в этот момент мимо проходит девушка из Украины и спрашивает, не ищу ли я, где играют в бинго. К тому времени, как я от нее избавляюсь, дверь в комнату моей приятельницы уже закрыта. Стучу, но ничего не происходит. Так что опять стучу. И опять ничего не происходит. Я прислушиваюсь. Дверь толстая. Славный парнишка, который моет полы, выходит из своего угла и подходит ближе. У меня такое чувство, что он тоже слушает.

– Это толстая дверь, – говорю я.

– Любовь побеждает все, – говорит он. – Коза драная.

Тут дверь открывается, и мы оба слишком близко.

– Роза! – восклицает Менеджер по Исходу, или кто он там такой на самом деле, и улыбается мне так, словно я его возлюбленная или кинозвезда.

Сердитая Медсестра проскальзывает мимо него и направляется прямо ко мне, угрожающе улыбаясь.

– Чем конкретно мы можем вам помочь, лапочка?

Никто из них не обращает внимания на славного парнишку, который моет полы, забившегося в свой угол.

Надо что-то ответить.

– Инвалидное кресло моей приятельницы…

Они улыбаются мне, словно я котенок, которого нужно посадить в коробку.

– Его нет возле окна.

Или в мешок.

– А было возле окна.

И засунуть в этот мешок кирпич.

Пора уходить. Говорю им, что опаздываю на бинго, но стараюсь идти достаточно медленно, чтобы расслышать, что говорит Менеджер по Исходу славному парнишке, нависнув над ним, когда тот прижимается к своей швабре под надписью «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Менеджер по Исходу не утруждает себя этим, как его… этикетом. Во всяком случае, шутками и улыбками. Хотя слова его по-прежнему звучат так, будто они взяты из какой-то книги, которую только он и читал.

– Испытательный срок, – слышу я. – При условии лишь. Соблюдение, неукоснительное. Результативность, высокая. Аттестация, регулярная. Мониторинг, постоянный. Контакты, дозволенные. Критерии, профессиональные. Обратная связь, конструктивная. Часть команды, неотъемлемая.

Славный парнишка не подает виду, что понимает эти слова не больше меня. Не издает ни звука. Челка цвета швабры занавеской свисает ему на лицо, а швабра слегка подергивается на полу, как будто она живая и страдает. Или как будто пытается передать мне некое послание, которое я не совсем улавливаю.

Мой сын – хороший сын. Мой сын понимает ценность вещей. Он знает, сколько стоит это место. Он очень хорошо разбирается в цифрах. И иногда говорит со мной про мой банковский счет. Который именует аккаунтом. Так что таковой у меня явно имеется. Он говорит, что я могу проверить его в любой момент, когда только захочу. Но для этого мне нужно зайти в свой личный кабинет.

– Кабинет? Как у Сердитой Медсестры?

– Это просто так называется. Это как вход в банк, только виртуальный. Чтобы туда зайти, нужно ввести пин-код.

– Код? Это как на этих раздвижных дверях?

– Почти. Код – это пароль.

– Понятно. Как у Фелисити. Как у Чарити.

– Наверное, можно сказать и так.

Мой сын обводит взглядом комнату, как обычно делает в таких случаях. Фотографию дядечки постарше он уже переставил от стенки на самый передний край этого, как его.

– Я могла бы использовать пароль Фелисити. Или Чарити. И тогда смогла бы проверить свой аккаунт.

– Нет, мам. Нужен твой собственный пароль. Больше ничей.

– Больше ничей?

– Вот именно.

– Но ты-то его знаешь?

– Да, конечно. Знаю.

– Ты мог бы записать его здесь, в большом ежедневнике. Тогда я смогла бы проверять свой аккаунт. И смогла бы сама проходить через раздвижные двери.

– Через… что? Нет, послушай, мам, это очень секретная вещь. Больше никто не должен его знать.

– Никто?

– Вот именно.

Я смотрю на свое окно. На деревья за ним. Он хороший сын. Он покупает мне всякие вещи. Он купил мне скрэббл. И сейчас ставит коробку с ним на тумбочку возле кровати. Достает ее из пластикового пакета, чтобы показать мне. Коробка не… как там это называется? Не в подарочной упаковке. В этом нет необходимости. Мой сын очень практичный.

– Что это? – спрашиваю я у него.

– Это скрэббл, мама.

– Скрэббл?

– Да. Ты раньше играла в него со своей приятельницей.

– Приятельницей?

– Да, мам.

– Раньше?

Он обводит взглядом комнату.

Во время ужина в столовой всё как обычно. Со стены улыбаются акулы. Вдоль нее под акулами выстроились в ряд инвалидные кресла и ходунки. Все сидят на своих местах за столом, уставившись на свои фрикадельки. Я присоединяюсь к остальным, усаживаюсь на стул и позволяю девушке из Шри-Ланки забрать у меня ходунок и поставить его к стенке рядом с остальными, под акулами.

Малый, который здесь не живет, занимает свое место рядом со мной.

– Вы с какого этажа? – спрашиваю я у него, поскольку знаю, что ему это нравится.

– О, я здесь не живу! – отвечает он мне.

Он говорит об этом некоторое время, потом останавливается. Похоже, ему хочется поговорить о чем-то другом.

– У меня есть пароль, – сообщаю я ему. – А у вас есть пароль?

Но это явно не то, о чем он хочет поговорить. Он хочет поговорить про Менеджера по Исходу, или кто он там такой на самом деле.

– Менеджера по Исходу?

– Менеджера по уходу.

– Вот и я про него.

Как бы там ни было, он хочет поговорить о нем. О том, что у того новая машина. Похоже, он думает, что это важно. Дорогая новая машина. Малый, который здесь не живет, рассказывает о том, какого она типа. Названия, цифры и все такое. Я спрашиваю у него, не такая ли это машина, на которых люди очень быстро переезжают через реки, поднимая тучи брызг, или мчатся по пляжу, или по самому краю пропасти, чтобы потом устроить пикник, как я это вижу по телевизору. Но он уже говорит о часах. Наручных часах. Говорит, что это очень дорогие часы.

– Это «Ролекс», – произносит он так, как будто это какое-то секретное и особенное слово, вроде пароля.

По-моему, ему трудно придерживаться какой-то одной темы.

Интересно, где тот славный парнишка, который моет полы, может сейчас быть? Где сейчас может быть тот славный парнишка, который моет полы? Вспоминаю, как Менеджер по Исходу, или кто он там такой на самом деле, говорил славному парнишке, который моет полы, о том, что тот должен быть частью команды, и как швабра этого славного парнишки извивалась на полу у его ног, словно испуганный зверек. Опять вижу, как Менеджер по Исходу тычет пальцем в лицо славного парнишки и говорит: «Испытательный срок». И вижу большие блестящие золотые часы у него на запястье, когда он произносит эти слова.

– Как он может позволить себе такие часы? – вопрошает малый, который здесь не живет.

– Кто? Славный парнишка, который моет полы?

Он отмахивается от меня и ковыряет свои фрикадельки.

Я захожу в комнату своей приятельницы. Пожалуй, было бы неплохо сыграть в скрэббл.

Моей приятельницы там нет. На ее кровати – какой-то мужчина.

А кто же еще там может быть?

Я придвигаю ходунок поближе к кровати и заглядываю этому мужчине в лицо.

Он ничего не делает, просто дышит и смотрит в телевизор.

Я внимательно изучаю его.

Он мне не нравится. У него седые волосы, как у того дядечки постарше на фотографии на этом моем, как его там. Но этот субъект совсем не похож на того дядечку постарше. Рот у него открыт, как будто его случайно забыли закрыть. Словно расстегнутая… как там эта называется, которая на штанах? Ширинка. Хотя не похоже, что он собирается что-то сказать. Тот дядечка постарше на фотографии всегда смотрит на меня так, словно собирается что-то сказать. Или уже что-то сказал и ждет, когда я рассмеюсь. Этот же не смотрит на меня и не собирается ничего говорить, и явно никогда никого не рассмешит. И у него что-то такое с шеей.

– Какой у вас пароль? – спрашиваю я у него.

Он ничего не говорит.

Звук в телевизоре выключен, как и у меня. Молодая женщина на экране зачитывает новости. Или что-то продает. Или рассказывает анекдоты. Мужчина на кровати моей приятельницы смотрит на эту молодую женщину с открытым ртом. А может, и не на нее. Может, он смотрит в окно. За окном – парковка для автомобилей. Но рядом с окном нет инвалидного кресла. Никуда он отсюда не денется.

– Мое окно лучше вашего, – говорю я ему. С какой это стати мне быть с ним любезной? – Все, что у вас есть в окне, – это парковка.

Он дышит. Он смотрит в телевизор, раскрыв рот. По-моему, он меня понимает.

– На этой парковке была моя приятельница. Лежала на спине и смотрела в небо. Ее инвалидное кресло стояло возле окна.

Входит девушка из Бразилии.

– Роза, – говорит она. – Гляжу, у вас новый кавалер.

«Угу, точняк», – чуть не отвечаю я. Именно так ответили бы ей Фелисити и Чарити. Или: «Ну вот еще». Или: «Без разницы». Или просто: «Нет уж».

Я еще раз смотрю на него, прежде чем выйти из комнаты. Он дышит и смотрит с открытым ртом в телевизор, или в окно, или на парковку. И что-то мне не нравится в его шее.

Хотя, по-моему, он меня понимает.

Моя дочь берет горшки с цветами из-под моего окна и ставит их в ванну. Где поливает их из такой пластмассовой штуковины для полива. Из лейки. Пластмассовой. Она делает это с великой осторожностью и с великой грустью, потому что Фелисити, или Чарити, провалила свой, как его там… Экзамен по вождению. Просто потому, что, когда она была за рулем, ей позвонили на смартфон, и она ответила на звонок. Звонила Чарити, или Фелисити, – хотела узнать, как проходит этот самый экзамен по вождению. Она ответила, что все очень хорошо, что она идеально тронулась с подъема и припарковалась задним ходом.

– Но тут этот мужик, который принимал экзамен, словно с цепи сорвался, – говорит Фелисити. – Начал орать, что нельзя этого делать. Как будто я не могу ответить на звонок на свой собственный телефон!

– Урод, – говорит Чарити.

Обе они стоят у окна, спиной к деревьям. Их глаза и большие пальцы не отрываются от смартфонов, когда они разговаривают. Они очень хорошо умеют дать вам понять, что на самом деле их здесь нет.

Закончив поливать растения в горшках, моя дочь начинает мыть ванну. Закончив и с этим, она протирает сиденье унитаза, затем выходит из ванной и начинает вытирать пыль с фотографий на этом моем, как его там. Проделывая все это, она постоянно вздыхает и говорит о том, что теперь ей придется платить за дополнительные уроки вождения, записываться на еще один экзамен и находить время, чтобы возить Фелисити и Чарити повсюду, куда им нужно, а еще самой добираться до работы и как-то умудряться приезжать сюда и ухаживать за моими растениями в горшках, ванной и унитазным сиденьем.

– Растения в горшках вряд ли попадут в ванну сами собой, – замечаю я.

– Вот именно, – отзывается она и вздыхает.

Моя дочь опять выставляет фотографию с тем дядечкой постарше на передний план. Она не смотрит на него – просто протирает его рамку, как будто это еще один тяжкий крест в ее жизни. Ставит фото на место, вздыхает. Что-то на нем цепляет глаз. Только никак не пойму, что именно.

– Мам, – говорит она.

– Да, золотко?

Большие пальцы Фелисити и Частити двигаются так быстро, что за ними и не уследишь. Ничто из того, что происходит в этой комнате, даже если тут и вправду что-нибудь произойдет, не способно… Как это там говорится? Затронуть? Зацепить? Задеть? Поколебать их?

– Мам… Тебя что-то… тревожит? Или как?

Бедная моя доченька… Ей совсем это в ее жизни не нужно. Чтобы меня что-то тревожило. Она настолько устала от одной только мысли об этом, чтобы даже по обыкновению вздохнуть.

– Менеджер по уходу обеспокоен, – говорит она.

– Менеджер по Исходу?

Она смотрит на меня. Ей не нужны все эти мои глупости. Фелисити, или Частити, издает легкий смешок, похожий на фырканье, – хотя, скорей всего, в ответ на что-то в своем смартфоне.

– И чем же он обеспокоен, зайка?

– Он беспокоится за тебя, мама. Говорит, что ты вроде… какая-то взвинченная.

– Взвинченная?

– Он боится, что ты теряешь связь с реальностью.

– Боится? Связь?

Она смотрит на меня. Я могла бы продолжать в том же духе хоть целую вечность.

– Его беспокоит, что ты расстраиваешь других постояльцев. И персонал.

– Расстраиваю?

– Мам…

– Прости.

– Он говорит, что ты причиняешь неудобства. Раздражаешь людей.

– Понятно. А он ничего не говорил про Обратную Связь? Про Передовые Методы? Про Личностно-Ориентированные Модели?

Моя дочь явно впечатлена. Но все равно устала. И раздражена.

– Про Комплексный Подход?

– Мама… Все мы знаем, что ты из себя представляешь.

Борюсь с искушением спросить ее об этом. До тех пор, пока она, Фелисити и Частити не уходят. Тогда спрашиваю у самой себя.

Так что же я из себя представляю?

Предполагается, что я должна регулярно заглядывать в большой ежедневник, чтобы узнать, что произойдет завтра – или же сегодня, если смогу продержаться так долго и справиться с томительной неизвестностью. Хотя сегодня, конечно, ничего не произойдет. Ежедневник – это о будущем. Он для того, чтобы заглядывать вперед. Хотя иногда и впереди ничего нет, как будто завтрашний день отменен или перенесен на какую-то другую дату. В такие моменты, и пусть даже ежедневник посвящен исключительно будущему, я частенько ловлю себя на том, что перелистываю его к началу и просматриваю предыдущие «завтра».

В итоге можно получить много интересных сведений о том, когда что-то произошло, почти произошло или так и не произошло, и в какой день это было, будь то во вторник или в четверг – в чем не вижу особой разницы [7], или когда-то между Кубком Мельбурна и падением Рима.

Взять, к примеру, тот день, на который намечалась автобусная экскурсия. Это никогда не настолько захватывающе, как кажется, но тем не менее.

Посадка всех собравшихся в автобус занимает почти столько же времени, сколько ожидание дня экскурсии, а затем автобусу требуется ужасно много времени, чтобы добраться туда, куда он едет, развернуться и приехать обратно, после чего все еще дольше вылезают из автобуса, чем забирались в него.

И никогда, сколько бы вы ни упрашивали толстого водителя, автобус не станет на большой скорости въезжать в реку, поднимая тучи брызг, и выезжать из нее с другой стороны, как это делают машины по телевизору. Хотя, по крайней мере, можно смотреть в окно или в затылок водителю автобуса, и не исключено, что кто-нибудь свалится со своего сиденья или потеряет контроль над своим кишечником, так что все вернутся усталыми, но довольными.

Или взять тот день, когда в столовой должна была состояться охота за пасхальными яйцами, что было где-то между Распятием и Воскресением – по-видимому, в пятницу. Это обещало бездну веселья, поскольку яйца должны были спрятать – вообще-то поиски чего-то спрятанного или спрятавшегося обычно не рассматриваются в этом месте как нечто из ряда вон выходящее, но нашедших ожидала какого-то рода награда, что явно заслуживало такого определения.

Однако при виде того, как все эти бедолаги в инвалидных креслах и перепачканных едой ночных рубашках сражаются друг с другом за то, чтобы первыми заполучить сокровище, рассчитывая отыскать его за картиной с улыбающимися акулами или в унитазном бачке, всерьез призадумаешься о людях.

Или вот вам день, когда в очередной раз закончилась война: повсюду вывесили флаги, зазвучали старые песни о синих птицах, перелетающих через скалы, и о том, как все мы скоро встретимся вновь, а потом появился какой-то парень в солдатской гимнастерке, что привело одних старичков в восторг и напугало других.

Так что большой ежедневник, безусловно, может быть полезен. Может, он и не совсем заполняет время, но, по крайней мере, каким-то образом способствует этому.

Я смотрю в свое окно. Под моим окном, на полу, стоят растения в горшках. За моим окном, вблизи, видны листья. А за листьями в моем окне видны деревья. Я не знаю, какие. Но это точно деревья. У меня окно лучше, чем у моей приятельницы.

Мы с моей приятельницей играем в скрэббл у нее в комнате. Моя приятельница жульничает. Она полусидит на кровати лицом к окну.

– Что это за слово? – спрашиваю я у нее.

– Збтосмти.

– Просто поразительно, милочка.

И тут она мне кое-что говорит.

– Мне не нравится этот Доктор, – говорит она. – Или кто он там такой на самом деле.

– Вполне вас понимаю, милочка.

– Он меня пугает.

– Пугает?

– Он приходит сюда, в мою комнату, и улыбается мне.

– Какой кошмар.

– Он говорит, что я выгляжу на миллион долларов. Говорит, что если б он был на пятьдесят лет помоложе… и смеется.

– Да, это вполне в его духе.

– Он говорит, что у него есть план на мой счет.

– План?

– План Исхода, говорит он. Индивидуальный и Персонализированный.

– Личностно-Ориентированный?

– Вижу, вы хорошо его знаете.

– Мне он тоже не нравится.

– Он меня пугает.

Моя приятельница смотрит в окно. За которым парковка.

У меня окно лучше, чем у моей приятельницы. Я смотрю на него – на зелень, листья, деревья. Я не знаю, что они собой представляют. В этом-то вся и проблема. Хотя нет. Проблема в окне. Я могу смотреть на него, но и только. Я могу смотреть на него, но не сквозь него. Или не за него. Это стена. Это экран, как у телевизора. Экран, на который можно смотреть, но за который не проникнешь взглядом.

Меня это не расстраивает. Особо не расстраивает. Что я при этом чувствую? Потребность? Нужду? Явно не желание. У меня есть все, что мне нужно. И у меня нет желаний.

Это потеря – то, что я ощущаю? Отсутствие чего-то? Нехватка чего-то? Вот как и сейчас, когда не могу назвать то, что ощущаю. Наверное, мне не хватает слова. Слово… Вот то, чего мне вечно не хватает. Или слов. Целого множества слов.

По-моему, мне поменяли лекарства.

Менеджер по Исходу и Сердитая Медсестра, улыбаясь, заходят ко мне в комнату и сообщают, что мне поменяли лекарства. У него золотые часы, золотая цепочка на шее, золотая серьга и вроде как золотой зуб. Он говорит мне, как замечательно я выгляжу. Говорит, что парням с моего этажа лучше держать ухо востро. Говорит, что если б он был на пару сотен лет моложе, то тогда бы… – или что-то в этом духе. И улыбается. Сердитая Медсестра тоже улыбается, что еще хуже.

Он говорит мне, что это называется Всесторонний Пересмотр Медикаментозной Терапии. Индивидуальный. Личностно-Ориентированный. Сердитая Медсестра возится с какими-то бумагами, формулярами и этой своей, которая с зажимом… планшеткой. Менеджер по Исходу так и излучает из себя этот свой врачебный этикет: его слова исходят словно из какого-то совершенно другого места, чем обычно исходят все остальные слова – оттуда, где слова специально подбираются так, чтобы не привязываться к каким-то другим словам или вещам. Интересно, каков он был бы в игре скрэббл. Произнося их, Менеджер по Исходу обводит взглядом мою комнату, как будто никогда ее раньше не видел – как будто это лучшая из всех возможных комнат, и существует она исключительно благодаря его словам, его врачебному этикету и улыбке, которая никогда не сходит с его лица. Как будто эта комната Персонифицирована и Личностно Ориентирована.

– Главное – это Обратная Связь, – говорит он одному из растений в горшке под окном. – Постоянный Мониторинг и Оценка Индивидуальных Потребностей. Анализ. Заключение. Рассмотрение. Пересмотр. С прицелом на будущее.

Сердитая Медсестра поднимает мою ногу, смотрит на нее, опускает обратно и что-то записывает в свою планшетку. Наверное, количество пальцев. Анализ. Заключение.

Менеджер по Исходу вещает об оценке моих Личных Потребностей.

– И в какую же сумму вы их оцениваете? – уточняю я, но Сердитая Медсестра опять улыбается, и я умолкаю. Я не хочу, чтобы она опять хватала меня за ногу.

– Все мы здесь члены одной команды, Роза, – предупреждает меня Менеджер по Исходу.

– Вы всем здесь довольны? – спрашивает Сердитая Медсестра таким голосом, словно интересуется, пользуюсь ли я прокладками от несдержанности мочи… Недержания мочи.

– Довольна? – переспрашиваю я. – Довольна?

Менеджер по Исходу смотрит на нас обеих с явным отвращением – видимо, из-за того, что мы используем такие выражения. Потом снимает с этого, как его, какую-то фотографию и смотрит на нее так, словно ее там нет.

– Мы очень гордимся нашей Схемой Ухода, – говорит он.

– А когда будет бинго? – спрашиваю я у него.

Он смотрит на меня. Улыбается. Ставит фотографию обратно на этот, как его. Берет другую. Его врачебный этикет так и продолжает сочиться из него, пока он это делает – пропитывая все вокруг, словно прокладку от недержания мочи. Он не утруждает себя составлением целых предложений. Он предпочел бы просто выбросить меня из окна. Он говорит что-то о своих Коренных Задачах. О Преданности Делу. Единомыслии. Постоянном Повышении Качества. Передовых Методах. Интеграции. Всеохватности.

Сейчас Менеджер по Исходу держит в руках фотографию того дядечки постарше. Смотрит на нее. У нее красивая рамка, хотя и не золотая. Он проводит по ней пальцами. Переворачивает ее, смотрит на обратную сторону, как будто рассчитывая там что-то найти.

Мне не нравится, что он держит эту фотографию, смотрит на нее, прикасается к ней. Дядечка постарше глядит с фотографии с таким серьезным видом, будто вот-вот скажет что-то смешное, пусть даже в этот момент его крутят и теребят эти рассеянные пальцы, с которых так и капает этот самый врачебный этикет. Сама до конца не пойму, что чувствую при виде того, как Менеджер по Исходу обращается с фотографией дядечки постарше таким вот образом. Однако это все-таки вызывает у меня какие-то чувства. Собственнические? Покровительственные? Страх? Ярость? Стремление защитить? Как же это назвать?

– Что-то случилось с моей приятельницей, – говорю я.

Менеджер по Исходу улыбается.

Мы понимаем друг друга.

Пролистываю назад еще несколько страниц большого ежедневника, пока не добираюсь до самого недавнего завтрашнего дня, когда мой сын должен был свозить меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю.

Припоминаю все обычные трудности с тем, чтобы затолкать мой ходунок в машину, а потом и меня саму на пассажирское сиденье, бережно обращаясь с моей головой, а затем все эти хлопоты с застегиванием ремней безопасности, поиском парковки и прочими вещами, из-за которых мой сын терпеть не может возить меня в какие-нибудь милые местечки выпить чаю, но когда мы наконец добираемся туда и я заказываю ламингтон [8], мой сын явно очень горд собой, что приятно видеть. И одна из причин, по которым он так горд собой, – это что из кафе, в которое он меня привез, я могу посмотреть на море.

Я рада, что это вызывает у него гордость.

Я не люблю море.

Из кафе можно наблюдать за людьми, которые прогуливаются вдоль кромки воды со своими собаками. Собак я тоже не особо-то жалую. Есть одна, которую Сердитая Медсестра время от времени допускает в это место, чтобы, как она выражается, поднять нам всем настроение. Миленькая такая, пушистенькая собачка. Как ее там – чахотка? Чихалка? Ах да, – чихуахуа. Жуткая мелкая тварь.

Короче говоря, я не люблю море. Полагаю, для этого есть какая-то причина, вроде перспективы утонуть. Мне даже не нравятся чайки, которые вечно норовят стащить ваш ламингтон. Мне больше нравятся совершенно другие птицы, обитающие в совершенно других местах, далеко от моря.

Хотя должна сказать, что вот пингвины мне по душе. Они большие и толстые, ходят вразвалочку у кромки воды, как водители автобусов, у них длинные шеи и огромные клювы, и всегда кажется, что они вот-вот скажут что-нибудь смешное или проглотят чью-нибудь чихуахуа.

В таких случаях мой сын любит, чтобы мы, как он выражается, поддерживали беседу. Поскольку у него нет под рукой ежедневника, с которым он мог бы свериться, или фотографий, которые можно было бы переставить, он иногда рассказывает мне про свои инвестиции. Или даже время от времени про своих жену и сына. Сына, который давно окончил школу и у которого теперь собственные инвестиции, так что, естественно, он больше не приезжает навестить свою бабушку. Как и жена, которая тоже здесь больше не появляется. Когда она в первый и последний раз приходила ко мне, то почему-то очень расстроилась и довольно громко пробормотала себе под нос, что я невыносимая старая корова, из-за чего я почти прониклась к ней симпатией.

Во всяком случае, мы с сыном обычно о чем-нибудь разговариваем, пока я приканчиваю свой ламингтон. Частенько он рассказывает мне, кем я была и что я знаю.

– Ну конечно же ты все это знаешь, – может сказать он. – Ты ведь была учительницей.

– Образование – это будущее, – отвечаю я, потому что ему нравится слышать подобные вещи.

Я не спрашиваю его, чему я учила или кого я этому учила. Или кому преподавала – так вроде правильней.

По правде говоря, я не очень-то люблю, когда люди рассказывают мне, кем я была. Я сама решу, кем я была. Может, астрономом. Или моряком. Или инвестором, или водителем автобуса.

Пофиг. Без разницы.

Уделяю еще какое-то время более тщательному изучению большого ежедневника. Я знаю, что в нем содержится важная информация. Не только то, что мой сын мог написать насчет того, что произойдет завтра или послезавтра, – например, сможет ли он прийти и отвезти меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю, или что здесь появится чихуахуа, чтобы всем нам поднять настроение… чтобы поднять нам всем настроение.

Я знаю, что цель этого ежедневника – сообщать мне о том, что важно. Я знаю, что предназначен он для того, чтобы рассказывать мне о происходящем. О том, что тут вообще творится.

Но есть у него и другая, тайная, цель. Которая в том, чтобы рассказывать мне о происходящем. О том, что тут вообще творится.

В ежедневнике есть то, что я написала там сама. Это большой секрет. Важно иметь секреты. Я спрятала все это в прошлом. Я уже не раз отлистывала его назад, возвращаясь к предыдущим «завтра» и записывая там то, что узнала либо из своих собственных исследований в этом месте, либо из того, что рассказывала мне моя приятельница – на основании ее собственных исследований. И я спрятала все это тут и там в этом ежедневнике. Спрятала так хорошо, что теперь никак не могу это найти. Что, пожалуй, весьма прискорбно.

Я знаю, что все это где-то здесь. Может, где-то в районе того дня, когда вечером здесь устраивали викторину – памятна та была тем, что, если меня не подводит память, никто из ее участников не дал правильного ответа ни на один вопрос, несмотря на все шпаргалки. О шпаргалках, естественно, я знаю всё, раз уж была учительницей. Или астрономом, или кем-то еще, без разницы.

Продолжаю упорно искать. Продолжаю перелистывать страницы. Я знаю: где-то здесь точно есть что-то о том, что мне довелось выяснить. О том, что случилось с некоторыми из тех бедолаг, с которыми что-то случилось. Например, что-то про инъекции. Кому-то сделали инъекцию чего-то, и это было последнее, что ему сделали в жизни. А кого-то еще нашли повешенным на чем-то, и это «что-то» определенно было последним, на чем ему когда-либо довелось висеть.

Я почти уверена, что есть здесь что-то и про кого-то с пластиковым пакетом на голове. И еще про кого-то со сломанной шеей, хотя это могла быть и моя приятельница.

Я знаю, что все это здесь, но никак не могу это найти. Вот почему я знаю, что это важно.

К примеру, прямо вот тут, где-то между Днем труда и поражением Османской империи в битве при Лепанто – если я не ошибаюсь, в воскресенье… Прямо вот тут тоже что-то было.

Я знаю, что это было здесь, потому что этого здесь больше нет. Так что я знаю, что это было нечто важное – равно как и то, что это было здесь. Некая защипка… зацепка. Ключ. Это было прямо вот тут, на этой странице. Которой здесь уже нет. Которая отсюда удалена.

Из ежедневника вырвана целая страница.

Что уже и само по себе интересная информация.

Опять блуждаю со своим ходунком в поисках славного парнишки, который моет полы. Может, я и заблуждаюсь, но, мне кажется, он что-то знает.

Долго не могу его найти, пробираясь по бесконечным коридорам. Есть тут и другие люди с ходунками или в инвалидных креслах. Никто из них мне не нравится. Мой сын иногда дает понять, что я могла бы получше использовать те возможности, которые предоставляет это место для общения с себе подобными. Я говорю ему, что не люблю бинго. Или говорю, что любила бы бинго, если б не цифры. Не надо так все усложнять, говорит он мне – он всего лишь хочет, чтобы я извлекала максимальную выгоду из этого места. Из того, говорит он, что оно может мне предложить.

Мой сын знает толк в выгоде. И в цифрах. И в предложениях. В тех предложениях, когда что-то предлагают, а не в тех, которые еще называются словом «фразы». Его очень огорчает мысль о том, что я не способна воспользоваться тем, что уже имеется в наличии. Теми выгодами, ради которых не надо ничего выгадывать. Тем, что кто-то, образно выражаясь, уже выложил на поднос и сунул мне прямо под нос.

Что мне всегда нравилось в моей приятельнице, так это что она всегда находилась в своей комнате, почти всегда в своей кровати. Я никогда не сталкивалась с ней в коридорах. Я не люблю сталкиваться с людьми. Не в прямом смысле сталкиваться, естественно. Все мы тут движемся достаточно медленно, так что такого рода стачки… стычки… столкновения крайне редки. Все, с чем обычно приходится сталкиваться, это медленное сближение навстречу друг другу в коридоре – медленное, исполненное надежды сближение с медленными, исполненными надежды улыбками с обеих сторон и бессмысленными взглядами, когда каждая из сторон пытается вспомнить или гадает, есть ли что вспоминать. Я терпеть не могу, когда люди пытаются вспомнить. Когда они изучают твое лицо, когда ты приближаешься к ним по коридору, и улыбаются тебе, как будто это может помочь им вспомнить – или может заставить тебя подумать, будто они помнят, или что ты можешь вспомнить за них, и тогда все будет замечательно. Я терпеть не могу все эти их попытки что-то вспомнить, сближаясь с кем-нибудь в коридорах. Это выглядит как-то… недостойно.

У раздвижных дверей на следующем этаже мне приходится немного подождать. Болтаюсь поблизости, стараясь вести себя естественно, пока не подходит девушка из Аргентины, которая вводит пароль, после чего двери раздвигаются, и я прошмыгиваю в них следом за ней.

Славный парнишка, который моет полы, моет пол под надписью «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», и выглядит он по-другому. Или не столько по-другому, сколько почти так же. Он еще более молчалив, еще более стремится ускользнуть куда-то в сторону, когда водит шваброй по полу, еще более трепеща при этом, словно листья в окне. Его светлые волосы кажутся еще более длинными и светлыми, чем обычно, из-за чего его кожа выглядит еще более темной. Или выглядела бы, если б это не было расизмом.

Я придвигаюсь к нему ближе. Он отступает, он дрожит. У него еще больше сережек в губах и бровях. И, наверное, на языке, хотя это вряд ли.

Очень приятно его видеть.

– Мне изменили медитацию, – говорю я ему, просто чтобы завести разговор. – Медикаментацию. В смысле лекарства.

– Я скучал по вам, – говорит он своим красивым тихим голосом. Или, может: «Отвали, сучара».

– Кто этот мужчина? – спрашиваю я у него.

Может, он и спрашивает, какой мужчина, а может, и нет.

– Который на кровати моей приятельницы.

Его швабра взъерошивается и свертывается кольцами на полу, словно загнанный в угол зверек. Я не даю ему уйти. Он съеживается, отступает, уклоняется в сторону, но я следую за ним по пятам. Его молчание усиливается – он прячется в нем. Не исчезнет ли он сейчас, думаю я, не станет ли невидимым? Но я ему не позволю. Славный парнишка, который моет полы, издает какой-то звук. Возможно, это проклятие или угроза. Но, по крайней мере, мы чего-то достигли. Затем он произносит что-то еще.

– Хотите меня захватить? – по-моему, говорит он.

Это кажется маловероятным, поэтому спрашиваю его еще раз.

– Кто он?

– Тот, кто может заплатить.

Я почти уверена, что он сказал именно это.

– Млять, – добавляет он. – Насрать.

От этого ему явно становится легче. Он смотрит на меня, более или менее.

– Будьте осторожны, – говорит он. – Вы в опасности.

А затем добавляет:

– Идинах. Манда.

Но это только для того, чтобы я тоже приободрилась.

По крайней мере, он мне не улыбается. Он никогда не улыбается. Это одна из тех черт, которые нравятся мне в нем больше всего… одна из тех черт, которые мне больше всего в нем нравятся.

Вид у моего сына озадаченный. Он читает большой ежедневник.

– Что это? – спрашивает он и переводит взгляд на меня.

– Ежедневник, – говорю я ему.

– Я хочу сказать, что здесь написано. Кто это написал?

– Ну, это ведь мой ежедневник, так что, полагаю, это был ты.

– Мам… Здесь написано: «Я в опасности».

– А-а, это… Это мой пароль.

– Нет, мам, это не так.

– Я хотела это запомнить.

– Запомнить что?

– Опасность.

– Мам, здесь нет никакой опасности. Ты тут в полной безопасности. Ты ведь чувствуешь себя в безопасности, мам?

– Чувствую?

– Кто тебе сказал, что ты в опасности?

– Кто сказал? Кое-кто.

– Ну так это неправда.

– Это должно быть правдой.

– Почему это должно быть правдой?

– Так написано в ежедневнике.

Разговор продолжается в том же духе еще некоторое время, но вскоре я теряю к нему интерес. Смотрю на листья в окне. Думаю про мужчину, лежащего на кровати моей приятельницы. Он может заплатить, сказал славный парнишка.

– Все дело в деньгах, – говорю я своему сыну. Мой сын разбирается в деньгах.

– Деньгах? – переспрашивает он.

– Вот именно. Я знала, что ты поймешь.

– Тебе не нужно беспокоиться о деньгах, мама. У тебя есть деньги. На твоем аккаунте.

– Не в моих деньгах. Деньгах других людей. И в золоте.

– Золоте?

– Золоте. Это такой драгоценный, как его там… Металл.

У моего сына то очень серьезное выражение лица, что появляется всякий раз, когда он говорит о деньгах или думает, что я схожу с ума.

– Каких деньгах, мама? Каких людей?

– Моей приятельницы. И мужчины, который лежит на кровати моей приятельницы. И Менеджера по Исходу.

– Менеджера по уходу?

– Вот именно. Менеджера по Исходу.

Мой сын обводит взглядом комнату, рассеянно перебирает фотографии, а ту, на которой тот дядечка постарше, столь же рассеянно выставляет на передний план. Я смотрю на листья в своем окне.

– Всегда хорошенько вытирай попу, – говорю я. Надеюсь, не вслух. Как тогда, когда приучала его пользоваться этим, как его там… Горшком. А потом, когда он подрос, – и настоящим унитазом, как только у него стало получаться забраться на него с моей помощью. Мой хороший, серьезный сын, очень серьезно относящийся к освоению туалета, с очень серьезным выражением на лице, когда я помогаю ему стянуть штанишки.

– Всегда хорошенько… Что ты только что сказала? – спрашивает он с очень серьезным и при этом комичным выражением лица.

Опа… Никогда не знаешь, когда вдруг можешь брякнуть вслух что-нибудь не то. Надо быть повнимательней.

– Это мой пароль, – говорю я ему.

Листья трепещут в моем окне. В моем окне трепещут листья.

Это все ветер. Люди в этом месте любят поговорить про ветер, про температуру воздуха, про погоду. Погоды в этом месте почитай что нет, но они все равно любят поговорить о ней. Погода – у меня в окне, и иногда она заставляет листья так вот трепетать. Или блестеть. Или… Сиять. И те, что близко, и те, что далеко.

Почему же те, что далеко, мне тоже так близки? Хотя они далеко от окна? Слова – они такие… У них своя собственная погода, которая тоже меняется: вот сейчас она одна, а чуть погодя уже другая. Погоди же немного, погода!

Нет, лекарства мне точно… как это там выражается Менеджер по Исходу… Переперсонифицировали? Перемониторили? Личностно-переориентировали?

Фотография дядечки постарше опять переместилась вперед. Он не улыбается. Мне это нравится.

За всеми этими листьями – деревья. За. И я знаю, какие. Знаю, что это за деревья. Которые за листьями. Я почти уверена, что знаю.

Почему я смотрю на фотографию дядечки постарше, как будто он может мне чем-то помочь?

Camellia japonica… Azalea indica…

Что это такое? Это пароли?

Дядечка постарше на фотографии смотрит на меня без улыбки. Хотя словно вот-вот рассмеется. Или, может, вот-вот рассмешит меня. На шее над воротником у него морщины. Словно кора на дереве. Или, если как следует присмотреться, то не морщины, а пятнышки. Как будто он играл в пятнашки и кто-то его запятнал.

Corymbia maculata. Эвкалипт пятнистый.

Это тоже пароль? Слово-пропуск? Пропуск куда? Или пропуск на месте тех слов, что некогда были мне известны?

Как бы там ни было, эти пропуски вроде начинают понемногу заполняться. Слова возвращаются. Пожалуй, стоит записать их в ежедневник.

С малым, который здесь не живет, что-то не так. За фрикадельками спрашиваю у него, на каком этаже его комната, и он отвечает мне.

– На этом, – отвечает он. – Я живу на этом.

– Очень вам сочувствую, – говорю я ему. Это, пожалуй, самая печальная вещь, которую я когда-либо слышала, хотя и не могу быть в этом окончательно уверена.

Он обводит взглядом столовую. Акулы все так же улыбаются и балансируют своими пляжными мячами, инвалидные кресла все так же выстроились в ряд у стены. Сердитая Медсестра кричит на девушку-эскимоску на кухне. Всё как всегда.

– Все меняется, – говорит он.

– А как же ваш гараж на две машины? И красивый белый забор?

– Они поменяли мне комнату.

– Поменяли?

– Это не моя комната.

Вот это уже другое дело. Это больше похоже на малого, который здесь не живет.

– Я любил свою комнату, – говорит он. – Я скучаю по ней.

Это уже слишком. Пытаюсь немного встряхнуть его.

– Но вы ведь здесь не живете, насколько я понимаю?

– Теперь уже нет. Только не без моей комнаты.

– Ешьте фрикадельки, – предлагаю я. – Они покажутся вам довольно необычными, раз уж вы здесь не живете.

– Мне поменяли лекарства, – говорит он мне.

– О боже… Это уж точно не к добру.

– У меня другой телевизор. И кровать другая. И окно другое.

– Окно? У меня есть окно. Можете воспользоваться моим.

Он смотрит на меня.

– Все теперь другое. Моя комната. Мой аккаунт. Мой пароль. Я ничего из этого не узнаю́.

– У меня есть аккаунт, – говорю я. – И пароль. Вы можете использовать мой.

Но я вижу, что он мне не верит.

– Я люблю… – начинает он, но тут же смолкает. Мне так и не удается узнать, что он любит. Хотя вообще-то не знаю, и что я сама-то люблю, раз уж на то пошло. Может, мне надо сейчас обнять его, прижать к себе. Может, мне надо поцеловать его.

Он смотрит в свою тарелку.

– Это не мои фрикадельки, – говорит он.

По крайней мере, хоть что-то.

Я иду в комнату своей приятельницы, прихватив с собой скрэббл. На кровати моей приятельницы лежит какой-то мужчина. Он мне не нравится. Но мне нужно поговорить с ним.

Глаза у него раскрыты; рот тоже раскрыт. А кроме того, раскрыты пижамные штаны, что не очень-то приятно.

Сажусь рядом с ним и кладу доску для игры в скрэббл на кровать между нами.

– Какими желаете играть – черными или белыми? – спрашиваю я, но он не понимает шутки. Наверное, смотрит в телевизор, висящий высоко на стене. Там нет ничего, кроме случившейся где-то катастрофы. А может, он смотрит на свое окно. Где нет ничего, кроме автомобильной парковки.

Моя приятельница всегда жульничает в скрэббл. Я скучаю по тому, как она швыряет эти маленькие штучки с буквами на пол, когда проигрывает. Скучаю по ее восхвалениям моих усилий и по тому, с каким, как это там называется… покровительственным видом она объявляет о своей победе – победе при помощи слова, которого не существует.

Слова, которые существуют, слова, которых не существует… Есть слова, которых не существует, но они есть. Есть слова, которые существуют, но их нет.

– Можете играть белыми, – говорю я мужчине, который лежит на кровати моей приятельницы. – А я буду черными. И белыми.

Катастрофу в телевизоре сменяет какой-то субъект, выходящий из здания в окружении толпы с камерами и микроскопами… микрофонами. Микрофоны приделаны к длинным шестам и покрыты мехом, словно маленькие несчастные зверьки, которыми тычут в лицо субъекту, выходящему из здания. Может, этот субъект – преступник или политик, а может, и ни в чем не повинный человек, который просто пытается выйти из здания. Мужчина, лежащий на кровати моей приятельницы, смотрит на субъекта, выходящего из здания – или, может, на окно, – разинув рот. И свою пижаму.

Я составляю для него слово на доске и показываю ему.

– «Свин», – говорю я ему. – Отличный ход.

А затем составляю слово на своей стороне доски и зачитываю его.

– «Кзпвокслафель», – говорю я. – Это двести сорок семь очков.

Придумываю для него еще одно слово поверх его первого. Одариваю его самой своей покровительственной улыбкой и даже похлопываю по руке.

– «Пёс». Вы такой молодец! Пожалуй, мне не стоит так уж кичиться этой своей, как ее… эрудицией.

Какое-то время мы продолжаем в том же духе. Я жульничаю, веду себя покровительственно, рассказываю о своей приятельнице. Время от времени швыряю эти штучки с буквами на пол, для большей реалистичности. Он просто лежит, но я почти уверена, что он раздражен. Может, даже в ярости. Я еще раз похлопываю его по руке. На шее у него складки, и мне не нравится, как они выглядят.

– Готова поспорить, у вас есть деньги, – говорю я. – Готова поспорить, вы можете позволить себе заплатить. Готова поспорить, что у вас есть аккаунт на котором целая куча денег. У меня вот тоже есть аккаунт, с баснословной суммой денег на нем. Хотя, наверное, не настолько баснословной, как у вас. Верно говорю? Готова поспорить, что вы можете позволить себе платить больше всех прочих, так ведь? Но у меня есть пароль. А у вас есть пароль? Ну конечно же, есть… Готова поспорить, что никто, кроме вас, не знает вашего пароля, так ведь?

Он просто смотрит в телевизор, раскрыв рот. Теперь там идет какое-то комедийное шоу. Это понятно по тому, что все по очереди хохочут друг над другом. Сама не пойму, откуда я знаю, что он плохой человек, но я знаю. Не только потому, что этот субъект лежит на кровати моей приятельницы. Не только потому, что у него разинуты рот и пижама, или из-за этих мерзких складок у него на шее.

– Ну конечно же, никто не знает ваш пароль… Откуда? Если только… А вдруг кто-то все-таки знает? Вдруг все-таки где-то есть кто-то, кто по какой-то причине и вправду знает ваш пароль? Как думаете – такое возможно? Как думаете – может, прямо сейчас кто-то использует ваш пароль? Набирает его на таких маленьких, как их там… Вроде как у пианино… Клавишах? Чтобы войти в ваш аккаунт? Ваш сугубо личный кабинет, как говорит мой сын? При помощи вашего сугубо личного пароля? Только представьте себе… Господи, до чего же мерзкие складки у вас на шее, согласны?

Эти складки и вправду мерзкие. Мерзкие, красные и воспаленные, как будто ему перерезали горло.

Дверной проем заполняет какая-то тень. Это Сердитая Медсестра со своей планшеткой. Я улыбаюсь ей, прежде чем она успевает проделать это со мной.

– Мы тут чудесно поиграли в скрэббл, – говорю я ей. – Но мне пора идти. Не то опоздаю на бинго.

Здесь Чарити и Фелисити со своими смартфонами. Моя дочь хочет знать, как там мой мочевой пузырь. Она беспокоится, нет ли у меня воспаления мочевого пузыря. Проблемы с мочевым пузырем могут вызвать другие проблемы, говорит она мне. Когнитивный Диссонанс, говорит она. Интересно, откуда моя дочь всего этого набралась. От Сердитой Медсестры? От Менеджера по Исходу?

– А как твой мочевой пузырь? – спрашиваю я у нее.

– Мама… – отвечает она.

– И как твой мочевой пузырь, Фелисити?

Фелисити впервые отрывает взгляд от своего смартфона.

– О-о-о, – говорит она. – Фу, бабуля!

– И как насчет твоего мочевого пузыря, Частити?

– Чарити, – поправляет моя дочь.

– Да пофиг, – отвечает Частити.

С мочевым пузырем у меня всё в порядке. А вот насчет своей Когнитивной Дискотеки не знаю.

– Я помню, как купала вас, – говорю я. – Вам нравилось писать в ванну.

Никто ничего не отвечает. Никто не знает, с кем я говорю. Кому я это говорю.

– У вас были самые розовые пальчики на ногах, – говорю я им, и это правда. Я мыла их один за другим, а еще между ними – этой, как ее там, и пересчитывала их по ходу дела, и для каждого придумывала коротенький стишок. А они хихикали. Не пальчики на ногах, естественно. Внучки. И дочка. И сын, раз уж на то пошло. Так много пальчиков…

Дядечка постарше на фотографии наблюдает за мной, пока я обо всем этом размышляю. Он не улыбается, но словно вот-вот рассмеется. Каким-то образом он опять пробрался вперед. Я когда-нибудь мыла ему пальчики на ногах? Думаю, что вряд ли. Но эти пятнышки… У него на шее… Maculata. Симпатичные розовые пятнышки, совсем не похожие на мерзкие красные складки на шее у мужчины, который лежит на кровати моей приятельницы. Интересно, есть ли у этого дядечки постарше пароль? Вообще-то не похож он на человека, у которого есть пароль… Хотя, с другой стороны, сейчас у всех есть пароль, разве не так?

Мой сын явно сбит с толку. Он собирался переставить дядечку постарше вперед на этом, как его – опять забыла, как называется, – но тот уже там. А поскольку он сбит с толку, то смотрит на открытую страницу большого ежедневника, дабы вновь обрести почву под ногами. Мой сын любит знать, что к чему и когда.

– По-моему, сегодня Кубок Мельбурна, – говорю я ему. – Или мой день рождения, или опять закончилась война.

– Я так не думаю, мам, – говорит он. Хотя, по-моему, понимает, что я всего лишь пытаюсь помочь.

– Тогда бинго? Автобусная экскурсия? Или вечер викторины?

Он обводит взглядом комнату.

– Рододендрон, – говорю я, поскольку чувствую, что должна что-то сказать.

– Прости? – говорит он.

– Конечно… Хотя ты же знаешь, что это такое?

– Что именно, мам?

– Рододендрон.

– Ну… По-моему… Это такой цветок. Так ведь?

– Ясно.

– Ты ведь и так знала, мам.

В самом деле?

Он опять обводит взглядом комнату. А затем подходит к этому, как его, и берет в руки фотографию дядечки постарше. На миг мне кажется, будто сейчас он задвинет ее подальше, чего раньше никогда не случалось.

– Наверное, это мой пароль.

– Ипать, – произносит славный парнишка, который моет полы. Я рада, что он хочет поговорить, но беспокоюсь за него. Выглядит он неважно. Челка у него стала еще длинней и грязней, а швабра едва волочится по полу. Она просто лежит там, как будто заболела, или устала, или у нее воспаление мочевого пузыря.

«ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ» – гласит надпись на двери.

– У меня в окне листья, – сообщаю я славному парнишке. – Они бы тебе понравились. Они дрожат.

– Чудесно, – говорит он. Или «чушь собачья», или что-то в этом роде.

– Дело в том, что я вроде знаю, что это за листья. У них есть названия. В смысле у деревьев.

Он только что плакал. А может, плачет и сейчас.

– Магнолия буроватая, – говорю я ему. – Michelia figo. Краснотычиночник сплетенный. Callistemon viminalis.

– Что? – произносит он. Или «мля», или «хер», или «нах».

– Это как пароли.

Я никогда не спрашивала у славного парнишки, который моет полы, есть ли у него пароль. Я практически не сомневаюсь, что есть. Он знает какие-то секреты, я просто уверена в этом. Наверное, он полностью состоит из паролей. Но просто не знает об этом. Наверное, все, что он говорит – или почти говорит, – это пароль. Наверное, его пароли настолько секретны, что он и сам их не знает. Наверное, он и сам по себе пароль. Можно ли быть паролем и при этом не знать этого пароля? Как там это называется… ортодокс? Парадокс.

– Я волнуюсь за тебя, – говорю я и придвигаю свой ходунок чуть ближе. Может, он такой же, как тот дядечка постарше на фотографии? Может, они оба – пароли?

Решаю рассказать славному парнишке кое-что про того дядечку постарше. Не знаю, насколько все это правда, но он вроде заинтересовался. Или испугался. Полагаю, что все-таки правда, раз уж я все это говорю.

– У него на шее такие пятнышки, – говорю я славному парнишке. – Они мне очень нравятся. Не то что складки на шее у мужчины, который лежит на кровати моей приятельницы. Что мне совсем не нравится. В смысле складки, а не кровать. Кстати, мне нравятся твои сережки. Я тебе уже это говорила? Мне даже твоя швабра нравится.

Это уже, пожалуй, перебор. Его швабра дрожит, дергается. Надо быть поосмотрительней. Я не хочу его пугать. А вообще интересно… Славный парнишка, который моет полы, – это тот, кого я не хочу пугать. Чего только не узнаешь.

Но пугаю его не я. Раздвижная дверь раздвигается, и появляется Менеджер по Исходу с Сердитой Медсестрой и девушкой из Трансильвании. Они идут прямо на нас, так и исходя улыбками и врачебным этикетом. Славный парнишка издает какой-то тихий звук. Это может быть «херасе!». Это может быть «помогите!». Это может быть «пожалуйста, спасите меня!».

Менеджер по Исходу подходит прямо к славному парнишке – с таким видом, будто вот-вот дотронется до него. Славный парнишка пятится к надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Но без толку. Менеджер по Исходу следует за ним, так вперившись взглядом в спутанную челку, свисающую тому на глаза, как будто знает о нем абсолютно все. Я жду, что сейчас он скажет что-нибудь про Комплексный Подход, про Личностную Ориентированность, про Передовые Методы.

Но все гораздо хуже.

– Быстро ко мне в кабинет, – говорит Менеджер по Исходу славному парнишке. – Нам. Нужно. Обсудить. Твою. Ситуацию.

Швабра славного парнишки умирает – прямо там, на полу у его ног.

Сердитая Медсестра улыбается.

Славный парнишка прямо как в воду капнул… канул, так что я провожу куда больше времени у своего окна. В своем окне. За своим окном.

Деревья, листья… Лист – я. Слова – они такие… Я среди листьев, и я – одна из них. Вот я вроде в своей комнате, но каким-то образом оставляю ее, оставляю растения в горшках на полу под окном, оставляю большой ежедневник открытым на сегодняшнем дне и фотографию дядечки постарше на этом, как его там, и оказываюсь среди листьев. Нахожусь сейчас среди них – нахожусь, как будто потерялась и теперь нашлась. Нахожу себя.

Или, может, все это воспаление мочевого пузыря.

Но я знаю, как они называются. Эти листья, эти деревья… Как ни странно, для каждого из них есть свое слово, вроде пароля, и порой даже не одно, и я вроде могу назвать эти слова. Гибискус… Лилли-пилли… Лагерстрёмия, она же траурный мирт, она же индийская сирень… Brunfelsia grandiflora… Вчера-сегодня-завтра, она же брунфельсия малоцветковая… Поцелуй-меня-быстро, она же валериана красная… И роза, естественно.

И вот я здесь, среди них. Я существую, и они тоже. Равно как и еще какая-то сущность, присутствие которой я сейчас ощущаю. Присущая всему тому, что я сейчас оказалась. Да, тут есть слова. Но и что-то помимо слов, еще более существенное. За пределами этого окна. За пределами всего сущего. Что-то за пределами настоящего – того настоящего, что противоположно прошлому. Но, тем не менее, самое что ни на есть настоящее. Подлинное.

Нужно рассказать об этом моей дочери.

Моя дочь смотрит на меня.

– Что-что? – переспрашивает она, держа в каждой руке по цветочному горшку, по пути в ванную.

– Я сказала, что вроде верю в Бога.

– Ты? Веришь в Бога?

– Да. Почему ты не сказала мне, что я верю в Бога?

– Потому что ты не веришь, мам. И никогда не верила. Это я – я верю в Бога. Вспомнила теперь?

Терпеть не могу, когда она велит мне что-то вспомнить. Бог ты мой: что, по ее мнению, я пытаюсь сделать? Но злится почему-то она, а не я. Что выглядит комично, учитывая, что у нее в руках горшки с цветами. Моя дочь утверждает, что это она верит в Бога. Говорит, что именно поэтому Фелисити с Чарити и ходят в ту школу, в которую они ходят. Говорит, что именно поэтому она и делает то, что делает.

– А-а, понятно… Поэтому ты и ставишь горшки с цветами в ванну?

Она смотрит на меня.

– Я верю в Бога, – говорит моя дочь. – А ты нет. На этом всё?

Она очень сердита. И очень устала. Необходимость объяснять мне все это – еще один тяжкий крест в ее жизни.

– Что ж, я рада, что мы с этим разобрались, – говорю я ей.

И не рассказываю своей дочери о той сущности среди листьев.

Блуждаю по коридорам со своим ходунком. Или заблуждаюсь? Надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ» есть, а славного парнишки, который моет полы, – нет. Спрашиваю у девушки из Македонии, не знает ли она что-нибудь про него, но она явно растеряна. Или испугана.

Или, может, у нее воспаление мочевого пузыря.

Да и малого, который здесь не живет, тоже нигде не видать. Высматриваю его за ужином. Здесь есть фрикадельки. Есть улыбающиеся акулы, балансирующие пляжными мячами на стене. Нет только малого, который здесь не живет. Говорю женщине, сидящей рядом со мной за столом, что, по-моему, она ест чужие фрикадельки. Это доставляет мне некоторое удовольствие. Она смотрит на меня. Пытается вспомнить, кто я такая. Не вы одна, говорю я ей, и она обводит взглядом столовую. Говорю ей, что увидимся на бинго.

И моей приятельницы тоже нет в ее комнате. Ей нравилось называть меня «Роза», по каким-то своим причинам. Чтобы получить преимущество. Она жульничала в скрэббл. Роза… Она никогда не называла меня Геранью. Или Петунией. Или Азалией. Или Myosotis scorpioides. То есть Незабудкой.

На кровати моей приятельницы – какой-то мужчина. Рот у него разинут – а вполне возможно, что и пижама. Я не желаю на это смотреть. Он с открытым ртом смотрит в телевизор, висящий высоко в углу. Или, может, в свое окно. В котором нет ничего, кроме автомобильной парковки.

Мой сын хочет поговорить о деньгах.

Я знаю, что мой сын хочет поговорить о деньгах, потому что он написал об этом в большом ежедневнике. Я не знаю, когда он это написал, но тем не менее. «Мама, нам нужно поговорить про твой аккаунт», – говорится там. Наверное, он написал это, когда был здесь в последний раз. А может, вкрался сюда и сделал эту запись, пока я спала. То есть прокрался. Может, он прокрадывается сюда, когда я сплю и вижу сны. Или даже когда не вижу. Может, он прокрадывается сюда, когда я сплю, и делает записи в большом ежедневнике, а фотографию дядечки постарше переставляет вперед, на самый край этого, как его там.

Хотя, пожалуй, зря я так. Мой сын – хороший мальчик. Он тщательно вытирает попу. Он верит. Не в Бога, как моя дочь, а в другие вещи. Не только в деньги. В заботу и осмотрительность. В необходимость твердо придерживаться выбранного пути. В извлечение пользы. В приходы, расходы. Это то, о чем он иногда говорит, когда обводит взглядом комнату, а я смотрю в окно.

– Мам, нам нужно поговорить про твой аккаунт, – говорит он.

– У меня есть пароль, – говорю я ему.

– Конечно же есть, – говорит он, но не более того.

– Мой собственный. Личный. Секретный. Никто, кроме меня, его не знает. Никто не знает его, кроме меня.

Он обводит взглядом комнату.

– Никто в целом мире. Никто на всем белом свете.

– Ладно, – говорит он. – Мам, – говорит он. – Я знаю, – говорит он. – Знаю, конечно же. И ты это знаешь, мам.

– Ты знаешь мой пароль?

Вид у меня изумленный.

Он со столь же изумленным видом смотрит на меня. Озадаченно. Озабоченно. Или заботливо?

– Ты ведь доверяешь мне, мам? Все, что я делаю, я делаю только для твоего блага, ты же знаешь.

– Доверяю? Для блага? Знаю?

Зря я так с ним поступаю… Но он тайком прокрадывается сюда, переставляет мои фотографии, пишет в моем ежедневнике и знает мой пароль – со своей тщательно вытертой попой и озабоченно-заботливым взглядом. Иногда мне хочется, чтобы он выглядел еще более озабоченным, еще более заботливым. И все же зря я так. Я – старая корова, и я просто невыносима.

– Ты хороший мальчик, сынок, – говорю я ему. А потом добавляю: – Или нет?

Просто не удерживаюсь.

Он обводит взглядом комнату. Я делаю вид, будто смотрю в свое окно.

– Короче говоря, мам… Нам нужно поговорить про твой аккаунт.

– Давай поговорим про мой аккаунт, – отвечаю я, пытаясь помочь.

– Наверное, ты заметишь кое-какие изменения.

– В моем аккаунте?

– Да, когда зайдешь в свой личный кабинет.

– С моим паролем?

– Вот именно.

Вот именно…

Так что мой сын рассказывает мне про мой аккаунт – он же личный кабинет, он же банковский счет. Говорит, что там есть несколько изменений по мелочи. Отпускаю шуточку насчет мелочи – мол, у меня там не только мелочь, но и бумажки имеются. Он не понимает. Говорит, что речь идет о незначительных корректировках. Говорит, что речь идет о рутинной реструктуризации. Об оценке и мониторинге. О постоянных улучшениях с прицелом на будущее.

– Забавно, – говорю я ему.

– Забавно? – переспрашивает он, опасаясь, что я собираюсь отпустить очередную шуточку.

– Забавно, что ты говоришь в точности как он.

– Как он?

– Точно. Как Менеджер по Исходу. В точности как он.

Он смотрит на меня еще более озабоченно. Хотя уже не заботливо, а… как это там? Нервозно? Виновато?

В любом случае, мой сын смотрит прямо на меня, поэтому уже мой черед обвести взглядом комнату. Дядечка постарше на фото – прямо впереди всех остальных на этом, как его там. Дядечка постарше не улыбается, но вроде вот-вот расхохочется.

– Gardenia magnifica, – говорю я ему. Своему сыну, а не дядечке постарше.

– Gardenia magnifica, – повторяю я, потому что мне нравится, как это звучит. – Это мой пароль.

– Нет, мам, это не так, – говорит мой сын и обводит взглядом комнату.

Gardenia magnifica. Гардения великолепная. Я смотрю на свое окно, и вот я уже в каком-то саду. Сад этот тоже великолепен. И я сейчас в нем. Существую в нем, по-настоящему существую. Но есть тут и еще некая сущность. Причем явно не Бог. Я держу в руках фотографию дядечки постарше. В то же время существуя в этом саду. И дядечка постарше тоже здесь, рядом со мной. Тоже здесь существует, по-настоящему.

Повсюду вокруг нас эти, как их там… Цветы. Кусты. Деревья. Они прекрасны. У них красивые названия. И пятнышки на шее у дядечки постарше тоже красивые. Corymbia maculata – эвкалипт пятнистый.

Я узнаю́ это место. Я узнаю́ эту красоту, и я узнаю́ эти слова. Слова… Красота… Наверное, я поэтесса. Надо будет спросить у дочери. А может, и нет.

Тот дядечка постарше – прямо здесь, рядом со мной. Мы оба здесь, в этом саду, сидим рядышком, бок о бок, и сад этот прекрасен. А еще тут есть слова. Слова, которыми мы обмениваемся. Слова, которые открывают мне доступ туда, куда вход мне был до сих пор закрыт. Слова-пропуска, на месте недавних про́пусков. Это тоже пароли?

Эти слова открывают какие-то невидимые двери, но я их практически не слышу. Они существуют, они настоящие, но я их почти не слышу. Никак не могу нормально их разобрать. Ни по частям разобрать, разобрав их на части, ни целиком.

Мне надо кому-нибудь рассказать. Блуждаю со своим ходунком, пытаясь кому-нибудь рассказать. Сама даже не знаю, что именно.

Моей приятельницы нет в ее комнате. На ее кровати – какой-то мужчина. Славный парнишка не моет полы, даже возле надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Малого, который здесь не живет, нет на его обычном месте в столовой.

Прохожу вслед за девушкой-ассирийкой сначала через одни, а потом через другие раздвижные двери и, поскольку ничто на мне не горит, спускаюсь в кабине фильта на самый нижний этаж, где вначале теряюсь, но вскоре опять нахожусь. Нахожу я себя возле главного входа, выходящего на парковку, куда доставили мою приятельницу в ночной рубашке с незабудками. Ну, вообще-то, находясь там, нахожу я не себя, а Менеджера по Исходу – он сидит в своем кабинете с Сердитой Медсестрой. Дверь слегка приоткрыта.

Они ссорятся. Во всяком случае, спорят. Я могу сказать это по тому, как они улыбаются друг другу и перешептываются.

– Я умею считать, – слышу я голос Сердитой Медсестры. Или: «Счета».

Менеджер по Исходу говорит ей, что всё. Под. Контролем. Я слышу, что его рот, его зубы, его улыбка – все это, как там говорится… Стиснуто.

Сердитая Медсестра говорит ему, что он должен быть очень. Очень. Осторожен.

Вижу, как она в своей форме Сердитой Медсестры наклоняется к нему через стол. Это так сильно его пугает, что он смеется.

– Занимайся своими клизмами, – говорит он ей. – А цифры оставь мне.

Я так и чувствую ее улыбку. Очень тихим голосом она советует ему хорошенько о чем-то подумать.

– Бинго! – говорю я.

Просто красота, как они одновременно поворачивают головы, словно те находятся на одной шее. А потом улыбаются мне, оба.

– Роза! – слишком громко произносит Менеджер по Исходу.

– Что мы можем для вас сделать, лапочка? – спрашивает Сердитая Медсестра.

В такие моменты нужно быть поосторожней. Не усложнять ситуацию.

– Случайно не здесь играют в бинго? – говорю я.

Но это не срабатывает. Они смотрят на меня – две улыбающиеся головы. Потом секунду смотрят друг на друга. Затем опять смотрят на меня. И приглашают меня войти.

Я говорю им, что опоздаю на бинго, но они улыбаются. Медленно перетаскиваю ходунок через порог кабинета, как будто я совсем старая, совсем беспомощная, совершенно безобидная. Но Сердитую Медсестру мне не одурачить. Нечего и пытаться. Она подходит ко мне.

– Давайте-ка я вам помогу, лапочка, – говорит она и усаживает меня на стул возле стола Менеджера по Исходу.

– Ну разве не замечательно вы сегодня выглядите? – говорит он мне.

– Да, я всегда все замечаю, – говорю я.

Сердитая Медсестра стоит у меня за спиной, так что я ее не вижу. Она может убить меня одним ударом.

– Вы выглядите на миллион долларов, Роза, – говорит он, и поскольку я знаю, к чему это приведет, то пытаюсь ему подыграть.

– Парням с моего этажа лучше держать ухо востро, – говорю я.

Хотя это уже перебор. Смеется не только Менеджер по Исходу – слишком уж громко, – но и Сердитая Медсестра у меня за спиной. Звучит это ужасающе.

– Роза, – говорит Менеджер по Исходу, – вы счастливы здесь?

Я смотрю на него.

– Я просто в восторге от фрикаделек, – говорю я.

– Для нас важно, чтобы вы были счастливы, – говорит он.

– И чувствовали себя в безопасности, – добавляет Сердитая Медсестра у меня из-за спины.

– И чтоб вам было здесь уютно, – добавляет он.

– Чтоб вам было уютно, – говорит Сердитая Медсестра. Или, может: «Я всех вас убью».

– Вы ведь это знаете, Роза? – говорит Менеджер по Исходу.

– Я много чего знаю, – говорю я. Просто не удерживаюсь.

Он улыбается. Или это оскал? Совсем незаметный, но он явно встревожен.

– Что вы знаете, Роза? – спрашивает он, и я чувствую, как Сердитая Медсестра придвигается ко мне сзади.

– Все меняется. Одни вещи бесславно… бесследно исчезают. Могут вдруг как в воду капнуть. Другие возвращаются. То исчезают, то появляются вновь. Одних людей здесь больше нет. Другие опять здесь.

– Вы ведь доверяете нам, Роза? Вам нужно доверять нам.

– Доверять? – говорю я. – Нам?

Это очень старая игра, и меня от нее уже тошнит.

– Я вроде вспоминаю кое-какие слова, – сообщаю я. – Из прошлого. Которые как пропуска.

– Пропуска? В смысле пароли? Какие пароли, Роза?

Сердитая Медсестра тяжело дышит позади меня.

– Ночная рубашка моей приятельницы… Когда ее доставили на парковку… Там были такие синенькие цветочки вокруг шеи. Так вот: они называются Myosotis scorpioides.

– Правда?

Это их не интересует. Надо приложить больше усилий.

– Мужчина на кровати моей приятельницы… Малый, который здесь не живет… Славный парнишка, который моет полы…

Тишина.

– Во всем этом есть что-то. Связанное с деньгами. Связанное с аккаунтами. Связанное с паролями. Что-то.

Интересно, видел ли кто-нибудь, как я сюда заходила? Знает ли хоть кто-то на всем белом свете, что я сейчас здесь, в кабинете Менеджера по Исходу, на запястье у которого здоровенные золотые, как их там… подручные? Наручные часы. И что за спиной у меня Сердитая Медсестра, которая тяжело дышит.

Я сейчас тоже могу запросто как в воду капнуть. Очень быстро и бесславно исчезнуть.

– Или, может, у меня воспаление мочевого пузыря.

– Я кое-что знаю, – говорю я своей дочери.

Моя дочь вздыхает. Она так устала…

– Ну конечно же, знаешь, мама.

– Все меняется, – говорю я. – Все изменилось.

– Ничего не изменилось, – говорит моя дочь, ставя горшок с растением в ванну. А потом произносит что-то еще, чего я не могу как следует разобрать. Что-то вроде: «Ничто никогда не меняется».

– Не надо бояться перемен, бабуля, – говорит Чарити. Или Фелисити. Да благословит ее Господь.

– Перемены – это хорошо, – говорит Фелисити, или Чарити. Ни одна из них не отрывает взгляда от своего смартфона, когда произносит эти слова, но все же.

Моя дочь продолжает переставлять горшки с цветами в ванну. Она такая услужливая… Такая занятая… Она так занята тем, чтобы быть услужливой, что трудно привлечь ее внимание.

– Мой пароль… – начинаю я, но тут же смолкаю, предоставляя ей возможность закончить за меня: проявить нетерпение и услужливость и из великой занятости и усталости сообщить мне мой собственный пароль.

– А что с ним? – спрашивает она наконец. Так что не повезло.

Ладно, попробуем что-нибудь еще.

– Твой брат, – говорю я.

Ноль эмоций.

– Твой брат знает мой пароль.

Она подхватывает очередной горшок.

– Подержи-ка эту Monstera deliciosa секундочку, – прошу я.

Это привлекает ее внимание, и я не сбавляю темпа:

– Твой брат прокрадывается сюда и переставляет фотографию дядечки постарше на самый край этого, как его там…

Тут я опять ее теряю.

– А потом я вдруг ловлю себя на том, что стою возле окна и держу в руках того дядечку постарше на фотографии… то есть держу в руках фотографию того дядечки постарше.

Она отвлекается от горшков. Смотрит на меня.

– Мам, ему было столько же лет, сколько и тебе.

Даже не представляю, о чем это она говорит.

– Совсем старый, – говорит Фелисити.

– Бедная бабуля, – говорит Частити.

– Бедный второй дедуля, – говорит Фелисити, или Частити.

Они сегодня на редкость разговорчивы. Я не уверена, что мне это нравится.

А вот что мне нравится, так это пятнышки у него на шее. Maculata.

На солнце. Веснушки. От солнца всегда веснушки, особенно весной.

Я сижу в своем окне с тем дядечкой постарше на фотографии. Я сижу с тем дядечкой постарше в своем окне, и на душе у меня весна.

На нас обоих светит солнце, и мы в саду.

В нашем саду. Сидим рядышком бок о бок, и на нас светит солнце.

И на эти пятнышки у него на шее.

– Это наш сад, – говорю я дядечке постарше.

– Ну конечно же, наш, – говорит он.

– Мне нравятся эти пятнышки у тебя на шее, – говорю я ему.

– Ну конечно же, нравятся, – говорит он с очень серьезным видом – или, по крайней мере, без улыбки. – Они – моя лучшая черта.

И смеется.

Это представляется совершенно логичным.

В нашем саду, когда мы перебрасываемся словами. Когда они перелетают между нами, от одного к другому и обратно.

Черничный ясень… Пятнистый шелковистый дуб… Elaeocarpus reticulatus… Buckinghamia celsissima… Brunfelsia grandiflora… Вчера-сегодня-завтра…

Слова-пропуска. Слова-пароли.

Славный парнишка по-прежнему здесь, но не моет полы. Вижу его из столовой в кухне с какой-то нашлепкой на голове. Он там с девушкой из Вавилона, у которой на голове точно такая же нашлепка, и они что-то там делают с подносами с едой, стоящими на столе рядом с этой, как ее… мойкой. Наверное, смывают цвет с фрикаделек. Обесцвечивают их.

Нашлепка на голове у славного парнишки – сетчатая такая, из тонкого пластика – скрывает его красивые волосы, его чудесную челку цвета швабры. Скрывает его волосы так, что он не может спрятаться за ними, но ему все равно удается спрятаться. Он съеживается, сжимается, закрывается, словно цветок, который в конце дня плотно смыкает свои лепестки. Tulipa clusiana. Gazania tomentosa.

Пытаюсь привлечь его внимание, но он делается еще меньше, еще плотней замыкается в себе. Я не сдаюсь. Кричу ему:

– Где твоя швабра? Что они сделали с твоей шваброй?

Девушка из Вавилона улыбается мне. По-моему, славный парнишка на секунду тоже бросает взгляд в мою сторону, а затем опять прячется за фрикадельками.

Оглядываю столовую в поисках свидетеля и вижу, что на своем обычном месте за столом, под картиной с улыбающимися акулами и их пляжными мячами, сидит малый, который здесь не живет, и вид у него совершенно безупречный… безутешный.

Направляю к нему свой ходунок, сажусь рядом с ним и слегка похлопываю по плечу. Он знает, о чем я думаю.

– А вот и я, – говорит он.

– Почему этот славный парнишка не моет пол? – спрашиваю я у него, потому что он вроде как в курсе всего.

– Все меняется, – говорит он.

– Перемены – это хорошо, – говорю я ему, но он верит в это не больше, чем я.

– Вы видели его новую машину? – спрашивает он.

Я знаю, о ком он говорит.

– Я и его подручные часы видела, – отвечаю я ему.

– Он поменял мне аккаунт, – говорит он. – И пароль. И комнату. И окно.

Не расплакался бы он сейчас, думаю я.

Он похож на человека, который никогда не видел сад, залитый солнцем.

Эти пятнышки такие красивые… Maculata. У него на шее, на солнце, в саду. Нашем саду.

– Наш сад, – говорю я, просто чтобы проверить.

– И вправду наш, – подтверждает он. – Наш собственный сад.

Я ошибаюсь, когда мне кажется, что он сжимает мне руку, произнося эти слова? Когда мы сидим бок о бок на солнышке в нашем саду?

И все же он – это тот дядечка постарше, я в этом абсолютно уверена. Что бы там ни говорила моя дочь. Ему столько же лет, сколько и мне? Бог знает, как это понимать. А еще Фелисити с Частити… Второй дедуля? Бог знает, о чем это они говорят.

О Боге, наверное.

И он сжимает мне руку. На солнышке, в нашем саду, где мы держим друг друга за руки.

Его прикосновение… В этом месте ко мне уже больше никто не прикасается. Не считая тех случаев, когда меня усаживают повыше на подушках, или когда подают мне чай и обхватывают моими пальцами чашку с блюдцем, как будто я не знаю, как их держать, или когда девушка-алгонкинка щупает мне пульс, чтобы проверить, не померла ли я часом. И все это и близко не похоже на его прикосновения.

В его прикосновениях что-то светится. Что-то расцветает, сверкая и переливаясь ослепительным разноцветьем. В котором все цветы и цвета на свете.

На свете и в свете. В солнечном свете. В нашем саду. Среди цветов. Свет… Цвет… Цветок…

Слова – они такие…

И здесь есть розы. Rosaceae. Наши розы.

Floribunda. Mutabilis. Crepuscule.

Пьер де Ронсар… Воллертон Олд-холл… Альбертина… Айсберг… Седюксьён…

Есть розы, и есть сияние солнца, и это одно и то же. Что-то цветет. Что-то светится.

И здесь есть птицы. Мы с дядечкой постарше сидим бок о бок в нашем саду, окруженные не только цветами, но и птицами. Они словно неотделимы от нас. Они всегда в полете, на солнце, и всегда издают свои птичьи звуки. Щебечут, щелкают, шепчут… Перекликаются, разговаривают друг с другом… И никогда не умолкают. Бранятся и хвалятся, воркуют и вопят, спрашивают и отвечают, обмениваясь птичьими словами, которые я не могу, как это там говорится… перевести. И я не знаю, как они называются, несмотря на все их призывы. И я не знаю слов, которыми они обмениваются. У меня нет слов для них или для их слов, но они всегда в полете, перемещаясь взад-вперед по воздуху, словно дыхание. Они никогда не останавливаются, так что и сад никогда не останавливается – воздух движется, хлопает крыльями, летит, пронзительно кричит, спрашивает и отвечает, а розы подпрыгивают и трепещут, когда птицы садятся на них или улетают к другим цветам, и все расцветает и светится, когда они гоняются друг за другом, а их слова передаются между ними сквозь воздух, как солнечный свет, как жизнь. Все здесь полно жизни, и мы тоже полны ею.

А на шее у него красивые красноватые пятнышки, словно розы. Розовые, как розы, которые нравятся Розе. Роза – роза, Роза – цвет…

Он сжимает мне руку. И на пальце у меня – на руке, которую он сжимает, – блестит кольцо.

Роза – роза, Роза – цвет, Роза – розовый букет…

Мы явно ровесники, и мы похожи на детей.

Птичьи слова передаются туда-сюда, витают вокруг нас в воздухе, в солнечных лучах.

И здесь есть любовь. Дядечка постарше сжимает мне руку и кольцо у меня на пальце и говорит:

– Я люблю тебя, Роза.

И тут птичий гомон становится просто оглушительным. Распускается и расцветает повсюду вокруг нас, словно огромный цветок, и даже непонятно, какого он цвета – настолько он весь разноцветный, и жаль, что я не знаю, как они называются, эти птицы. Кукабарры? Смеющиеся кукабарры? [9] Но не могут же они все быть кукабаррами, ведь, помимо смеха и хохота, они еще и визжат, и клекочут, и скрежещут, и издают трели, и гогочут, и бормочут, и щебечут, и щелкают, и все эти их звуки такие же яркие, цветущие и разноцветные, как и цветы, и вдруг как по волшебству все цветы вокруг становятся одним цветком, одной розой, и тогда я понимаю, что и птица здесь тоже одна. Я знаю, что, как бы это ни было невероятно, весь этот шум исходит от одной птицы, от одной-единственной птицы, произносящей все эти слова, и в этих словах – все птицы, все цветы, весь солнечный свет и все розы на свете, а также еще одна Роза. И тут я понимаю, что вовсе не птицы, не цветы и не солнечный свет издают эти звуки, и это не они произносят все эти слова. Это я сама – это я сама произношу их, и даже не так уж и громко, но шум от этого повсюду и во всем.

– И я тебя люблю, – говорю я.

– О! – вот что говорит мой сын, когда я говорю ему, что влюблена. А еще: – Что-что ты сказала? Влюблена, правильно?

– Не знаю, правильно это или неправильно. Знаю только, что я влюблена.

Позже я говорю то же самое своей дочери.

– Я влюблена, – говорю я.

Моя дочь ничего не отвечает.

– Ну ты даешь, бабуля! – восклицают Частити и Фелисити.

Задаю дочери тот же вопрос, что и сыну:

– Почему ты не сказала мне, что я была влюб– лена?

– Мам… – говорит мой сын, когда я его об этом спрашиваю, и обводит взглядом комнату. Вижу, что он смотрит на фотографию дядечки постарше, которая сейчас и не у самой стенки, и не на самом краю этого, как его там. Она на моем окне, где я ее оставила. На этом, как его… подоконнике. Над горшками с растениями. Deliciosa.

– Я рад, – говорит он, но вид у него не особо радостный. Рад… Радермахера китайская. – Ну конечно же, ты любила его.

– Любила? В каком это смысле любила?

Что же касается моей дочери, то если она и замечает фотографию дядечки постарше у меня на окне, то ничего не говорит. Это у нее всегда очень хорошо получается.

– Почему ты мне не сказала? – настаиваю я. А это уже то, что всегда хорошо получается у меня.

В конце концов она сдается.

– Любишь, любишь, любишь… – бормочет она, нацеливая эти слова в ванну. И вздыхает.

Ну вот, только представьте себе… Я влюблена. Хотела бы я сказать об этом своей приятельнице, но она выпала из окна. Тогда, пожалуй, скажу тому субъекту, который лежит на кровати моей приятельницы.

Он мне по-прежнему не нравится. Я сижу возле кровати своей приятельницы и смотрю на него. Он смотрит в телевизор. Рот у него раскрыт, и пижамные штаны тоже.

– Представляете? – говорю я. – Я влюблена.

На лицо ему садится муха.

– Не в вас, конечно же. – Важно, чтобы он это понял. – Вы мне совсем не нравитесь.

Муха ползет по его лицу. Интересно, почему он так мне не нравится… почему он мне так не нравится.

– Вы даже в скрэббл играть не умеете, – говорю я ему.

Хотя вообще-то причина не в этом. А в том, что он лежит на кровати моей приятельницы. В отличие от моей приятельницы. В том, что у него на счету достаточно денег, чтобы лежать здесь, а у моей приятельницы – нет. В смысле, недостаточно. В том, что у него есть пароль. Так что он может так вот просто лежать и смотреть в телевизор в расстегнутых пижамных штанах, когда по лицу у него ползает муха.

– Не такой уж вы и особенный, – говорю я.

Муха заглядывает ему в рот, раздумывая, не залезть ли туда. Там, должно быть, мерзко.

– Ваш аккаунт могут поменять, как и у всех остальных.

Муха передумывает и ползет к ноздре.

– Может, они знают ваш пароль.

Ноздря муху тоже не устраивает.

– Наверное, даже я знаю ваш пароль.

Муха спускается к его мерзкого вида шее.

– Я знаю целое множество паролей. Слов-пропуско́в. Которые на месте недавних про́пусков.

Эти мерзкого вида складки на его мерзкой шее… Они красные, а не розовые. И выглядят так, будто их сделали ножом – или, по крайней мере, чем-то острым, хотя и не прорезали насквозь. Они похожи на эти, как их… зарубки на дереве. Как будто кто-то что-то отмечал – непонятно только, хорошее или плохое. Или, как это там говорится… подводил черту. Причем не один раз.

Муха ползет вдоль одной из этих зарубок, и ее маленькие ножки исчезают внутри, словно в борозде. Или траншее.

Складки на шее у субъекта, лежащего на кровати моей приятельницы…

Пятнышки на шее у дядечки постарше на фотографии…

Первые – мерзкие. Вторые – нет.

Так вот, наверное, почему мне так не нравится субъект, который лежит на кровати моей приятельницы! Не только потому, что он может позволить себе лежать здесь, на кровати моей приятельницы, но еще и из-за того, что складки у него на шее – это не пятнышки на шее у дядечки постарше.

Больше того: это потому, что он – это не тот дядечка постарше.

И все же вот он: здесь, прямо передо мной. С разинутым ртом. И пижамой.

И вот еще что…

Только сейчас я понимаю, что этот субъект старше, чем тот дядечка постарше.

Тогда почему же я думаю о дядечке постарше как о дядечке постарше?

Постарше чего? Постарше чем кто? Постарше кого?

Почему-то это кажется важным.

Но сейчас у меня нет времени заблуждаться об этом. Я слышу, как приближается девушка из Скифии, которая несет чай, или лекарства, или фрикадельки.

Жду, сколько могу, поскольку муха опять в движении. Смотрю, как она ползет обратно к краю мерзкого рта этого субъекта и скрывается внутри.

– Ну ладно, пока! – говорю я. – Потом еще как-нибудь при случае загляну, сыграем в скрэббл. Только чур не мух левать!

Постарше чем кто? Постарше кого?

Может, мой сын знает. Мой сын так много всего знает…

Поэтому я записываю этот вопрос в большой ежедневник, чтобы он увидел его, когда появится здесь в следующий раз.

– Что это? – спрашивает он, когда видит его.

– Это ежедневник.

Мой сын обводит взглядом комнату.

То, что я написала, – это, как мне казалось, достаточно простой вопрос. И все же мой сын, хотя и так много всего знает, легко приходит в замешательство.

А спрашивается там вот что: «Кого постарше тот дядечка постарше?»

Пытаюсь ему помочь.

– Это про дядечку постарше на фотографии. Того дядечку постарше, которого ты всегда выставляешь вперед на этом, как его…

– Трюмо.

– Трюмо? Что это за фамилия? Французская? Или швейцарская?

Теперь он в еще большем замешательстве. Я такая невыносимая корова…

– Ладно, как бы его там ни звали… Давай не будем заморачиваться именами и фамилиями. Этот дядечка постарше… Он явно постарше. Постарше, чем…

Мой сын смотрит на меня столь же озабоченно, как и тогда, когда я упоминаю об аккаунтах и паролях. Нужно облегчить ему задачу.

– Давай попробуем еще разок, – предлагаю я. – Этот дядечка постарше, как бы его там ни звали… Я в него влюблена.

Вид у моего сына очень усталый. Как будто он тратит слишком много времени на то, чтобы все организовывать, все улаживать, присматривать за моим аккаунтом. Но чувствую, что я уже близко, так что повторяю еще раз:

– Я люблю его. Так ведь?

– Ну конечно же любишь, – отвечает он, как будто окончательно сдавшись.

– Конечно же люблю… А он?..

– Он – твой муж. Вернее, был. Он был твоим мужем, мама.

Наконец-то мы хоть чего-то достигли.

– Итак, он мой муж. И у него красивые пятнышки на шее. И я в него влюблена.

Вид у моего сына еще усталей – уставшей? – чем раньше.

– И твой отец, – добавляю я, и он вроде как… морщится. Как будто я только что в него чем-то швырнула или сказала неприличное слово.

– Нет, – говорит он. – Просто твой муж.

И обводит взглядом комнату.

Все это как-то связано между собой, конечно же. Конечно же, связано.

Имена меня не особо волнуют. В отличие от времени. Впервые я понимаю, что меня волнует время. Впервые за долгое время меня заботит время.

Да уж, самое время…

А вон там, на этом, как его, – остальные фотографии. Фотографии помоложе, фотографии с улыбками. Я смотрю на них и вижу уйму улыбок, и еще бо́льшую уйму времени. Это явно семейные фотографии. Семьи Трюмо.

Ха-ха.

На окне – фотография того дядечки постарше. То есть под окном. На под-оконнике. Он не улыбается, и у него чудесные пятнышки на шее. Позади него, в окне, – деревья, а за окном еще больше деревьев и цветов: там сад, пение птиц и тот звук: «Я люблю тебя».

Я внимательно рассматриваю их.

Особенно мне нравятся рамки. Они помогают фотографиям стоять более-менее прямо, а не лежать на этом, как его там, – что хорошо, и показывают, что эти фотографии важны – достаточно важны, чтобы вставить их в рамки. Рамки с цветочками по краям, или с маленькими сердечками, или с ракушками, или с ангелочками. Вообще-то разновидностей рамок здесь больше, чем разновидностей улыбок внутри этих рамок. Потому что на самом-то деле все улыбки со временем выглядят практически одинаково. На самом-то деле.

Хотя одна из рамок не стоит, а лежит плашмя. За всеми остальными, возле самой стенки. Видать, упала – прямо на заключенные в ней улыбки. Или кто-то ее так положил. Опять ставлю ее на эту, как ее там… подставку и смотрю на нее.

Там двое малышей. Они улыбаются. Вообще-то даже хихикают. И, что еще более важно, шевелят своими маленькими пальчиками на ногах. И, что еще более важно, кто-то стоит позади этих двух хихикающих малышей. Вернее, склоняется над ними сзади и щекочет их, заставляя хихикать и шевелить пальчиками на ногах. И, что еще более важно, этот кто-то – муж– чина.

Что еще более важно, у этого человека нет головы. И, что еще более важно, на шее у него складки.

Я узнаю́ эти пальчики.

Я узнаю́ эту шею.

Эти пальчики – не пальчики Чарити и Фелисити. Это пальчики моего сына и моей дочери.

А мужчина без головы – это их отец.

Который щекочет пальчики на ногах своих детишек.

Мужчина без головы – это мой муж. Но это не тот муж, в которого я влюблена.

Поскольку у него складки на шее.

Моя дочь несет горшки с цветами в ванную. Сейчас она найдет фотографию, лежащую в ванне.

И вот она возвращается, с фотографией в руках. Кладет ее обратно на этот, как его там. Похоже, она не намеревается ничего говорить по этому поводу.

– Хорошая фотография, – говорю я.

Моя дочь возвращается к ванне с еще двумя горшками в руках. Молчит, но по тому, как она опускается на колени возле ванны, становится ясно: она слишком занята, чтобы играть со мной в мои игры.

– Это ты, – говорю я. – Ты и твой братик.

Она молчит.

– И какой-то мужчина без головы.

Ноль эмоций.

– Интересно, что у него нет головы, тебе не кажется?

По-прежнему никакой реакции. Она думает, что сможет продолжать в том же духе столько же, сколько и я.

– Интересно, кто оторвал ему голову?

Но у нее не получается.

– Ты и оторвала, – говорит она. – Ты, мам. Ты.

– Мне не нравятся эти складки у него на шее, – говорю я.

Ей удается промолчать.

– Надо было еще и шею ему оторвать.

Наверное, не стоит так говорить с моей дочерью о ее отце. Но мне и вправду не нравятся эти складки. Или то, как моя дочь стоит на коленях у ванны, беззвучно шевеля губами, будто молится.

– Ты не думаешь, что это может быть тот субъект на кровати моей приятельницы? – спрашиваю я у нее.

– На кровати твоей приятельницы? – переспрашивает она. И вздыхает. И опускает голову на край ванны. А когда опять поднимает голову, то делает это очень медленно. Она очень, очень устала.

– Он умер, мам, – говорит моя дочь.

– Умер? Тот субъект на кровати моей приятельницы? Наверное, он все-таки проглотил муху.

– Мой отец, – говорит она. – Твой первый муж.

Мой первый муж?

Я смотрю на свое окно. На фотографию дядечки постарше, стоящую на подоконнике. Рядом с ней я ставлю фотографию того мужчины, который умер и у которого нет головы. Мне нужно кое-что просветить… прояснить.

Мой первый муж… Мой первый муж, которого, как мне говорят, уже нет в живых. Мой безголовый первый муж, который, как мне говорят, давно умер.

И тот дядечка постарше. Который в саду в окне… за окном. Который рядом со мной в саду – на солнце, среди цветов. Который рядом со мной в саду и говорит мне: «Я люблю тебя, Роза», а вокруг гомонят птицы. И в этом их гомоне слышно, как я отвечаю ему: «И я тебя люблю».

Ладно. Хорошо. Хотя дело вот в чем.

Выходит, у меня два мужа.

Один из них тот, что постарше, – который умер. И у которого нет головы. И который отец моих детей.

И который помоложе дядечки постарше – того, который сейчас в саду за окном и в которого я влюблена.

А еще у того, что постарше, безголового, который помоложе дядечки постарше, на шее мерзкие складки, и все же это не тот субъект с мерзкими складками на шее, который сейчас лежит на кровати моей приятельницы.

Надо записать все это в ежедневник.

Я иду искать славного парнишку, который не моет полы. Хочу поговорить с ним о любви.

На кухне его нет – там только шумерская девушка, которая складывает нимфетки… салфетки. Но когда мы с моим ходунком уходим обратно через пустую столовую, мимо улыбающихся акул, то вот он. В углу. Швабры при нем нет.

Вместо нее он держит поднос с чем-то вроде картофельного пюре, за которым пробует спрятаться, завидев мое приближение.

Кто-то подстриг ему волосы. Теперь у него нет не только швабры, но и замечательной, похожей на швабру челки, за которой можно было бы спрятаться. Все, что у него есть, – это поднос с чем-то вроде картофельного пюре. Все мы в этом месте хорошо знакомы с этим картофельным пюре, и если в чем-то и сходимся во мнениях, так это в том, что это и вправду может быть картофельным пюре. Многие из нас задавались вопросом, каков же его секретный, как его там… ингредиент. Теперь мне приходит в голову, что это может быть вода из ведра со шваброй. Мне нужно сосредоточиться.

– Я влюблена, – говорю я хорошему парню.

– Идинах, – по-моему, отвечает он. С ним так приятно поговорить.

Сережек у него стало меньше. В основном они у него в ушах. И не то чтобы сверкают. В лучшем случае тускло… поблескивают.

– Хотя что-то меня настораживает, – говорю я.

– Манда, – отвечает он. Скорей всего. Когда он произносит какое-то слово, то кажется, будто он проглатывает его, выплевывая при этом. Почти как это картофельное пюре.

– Что-то, связанное со словами. И воспоминаниями.

Глядя на славного парнишку, подмечаю и кое-что еще. Похоже, у него женская грудь. Не то чтобы совсем уж пышная, но тем не менее.

Мне нужно сосредоточиться.

– Что-то, связанное с комнатами и окнами.

Он смотрит на меня из-за своего картофельного пюре. По-моему, он в курсе дела.

– И с аккаунтами. Что-то, связанное с моим аккаунтом.

– В жопу, – говорит он.

Вот именно.

– Нах, нах, нах, – говорит он.

Да, да, да.

Только вот говорит он не о том же, что и я. Он говорит про Сердитую Медсестру, которая, улыбаясь, приближается к нам по коридору со своей планшеткой.

– Пора сматывать, – говорю я, и мы оба так и поступаем. Каждый по-своему и по крайней мере в двух разных направлениях. Что, наверное, выглядит довольно комично. Но мне сейчас не до смеха. Нам удается убраться, нам удается спастись, но только лишь потому, что Сердитая Медсестра не преследует нас. У нее наверняка есть и без нас чем заняться с этой ее планшеткой.

Но я не могу отделаться от мысли, что на меня что-то надвигается. То, от чего мне никак не избавиться и чего мне никак не избежать.

А потом, на следующий день, или через месяц, или через год, или где-то так, этот славный парнишка приходит ко мне в комнату. Я как раз в своем окне, когда вижу, как он приближается. Я с тем дядечкой постарше, и тут у нас сад, цветы, птицы и эти чудесные пятнышки. И в то же самое время – в какое бы время это ни было – появляется славный парнишка, и направляется он по коридору к моей комнате, к моей открытой двери, к дверной ручке с привязанным к ней лоскутком шелка. Не совсем прямо к ней, конечно же, – постоянно уклоняясь в разные стороны, как будто в руках у него по-прежнему швабра. Но я вижу его из своего окна, и он определенно приближается – ну, может, и не совсем определенно, а в той своей манере, которая не имеет никакого отношения к определенности и больше похожа не на наступление, а на отступление или что-то в этом роде.

Тем не менее он каким-то образом добирается до моей двери. И видит лоскуток шелка на дверной ручке. Я смотрю, как он смотрит на него. Вот он, без своей швабры и похожей на швабру челки, но с неожиданной женской грудью и серьгами в бровях, и он уже так близко, что может дотронуться до этого лоскутка шелка.

И как раз это он и делает. Славный парнишка ощупывает его пальцами. Хотя чем еще он мог бы его ощупывать? Как еще он мог бы его осязать? При помощи чего еще он мог бы его прочувствовать? Я вижу его из своего окна, и у меня такое чувство, что он не замечает, что я его вижу. А видима ли я для него? Уж не невидимка ли я тут – в своем саду, залитом солнцем?

И все же славный парнишка смотрит на этот лоскуток шелка так, как будто… узнаёт его. Как будто узнаёт меня.

И вот я невидимо для него наблюдаю, как он ощупывает пальцами этот шелк. Так нежно… С таким чувством…

С такой любовью.

То, как он любит этот лоскуток шелка у него в пальцах, то, как он… ласкает его, растирая между большим и указательным пальцами… Это мне что-то напоминает.

Это напоминает мне о Чарити и Фелисити – о том, как нежно они держат свои смартфоны, как уверенно, как осознанно, с каким пониманием двигаются их большие пальцы.

Славный парнишка тоже что-то понимает.

Но я, видимо, и вправду невидима. Или же все это не более чем видимость – по крайней мере, для меня.

И, словно этот лоскуток шелка наполнил его смелостью и любовью, и, словно он напрочь не видит меня, славный парнишка заходит в мою комнату. Удаляясь и приближаясь одновременно – но тем не менее все-таки заходит.

Он обводит взглядом мою комнату, как это делают все остальные, но делает это так, как будто не хочет смотреть, как будто не хочет видеть. Или это потому, что не хочет видеть меня? Пусть даже я и невидима? Во всяком случае, продвигаясь вперед, а при этом назад и куда-то вбок, как он это обычно делает, славный парнишка каким-то образом добирается до большого ежедневника, лежащего открытым на этом, как его там.

И тут останавливается. Или же перестает останавливаться – подходит прямо к ежедневнику и заглядывает в него. Читает, я полагаю. Затем берется за ручку. Не за ту, что на двери, а за ту, которой пишут. Он, наверное, все-таки знает, что я здесь, наблюдаю за ним. Но делает вид, будто меня тут нет, так что я тоже могу сделать вид, что его тут нет. Так что мы оба можем сделать вид, будто он не держит ручку в руке и не собирается что-то написать в ежедневнике.

Что не так уж и сложно, поскольку то, как он пишет в ежедневнике, совершенно отличается от того, как пишет в ежедневнике мой сын. Славный парнишка что-то пишет, но пишет точно так же, как говорит, как двигается, как моет полы. И делая что-то, и не делая этого. И подступая, и отступая: не то чтобы вперед, не то чтобы назад, даже не то чтобы вбок – как будто ищет какой-то совершенно иной путь.

Но что-то он все-таки пишет.

А затем откладывает ручку и пятится назад и вбок к открытой двери и спасительному коридору за ней, по которому будет ускользать, все время прячась за своей несуществующей челкой, похожей на швабру. За своей чудесной несуществующей челкой цвета несуществующей швабры. Становясь как можно более невидимым, если и не вовсе несуществующим.

Невидимым… Несуществующим… Два явно взаимосвязанных понятия, хотя это не одно и то же. Мне кажется, что я невидима в своем окне, и в то же время, опять-таки как мне кажется, я все-таки существую в этом своем саду. В саду, которого, может, на самом деле и не существует. В котором я тем не менее существую – как минимум с цветами и птицами, с дядечкой постарше и с любовью. И хотя я еще не прочла то, что написал этот славный парнишка в моем ежедневнике, он дал мне много пищи для размышлений.

Он уже почти добрался до двери – до коридора, в котором вскоре бесследно исчезнет.

Но тут происходит, как это там говорится… апостроф. Катастрофа.

В дверном проеме стоит мой сын. Само по себе это не такая уж и катастрофа, но рядом с ним, загораживая всякую надежду на спасение… не оставляя никакой надежды на спасение, стоит Сердитая Медсестра. А за ними обоими – Менеджер по Исходу.

Все замирает, словно на этом, как его… стоп-кадре.

Славный парнишка изо всех сил пытается стать несуществующим. Так старается не существовать, что буквально слышишь жалкое шипение и потрескивание, с которыми он силится растаять и превратиться в крошечную лужицу, словно оставшуюся от мокрой швабры, чтобы тонкими струйками бочком просочиться из комнаты в коридор и исчезнуть в нем навсегда.

Вид у моего сына изумленный, как это в последнее время часто бывает.

Сердитая Медсестра улыбается.

А затем Менеджер по Исходу с его дорогущими золотыми подручными часами и этикетом заполняет комнату своими обычными словами. Словами, которые никак не связаны ни с какими-то вещами, ни даже с другими словами, а лишь делают его еще значительнее, а его золотые часы – еще золотее… еще более золотыми.

Словами вроде «последняя капля», «вопиющее нарушение», «испытательный срок», «раз и навсегда покончить»… Или, может, «прикончить», поскольку улыбка Сердитой Медсестры становится еще шире, а славный парнишка не издает ни звука, когда последние оставшиеся от него капли… испаряются прямо у меня на глазах.

Но в запасе у Менеджера по Исходу есть еще больше слов. «Процесс», «профессионализм», «чувство локтя»… Что никогда не обещает ничего хорошего. Прежде чем он успевает сказать «комплексный» или «личностно ориентированный», я покидаю свое окно и прихожу на выручку.

– Мы просто играли в скрэббл, – говорю я.

Но уже слишком поздно. От славного парнишки совсем ничего не осталось.

Сердитая Медсестра улыбается.

Как и Менеджер по Исходу, хотя я не слышу от него ни слова о том, как замечательно я выгляжу – никаких его обычных шуточек насчет того, что парням с моего этажа лучше держать ухо востро. Однако он называет меня «Роза».

– Роза, – говорит он. – Похоже, настал момент для Всестороннего Пересмотра вашего Персонифицированного Плана Ухода.

– Моего Мумифицированного Плана Исхода? – переспрашиваю я, но сердце у меня к этому не лежит.

– Необходимы. Корректировки. Смена. Локации. Ввиду проблем. Личной безопасности. С целью. Минимизации риска. Оптимизации наблюдения. Достижения высоких критериев. C прицелом на будущее.

Мой сын в своей обычной манере обводит взглядом комнату. Хотя на сей раз как-то по-другому.

Похоже, у меня собираются что-то отнять.

Только не мою комнату, пожалуйста!

Только не ее. Только не мою комнату! Только не ее! И только не мое окно!

Только не мое окно, пожалуйста… Только не его. Только не мое окно… Пожалуйста!

Я еще не смотрела, что там написал в ежедневнике славный парнишка. Мне нужно было побыть с тем дядечкой постарше в саду.

Мы сидим рядышком на лавочке, залитой солнцем, держась за руки, а вокруг нас цветы. Гардении… Хризантемы… Азалии… Рододендроны… Незабудки… А еще вокруг нас шумят-галдят птицы.

– Нам нельзя все это забыть, – говорю я.

– Мы всё забудем, – говорит он. – Когда-нибудь, – говорит он. – Так это всегда и бывает, – говорит он.

Я ему не верю.

– Я вот никогда не забуду, – говорю я ему.

Он ничего не отвечает.

– Я никогда не забуду, что люблю тебя, – добавляю я.

– Ну конечно же не забудешь, – отвечает он. И больше ничего не говорит.

Просто сжимает мне руку.

Оглушительно галдят птицы.

Но есть опасность. Есть Всесторонний Пересмотр моего Плана Исхода.

Так что я иду за большим ежедневником, чтобы посмотреть, что написал в нем славный парнишка, потому что мне нужна любая помощь, на которую я только могу рассчитывать.

Найти это непросто. То, что я рассчитываю отыскать в ежедневнике, вовсе не обязательно находится там. Зато может найтись что-нибудь совершенно другое, явившись полной для меня неожиданностью.

Интересно, не удалены ли из него еще какие-то страницы? Не удалены ли втайне от меня еще какие-то потайные страницы?

Мне надо сосредоточиться.

Славный парнишка очень ловко спрятал свое послание. Прятать он вообще горазд.

То, что он написал, едва присутствует здесь. Практически не существует.

И все же в конце концов находится. Находится, потому что все-таки находится здесь.

Естественно, этого совсем немного. У него очень красивый почерк, но этого почерка совсем немного.

Это всего лишь четыре буквы.

«Getf».

Вот и всё.

Даже не закончено.

«Get f»? Оборвано.

Get fucked? «Пошла ты подальше?»

Должна признать, что я в некотором роде разочарована.

Хотя, по крайней мере, это похоже на него. Это выглядит, это звучит… вполне в его стиле.

Перечитываю написанное еще раз.

И еще раз.

Все перечитываю и перечитываю.

Пока это не начинает выглядеть совсем по-другому.

И все же так, как и все, что он говорит, и как и все, что он делает. Не полностью окончательно. Не окончательно полностью. О чем бы ни шла речь.

Но славный парнишка все-таки заходил в мою комнату. Вне всяких сомнений заходил, пусть даже и в сомнениях. Я совершенно уверена, что он неуверенно вошел в мою комнату и каким-то образом добрался до того самого места, где обычно лежит большой ежедневник. И взял ручку. И начал писать. Так почему же не закончил? Почему остановился? Почему сдался?

Или он… Или он просто… Урвал, урезонил… Урезал? Сократил? Вот что он всегда делает, этот славный парнишка. Сокращает. Урезает свою красивую челку, проглатывает половину того, что говорит, а остальное выплевывает. Блуждает по здешним коридорам без швабры.

И точно так же делает и все остальное. И делает, и не делает. И говорит, и молчит. Молчит и при этом ухитряется мне что-то сказать.

Не то чтобы продвигаясь вперед, но и не то чтобы назад.

Скорее куда-то вбок.

«Get f».

Или «F get»?

Это заставляет меня задуматься о Чарити и Фелисити и о том, что они говорят про этого славного парнишку. О чем они вроде с такой определенностью говорят про славного парнишку, все в котором кажется таким неопределенным.

«Транс», говорят они, – сокращенно от «трансгендер». «Аспи», говорят они, – сокращенно от «Аспергер». «Интер» – сокращенно от «интерсексуал»… По-моему, половину всего этого они попросту выдумали. Хотя по их виду такого не скажешь. «Лекси», говорят они. Это значит, бабуля, что у него дислексия, говорят они. Это значит, что все у него задом наперед, говорят они.

Или боком.

«Get f».

Или «F get».

«Get fucked» или «forget»?

«Пошла ты подальше» или…

«Забудь»?

Забудь…

Вот что написал славный парнишка. Вот что он пытался написать. Пытался написать, при этом пытаясь ничего не написать.

«Забудь».

В каком это смысле? Почему это важно?

Что он пытается мне сказать? Что он знает?

Понятия не имею.

Наверное, я уже забыла.

Но я все-таки помню об опасности. Все-таки помню о том, что мне грозит. Все-таки помню про Всесторонний Пересмотр своего Плана Исхода.

Смену.

Локации.

Моя комната… Мое окно…

А в этом моем окне, за этим моим окном – цветущий сад.

А в этом саду – дядечка постарше и любовь.

Только не сад… Только не сад, пожалуйста! Пожалуйста, только не сад!

Мой сын… Моя дочь… Мне нужна их помощь. Мне приходит в голову, что, пожалуй, я даже попрошу их об этом. Помоги мне, мой сын! Помоги мне, моя дочь, пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне!

Что за чушь… Они уже помогают мне. Они всегда помогают мне. Они пишут в большом ежедневнике, переносят горшки с цветами в ванну…

Но они – это еще и младенцы: младенцы на старой фотографии, которым мужчина без головы щекочет пальчики на ногах.

А славный парнишка велит мне забыть.

И все же мне нужно вспомнить. Я просто обязана вспомнить. Разумеется. Разум у меня вроде пока имеется.

Только вот вспомнить что?

Смотрю на фотографию своего безголового мужа, который щекочет пальчики на ногах моих детей.

На этой фотографии есть любовь.

Есть даже счастье.

Интересно, как он туда попал?

Так и видишь любовь в том, как он щекочет эти пальчики. Так и видишь счастье в этих детках. В их крошечных счастливых пальчиках.

Мой сын… Моя дочь… Моя счастливая дочь. Мой счастливый сын.

Нет, это на них совсем не похоже.

Наверное, я не уделяла должного внимания их пальчикам.

Любви.

Счастью.

И все же нет счастья в разрыве, отхватившем верхнюю часть фотографии, нет любви в этой разлохмаченной кромке, которой оканчивается шея моего безголового мужа – эта шея с ее мерзкими складками.

Есть гнев.

Есть страх.

Страх?

Чей страх?

Мой, конечно же.

В этой разлохмаченной кромке несомненно есть страх, равно как злость и ожесточенность. Который тем не менее почему-то никак не… как это там говорится… не вяжется со всем остальным. Не укладывается в общую картину. Которая даже вовсе никакая не картина, а фотография.

Мне нужно прекратить играться со словами.

Мне необходимо вспомнить.

И помнить об этой необходимости.

Я помню эти складки у него на шее, потому что они, как и сама его шея, резко выделялись на фоне его всегда белого воротничка, над его обычным синим галстуком. Над… На фоне… Всегда… Обычно…

Он всегда любил носить воротничок и галстук. А теперь: ну кто же любит носить воротничок с галстуком? Кто теперь любит носить воротничок с галстуком? Никто – вот кто. Хотя я не могу быть в этом совершенно уверена, естественно. Впрочем, мой первый муж не был никем. В этом-то я как раз совершенно уверена. И не думаю, что он носил воротничок и галстук только лишь потому, что этого требовала от него эта, как ее там… профессия.

Профессия… Какая-то профессия у него точно была, я в этом совершенно уверена.

Экономист в банке? Который сидит в банке на банкетке и экономно выдает банкноты для устройства банкетов?

Министр? Министрант? Менестрель?

СНС? ДТН? ВИП?

Или еще какой-нибудь такой акробат… акроним?

ОМГ, как сказали бы Частити и Фелисити.

Кем-то он был, во всяком случае.

Хотя пофиг, как сказали бы Частити и Фелисити.

Однако я просто невыносима. Поскольку все-таки припоминаю, кем он был. Это очень скучно – припоминать подобные вещи, но я припоминаю.

У него были инвестиции. И он ими управлял.

Он был буквально инфицирован инвестициями.

Его инвестиции были очень успешными.

И он инвестировал в том числе и в меня. Так что я тоже подлежала управлению с его стороны.

Поэтому лучше сказать, что большинство его инвестиций были успешными. И вполне управляемыми.

Он любил носить воротничок и галстук, и эти мерзкие складки у него на шее резким контрактом… контрастом выделялись на фоне его жесткого белого воротничка и туго завязанного синего галстука.

Вот это-то я как раз хорошо помню.

У него была манера высоко вытягивать шею над воротничком и галстуком, удлиняя, растягивая каждый ограниченный складкой сегмент этой своей складчатой шеи, высоко вздымающейся надо мной.

Словно аккордеон… гармошку.

Что полностью гармонировало с остальным его поведением. А мне лишь оставалось смотреть снизу вверх на эту могучую гармонь, вытягивающуюся из тугого белого воротничка.

«Смотри на эту мою могучую шею, которая так высоко вздымается над воротничком и галстуком, и слушай, что я тебе говорю!»

И все, что он мне говорил, всегда касалось только меня, и всегда лишь того, что во мне было не так. Что, по его мнению, было во мне каким-то негармоничным.

Он, так высоко вздымающийся надо мной… И всегда прав. А я – так далеко внизу. И всегда неправа.

Это частенько вызывало у меня смех. Не в хорошем смысле. Молчаливый, тайный. Гневный.

А потом, в один прекрасный день, у него оторвалась голова.

Мне надо поговорить об этом со своими детьми.

Но сначала следует Всесторонний Пересмотр моего Плана Исхода.

Что включает в себя множество планшеток с зажимами, множество опросов, замеров моего пульса и температуры, качаний резиновой груши, чтобы поднять мне кровяное давление, постукиваний крошечными молоточками по коленке, тщательнейшего исследования моей мочи и бесконечных, ужасных улыбок Сердитой Медсестры.

Мои лекарства пересматриваются, переоцениваются и перекалибруются заново, а затем перепланшетируются. Форма и цвет пилюль и таблеток меняются. Девушка из Бессарабии с таким восторженным пылом объясняет мне их, как будто это какие-то новые лакомства из магазина волшебных леденцов. Сердитая Медсестра, будучи профессионалом, именует все это моим новым Режимом Терапевтического Вмешательства.

Моим персональным, сугубо индивидуальным режимом.

Менеджер по Исходу напрямую во всем этом не участвует – по крайней мере, не в непосредственном, Личностно Ориентированном смысле. Но я знаю, что сейчас он в своем кабинете – следит за Всеохватностью и Комплексностью процесса. Вижу там с ним своего сына, когда мы с моим ходунком в очередной раз отправляемся заблуждаться, и у них вид людей, обсуждающих аккаунты и пароли.

– Просто рутинная реструктуризация, – говорит мой сын, когда я у него об этом спрашиваю.

– Картинная что? – переспрашиваю я.

Он объясняет, что внесен ряд незначительных изменений по части функционала моего аккаунта.

– Пункции анала? А это еще зачем?

Мой сын говорит, что речь идет всего лишь о новой конфигурации настроек брандмауэра и транзакционных протоколов. Я спрашиваю у него, уж не причастен ли к этому тот самый транснациональный брандмейстер, который приделал в лифте ту табличку с картинкой, запрещающую мне ездить в нем, когда из головы у меня вырываются языки пламени. А еще добавляю, что никаких протоколов он на меня не составлял, поскольку я этого запрета не нарушаю.

– Мама… – говорит он. – Ты, естественно, можешь абсолютно в любой момент получить доступ к своему аккаунту.

– Естественно.

– Используя свой пароль, – добавляет он.

– Свой пароль, – говорю я.

Моя дочь хочет поговорить о комнатных растениях. А я хочу поговорить с ней о любви.

Стоя на коленях возле ванны, она говорит, что у меня их слишком уж много. В смысле, комнатных растений, а не ванн.

Я хочу сказать ей, что у меня слишком уж много безголовых первых мужей. Слишком уж много Всесторонних Пересмотров моего Плана Исхода.

Помоги мне, доченька, хочу сказать я. Мне страшно. Помоги мне, пожалуйста!

Но, конечно, она уже помогает мне. Она ставит мои комнатные растения в ванну. Хотя и предполагает, что их слишком много. Буквально все в ней предполагает, что в ее жизни слишком уж много комнатных растений.

Подумываю сказать ей, что меня не так чтобы и волнуют эти комнатные растения. У меня ведь есть листья и деревья в моем окне, а за этим окном – цветущий сад с дядечкой постарше.

Но своей дочери я об этом не говорю, поскольку считаю, что комнатные растения ей только на пользу. Потому что без них – без того, чтобы выносить их одно за другим из-под окна, аккуратно ставить в ванну и поливать, а затем возвращать одно за другим на место под окном, – без всего этого как она будет такой занятой и усталой, приходя сюда, как она будет «служить и страдать» и почему будет класть голову на край ванны, как будто больше не в силах продолжать?

И еще потому, что есть у меня одно подозрение. Я знаю, нехорошо подозревать свою дочь, которая помогает мне, которая так занята и так устает, которая верит в Бога и у которой есть Фелисити и Чарити, чтобы заботиться о них и помимо забот о комнатных растениях своей матери. Но я подозреваю, что когда моя дочь говорит о комнатных растениях и о том, что их слишком много, то на самом деле имеет в виду, что у меня слишком уж много места – слишком уж много места в этом месте. И что следующим будет то, что у меня слишком уж много окон, слишком много листьев и деревьев в моем окне, слишком много цветущих садов, в которых я сижу, держась за руки с дядечками постарше, в то время как слишком уж много птиц слишком уж громко кричат о любви. И что она на самом деле имеет в виду, так это что у меня слишком уж много всего.

Что на самом-то деле она имеет в виду Всесторонний Пересмотр моего Плана Исхода.

Смену. Локации.

Это подозрение, которого я стыжусь, напоминает мне про ее брата и про то, как он обводит взглядом комнату, когда рассказывает мне об изменениях в моем аккаунте, всех этих рутинных реконфигурациях и брандмейстерах, выписывающих протоколы, – пусть даже я, естественно, могу получить доступ к этим протоколам, просто используя свой пароль, когда мне это только заблагорассудится. Хотя нехорошо подозревать своего собственного сына, который такой хороший сын и так тщательно вытирает попу.

Когда я слышу, как мои сын и дочь говорят такие вещи, мне кажется, будто я слышу Менеджера по Исходу, и это заставляет меня призадуматься.

Малый, который здесь не живет, сказал, что всё теперь стало другим.

Его аккаунт. Его комната. Всё без исключения.

Поэтому я полна подозрений, и мне страшно. И мне нужно поговорить со своей дочерью о любви. Мне нужно спросить у нее про фотографию, на которой она, ее брат и их безголовый отец.

– Ты такая счастливая на этой фотографии… – говорю я. – Ты была счастлива? Это на тебя не похоже.

Она кладет голову на бортик ванны.

– Это определенно твои пальчики. И твоего брата.

Она вздыхает. Она так устала.

– И любовь… Там есть любовь. Как она туда пробралась? Откуда она взялась? И куда девалась?

Поделом ей за то, что сказала мне, что у меня слишком много комнатных растений.

«Интересно, сколько полагается иметь комнатных растений? – размышляю я. – И какого размера комнату? Или сколько любви?»

Какие тут правильные количества, размеры и объемы?

Хотя одно можно сказать наверняка. Этот безголовый муж, щекотавший пальчики ног моих детей, хорошо знал, что правильно, а что неправильно. Знал, что подобает, а что нет. Всегда знал. Даже лишенная головы, эта его шея с ее мерзкими складками, вздымающаяся над воротничком и галстуком – вплоть до неровной линии, отсекшей верхнюю часть фотографии, по которой я оторвала ему голову, – эта шея говорит сама за себя. Несмотря на все щекотания пальчиков, счастье и любовь, я вижу в его безголовой шее именно то, что увидела бы, если б его отсутствующая голова смотрела на меня сейчас поверх счастливых голов моих детей. Я бы увидела, что правильно. Я бы увидела, что неправильно. Что не подобает.

Я – неправильная. Я – неподобающая. Вот одна… или даже две вещи, которые я знаю наверняка.

Иногда на пару с моей приятельницей мы отправляемся здесь на поиски приключений. Она в своем инвалидном кресле, а я с ходунком. Так что слово «похождения», которое я вначале хотела употребить, тут применимо лишь отчасти. Моя приятельница передвигается медленней, чем я, потому что она в инвалидном кресле. И потому что она мертва, понятное дело.

Тем не менее моя приятельница знает здесь все напрожог. Настолько напрожог, что иногда я даже опасаюсь заходить вместе с ней в лифт – не хочу, чтобы на нас составили транснациональный протокол. Я тоже много что знаю, но, похоже, она в курсе и тех вещей, которых я даже не замечаю. Наверное, это потому, что она мертвая, или сумасшедшая, или по той причине, что все эти вещи нереальны, но тем не менее.

Начинаем мы с того, что просто продвигаемся по коридорам. В такие моменты я надеюсь, что мы не наткнемся на славного парнишку, который моет полы. Я вроде как не хочу ни с кем делить этого славного парнишку. Или, может, мне немного стыдно за свою приятельницу. Она, конечно, могла бы выглядеть и получше – что правда, то правда. На ней всегда эта ночная рубашка в пятнах от фрикаделек и с такими синенькими, как их там, на воротничке. А на мне, естественно, красивая блузка. Мне не все равно, как я выгляжу. Как и этому славному парнишке – по-своему.

Но славного парнишку нигде не видать, и пока мы продвигаемся по коридорам, моя приятельница побуждает меня обратить внимание на остальных бедолаг в этом месте, в которых, как правило, я не очень-то заинтересована… которые, как правило, меня не очень-то интересуют.

Но моя приятельница любопытна, пусть даже и малость жесткосердна.

«Вы только взгляните», – может сказать она, указывая на какого-нибудь жалкого типа, который сидит возле стены и пускает слюни или якобы жизнерадостно спешит нам навстречу по коридору, шаркая ногами по полу. Или же мы с ней можем заглянуть в какую-нибудь комнату, дверь в которую открыта – а если даже дверь закрыта, она просто откроет ее, и мы все равно туда заглянем, поскольку кто нас остановит? Хотя на что тут смотреть? Обитатель ее будет лежать на кровати с открытым ртом – или сидеть в кресле рядом с кроватью с открытым ртом, а высоко в углу будет включен телевизор, показывающий людей, которые сидят за столом и соглашаются друг с другом, или с невероятным удовольствием поедают гамбургеры, или слишком быстро пересекают на машинах реки, поднимая тучи брызг.

Иногда моя приятельница рассказывает мне всякие истории про людей в этих комнатах.

«Это миссис Збтосмти, – может сказать она. – Знаете, она вампир».

Или же может сделать вид, будто с кем-нибудь разговаривает. Она гораздо более общительна, чем я. Вступает в беседу буквально со всеми, улыбается им и ведет себя крайне некрасиво. Естественно, они думают, что моя приятельница хочет с ними подружиться, и попытаются рассказать ей о своей жизни. Она будет притворяться, будто слушает их, а когда они закончат, закатит глаза и скажет: «Бла-бла-бла-бла-бла!»

Моя приятельница даже говорит на иностранных языках. Мы можем встретить, чисто для примера, китайца или новозеландца, и после того как постоим некоторое время, слушая их болтовню о своей жизни, моя приятельница скажет «Бла-бла-бла-бла-бла» с идеальным китайским или новозеландским акцентом.

Она приводит меня в какую-то комнату, открывает дверь – а там сразу три человека, лежащих на трех разных кроватях. У всех у них открыты рты. Поначалу я думаю, что они наверняка уже умерли, хотя телевизор включен. Явно непохоже, чтобы в ближайшее время они собирались хоть что-то предпринять.

– Не позволяйте им одурачить себя, – предостерегает моя приятельница. – Они сношаются всю ночь напролет. Иногда я вообще не могу уснуть из-за их сношаний. Или сношений?

– Правда? – говорю я.

– Всю ночь напролет, – подтверждает она. – Все трахаются и трахаются. Иногда мне приходится приходить, барабанить в дверь и орать на них, чтобы они прекратили все это безобразие, но они просто не обращают на меня внимания и продолжают трахаться, всю ночь напролет.

– Правда? – говорю я. – Всю ночь напролет?

– Всю ночь напролет, – подтверждает она. – Трах, трах, трах.

Моей приятельнице это явно нравится. Да мне и самой это нравится.

Тем не менее наши похождения на этом не заканчиваются. Мы заходим в фильт, чтобы спуститься этажом ниже. Но для начала, конечно, успеваем посмеяться над табличкой, которая запрещает нам использовать его в случае возгорания над головой. А пока ждем, когда откроются двери фильта, моя приятельница говорит, что мне стоит помнить про пожарную лестницу. Говорю ей, что, естественно, прекрасно осведомлена про пожарную лестницу, поскольку та находится прямо рядом с фильтом, и я вижу ее там всякий раз, когда спускаюсь этажом ниже. При желании я могла бы даже подняться или спуститься по этой лестнице на любой этаж, чего нельзя сказать о моей приятельнице, поскольку она прикована к инвалидному креслу – не говоря уже о том, что мертва.

Тем не менее она настаивает, чтобы мы открыли дверь пожарного выхода и глянули вниз. Что не так-то просто – и открыть, и посмотреть, поскольку эта, как ее, сломана, а пожар, к которому ведет эта лестница, видать, находится где-то слишком далеко внизу, так что даже слабых отблесков пламени не видать.

– Смотрите, – говорит моя приятельница.

– Смотрю, – говорю я ей.

– Не забывайте, – говорит она.

Я начинаю уже понемногу уставать от того, что люди постоянно мне об этом напоминают.

– Не забывайте, – продолжает она, – что они могут сбросить вас с этой лестницы и сломать вам шею. В любой момент, когда им это только заблагорассудится.

Это не смешно, но это меня смешит. Как будто мы с ней не понимаем, что в случае чего им незачем заморачиваться с этой лестницей, когда они могут просто вытолкнуть меня из моего собственного окна. В любой момент, когда им это только заблагорассудится.

Тем не менее она вроде довольна тем, что предостерегла меня на этот счет, так что мы заходим в фильт и вместе спускаемся на нижние этажи.

Здесь я начинаю понимать, как много успела узнать моя приятельница. Дело не в том, что все то, что я здесь вижу, мне незнакомо – просто она побуждает меня взглянуть на все это другими глазами. Здесь, внизу, в коридоре, ведущем к большим дверям главного входа, находится салон красоты, где вы можете сделать себе педикулёз или перекрасить волосы в голубой цвет, а также медиазал, в котором можно вздремнуть перед каким-нибудь потрясающе оглушительным фильмом в потрясающе удобном кресле, к которому сбоку приделан держатель для чашки или для ваших зубов. А еще здесь есть интернет-салон с двумя компьютерами, один из которых сломан, а в углу притулилась стопка старых энцикло-чего-то там, потрепанных и пованивающих пылью и плесенью, хотя и не сломанных.

Моя приятельница вроде думает, что я и знать не знаю про весь этот сервиз… сервис.

– Все это оказалось очень полезным в ходе моих исследований, – говорит она с большим чувством собственной важности, неопределенно махнув в сторону компьютеров, так что я даже не могу быть уверена, имеет ли она в виду тот, который не сломан.

– Бо́льшую часть своих исследований я провожу на своем смартфоне, – вру я. – Большими пальцами.

Но она уже рассказывает мне про что-то еще. То ли про салон красоты, то ли про медиазал – не помню, про что именно.

– Здесь я видела это собственными глазами, – зловеще шепчет она, явно рассчитывая на то, что сейчас у меня затрясутся поджилки.

– Собственными? – переспрашиваю я, просто чтобы сбить с нее спесь и усилить возбуждение для нас обеих.

– Я собственными глазами видела, как какому-то бедолаге надели на голову пластиковый пакет.

– Пластиковый? – переспрашиваю я, но ее не перебить.

– Завязанный снизу, чтобы он не мог шуршать… дышать.

Довольно удивительная история, я полагаю. Моя приятельница явно хочет меня удивить. Но это почему-то меня ничуть не удивляет. Во всяком случае, не так сильно, как траханье.

– А потом, вне всякого сомнения, сбросили с лестницы вниз, в огонь.

Кстати, о «вниз»: мы спускаемся еще ниже и оказываемся на этаже, на котором, по-моему, я никогда раньше не бывала. Теперь моя приятельница полна решимости удивить меня.

– Где-то здесь, внизу, – говорит она мне, – есть секретное место.

Вид у нее при этом не особо уверенный, но еще больше возбужденный.

– Где покупают и продают наркотики. И писи.

– Писи, как анализ мочи?

– Пиццы, как еда. Чтобы приманивать маленьких детей. Бедных маленьких деток, которых они привозят сюда, чтобы выкачивать из них кровь для своих невообразимых обрядов.

Спрашиваю у нее, кто такие эти «они» – эти люди с невыразимыми отрядами, но у меня складывается впечатление, что моя приятельница и сама этого толком не знает, хотя вполне убеждена, что среди них есть политики, архиепископы, а не исключено, что и люди-ящеры.

Наконец каким-то образом мы оказываемся возле главного входа, он же выход – стоим перед закрытой дверью кабинета Менеджера по Исходу, и вот тут-то я и начинаю сомневаться, так ли уж надежны знания моей приятельницы. Потому что она шепотом говорит мне, тыча туда пальцем, что это прачечная.

– Вот здесь-то все и отмывается, – говорит она.

Что за вздор… Я видела здешнюю прачечную. Все эти тележки, доверху забитые большими мешками с полотенцами и простынями, которые увозят на грузовиках, а затем возвращают, выкипятив из них все живое, пока те не становятся блестящими, тонкими и почти серыми, как фрикадельки.

Но моя приятельница непреколенна… непреклонна. Именно здесь, уверяет она меня, прикладывая ухо к запертой двери с надписью «МЕНЕДЖЕР ПО ИСХОДУ», и происходит стирка.

Она замечает мой септический вид.

– Как-то раз, – рассказывает она мне, – я спустилась сюда и обнаружила, что дверь не заперта. Посреди ночи, с фонариком, когда я не спала из-за всего этого траха. И увидела это.

– Трах?

– Стирку.

Она очень горда собой.

Я много чего узнала во время этих похождений с моей приятельницей. Сил это отняло порядком. Хотя не то чтобы я потом что-то из этого помнила.

Но тем не менее.

Славный парнишка написал «забудь». Но я хочу вспомнить.

Не своего безголового первого мужа.

И даже не свои ночные похождения с моей приятельницей.

Что я хочу вспомнить, так это дядечку постарше.

Чем сейчас и занята.

Я в саду, на солнышке, с дядечкой постарше, у которого чудесные пятнышки на шее, и нас окружают цветы, птицы и любовь. Gardenia magnifica.

– Латук, – говорит он.

– Что давай? – спрашиваю я [10].

Он смеется и говорит:

– Нет. Салат-латук. Надо его посадить.

– Предпочитаю ромэн, – отвечаю я.

– У нас с тобой и так ромэн, душица моя, а вот латука нету, – говорит он, и я смеюсь, после чего он опять смеется. Наверное, птицы тоже смеются. По крайней мере, производят какой-то шум.

Такими вот глупостями мы регулярно и обмениваемся. Тот другой дядька, безголовый дядька с его мерзкой шеей, никогда не стал бы таким заниматься. Дурацкие шуточки и смех – это не то, что способно… позабавить человека с такой шеей, в таком воротничке и в таком галстуке. Это не то, что он может себе позволить. Если его в принципе способно хоть что-то позабавить.

Поэтому мне приходилось забавлять саму себя, и хотя его шея в этом воротничке и галстуке казалась мне дурацкой, если не сказать забавной, смеяться мне тоже не позволялось.

Решаю устроить сыну и дочери небольшую проверку. В следующий раз, когда они приходят меня навестить, сообщаю им, что недавно размышляла об окнах и подоконниках.

– Странно, – говорю я. – Вот есть, к примеру, полковник и подполковник. Тогда, если принято говорить «подоконник», то почему «окно», а не «оконник»? А если «окно», то почему не «подокно»?

Когда я говорю это своему сыну, он просто обводит взглядом комнату.

Когда я говорю это своей дочери, она утыкается лбом в край ванны и вздыхает.

Они оба так похожи на своего отца…

Малый, который здесь не живет, уставился в свою тарелку. Сегодня не фрикадельки. А рыбные палочки. Они не похожи на рыб. И даже не особо похожи на палочки.

Я смотрю на улыбающихся акул, балансирующих пляжными мячами на стене. На улыбающихся акул на стене, балансирующих своими пляжными мячами.

– Они опять поменяли мне комнату, – говорит он рыбным палочкам.

Уже жалею, что по обыкновению спросила, на каком он этаже. Похоже, это лишь причиняет ему боль. А я не хочу причинять ему боль.

– И аккаунт, – говорит он.

– Ваш аккаунт? – говорю я.

Впервые за все то время, что он здесь не живет, вижу его в такой печали.

– Все изменилось, – говорит он.

– Изменилось? – говорю я. Изменилось… Смена… Я так устала от этого слова.

Он смотрит на свои рыбные палочки так, как будто хотя бы они не изменятся. Впрочем, они никогда не меняются, равно как и фрикадельки.

– Мой аккаунт… Мой пароль… Все изменилось. Все куда-то перемещается. Суммы различаются. Деньги исчезают. Ничего уже теперь не так, как прежде. Пароли… Логины…

– Запороли все ваши пароли?

– Коды доступа… Протоколы транзакций…

– Ваши акции впали в транс? – говорю я в надежде, что он рассмеется.

Он не смеется. Смотреть на него – все равно что смотреть в тарелку с рыбными палочками. Трогаю его за руку. Это совсем не то же самое, что держать за руку того дядечку постарше в саду.

– Ну а лекарства? – спрашиваю я у него.

– Абсолютно все изменилось, – говорит он и начинает плакать.

– Прекратите, – говорю я. Это отвратительно.

– Мой План Ухода подвергся Всестороннему Пересмотру, – говорит он.

Впервые не переправляю «уход» на «исход». В устах малого, который здесь не живет, это и без того звучит достаточно мрачно.

ОМГ, как сказали бы Фелисити и Частити.

А теперь и мне поменяли комнату.

Возвращаюсь к себе после своих блужданий-заблуждений, и вот вам пожалуйста. С дверной ручки свисает лоскуток шелка. И шелк, и дверная ручка выглядят совершенно… как это там говорится? Безобразно? Безобидно.

Ухитряюсь протолкнуть свой ходунок сквозь дверной проем.

В комнате стоит финикийская девушка с картонной коробкой, из которой она достает фотографии и старается как можно лучше уместить их на этом, как его там. Фотографии семьи Трюмо, которые мне так хорошо знакомы. А вот и большой ежедневник. Он выглядит больше, чем когда-либо.

На стене висит телевизор. Большой телевизор на маленькой стене.

А еще есть окно. Под этим окном – сколько-то там горшков с растениями.

Рядом с окном – инвалидное кресло.

В окне, то есть за окном – парковка.

Иду искать комнату без лоскутка шелка на дверной ручке.

А вот и она.

А вот и мое окно с листьями и деревьями.

А вот и тот субъект с мерзкими складками на шее на моей кровати. Рот у него раскрыт. Пижама тоже.

Похоже, он может позволить себе находиться здесь.

Телевизор включен. В телевизоре то ли архиепископ, то ли растлитель малолетних – выходит из какого-то здания, и ему помогают сесть в машину. Вероятно, повезут сейчас в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. А мерзкий субъект на все это смотрит. По крайней мере, глаза у него открыты и нацелены на экран. Глаза, рот и пижама.

Входит девушка из Карфагена и застает меня за попыткой столкнуть этого мерзкого типа с кровати.

– Будьте паинькой, – говорит она.

– Паинькой? Вы только посмотрите, какие мерзкие складки на шее у этого субъекта!

Это бесполезно. Позади нее стоит Сердитая Медсестра.

– Пойдемте, лапочка, – говорит она. – Обратно в вашу комнату.

И улыбается.

– Как ты находишь свою новую комнату? – спрашивает мой сын.

– Запросто, – говорю я. – Это та, что без лоскутка шелка на дверной ручке.

Он обводит взглядом комнату, что не занимает у него много времени.

– Что это инвалидное кресло тут делает? – спрашиваю я. Хотя, конечно, ничего оно не делает. Просто стоит там. Как будто глядя в окно. На парковку.

– Ты очень разборчива, – по-моему, произносит он. А затем говорит мне, что это часть моего нового Индивидуального Личностно-Ориентированного Пакета Исхода, разработанного в соответствии с пересмотренными Рекомендациями по Технике Безопасности на основе Передовых Методов, с прицелом на будущее. Легко понять, с кем он недавно общался.

– И что же, предполагается, я буду с ним делать? – говорю я. – Конкретно?

Предполагается, что я буду использовать его вместо ходунка. Предполагается, что я буду раскатывать в нем, а не заблуждаться своими ногами, как это обычно делаю. Предполагается, что я буду использовать его для посещений столовой, где мне предлагается сидеть в нем и таращиться на свое Личностно-Ориентированное картофельное пюре.

Задаю тот же самый вопрос своей дочери. Она вздыхает. У нее такая напряженная жизнь, что просто нет времени отвечать на вопросы о инвалидных креслах. Горшков с цветами теперь меньше, но это не значит, что у нее стало больше времени. Фелисити и Чарити вовсю заняты подготовкой к выпускным экзаменам. Они стоят у окна со своими смартфонами, и по их большим пальцам можно понять, насколько они заняты.

Фелисити, или Чарити, садится в инвалидное кресло, чтобы показать мне, насколько это классно.

– Ну разве это не классно, бабуля? – спрашивает она, не останавливая свои большие пальцы ни на секунду.

– Осторожней, Фелисити, – говорю я.

– Чарити, – поправляет моя дочь и вздыхает.

– Да пофиг, – говорит Чарити.

– Ты можешь выпасть из окна, – говорю я.

Фелисити и Чарити смеются, продолжая двигать большими пальцами.

– Такое и раньше случалось, – говорю я.

Моя дочь вздыхает.

Я пробую его. Сажусь в это инвалидное кресло. Я не хочу ничего усложнять. Но никуда на нем не кочую. То есть не качу. Ха-ха. Наверняка это всё новые лекарства. Я использую его просто как кресло. Сижу в нем и смотрю в окно.

На автомобильную парковку.

На ней нарисованы линии, обозначающие парковочные места. Подъезжает машина, паркуется между линиями, а затем уезжает с кем-то на пассажирском сиденье и его сложенной инвалидной коляской в этом, как его… багажнике – в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. По крайней мере, я этого не исключаю. Хотя уже и не чаю, когда…

Мне надо с этим заканчивать.

Ну разве это окно?

Мое было гораздо лучше.

Это окно моей приятельницы, и оно и в сравнение не шло с моим окном.

Моей приятельницы, с которой я когда-то играла в скрэббл. С которой я, бывало, играла в скрэббл.

Сейчас даже не верится, что такое и вправду когда-то бывало.

В любом случае она жульничала.

А потом, в один прекрасный день, ее доставили на парковку. Лежащую на спине, в ночной рубашке с голубыми незабудками вокруг шеи.

Myosotis scorpioides.

Я не забыла.

Я ничего не забыла.

Или, по крайней мере, забыла не все.

Я сижу в инвалидном кресле возле окна. Это, как они мне постоянно напоминают, мое инвалидное кресло. А это, как я напоминаю им, не мое окно.

Они… Им…

Минойская девушка… Сердитая Медсестра… Менеджер по Исходу…

Минойская девушка подает мне чашку чая и мое новое лекарство, после чего выходит из комнаты.

В результате перед глазами у меня остаются только Менеджер по Исходу, который смотрит на меня, и парковка у него за спиной. А позади меня, положив руку на спинку моего инвалидного кресла, стоит Сердитая Медсестра. Я ее не вижу, но знаю, что она улыбается.

По-моему, они намереваются меня убить.

Менеджер по Исходу говорит мне, что все это уже просто невозможно.

Не в смысле убить меня – это-то как раз возможно. Очень даже возможно. Сердитая Медсестра может убить меня одним сильным толчком.

Что невозможно, так это я сама. Это я невозможна. Я – это ситуация, и она невозможна. Это просто-таки Невозможная Ситуация, говорит Менеджер по Исходу. Мне не стоит даже думать о том, чтобы бродить где попало, заходить в комнаты других людей и привязывать лоскутки шелка к их дверным ручкам, или вытаскивать их из кроватей, когда они смотрят телевизор в пижамах с открытыми ртами, а потом смотреть в их окна.

– Это вопрос Обеспечения Безопасности Жизнедеятельности, – говорит мне Менеджер по Исходу. – Вопрос нашего Врачебного Долга.

– Вопрос нашего Врачебного Долга, – слышу я голос Сердитой Медсестры у себя за спиной. Она говорит это, чтобы напомнить мне, что она здесь и может убить меня в любой момент.

– Это вопрос Минимизации Риска, – говорит Менеджер по Исходу, потому что ему не нравится, когда последнее слово остается за Сердитой Медсестрой. Так что у нас с ним есть что-то общее. Я хочу повернуться лицом к Сердитой Медсестре и попросить ее не стоять у меня за спиной, где я не могу видеть, как она улыбается, но я не доставлю ей такого удовольствия. И я никак не могу передвинуть это проклятое инвалидное кресло.

Я хочу сказать им, что это вопрос окна. Вопрос смены-окна-из-за-которого-я-теряю-свой-прекрасный-сад. Вопрос забывания и вопрос вспоминания. Не говоря уже о том, что это вопрос продажи-комнат-другим-людям-которые-могут-позволить-себе-платить-больше.

И все же я не говорю им об этом, поскольку знаю, что если скажу что-нибудь не то, то Сердитая Медсестра подтолкнет инвалидное кресло вперед, и я в момент выскользну из открытого окна и окажусь на парковке. Лежа там на спине с разбитой головой и глядя в небо. Прямо как моя приятельница. В ночной рубашке или без нее, с незабудками на шее или без них.

Вообще-то без. Потому что я, как всегда, подобающе одета. Когда они меня убьют, когда выбросят из окна и я буду лежать на спине на парковке с разбитой головой и смотреть в небо, на мне будет красивый брючный костюм. Урючный костюм. Брюквенный костюм, как выразился бы дядечка постарше. Мне нравится выглядеть на все сто.

Менеджер по Исходу тоже выглядит на все сто, надо отдать ему должное. Он прилагает усилия. Если он убьет меня, то, по крайней мере, мы оба будем выглядеть соответственно.

Вообще-то вид у него довольно привлекательный. И я не думаю, что дело в одних только новых лекарствах. Хотя, конечно, не могу быть в этом окончательно уверена.

Помимо дорогих золотых часов, на нем новая блестящая кожаная куртка. И брюки, естественно. Не кожаные, но брюки. Он не стал бы убивать меня без штанов. Не стал бы убивать меня, не надев штанов. Это было бы непрофессионально. Это были бы не Передовые Методы. Это не соответствовало бы Высоким Критериям.

Сейчас он одевается по-другому. Совсем не как врач, или кто он там такой на самом деле. Одежда на нем явно дорогая. Как и его новые подручные золотые часы, как и его новый золотой автомобиль. Под своей новой кожаной курткой он носит желтую – или, наверное, золотую – как ее там. С таким высоким воротником… Водолазку. Хотя на водолаза он совсем не похож.

Высокий воротник этой водолазки полностью скрывает его шею. У него там тоже эти мерзкие складки?

Да что же это у них у всех с шеями?

– Роза, – говорит он так, как это делают люди, когда хотят, чтобы я что-то усвоила, – вы должны наконец усвоить…

И опять говорит об Обеспечении Безопасности Жизнедеятельности и Передовых Методах. Затем о Личностно-Ориентированном подходе и Переоценке Параметров Исхода, с прицелом на будущее. А еще о Создании Целостной Терапевтической Среды и Проблемах Бихевиористического Характера, не говоря уже о достижении должного баланса между личностно-ориентированными потребностями и более широкими управленческими приоритетами посредством постоянной оценки и пересмотра гекзаметров гибкого реагирования и направленности ключевых проблем безопасности путем постоянной корректировки режимов индивидуальной мобильности и совершенствования административных и финансовых механизмов.

– Для нас важно, чтобы вы это поняли, Роза, – говорит он, как будто я милая, безмозглая старушенция, а не просто невыносимая и невозможная особа. – Или же мы можем просто подтолкнуть это кресло-каталку вперед и посмотреть, как вы выскальзываете прямо из этого окна и лежите мертвой на парковке в своем брючном костюме.

Или же это из-за лекарств.

– А что там с моим аккаунтом? – спрашиваю я.

Сердитая Медсестра позади меня улыбается и еще крепче сжимает спинку моего инвалидного кресла.

Менеджер по Исходу передо мной тоже улыбается. Его улыбка не настолько ужасна, как у Сердитой Медсестры, но все равно не сулит ничего хорошего.

– Роза, – говорит он. – Вам не нужно самой беспокоиться на этот счет, Роза.

Роза, Роза, Роза… То, как они произносят мое имя…

Это заставляет меня вспомнить моего безголового первого мужа. Всякий раз, когда он произносил мое имя, шея у него вытягивалась, и он смотрел на меня сверху вниз с высоты своего могучего роста.

– Роза! – говорил он.

Или:

– Роза?

Или:

– Да ну, Роза?

Или:

– Ну да, Роза!

А было ли такое?

Я помню, что он называл меня по имени. Я даже помню, как он расставлял знаки препирательства… препинания в обращенных ко мне фразах. Словно гвозди вколачивал. Иногда даже озвучивал их. «Только так – и точка». Я просто не уверена, что помню обращение «Роза».

Он использовал какое-то другое имя?

Пофиг, как сказала бы Фелисити. Или Частити.

Каким бы именем он меня ни называл, когда бы я его ни слышала, это всегда означало одно и то же.

Это означало неодобрение. Неприятие. Недоумение. Непонимание. Недоверие. Нежелание слышать любые мои слова.

А потом его голова, отделенная от шеи, исчезла навсегда. Как будто я сама это устроила.

Интересно, смогу ли я заставить Менеджера по Исходу исчезнуть? Во всяком случае, его голову. Если б он был фотографией, я бы непременно отрезала ему голову, прямо над этим его золотым водолазным костюмом. И, конечно, сделала бы это Всеобъемлюще. Личностно-Ориентированно. На основании самых Передовых Методов, с прицелом на будущее.

Это заставляет меня вспомнить, как я зашла в свою комнату – ту, что без лоскутка шелка на дверной ручке и без автомобильной парковки в окне, где на моей кровати лежал тот субъект в пижаме и с открытым ртом.

Помню, как столкнула его с кровати. Что было нелегко. Помню, как пыталась протащить его по полу к окну. Это оказалось еще нелегче. То есть еще труднее. Помню, что в итоге решила не выталкивать его из окна. Не помню почему. Ах да – потому что не хотела, чтобы он лежал в моем саду со сломанной шеей. Все, что мне нужно в этом саду, – это дядечка постарше, цветы, птицы и любовь. Мерзкие субъекты со сломанными складчатыми шеями мне там совсем ни к чему.

Так что, если я только ничего не путаю, тогда я попыталась затащить этого мерзкого типа в ванную комнату, с мыслью посадить его в ванну.

Но в итоге сдалась – это оказалось слишком трудно. Хотя попытаться стоило. Было забавно представить, как моя дочь приходит поливать мои цветы в горшках и находит его в ванне. Она могла бы подумать, что он – это Господь Бог. Поскольку Господь Бог вроде как всякий раз находится где-то рядом с ней, когда она опускается на колени, прижимается лбом к краю ванны, вздыхает и что-то тихонько шепчет про себя – а может, и не про себя, а про кого-то другого.

Как бы она поступила, если б обнаружила в моей ванне Господа Бога? Стала бы щекотать ему пальчики на ногах?

Потому что, думая обо всем этом, я еще и вспоминаю фотографию своего безголового первого мужа, щекочущего пальчики на ногах моей дочери и моего сына. Как будто он Господь Бог и обладает божественным правом щекотать пальчики на ногах моих детей.

Вспоминая все это, я забываю о других вещах. Например, о том, что только что сказала Менеджеру по Исходу, который стоит передо мной в своем золотом водолазном костюме, в то время как Сердитая Медсестра за моей спиной улыбается и готовится вытолкнуть меня из окна.

А потом вспоминаю – или все это из-за лекарств.

– Нам нужно поговорить про мой аккаунт, – говорю я.

– Роза… – начинает Менеджер по Исходу.

– Что-то не так с моим аккаунтом, – говорю я.

За водолазным воротником Менеджера по Исходу вроде как что-то происходит.

– Что-то странное, – говорю я. – Что-то нелетальное… То есть нелегальное.

А позади меня вроде как что-то происходит с Сердитой Медсестрой. Чувствую, что она улыбается, но как-то по-другому.

– Я все про это знаю, – говорю я.

Мы с сыном собираемся поговорить про мой аккаунт.

Об этом черным по белому написано в большом ежедневнике.

«Я знаю, что происходит с моим аккаунтом. Я все про это знаю».

Так написано в ежедневнике. Это неправда, но, по крайней мере, так там написано.

Я знаю, потому что сама это и написала – на странице, которая озаглавлена «завтра».

Это эксперимент.

Я жду, когда придет мой сын, и смотрю на то, что написано в ежедневнике. И пока жду, провожу еще один эксперимент. Устраиваю еще один эксперимент. Как устроитель. Предпринимаю еще один эксперимент. Как предприниматель. Во всяком случае, это эксперимент.

Я сижу в инвалидном кресле возле окна, держа фотографию дядечки постарше у себя на коленях. То есть держу у себя на коленях фотографию дядечки постарше. Смотрю на нее. Смотрю в окно. Опять смотрю на фотографию. Потом опять в окно. Ничего не получается. Там все та же парковка. Никакого сада. Прямые линии. Стрелки. Туда, сюда… Маленькие квадратики, похожие на тесные коробки. Нет, не квадратики. Прямоугольники. Прямые углы. Прямые линии. Клиническая прямота… Прямая кишка… Эта парковка чем-то напоминает тщательно вытертую попу.

А вот и мой сын – заезжает на нее, следуя стрелкам, паркуется внутри этих прямых линий. Он хороший сын. Наверное, он здесь для того, чтобы свозить меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. Поскольку в ежедневник еще не смотрел и не знает, что мы собираемся поговорить про мой аккаунт.

И… о боже! А вот и Менеджер по Исходу выбегает на парковку, чтобы перехватить моего сына, прежде чем тот успеет вылезти из машины. Как будто ждал в своем кабинете возле больших раздвижных дверей, и как только увидел, что мой сын заезжает на парковку, так сразу же вскочил в своей кожаной куртке и золотом водолазном костюме и набрал секретный код на маленькой штуковине вроде доски для игры в скрэббл – если только ему вообще это нужно, поскольку большие двери открываются сами собой, просто потому, что он от них этого хочет.

Во всяком случае, вдруг он оказывается рядом с машиной моего сына и уже о чем-то заговаривает с ним через водительское окошко, прежде чем мой сын успевает выйти, и вид у него далеко не радостный. Я, конечно, не слышу, что Менеджер по Исходу говорит моему сыну, но он явно не отпускает свои обычные шуточки. Стоит об этом подумать – а как раз этим я сейчас и занята, – то отныне он вообще не отпускает никаких шуточек. Шуточки были так себе, но тем не менее. Несмотря на все его золотые часы, золотые машины и водолазные костюмы из чистого золота, Менеджер по Исходу явно не лучится счастьем.

Я наблюдаю за ним – из своего окна, как он, такой весь несчастный, просовывает голову в окно машины моего сына, как размахивает руками в своей кожаной куртке, так что солнце играет на его подручных часах и золотом водолазном костюме, и когда моему сыну наконец удается выйти из машины, он очень несчастен – это я уже про сына. Мне это, конечно, не нравится. Я не хочу, чтобы мой хороший сын был несчастным сыном.

Но, по крайней мере, что-то происходит. И это классно. «Классно ведь, бабуля?» – как иногда спрашивают Фелисити и Чарити. Исторически… риторически. Да, что-то сдвинулось с места, это верно. И, наверное, даже меняется. А перемены – это хорошо, судя по всему. Хотя, похоже, только не сейчас, на этой парковке.

Когда моему сыну наконец удается выбраться из машины и подойти к раздвижным дверям, Менеджер по Исходу все не прекращает ему что-то говорить. Мой сын опустил голову, как будто ищет на этой парковке цветы – цветы, которых там нет. И кивает головой, как будто знает, что на этой парковке нет цветов, и соглашается с тем, что на такой парковке и быть не может никаких цветов. А Менеджер по Исходу так все и продолжает ему что-то втолковывать.

Я отхожу от окна к большому ежедневнику, в котором написано, что мой сын придет поговорить со мной про мой аккаунт.

Но тут входит Сердитая Медсестра со своей планшеткой, накачивает мне кровь и стучит по коленке своим крошечным молоточком. Наверное, планирует убить меня, пока сюда не пришел мой сын. Конечно, не этим крошечным молоточком, хотя если кто-то и способен убить кого-то таким молоточком, так это Сердитая Медсестра.

Она что-то записывает в свою планшетку.

– Мой сын скоро придет поговорить со мной про мой аккаунт, – говорю я ей на случай, если она и вправду собирается меня убить. Ей даже молоточек не нужен. Она может убить меня просто своей планшеткой.

Сердитая Медсестра смотрит на меня.

– Он уже идет сюда, – говорю я ей, чтобы потянуть время. – Будет здесь с минуты на минуту.

– Вам не следует забывать, – говорит она.

Я хочу, чтобы люди наконец определились. Так следует или не следует?

– Вам необходимо помнить, – говорит она.

– Это написано прямо здесь, в ежедневнике, – говорю я ей.

– Вам необходимо помнить, – говорит она. – Что мы здесь, чтобы помогать вам.

После чего улыбается, и я понимаю, что действительно в опасности.

Прежде чем Сердитая Медсестра успевает опять улыбнуться, появляется мой сын. У него такой вид, словно по нему долго стучали крошечными молоточками.

– А вот и он, – говорю я. Она, конечно, не сможет убить нас обоих.

– Мам, – говорит он и обводит взглядом комнату.

– Сынок, – говорю я и делаю вид, будто читаю, что написано в большом ежедневнике. – Я полагаю, ты пришел поговорить про мой аккаунт.

Как только Сердитая Медсестра уходит, мы и вправду говорим про мой аккаунт, но сначала я спрашиваю, легко ли он нашел мою комнату.

– Хотя, конечно, ты должен был сразу узнать ее по лоскутку шелка на дверной ручке, – говорю я, и вид у него такой, словно я только что ударила его еще одним крошечным молоточком.

– Мам, – спрашивает он, – тебя беспокоит что-то, связанное с твоим аккаунтом?

– Беспокоит? – говорю я. – Что-то?

У меня в окне парковка! С какой это стати мне облегчать ему задачу?

Он, как и обычно в таких случаях, обводит взглядом комнату, и я испытываю к нему некоторую жалость. Он хороший сын и всегда тщательно вытирает попу.

– Я внимательно изучила свой аккаунт, – вру я, чтобы начать разговор.

– Ты ведь доверяешь мне – правда, мам? – говорит он.

– Ты хороший сын, – говорю я, никак не упоминая про его попу. – Я понимаю, что происходит, – говорю я, и это такая вопиющая ложь, что чуть не смеюсь.

Однако желаемый эффект достигнут. Мой сын начинает рассказывать про мой аккаунт. Он говорит, опустив голову, не глядя ни на меня, ни даже на комнату, хотя иногда все-таки смотрит в окно – как будто пытается найти цветы на парковке, кивает сам себе, словно все еще слушает то, что говорит ему безрадостный Менеджер по Исходу, и все еще ощущает на себе удары всех этих молоточков.

Мой сын говорит о переменах и доверии. Говорит о незначительных корректировках, которые пришлось внести, и напоминает мне, что обладает Властью Вечности.

– Мам, у меня возникли определенные проблемы с денежными потоками.

– Проблемы с денежными потоками?

– Временные затыки на инвестиционном рынке…

Почему бы мне его не пожалеть? Кому хочется, чтобы у его собственного сына были проблемы с потоками и затыками?

– У меня тоже бывают временные затыки, – говорю я ему, пытаясь помочь. – Я думаю, это всё фрикадельки. Или рыбные палочки.

– Ты же мне доверяешь, мам? – говорит он. – Правда, мам?

Мой сын говорит о необходимости проявлять гибкость, о моем собственном благе и опять о Власти Вечности, а также о том, как он тесно сотрудничает с Менеджментом по Исходу, дабы на счету всегда имелись денежные средства, отвечающие необходимым корректировкам моего Плана Исхода. Слушать его – все равно что слышать стук сотен крошечных молоточков.

Мой сын – хороший сын, и он лжет мне насчет денег.

Но дело в том, что на самом-то деле деньги меня не особо волнуют. На что мне их тратить? На бинго? На фрикадельки?

Что меня волнует, так это моя комната. Ну, не собственно комната. Комната – это просто комната. А мое окно. Вот что меня волнует. А еще то, что находится в этом моем окне, – парковка или сад. И если там сад, то есть ли в нем цветы и птицы, дядечка постарше и… и все остальное.

– Некоторые вещи никогда не изменятся, – говорит мой сын. Полагаю, он имеет в виду Власть Вечности.

– Некоторые вещи и вправду никогда не меняются, – соглашаюсь я. – Например, фрикадельки. А некоторые, похоже, меняются очень быстро.

Он смотрит в окно. А потом говорит со мной о моих потребностях. О том, как мне нужно сотрудничать с Менеджментом по Исходу, как нужно соответствовать меняющимся требованиям моего Плана Исхода и как не нужно оспаривать каждое незначительное изменение, встречая его в штыки.

Шея у моего сына совершенно нормальная, но прямо сейчас мне кажется, будто я слышу его отца, моего безголового мужа. И жалею, что не слышу сейчас славного парнишку, который моет полы. Или даже малого, который здесь не живет. Или, естественно, того дядечку постарше в саду.

Я хочу поговорить со своим сыном про мою приятельницу, которая в итоге оказалась на парковке, лежа там на спине и глядя в небо. И про того субъекта на кровати моей приятельницы, который сейчас лежит на моей кровати, и о мерзких складках у него на шее, и о том, что я знаю: он сейчас там только потому, что может себе это позволить.

Но решаю не говорить об этом со своим сыном. Мой сын – хороший сын, и в данный момент он достаточно занят тем, что врет мне насчет денег.

– Мама, – говорит он, – ты ведь знаешь свой пароль…

– Пароль? – переспрашиваю я. – Ну конечно же, я знаю свой пароль. Все знают мой пароль.

– Нет, мам. Только ты знаешь свой пароль. Ну и я, конечно же, потому что я обладаю Властью Вечности. Но ты можешь заглянуть в свой аккаунт, когда только пожелаешь. Ты ведь это знаешь?

– Конечно, и я буду знать, что это мой аккаунт, потому что к нему будет привязан лоскуток шелка.

Интересно, как, по его мнению, я могу заглянуть в свой аккаунт, даже если б и знала свой пароль? У меня рядом с кроватью стоит телефон, но я почти уверена, что он не умный… Не смарт. И большие пальцы у меня уж точно не такие, как у Фелисити или Чарити.

Мой сын явно читает мои мысли.

– Ты ведь пользуешься компьютерами внизу, мам?

– Ну конечно же, пользуюсь! – отвечаю я.

Он имеет в виду интернет-салон. В интернет-салоне есть два компьютера, один из которых сломан. Я знаю, что такое компьютер – естественно, знаю, просто я не совсем этот, как его… эксперт по компьютерам. Я даже сидела за этими компьютерами. Я предпочитаю тот, который сломан. А на том, который не сломан, на той его части, которая телевизор, – какая-то гора. Величественная, покрытая снегом гора, какую можно увидеть в приемной у стоматолога. Можно сколь угодно долго сидеть перед этой горой, и она никогда не изменится. А прямо под ней эти, как их там, которые как у пианино… Клавиши. Кнопки. Но не такие же, как в фильте, я это прекрасно понимаю. Это больше похоже на пишущую машинку, только современную. Я выяснила, что если нажать на любую из этих кнопок, то заснеженная гора исчезнет, что уже явно достижение. Но вместо нее появляется окошко, похожее на крошечный почтовый ящик, с вопросом внутри, который моргает… подмигивает тебе. Я не знаю ответа на этот вопрос.

Единственное, что еще есть в интернет-салоне, – это набор старых, как их там, сваленных в углу. Циклопов… энциклопедий. Они не задают вам никаких вопросов, а, наоборот, содержат всякую полезную и зачастую довольно увлекательную информацию об Адирондаках, Ксерксах и Сумчатых. Но только не о моем аккаунте.

– В любом случае, тебе не о чем беспокоиться, мам, – говорит мне мой сын. – Вряд ли тебе есть смысл вникать в каждую мелочь.

– Да, – соглашаюсь я. – В мелочь не надо.

– Кое-что там довольно сложно для понимания, мам.

– Ну конечно же, сынок.

Он хороший сын, но когда говорит так про каждую мелочь, то опять напоминает мне своего отца, моего безголового мужа. «Не забивай себе голову. Некоторые вещи слишком сложны для понимания. Просто полюбуйся на мой воротничок, галстук и на мою могучую шею, вздымающуюся ввысь как гора!»

Тут я вспоминаю про людей, совсем не похожих на моего первого мужа. Например, про славного парнишку, который моет полы. Например, про малого, который здесь не живет. Например, про дядечку постарше в саду, с его чудесными пятнышками. Про людей, которые пытаются дать мне знать о чем-то, а не говорят, что мне не нужно этого знать.

И теперь я чувствую страх. Я боюсь, что что-то случилось со славным парнишкой, который моет полы. Боюсь, что малого, который здесь не живет, здесь больше нет, а если он по-прежнему здесь, то это уже не тот малый, который здесь не живет. Боюсь, что мой сын и Менеджер по Исходу намертво сцеплены друг с другом – привязаны друг к другу ложью, угрозами и золотыми водолазными костюмами. Боюсь, что тип с мерзкими складками на шее лежит на моей кровати только потому, что может позволить себе платить больше, чем я, и что я навсегда лишилась своего окна и теперь больше никогда уже не увижу тот сад. Боюсь, что Сердитая Медсестра убьет меня, и я буду лежать мертвая на парковке, как моя приятельница, которая жульничала в скрэббл. Боюсь, что я должна что-то вспомнить, но только не помню, что именно, а славный парнишка сказал мне, что я должна забыть. Так вспомнить или забыть? Забыть или вспомнить?

Я боюсь, что дело в моих новых лекарствах.

А еще боюсь, что, может, и не в них.

Предпринимаю еще один эксперимент. С ходунком, фотографией дядечки постарше и лоскутком шелка иду в свою комнату. Свою правильную комнату, свою настоящую комнату, свою предыдущую комнату. Где на моей кровати лежит какой-то субъект с мерзкими складками на шее, разинув рот и пижаму. Привязываю лоскуток шелка к дверной ручке, чтобы сбить с толку врага. Естественно, мне не следует мыслить подобным образом. Но тем не менее.

Возле окна нет инвалидного кресла, потому что они не собираются его убивать – потому что он может позволить себе раскошелиться. А еще потому, что он никогда не встает с кровати. Моей кровати. Хотя не то чтобы я была так уж привязана к этой кровати. Волнует меня не кровать. А окно. Вот это окно, которое сейчас прямо передо мной – мое окно.

Я даже не утруждаю себя разговором с ним. Он лежит там, способный позволить себе раскошелиться, с открытым ртом над мерзкими складками на шее, в мерзкой расстегнутой пижаме, и вся эта его мерзость нацелена на телевизор на стене. Он даже не знает про окно. Он не привязан к окну. Он привязан к кровати. Ха-ха. Он привязан к кровати тем, что может позволить себе раскошелиться, поскольку денежные потоки текут у него без единого за– тыка.

Я смотрю в окно, и там нет парковки. Там листья. Которые делают то, что обычно и делают листья, – перелистывают друг друга. Смотрю на фотографию дядечки постарше и начинаю чувствовать, что я тоже перелистываюсь вместе с ними – становлюсь еще одним листом среди всей этой листвы за окном в саду, где солнце, цветы и дядечка постарше рядом со мной. Уже начинаю чувствовать, как рука дядечки постарше стискивает мою руку, когда дверь вдруг открывается и входит девушка из Аппалачей, с лоскутком шелка в руке, и говорит мне, что я, видать, перепутала комнаты, поскольку этот лоскуток шелка был привязан не к той дверной ручке, а я говорю ей, что искала, где играют в бинго, и соглашаюсь, что меня и вправду сбили с толку эти загадочно поменявшиеся местами лоскутки шелка, и она предлагает проводить меня туда, где играют в бинго, но по дороге я говорю, что поменяла планы, поскольку перемены – это хорошо, и что мне нужно проявлять гибкость, и вместо этого она провожает меня обратно в мою комнату, опять привязывает лоскуток шелка к дверной ручке и помогает мне сесть в инвалидное кресло, которое они поставили у окна, а когда она уходит, я выглядываю в это окно и вижу эту проклятую пар– ковку.

Когда моя дочь приходит за растениями в горшках, которые стоят под окном, чтобы поставить их в ванну, то в замешательстве останавливается. Растений в горшках нет.

– Я выбросила их из окна, – говорю я ей.

Это еще один эксперимент. «Что в этом случае будет делать моя дочь?» – гадаю я.

А делает она то, что заходит в ванную комнату и начинает мыть ванну. Опускается там на колени и скребет ее губкой. На самом деле ей никогда не были нужны эти растения в горшках. Дайте ей комнатные растения, и она будет их поливать. Дайте ей ванну, и она будет ее мыть. Так уж она устроена. Господь Бог сейчас рядом с ней в этой ванной.

Мне очень не хочется прерывать их, но здесь, у окна, теперь только я, а еще Фелисити и Частити, которые выбирают выпускные платья на своих смартфонах. Обе сидят в инвалидном кресле, прямо друг на друге, и борются за свободное пространство. Хихикают, извиваются и щекочут друг друга, просят друг друга потесниться, подвинуться и «отвали, сучка», в то время как их большие пальцы неустанно летают над этими их смартфонами. Скоро они будут учиться в университете. Я подхожу с ходунком к двери ванной, где моя дочь преклоняет колени перед Господом Богом.

– Я недавно разговаривала с твоим братом, – говорю я ей. – Он воровал деньги с моего аккаунта.

Она вздыхает. Но не опускает голову на край ванны, как это обычно делает. Вместо этого смотрит на меня.

– Мама… – говорит она. – Все воруют. Все обманывают. Все лгут.

Это уже прогресс.

– Он хороший сын, – говорю я. – Но у него какая-то беда с его денежными потоками, а еще затыки и временные чего-то там с инвестициями.

Теперь она все-таки опускает голову на край ванны, но совсем ненадолго. Она так устала… Хотя у нее есть ее религия. Попадись ей даже самое крошечное грязное пятнышко, она будет оттирать его до тех пор, пока не ототрет дочиста. Смотрю, как моя дочь заставляет себя поднять голову и вновь посмотреть на меня.

– Он старается изо всех сил, мама, – говорит она. – Ему сейчас нелегко.

Я никогда не гордилась ею так, как сейчас. Я понятия не имею, о чем она говорит, но тем не менее.

– И я говорила с ним о тебе, – говорю я.

– Я уверена, что это неправда, мам, – говорит она.

– Нет, правда говорила, – вру я.

Она права, конечно же. Все воруют, все обманывают, все лгут.

Ни один из них никогда не упоминает другого. У них почти нет ничего общего. У них разные жизни. У него свой бизнес, свои инвестиции, своя чистая попа. У нее своя занятость, свои ванны, свои Фелисити и Чарити. У него есть Власть Вечности. А у нее Господь Бог. Хотя у них все-таки есть что-то общее, помимо меня. Я подозреваю, что они самые несчастные люди, которых я когда-либо знала. Наверное, они унаследовали это у своего отца, моего безголового первого мужа. И все же на этой фотографии он щекочет им пальчики на ногах, и они оба хихикают и смотрят на оторванную верхнюю часть фотографии, где должна быть его голова, и я полагаю, что, если б его голова по-прежнему оставалась там, он тоже хихикал бы или, по крайней мере, смеялся, хотя такое трудно себе представить. В любом случае, даже с оторванной головой на этой фотографии присутствует настоящее счастье. Даже любовь.

Но у меня под окном не сад, а парковка, и какой-то субъект лежит на моей кровати с открытым ртом, потому что может позволить себе раскошелиться, а Менеджер по Исходу ездит на золотой машине, и у него золотые подручные часы и золотой водолазный костюм. С какой это стати мне сейчас беречь чьи-то чувства?

– Оставь ванну в покое, – говорю я своей дочери. – Если так уж хочешь что-нибудь помыть, то иди сюда и займись моими пальцами на ногах.

Фелисити и Частити даже на секунду отрываются от своих смартфонов.

И моя дочь, благослови ее Господь, делает это. Она усаживает меня на край кровати, снимает с меня туфли и моет мне ноги теплой водой, подставив под них эту, как ее там, которая хранится под кроватью на случай всяких непредвиденностей, а потом подстригает мне ногти на ногах.

Фелисити и Чарити явно поражены и говорят, что мои ногти просто отвратительны, и умоляют свою мать прекратить.

Я ничуть не удивлена. Она хорошая дочь, и для нее важно страдать.

Просто замечательно, когда тебе приводят в порядок ногти на ногах, отчего я в настроении поболтать.

– Твой отец ведь уже умер, верно?

Она вздыхает. Что кажется несправедливым. Я почти уверена, что никогда раньше не задавала ей этот воп– рос.

– Бедный дедуля, – говорит Фелисити. Или Частити.

– Полагаю, его убила шея, – говорю я.

– Убила… что? – переспрашивает моя дочь. А затем добавляет: – С ним случился удар. Он умер от инсульта, мама. Скоропостижно. Совершенно внезапно.

– Какая ужасная, как это там говорится… трапеция. Трагедия.

– Мама…

– Прости.

Чувствую, что должна расспросить ее поподробней о ее отце. Но я не хочу. Я – невыносимая корова.

Конечно, было приятно поговорить, но я уже потеряла интерес к этой теме, так что пока моя дочь продолжает страдать над моими совратительными ногтями на ногах, я спрашиваю у Фелисити и Чарити, не слышали ли они в последнее время в школе что-нибудь про славного парнишку, который моет полы. Говорю им, что он вроде здесь больше не работает. Он вернулся в школу? Пойдет ли он на выпускной бал?

– Ха-ха, – говорит Фелисити.

– Если бы, – говорит Частити.

Высказываю предположение, что у него наверняка должны быть друзья в школе, которые могут знать, где он находится и чем занимается. Друзья, разделяющие его интересы.

Похоже, Фелисити и Частити и в самом деле находят это очень забавным.

– Друзья! – восклицают они, как будто это слово в данном случае совершенно непременно… неприменимо.

– А как насчет друзей среди Трансов? – говорю я. – Среди Интеров? Среди Аспи?

По-моему, они впечатлены, но лишь на мгновение.

– Ни-ка-ких дру-зей, – говорит Фелисити или Чарити, произнеся это так, как будто это настоящее имя славного парнишки. И обещают мне посмотреть, что им удастся разузнать, а затем возвращаются к своим смартфонам.

Даже и представить себе не могу, что у него нет друзей. Друзья есть у всех. Даже у меня была приятельница. Хоть она и вправду жульничала в скрэббл.

– Этот славный парнишка кое-что написал у меня в ежедневнике, – говорю я им, но Фелисити и Чарити меня не слышат. Они полностью поглощены своими большими пальцами и выпускными платьями. Я представляю себе славного парнишку на выпускном балу, в красивом выпускном платье, подчеркивающем его новую грудь.

– У него такая красивая грудь, – припоминаю я, судя по всему, вслух, поскольку вдруг опять привлекаю всеобщее внимание.

– Пожалуй, уже хватит, мам, – говорит мне моя дочь, хотя вполне возможно, что говорит она о моих пальцах на ногах.

Я опять экспериментирую с окном – в окне, за окном: пытаюсь пройти мимо парковки – через парковку, за пределы парковки – и попасть в сад. Ничего не выходит. Есть только парковка. Сада нет.

И тут входит Сердитая Медсестра. Входит через дверь, а не через окно. Несет охапку каких-то жалких на вид растений в горшках. Она намеревается убить меня, потому что знает: это я выбросила эти убогие, никем не любимые растения из окна на эту богом забытую парковку.

Одариваю ее своим самым невинным взглядом.

– Красивые цветочки, – говорю я.

Растения погнуты и сломаны. Большинство листьев на них опали. В горшках почти не осталось земли.

Она улыбается и ставит горшки на пол под окном. Интересно, убьет ли она меня сразу… Или сначала произнесет речь?

– Могу я вам чем-нибудь помочь, лапочка? – спрашивает она.

Выходит, сначала будет речь.

– Вам надо помнить… – начинает она, но я перебиваю ее.

– Я никогда раньше не видела этих растений, – говорю я.

Сердитая Медсестра что-то говорит о безопасности.

– Интересно, как они называются? – говорю я.

Она говорит что-то о Благополучии, что-то о Долге Исполнения Исхода.

– Я не смогла бы назвать ни одно растение, – говорю я ей. – Я вообще ничего не смыслю в растениях.

Она улыбается. Она намерена очень скоро меня убить.

– Не забывайте, Роза: мы здесь для того, чтобы помогать вам.

Она будет так говорить еще какое-то время. Будет улыбаться этой своей обычной улыбкой. А потом встанет позади инвалидного кресла и вывалит меня из окна, и я умру на парковке, глядя в небо.

Мы с Сердитой Медсестрой понимаем друг друга.

Мне нужно помешать ей пробраться за кресло, поэтому в ответ я спрашиваю ее, не может ли она помочь мне тем, что передаст одну из фотографий, стоящих на этом, как его там.

Сердитая Медсестра явно разочарована. Она хочет как можно скорее убить меня, чтобы вернуться в свой кабинет возле больших раздвижных стеклянных дверей и обсудить с Менеджером по Исходу дальнейшие действия по жульничеству, вранью, воровству, убийствам и отмыванию.

– Конечно, лапочка, – говорит она и улыбается. – Какую фотографию вам передать?

Я ничего не отвечаю. Смотрю на нее так, будто уже все забыла.

– У вас так много чудесных фотографий… – говорит Сердитая Медсестра.

Я вижу ее ярость, ее бешенство – вижу, насколько она жаждет моей крови, насколько хочет, чтобы это поскорей произошло. Поэтому выжидаю еще немного.

Она улыбается.

– Это фотографии моей семьи, – говорю я. – Семьи Трюмо.

Ей явно невтерпеж. Она подхватывает одну из фотографий и протягивает ее мне. Даже не смотрит на нее, даже не замечает, что верх у нее оторван.

– Только не эту, – говорю я ей. – Зачем мне фотография с оторванным верхом? С каким-то безголовым субъектом?

Сердитая Медсестра делает еще одну попытку.

– Может, вот эту? – спрашивает она, улыбаясь и наверняка уже представляя мой проломленный череп на бетоне парковки. – Это ведь ваши внуки, Роза, – я права?

Да, права – и в самом деле Роза. Я знаю, что она затевает.

– Да, – отвечаю я. – Это Электрисити, а это Чатни [11]. Или вот эта Чатни, а эта Электрисити. Какая же я дурочка… Имена – это не моя стихия.

Сердитая Медсестра смотрит на меня. Жду, пока она не улыбнется.

– У них скоро запуск… То есть выпуск.

– Какая прелесть, лапочка, – говорит она.

Вижу у нее в глазах неприкрытую ярость.

– Они ходят в одну школу со славным парнишкой, который моет полы.

Выражение ее лица – просто мед на душу, поэтому не теряю темпа. Говорю, что давненько не видела, чтобы этот славный парнишка мыл полы. Она, часом, не знает, что с ним случилось? Он скоро вернется?

Это явно не та тема, которую ей хотелось бы сейчас обсуждать.

– Он такой милый, – говорю я.

Она ничего не говорит.

– Вам так не кажется? – говорю я.

Ей нужно хоть что-то сказать, поэтому она опять поворачивается к фотографиям и бормочет что-то о том, что к славному парнишке имеются определенные замечания.

– Значит, все у него замечательно? – говорю я.

– Кое-какие проблемы с поведением, – говорит она. – Не то, о чем вам стоит беспокоиться.

А затем что-то бормочет про Испытательный Срок. Про Вопрос, Находящийся на Рассмотрении. Про Временное Отстранение от Исполнения Служебных Обязанностей на основании чего-то там.

– Отстранение… – повторяю я за ней. – Или устранение? Или устрашение?

Я почти уверена, что слышу ее вздох. Подумываю спросить у нее, не хочет ли она воспользоваться моей ванной комнатой, где она могла бы положить голову на бортик ванны, как это делает моя дочь.

– Странность… – продолжаю я. – Странствие… Пространство… «Пространство не загораживать». Вернее, проход. Может, он загораживал кому-то проход?

Похоже, я зашла слишком уж далеко. Она улыбается мне, как будто я совсем старая и умственно усталая… отсталая.

– Где фотография того, безголового? – говорю я.

Она протягивает ее мне. Но перед этим явно задумывается над тем, не проломить ли мне ею череп. Лом. Мол. Мел. Слова – они такие…

– Это мои дети, – говорю я ей. – Они теперь старше. Только посмотрите, какие у них пальчики на ногах.

Сердитая Медсестра смотрит на их пальчики. Она хочет убить меня так сильно… так сильно хочет убить меня, а вместо этого делает то, что я ей говорю.

– У них такой счастливый вид, – говорит она.

Я едва не смеюсь. Что она может знать о счастье?

– А это ваш муж?

– Ну конечно же нет, – отвечаю я ей. – Что бы я делала с безголовым мужем? Это был мой первый муж. Потом у меня появился другой, получше. Дядечка постарше.

Сердитая Медсестра улыбается. Она видит, что я в некотором затруднении. И быстро пользуется случаем. Она хороша в своем деле.

– Как его звали, Роза? – спрашивает она.

– Мел. Мелвин. – Я и понятия не имею, и она это понимает. – Ну а как зовут моих детей, вы, конечно, и так знаете.

– Конечно, – говорит она, и я жду, но она не называет их имен.

– Передайте мне фотографию того дядечки постарше, – велю я ей.

Она делает вид, будто никак не может ее найти.

– Да вон же она, – говорю я ей. – Прямо тут. На самом краю.

Она берет ее. Смотрит на нее.

– Дайте ее мне, – говорю я, уже начиная уставать от этой игры.

Сердитая Медсестра подносит ее чуть ли не к самому носу, всматривается в нее, как будто в свою планшетку с зажимом.

– Дайте ее мне!

Она протягивает мне фотографию. Улыбается.

– Ваш второй муж? – спрашивает она.

Я пропускаю этот вопрос мимо ушей. Если она спросит меня, как его зовут, я сейчас встану, подниму эту фотографию в красивой рамке над головой и шмякну ее ею по черепу. Шмяк – и ты обмяк.

Но она не спрашивает. Она знает, что одерживает верх.

Я подношу фотографию ближе к глазам.

– Только посмотрите, какие милые розовые пятнышки у него на шее, – говорю я, потому что знаю, что она их сейчас не видит.

И думаю о том, что раньше эта фотография стояла возле самой стенки – позади всех остальных, и что каждый раз, приходя меня навестить, мой сын переставлял ее вперед. Не ту, где он сам, его сестра, их счастливые пальчики и их безголовый отец, а эту. Какой же хороший у меня сын… И какая хорошая дочь, которая каждый день ставит мои комнатные растения в ванну, хотя ей нет никакого дела до этих растений – она даже не знает, как они называются.

Названия… Имена… Их так много. Они – словно лоскутки шелка, прикрепленные к дверным ручкам. Хотя, может, дверные ручки – это как раз имена, а то, что они именуют, прикреплено к ним, как лоскутки шелка. Воспоминания… Чувства… Что угодно. Без разницы.

– Как его зовут? – спрашивает Сердитая Медсестра.

– У него нет имени.

Она улыбается. Мы понимаем друг друга.

– Совсем нет? – спрашивает она.

– Нельзя дать имена абсолютно всему на свете.

Сердитая Медсестра смотрит на меня. Я жду, что она улыбнется, но она не улыбается. Она уже решила, что ей даже не нужно убивать меня. Слишком много имен, слишком много слов, и ко всем из них привязаны лоскутки шелка – как воспоминания, как чувства, как что угодно. Где имя – там и чувство того, что им поименовано.

– Слишком много имен, слишком много слов, слишком много паролей, слишком много лоскутков шелка, привязанных к разным вещам… Слишком много. Приходится проявлять разборчивость… избирательность.

Теперь Сердитая Медсестра улыбается. Что еще хуже, прикасается ко мне. Трогает за коленку – правда, без всякого молоточка. Мягко. Почти нежно. Сука.

– Спасибо, – говорю я ей. – За цветы в горшках. Простите, конечно, но мне нужно идти. Иначе опоздаю на бинго.

Но как только она уходит, я продолжаю свой эксперимент. А что еще мне остается делать?

На сей раз я сижу у окна, держа на коленях обоих своих мужей. У них нет имен. Невозможно помнить абсолютно всё. Даже просто слова, а уж тем более имена. К которым много чего привязано, подобно лоскуткам шелка, только вот эти лоскутки шелка частенько путаются, привязанные не к тем дверным ручкам.

Невозможно помнить каждую мелочь. Невозможно прочувствовать каждую мелочь.

«Вы должны помнить», – часто повторяют мне. И еще: «Не забывайте».

А вот славный парнишка у меня в ежедневнике написал «забудь». Или «да пошло оно все», или что-то в этом роде. Нет, я хотела сказать, что славный парнишка написал «забудь», или «да пошло оно все», или что-то в этом роде у меня в ежедневнике. Понятно, что славный парнишка сейчас не где-то там в этом ежедневнике, вовсе нет. Славный парнишка сейчас вообще нигде, насколько я могу судить. Его отстранили. Отодвинули в сторонку. Как будто он вдруг встал у кого-то на пути или загородил кому-то проход. Хотя просто не представляю, как такое могло произойти – при его-то манере постоянно отстраняться и уклоняться вместе со своей шваброй и замечательной челкой, похожей на швабру, двигаясь из стороны в сторону и удаляясь от тебя, даже когда он вроде движется тебе навстречу. Куда еще его можно отодвинуть?

Почему же сейчас я думаю про славного парнишку, а не про двух мужей у меня на коленях?

Мне нужно, как это там называется… Навести фикус. Фокус.

Мне сейчас очень не хватает славного парнишки. Не хватает наших с ним разговоров. И двух моих мужей. Хотя ладно – одного из них мне уж точно хватает. Пусть даже у него не хватает головы.

Myosotis scorpioides. Незабудка. Не забудь-ка.

Мне надо вспомнить? Или надо забыть? Забудь-ка или не забудь-ка?

«Забудь» – написано в ежедневнике, если я правильно помню. Но я не помню, что конкретно нужно забыть.

И тут вдруг какой-то шум. По крайней мере, какой-то звук, причем довольно громкий. Но я его практически не слышу. Практически не могу его различить. А если я его не слышу, то звук ли это? Если у меня есть пароль, но я его не знаю, то пароль ли это? Если у меня был муж, но я не знаю, как его зовут, то был ли у меня муж?

Все это меня очень утомляет. Ставлю обоих своих мужей на этот, как его там. Наверное, мне лучше просто забыть.

Let us forget.

Lettuce forget.

Давай забудем.

Или Forget lettuce?

Забудем латук. Забудем Lactuca sativa. Забудем Myosotis scorpioides. Забудем Corymbia maculata. Забудем Rosa multiflora. Забудем Розу. Да, наверное, мне надо забыть и Розу – Розу в саду, Розу в том саду с дядечкой постарше, и эти чудесные розовые пятнышки, и этот звук – звук, который я помню, звук, который я сейчас практически не слышу.

Забудь-ка, не забудь-ка… Саму себя.

Наверное, мне нужно просто сдаться.

Но я не сдаюсь. Я продолжаю. Сижу в инвалидном кресле возле окна и продолжаю свой эксперимент. Держу фотографию дядечки постарше у себя на коленях… держу у себя на коленях фотографию дядечки постарше. Смотрю на нее, а потом смотрю в окно.

Там ничего, кроме парковки.

Пробую еще раз, потом еще.

Все та же парковка.

Но есть какой-то звук. Я его практически не слышу, но теоретически он есть. И что-то движется над парковкой. Какой-то силуэт. Тень. Птица.

Еще пристальней всматриваюсь в фотографию дядечки постарше. Все всматриваюсь и всматриваюсь.

И вдруг слышу птиц. Ну и галдят же они!

А он – рядом со мной в саду и сжимает мне руку.

Здесь незабудки. Myosotis scorpioides.

Здесь латук. Lactuca sativa.

И гардении.

Gardenia magnifica.

И розы.

Rosa arvensis. Rosa canina. Rosa multiflora.

Здесь смех. Здесь пение птиц. Певчих птиц. А смех тогда чей? Смеющихся птиц?

Каких птиц тут только нет, и все они вокруг нас.

Пересмешники, скворцы, дрозды, славки, камышовки, сорокопуты, иволги, мухоловки, нектарницы, стрижи, сойки, галки…

Шипоклювки, короткоклювки, белоглазки, среброглазки, сороки…

Трясогузки, веерохвосты, иглохвосты, бронзовокрылы, чибисы, каменки, белолобики, синеушки, козодои…

Медоеды, цветососы, мухоловки, чаучиллы, щурки, пищухи, зимородки…

Свистуны, малиновки, соловьи, кустарницы…

Корольки, снегири, зяблики, жаворонки, каменки, клушицы, дронго, коэли, питты, коньки…

Кукушки, горлицы, голуби…

Курравонги, лорикеты, розеллы, королевские попугаи, ласточковые попугаи, сероватые попугаи, краснохвостые попугаи, какаду, кореллы, галахи…

Ну тут и шум!

Здесь пение птиц.

Здесь смех.

Здесь любовь.

Я помню.

Особенно смех.

Он рядом со мной. На садовой скамейке, залитой солнцем. Держит меня за руку. Это явно дядечка постарше, но он помладше того, что на фото, и на шее у него чудесные розовые пятнышки, словно розы. Хотя говорит он не про розы, а про латук.

– Латук, – говорит он.

– Что давай? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Нет, – говорит он. – Салат-латук. Надо его посадить.

– Предпочитаю ромэн, – отвечаю я.

– У нас с тобой и так ромэн, душица моя, а вот латука нету, – говорит он, и я смеюсь, и он смеется, и птицы тоже смеются.

– Ну уж и ромэн, старая ты кочерыжка…

– Однако есть еще горох в гороховницах!

– Может, еще цветную капусту посадить?

– Лучше черно-белую.

– Это уже полный чабрец… Посади, но только в каком-нибудь укропном месте.

– Не там, где ягодицы?

– Эй, сохреняй спокойствие!

– Ну говори уже как есть, по чесноку.

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю. Хоть время и летит, как стре´лки из лука.

Такие вот глупости… А еще любовь, смех, птицы, цветы… Я все это помню. Несмотря на эту парковку. И даже смотря на нее. И помню эти милые розовые пятнышки у него на шее. Хотя вообще-то не помню, почему так их люблю. Не потому ли, что они так ясно, так контрастно и четко показывают, что эта его шея – это не та более ранняя, не та предыдущая шея, шея моего первого мужа, не та безголовая шея отца моих детей? Шея, что вздымалась над Розой словно гора?

Чувствую необходимость поговорить с малым, который здесь не живет. Самое время. Самое время сообщить ему, что он не единственный – что я тоже здесь не живу, на самом-то деле.

Нахожу его в столовой, где он смотрит на свои фрикадельки. Предоставляю ему несколько возможностей, но он не говорит мне, что здесь не живет.

– По-моему, фрикадельки становятся лучше, – говорит он мне.

Кажется, будто сердце у меня сейчас разорвется на куски.

– Нет, не становятся, – говорю я ему. – И никогда не станут. И вообще: вы здесь не живете. И я тоже здесь не живу. На самом-то деле.

Вы не обязаны жить здесь, хочу я сказать ему. Вы не обязаны обитать в этом месте. Даже когда вам поменяли комнату, даже когда в вашем окне нет ничего, кроме автомобильной парковки, даже когда кто-то внес изменения в ваш аккаунт и даже когда вы не знаете свой собственный пароль. Даже здесь, даже здесь, в этом месте – с парковкой за окном, фрикадельками и бинго, – вы не обязаны находиться здесь, на самом-то деле. Вы не обязаны на самом деле здесь жить. На самом деле вы можете жить в своем саду. У вас может быть свой собственный сад, даже если его здесь нет. Или, в вашем случае, если я правильно помню, у вас может быть красивый белый забор и гараж на две машины.

– На самом-то деле мне вполне нравится моя комната, – говорит он мне, после чего даже объясняет, на каком она этаже, пока мне не кажется, что я уже больше не выдержу. Улыбающиеся акулы на стене над нами скалят на нас свои жуткие зубы и балансируют своими пакостными пляжными мячами на своих мерзостных мордах.

– Самое время, – говорит он, – сыграть в бинго.

После чего встает из-за стола и выходит в коридор, мимо таблички с надписью «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ».

Я не собираюсь загораживать ему проход. Я соблюдаю правила.

Так что пытаюсь поговорить со своим сыном и своей дочерью. Раскрыть им результаты своих экспериментов.

Поговорить с ними о любви.

Что не особо-то хорошо получается.

Я пытаюсь рассказать им про тот чудесный сад и про смех, про изумительный гомон птиц, про невероятно припомнившиеся мне названия и имена и поразительную красоту этих пятнышек на шее у дядечки постарше.

Ни моя дочь, ни мой сын, похоже, не считают все это чем-то чудесным, изумительным, невероятным, поражающим воображение. Ни – ни. Ни-ни.

Но вроде все-таки испытывают какие-то чувства.

Это и не раздражение, и даже не досада. И не то чтобы гнев. Несмотря на всё их нетерпение и обычную степень… непонимания.

Это что-то другое.

И чем больше я пытаюсь поделиться с ними тем, что обнаружила в своем окне, тем вроде сильней они оба чувствуют это «что-то», и тем меньше у них получается скрывать то, что они чувствуют, и у меня такое чувство, что до сих пор им обоим все-таки удавалось это скрывать, но теперь они больше уже не могут. Теперь, когда я пытаюсь поговорить с ними о любви, они больше не могут это скрывать.

Так что же это за чувство, которое они испытывают?

Ни один из них не упоминает про него, ни один из них не дает ему названия, но по-своему оно столь же громкое, как пение птиц или любовь.

Обида. Или как там еще… Негодование. Боль.

То, что они чувствуют, – это боль.

Я говорю с ними о любви, а они чувствуют боль.

Ну и черт с ними.

Хотя мне нельзя срываться на них. И ни в коем случае нельзя забыть тот смех, что до сих пор звучит у меня в ушах. Даже если это то, что раздражает их больше всего.

Когда я рассказываю про смех, мои сын и дочь закатывают глаза. Оба. Прямо как Фелисити и Чарити. Только вот мои сын и дочь по крайней мере пытаются скрыть от меня свои глаза, когда это делают. Моя дочь – уткнувшись лбом в край ванны, а мой сын – в своей обычной манере обводя взглядом комнату.

Тем не менее я не перестаю рассказывать про тот смех. Про то, как мы смешили друг друга – я и тот дядечка постарше. Как мы смешили птиц. И в конце концов мой сын и моя дочь уже не в силах этого вынести. Ни мой сын, ни моя дочь. Ни – ни.

– Эти его шуточки… – тихо произносит моя дочь, обращаясь то ли к самой себе, то ли к ванне, то ли к Господу Богу.

– Смех… – произносит мой сын, обращаясь к потолку, стенам, мебели. – Вы с ним всегда над чем-то смеялись.

И тут я кое-что сознаю. Сознаю, что мой сын и моя дочь никогда… Что ни мой сын, ни моя дочь никогда не присутствовали в этом саду. Что когда я пробираюсь сквозь окно и проскальзываю мимо парковки в сад, их там никогда нет. Когда я проскальзываю мимо автостоянки в прошлое, мои дети там не присутствуют. Ни по-настоящему, ни даже в моих мыслях.

Мне стоит подумать об этом.

Я должна подумать об этом.

Мои дети говорят про смех, хотя то, о чем они на самом деле хотят поговорить, – это забвение. А я не хочу говорить о забвении. Я и так достаточно много чего забываю – об этом я тоже не хочу говорить. О чем я хочу поговорить, так это о дядечке постарше и о чудесных розовых пятнышках у него на шее.

Но они все время твердят о забвении.

– Как будто ты просто забыла, мама, – говорит один из них.

Просто забыла… Просто! Как будто я не потратила столько времени и усилий, чтобы забыть.

– Что забыла? – говорю я. – Я не помню, чтобы что-то забывала.

Они опять закатывают глаза.

– Как будто ты просто забыла про нашего отца, – говорит один из них.

Что вряд ли представляется справедливым, поскольку я даже не поленилась оторвать ему голову.

– Как будто ты забыла про нас, – говорит другая.

Или же фактически они этого не говорят, но это то, что они имеют в виду, когда говорят о чем-то другом – о том, как мы с дядечкой постарше всегда смеялись, всегда смеялись в саду, где были только мы двое, и шумные птицы, и цветы со всеми их названиями.

Как будто я могла забыть своих собственных детей… Может, разве что их имена, но имена и названия иногда возвращаются.

Rosa multiflora… Corymbia maculata… Шилоклювый медосос.

Я должна подумать об этом.

Я не хочу думать об этом.

По-моему, чего хочется моим детям – так это чтобы я дала всем вещам имена. Поименовала их. Все называла своими именами.

Но стоит дать вещам имена, как они сразу… Появляются? Становятся? Претворяются в жизнь? Пусть даже и притворялись, будто их нет. Ну да – иногда, конечно, лучше оставить вещи безымянными, чтобы они не становились. Не претворялись в жизнь. Или, по крайней мере, претворялись не в такой степени. И не называйте меня нудо́й. Ха-ха, это все мои новые лекарства.

Ты привязываешь к чему-то лоскуток шелка, и это «что-то» становится твоим. Но при этом ты тоже становишься… Как там… Его? Ее? Их? Евонным? Еённым? Ихним?

Слова – они такие… Имена тоже.

Мои дети. Мой сын. Моя дочь. Мои мужья. Один без головы. Другой со смехом и чудесными пятнышками.

И дело здесь не только в способности помнить или способности забывать.

Естественно, ты можешь много чего забыть. И, конечно, можешь много что помнить. Или же сначала забыть, а потом вспомнить. Но тем не менее.

Этот блеск в глазах моих детей, когда они смотрят на моего безголового мужа, который щекочет их маленькие пальчики на ногах…

Я узнаю́ этот блеск. Я знаю, что это за блеск.

Это любовь.

Я должна подумать об этом.

Я должна подумать об этом.

Я люблю своих детей. Конечно же люблю. Я никогда не отрезала бы эти маленькие пальчики у них на ногах, так ведь? Даже когда отрезала голову их отца.

Однако наступил момент… Момент, когда я отвернулась от них. Что произошло в какой-то момент после того, как я отвернулась от их отца – после того, как отрезала ему голову и после того, как удар моментально лишил его жизни.

Иногда мне хочется понять, в какой именно момент времени это случилось. Поскольку речь идет о времени, я даже пыталась отыскать его в своем большом ежедневнике. Но если этот момент там и есть, то наверняка надежно упрятан в одном из потайных мест этого ежедневника, которые не факт что и сами там есть – возможно, записан на одной из страниц, кем-то или чем-то вырванных оттуда.

Что я знаю точно, так это что в тот момент мои дети уже не были детьми, строго говоря. Хотя, строго говоря, они и до сих пор мои дети.

И в какой бы момент это ни произошло, как раз в тот момент я и оказалась в саду, с совершенно другим мужем.

Да и вообще все было другим. Шеи были другими, и я сама была другой. Я была в саду. Я смеялась. И там не было детей.

Я бросила их на произвол судьбы. Пока они оплакивали своего потерянного отца, я бросила их на произвол судьбы и проводила время с совершенно другим человеком, который, будучи дядечкой постарше, был, как ни странно, еще и помоложе, а моим детям оставалось только самим щекотать себе пальчики на ногах и горевать над безголовой фотографией их покойного отца.

Так что никто не без греха.

Но какие же они хорошие, эти брошенные дети! Несмотря на всю свою горечь по поводу своего горя и своей брошенности на произвол судьбы, они каждый день здесь, навещают свою мать, которая никогда не остается совсем уж брошенной на произвол судьбы, и каждый день мой сын переставляет вперед фотографию дядечки постарше, сменившего его потерянного отца, и каждый день моя дочь берет горшки с растениями и относит их в ванную – или же делала это до тех пор, пока ее мать не выбросила их из окна на парковку внизу.

Что за сын… Что за дочь… Что за мать.

Так что, как мать, я думаю о своих детях.

Они любили своего отца. Конечно же любили.

Насколько я знаю, он любил их. Конечно же любил.

Насколько я знаю, он любил и меня…

До чего же им наверняка было больно… Какой же плохой матерью наверняка я была, причинив им такую боль…

Но… Тем не менее…

Я поступила так, как должна была поступить.

И все же…

Какие же они все-таки хорошие, эти мои дети! Они не отворачиваются от меня, как я отвернулась от них.

Каждый день, или почти каждый день, они здесь. Пишут в большом ежедневнике. Ставят в ванну горшки с растениями. Возят меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. Моют мои отвратительные ноги…

Правда, еще они лгут мне касательно денег. Вступают в сговор с Менеджером по Исходу и Сердитой Медсестрой, что тоже правда. Когда я не смотрю, привязывают лоскутки шелка к другим дверным ручкам, подсовывают мне под окно парковку и делают вид, будто я знаю свой пароль.

Так что все не без греха.

Моя дочь, которая не знает названия ни одного растения, которая никогда не слышала птичьего смеха, которая не может находиться в саду без того, чтобы не устать от него, и у которой уже есть Фелисити и Чарити, которые не дают ей сидеть без дела и заставляют ее страдать, – моя дочь тем не менее следит за тем, чтобы мои комнатные растения вовремя оказались в ванне. И даже когда я в порыве гнева выбрасываю эти комнатные растения из окна, она все равно находит в глубинах своей усталости силы вымыть эту ванну, и даже когда я требую, чтобы она помыла и мои совратительные пальцы на ногах, она делает это, и лишь иногда вздыхает, и лишь иногда кладет голову на край ванны и молит своего Господа Бога, чтобы ее мать наконец отдала концы.

А мой сын с его тщательно вытертой попой, мой хороший сын, который приходит каждый день или почти каждый день, – в зависимости от того, что он написал в ежедневнике, и каждый раз, когда он приходит, то направляется прямиком к этому, как его там, на котором стоят все фотографии семьи Трюмо, и выдвигает одну из них на передний план. Не ту, на которой его собственный отец щекочет ему и его сестре пальчики на ногах и на которой они оба с любовью и смехом смотрят снизу вверх на гороподобную шею своего отца, который любовно и безголово смотрит на них сверху вниз. Нет, фотография, которую мой сын переставляет на передний план, ради своей матери, – это фотография дядечки постарше, с которым его собственная мать наверняка была очень плохой матерью – забывшей о нем и его сестре, чтобы сидеть с этим дядечкой постарше в саду, смеяться, держаться за руки и окружить себя цветами и птичьим гомоном, а не собственными детьми.

До чего же они хорошие дети… Я должна подумать об этом. И о том, как сильно я их обидела.

Но тем не менее…

Равно как и не более…

Тем не менее и не более, о чем я действительно хочу думать, так это о чудесных розовых пятнышках на шее этого дядечки постарше.

Но сначала – тот первый муж.

Мой первый, мой безголовый муж. Отец моих детей.

Задаюсь вопросом: может, я убила его, а не просто отрезала ему голову?

Поэтому решаю заглянуть в большой ежедневник. Нахожу потайное местечко, где ничего не написано, и записываю то, что помню.

Он всегда заставлял меня чувствовать – в той степени, в какой вообще заставлял меня хоть что-то чувствовать, – что я дитя, причем еще в большей степени дитя, чем наши дети. Что я, в отличие от наших инфантов, совершенно инфантильна. Безответственна. Безалаберна. Безразлична. Безвольна. Безучастна. Безмозгла. Бездушна. Безрассудна. Словом, совершенно безнадежна.

«Роза…» – мог сказать мне мой покойный муж, глядя на меня сверху вниз с высоты своей могучей шеи. Если только не называл меня как-то по-другому. Может, «дорогая» или «душа моя», хотя это кажется маловероятным. Но какое бы слово он ни использовал, уже в одном этом слове содержались все остальные слова – слова, обозначающие мои многочисленные недостатки. Мою инфантильность, мою безответственность, мою безалаберность, мое безрассудство… А также его разочарование, неодобрение, неудовольствие, неприятие, недоумение, недоверие… И, в конце концов, его исчезновение. По крайней мере, исчезновение его головы.

Поскольку если я и не то чтобы убила его, то уж точно находилась рядом, когда это случилось. В тот самый момент, когда он потерял голову.

«Роза…» – произнес он – или как-то там еще обратился ко мне с высоты своей шеи, – и я уже приготовилась выслушать список своих недостатков. Мне даже не требовалось поднимать взгляд до самой его головы, сидящей на этой шее, которая вырастала из своего идеального воротничка с туго завязанным галстуком, словно гора. Я уже знала, что сейчас последует.

И вдруг этого не последовало. Вообще ничего не последовало. Как будто он не мог вспомнить слова. Или как будто у него закончились слова, чтобы описать мои недостатки – как будто он исчерпал свою способность выразить свое разочарование во мне.

Я ждала. Слов, которые наверняка прозвучат.

Они так и не прозвучали. Он умолк.

Я подняла взгляд на верх его шеи, и там ничего не оказалось. Одним-единственным ударом все было кончено. Голова моего мужа перестала существовать, не издавая больше ни звука. Теперь это было просто нечто, маячащее на верхнем конце его шеи.

Так что по большому счету я сделала доброе дело, удалив ее. Хотя нет, «удалив» – это скорей феминизм… эвфемизм. Я просто оторвала ее, а потом, уже на более поздней стадии, взяла ножницы и чуть подровняла рваный край, окончательно убрав его ударенную голову с фотографии, на которой он любовно возвышается над двумя обожающими его детьми. Естественно, оставив шею, которая и так была главной частью его тела, даже до удара. Или я сделала это заблаговременно? Сочтя это за благо? Нанесла удар еще до удара? Уж не стало ли это для него ударом, вызвавшим тот удар? Может, я применила какую-то магию? И в самом деле обезглавила отца своих детей? И, несмотря на всю свою безответственность, не была ли в конце концов за это ответственна?

Уже не помню.

А вот что я помню, так это дядечку постарше. Постарше, но помоложе того, что на фотографии. Все дело во времени.

Конечно, дело еще и в этих пятнышках, но поначалу я их даже не замечаю, причем даже не обращаю внимания на его шею. Его шея не имеет для меня никакого значения. Только представьте себе такое…

А вот что имеет значение, так это смех. Когда я в первый раз захожу в сад дядечки постарше, смех буквально сбивает меня с ног. Именно что буквально, хотя и букв-то таких нету, чтобы передать этот смех. В первый раз или каждый раз? Помню ли я вообще тот первый раз?

Однако, едва войдя в этот его сад, я сразу же сбита с ног. С ног – на голову. Разбита наголову. Это уже фигурально. Ошарашена… Растормошена… Настолько растормошена, что впору полететь вверх тормашками.

– Милости прошу в мой сад, – говорит он, показывая на огромные, ржавые, забавного вида ворота. Приглашая меня туда. Увлекая меня за собой.

Должна кое в чем признаться. Я не помню, как выглядят эти садовые ворота. Но этот сад окружен стеной, я в этом совершенно уверена, так что там просто должны быть ворота. А все, что находится за этой стеной, – это просто парковка, я тоже в этом совершенно уверена.

В любом случае, как только я оказываюсь за этими воротами, в этом саду, как голова и ноги у меня едва не меняются местами. Опять-таки в буквальном смысле. Повсюду листья и цветы, названий большинства из которых я не знаю и поэтому еще не забыла. А еще птицы, которые смеются. И одна из них, разноцветный попугайчик – радужный турникет… лорикет, Trichoglossus moluccanus – летит прямо на меня, хохоча во все горло. Я пытаюсь увернуться. Он не сворачивает. Я отступаю назад, я пригибаюсь, я ныряю, как нырок, пячусь пятками вперед – или, вернее, назад, а он все летит прямо мне в голову, как будто у меня даже нет головы, и все, что видит этот лорикет, – это пустое пространство, открытое небо, и я вот-вот потеряю голову из-за этой хохочущей птицы, и я валюсь назад – падаю на зад и на спину, а эта птица пролетает прямо через то место, где только что была моя голова, и летит дальше, все так же хохоча. И все остальные птицы в саду смеются, и дядечка постарше смеется, и я тоже смеюсь, растянувшись среди цветов, и этот шум здесь повсюду, а не только у меня в голове, – которая хоть и поменялась местами с ногами, но все еще на месте.

Кое-чего я поначалу не замечаю. Хотя замечаю вот что: какой он все-таки ребенок, с его ребяческим смехом, глупыми шуточками и любовью к играм. Замечаю, как он играет со своей лопатой, и садовыми вилами, и этой, как ее, тачкой, и со своими овощами, и со всеми деревьями и цветами, для которых у него столько дурацких названий, и как все это меня поражает, поскольку я всегда считала садоводство скучной домашней работой, только еще более грязной. И все же это такая ребячья забава, и даже греясь на солнышке на нашей садовой скамейке, мы по-прежнему играем и держим друг друга за руки, словно дети, и шутливо переиначиваем названия всего на свете, и даже птицы смеются, и я ни на секунду не задумываюсь о своих безотцовых детях, оставшихся дома с безголовой фотографией.

А потом он впервые стискивает мне руку на солнце, и я слышу, как он говорит:

– Я люблю тебя.

А птицы поднимают такой шум и гам, какого я никогда еще в жизни не слышала, и тогда я понимаю, что этот шум – это я сама, и тогда говорю:

– И я люблю тебя.

Хотя вот еще что… Я начинаю беспокоиться о нем.

То, что меня беспокоит, – это его шея.

Все дело во времени. Какое-то время я почти не замечаю его шею. Только представьте себе такое… А вот что замечаю, так это насколько моложе этот дядечка постарше. Или, во всяком случае, насколько ребячливей. Ему нравится быть непослушным и глупым, как ребенок. Не как мои дети, естественно.

– Глянь-ка вон туда, – говорит он. – Видишь? Это ганг-ганг [12]!

– Что это еще за ганг-ганг? – спрашиваю я, ожидая услышать одну из его шуточек.

– Попугай такой. Ты что, попугая никогда не видела?

– Да видела я попугая, конечно же, – отвечаю я.

– Выходит, у тебя был сердечный дружок, которого звали Гай? – говорит он и смеется так громко, что до меня наконец доходит.

– Ты просто ужасный человек… Я хотела сказать, что до сих пор видела только обычных попугаев.

– Обычных попугаев не бывает, – говорит он, внезапно становясь почти серьезным.

Мы вместе смотрим на это прекрасное создание и все время смеемся.

– Ну да, наверное… Вот уж не знала, что у тебя тут такая красивая птица, – говорю я. – Да еще и редкая, скорей всего?

– Редьку я в этом году не сажал. И не называй меня нудо́й.

Этот смех… Эти шуточки…

Не то чтобы он все время громко смеется или придумывает дурацкие камамберы… каламбуры, пока орудует лопатой или переворачивает компот… компост садовыми вилами.

Не то чтобы все время смеется, как какой-нибудь безумец или лорикет.

Не то чтобы он абсолютно все считал смешным. Но он видит, что все несерьезно – не в том смысле, в каком другие люди думают, что все серьезно. Или же видит, что все серьезно совсем в другом смысле. Совсем в другом свете.

– Знаешь, что сделал садист, когда похитил саженец? – спрашивает он у меня, налегая на лопату. И, не дожидаясь ответа, отвечает сам: – Он его ПОСАДИЛ!

Он не такой, как все, поскольку видит, что вроде бы совершенно разные вещи на самом деле одинаковы. Или не одинаковы, а взаимосвязаны. Вроде яркого звука солнечного света и разноцветного смеха, летящего тебе прямо в голову, словно обезумевший лорикет.

Ему нравится выставлять все в дурацком свете. Даже сажая латук, даже подрезая розы. Даже глядя на самые обыкновенные незабудки – Myosotis scorpioides. Незабудка-незабудка, вырастай ты не за будкой.

И этот яркий, веселый свет – одновременно и звук. Звук его голоса.

– Чернослив… – может вдруг сказать он с секс-туром… секатором в руке. – Тебе не кажется, что это название малость отдает канализацией? Что в нем, так сказать, звучат фановые трубы? Впрочем, учитывая его воздействие на желудок, в этом наверняка что-то есть!

И смеется.

Или может спросить у меня, окучивая помидоры:

– Как думаешь, что получится, если скрестить томат и авокадо?

– Томакадо? – предполагаю я.

– Автомат!

И опять смеется.

И я тоже смеюсь. И все это без лекарств. У него такие плохие шутки, и я так их люблю…

Как будто он способен сам пощекотать себе пальчики на ногах.

А потом меня начинает беспокоить его шея. Как будто это я несу за это ответственность. Как будто это я за это ответственна. И соответственно беспокоюсь о том, сколько времени он проводит на солнце. Прошу его надевать панамку, напоминаю ему про рак кожи – точно так же, как, наверное, своим детям, хотя этого не помню. Я наконец замечаю его шею и то, что у него на шее есть пятнышки. Маленькие красные пятнышки. Они становятся больше? Не стоит ли их проверить, пройти обследование? Но он лишь смеется и говорит, что всегда предпочитал пестренькие расцветки – вот как у рубашки, которая сейчас на нем, и что если б шея у него была, к примеру, в клеточку, то тогда и вправду стоило бы переживать.

– Хвала тебе, Господь, за пестроту вокруг, – говорит он. – За небеса в подпалинах, будто коровий бок, за алый крап форели, быстрой, как стрела… [13]

– Джерард Мэнли Попкин, – объясняет он мне.

Он смеется над этими словами, даже когда разбрасывает их, словно яркие пятнышки конфетти на солнце. Он смеется как над самыми серьезными вещами, так и над самыми прекрасными. Он называет эти розовые пятнышки у себя на шее своим алым крапом, тасуя воображаемые карты, и по мере того, как они растут, со смехом говорит, что скоро его шея будет напоминать коровий бок, только вот разве что он ни разу не видел корову с розовыми подпалинами на боках – розовыми, как Rosa multiflora у него в саду.

Наконец мне удается убедить его проверить эти свои пятнышки, пройти обследование и выяснить, вследствие чего появились эти розовые следы у него на шее, хотя он уверяет меня, что не опасается никаких последствий, поскольку роза – это не угроза.

И оказывается, что все это и вправду ничто – по словам врачей, ничего такого на шее у него они не нашли. Ничего, чего стоило бы опасаться, ничего серьезного.

– Хвала тебе, Господь, – говорю я.

– За пестрое ничто, – говорит он.

– За ничего такого, – говорю я.

И я никогда не видела ничего прекрасней этих пятнышек. Это заставляет меня смеяться, как лорикет, громким безумным смехом. Оттого, что что-то может быть таким прекрасным, потому что это не что-то еще.

Только позже я узнаю́, что еще сказали ему врачи.

Девушка из Пелопоннеса подает мне чашку чая с моими лекарствами, называет меня лапочкой и стучит мне по коленке крошечным молоточком.

Сердитая Медсестра – повсюду, улыбается и угрожает всем своей планшеткой.

У Менеджера по Исходу – яркий сверкающий мотоцикл, на котором он въезжает на парковку в ярком сверкающем шлеме, словно грабитель банков или какой-нибудь ганг-ганг, только не того цвета. Похоже, что тот сделан из золота. Он оставляет его на столе в своем кабинете. Шлем, а не мотоцикл. Шлем лежит рядом с бумагами на его столе, словно большой круглый золотой балбес… Болван… Как большая золотая болванка. Слиток. А еще у него новая золотая серьга. Она у него в ухе, а не в брови, в носу или во рту, как у того славного парнишки, который некогда мыл полы.

Мой сын встречается с Менеджером по Исходу за закрытой дверью его кабинета. Я не то чтобы шпионю за ними, но иногда замечаю, что в те дни, когда случайно оказываюсь возле кабинета Менеджера по Исходу, приложив ухо к двери, то в большом ежедневнике ничего не написано о том, что мой сын собирается меня навестить. Поэтому сама записываю это в ежедневник, и в следующий раз, когда мой сын все-таки приходит меня навестить, он вроде как с большим удивлением читает, что был в кабинете Менеджера по Исходу на секретном совещании по поводу моего аккаунта. Я говорю ему, что, наверное, у него что-то с памятью, так что хорошо, что у нас есть этот большой ежедневник, и мой сын обводит взглядом комнату, как это обычно делает, и говорит мне, что я ведь ему доверяю, разве не так, и я отвечаю ему, что да, конечно же, доверяю, и он вроде немного расслабляется и еще что-то врет мне насчет денег. Тогда я говорю ему, что мне очень нравится новая кожаная куртка Менеджера по Исходу и как хорошо она сочетается с его золотым водолазным костюмом, после чего мой сын опять нервничает, и все у нас опять нормально – или, по крайней мере, как обычно.

Моя дочь очень, очень устала. Она принесла мне какое-то новое растение в горшке. Она так добра, что у меня не хватает духу сказать ей, что мне больше не нужны растения в горшках – из-за сада. Она уносит новое растение в ванную, где опускается на колени рядом с ванной и вздыхает. На самом-то деле она так устала не из-за этого растения в горшке и не из-за Господа Бога. А из-за Фелисити и Частити, которые после выпускного бала готовятся к выпускным экзаменам. У Фелисити, или у Частити, по-прежнему проблемы с биологией. Они обе заняты учебой на своих смартфонах. Судя по тому, как быстро двигаются их большие пальцы, экзамены они сдадут на отлично. У выпускных экзаменов теперь новое название, как и у многого другого. Теперь они называются «скулиз» [14] и отнимают немало времени и сил. И проводятся в каком-то пентхаусе, а не в здании школы, и стоят очень дорого. Эта тема вынуждает мою дочь прижаться лбом к краю ванны.

Фелисити и Частити – такие хорошие девочки, что, несмотря на всю свою занятость, все же сдержали свое обещание: данное бабуле обещание разузнать что-нибудь о славном парнишке, который моет полы. Его не будет на «скулиз», говорят они мне. И он не был на выпускном балу, говорят они мне. Какие-то проблемы с отсутствием трансгендерно-дружественных туалетов, говорят они мне. Не знаю, связано ли это как-то с его шваброй или нет. А потом они говорят мне, что слышали, будто на славного парнишку напали трансфобы и избили его.

– Напали? – говорю я. – Трансформаторы?

Они игнорируют меня. Я их не виню. Мысль о том, что кто-то обидел этого славного парнишку, настолько…

– Это так неправильно, – говорит Фелисити.

– Каждый может быть тем, кем хочет, – говорит Частити.

Просто не может быть, думаю я, но ничего не говорю. Мне хочется обнять этого славного парнишку. Прижать его к себе и сказать ему… Что? «Забудь»?

Но потом они говорят мне, что все о’кей – он получает поддержку, и они призвали всех своих друзей «лайкнуть» его на каком-то тюбике для лица. Какие же они хорошие девочки…

– Говорят, – сообщает Фелисити, – что сейчас он проходит курсы ТПО [15] по чему-то там.

– По ай-ти, – говорит Частити.

– Чай с глазами? – изумляюсь я. – С настоящими глазными яблоками? Это ведь не очень красиво? [16]

Они ясно дают мне понять, что у них нет времени на мои дурацкие игры.

– Технологии, бабуля! – говорят они, закатывая глаза и размахивая смартфонами, чтобы проиллюстрировать весь спектр широко известных вещей, которые находятся за пределами этого моего, как его там.

– Информационные технологии, – говорят они. – Обработка данных.

– И он опять будет работать здесь, – говорит Фелисити.

– Один день в неделю, – говорит Частити.

– С испытательным сроком, – говорит Фелисити. – Общение с постояльцами строго ограничено.

Они так много знают… Так что он не забыл меня, благослови его Господь. Хоть и написал «забудь» в моем ежедневнике, но не забыл меня.

– Почему это тебя так интересует, мам? – спрашивает моя дочь из ванной, давая понять, что этот мой интерес – это еще один тяжкий крест, который ей приходится нести.

– По-моему, он знает, – говорю я, к своему собственному удивлению.

– Знает? Знает что? Что он знает?

– Не помню.

Похоже, это ее удовлетворяет.

И вот, заблуждаясь по первому этажу со своим ходунком, я наконец вижу славного парнишку со шваброй в руках. Чуть не смеюсь вслух, как какой-нибудь лорикет. Пол, который он моет, находится рядом с дверью в интернет-салон. Наверное, он не только моет полы, но и работает с компьютерами. Наверное, как раз поэтому славному парнишке и разрешили вернуться. Наверное, он моет не только полы, но и компьютеры. Надеюсь, что компьютеры более дружественны к нему, чем туалеты.

Нацеливаю на него свой ходунок, улыбаюсь, но он отшатывается в сторону, к ближайшей надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». Я его не виню. На лице у него синяки, и, похоже, кто-то вырвал серьги из его носа и бровей. И его женская грудь почему-то вроде стала меньше размером. Как будто не получает поддержки или кому-то не нравится. Мне она, конечно, нравится, и я бы лайкнула ее, но у меня нет тюбика для лица.

Лицо у этого славного парнишки темней, чем я помню. Или это глаза у него темнее? Или это такие тени? В смысле те тени, которые продаются в таких маленьких коробочках с кисточкой, а не те, что наводит мой сын, который говорит про мой аккаунт. Тени, чтобы скрыть синяки, которые славный парнишка получил в этих недружественных туалетах.

Я подступаю ближе, но он отодвигается еще дальше. Ретируется. Или репостит, как сказали бы Фелисити и Чарити. Но тут мне кажется, что он не столько репостит, сколько приглашает меня последовать. Так что следую. Вернее, подписываюсь.

– Не всем нравится слово «последователь», бабуля, – говорит мне Фелисити или Частити, объясняя про какой-то там «грамм». – Так что чаще говорят «подписчик».

И вот мы уже вместе стоим перед большими дверями, под надписью «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», загораживая проход.

– Я скучала по тебе, – говорю я ему.

Он почти что смотрит на меня.

– Осторожней, – вроде как говорит он.

– Мля, – говорю я, а затем: – Нах.

Просто чтобы дать ему знать, что я поняла.

А потом спрашиваю:

– Тебе было очень больно?

– Затрахало, – говорит он. Или: «Забудь».

И тут я вижу, что он пытался сплющить свои груди – чем-то туго их перевязал. Обмотал их бинтами, словно мумия или старый Человек-невидимка из телевизора. Мне становится очень грустно.

– Ты можешь быть кем хочешь, – говорю я.

На сей раз он действительно смотрит на меня.

– Нах, – говорит он.

Я понимаю его точку зрения.

И тогда беру его за руку. Кладу ладонь поверх его пальцев, обхватывающих ручку швабры, смотрю в его темные подбитые глаза и вижу, что в них что-то есть. Что-то не совсем светлое, не совсем яркое, но каким-то образом связанное со светом – как цветы связаны с солнечным светом, а птицы со смехом. Что-то растущее. Посадить бы его в саду, думаю я, – вот что ему сейчас нужно. Нужней даже самого дружественно настроенного к нему туалета.

Держу его за руку. Он держится за ручку швабры. Не пытается отодвинуться – практически не пытается. И что-то бормочет.

– Моча, – кажется мне.

Я опускаю взгляд, чтобы проверить, но мой брючный костюм вроде в порядке.

– Молчи, – говорит он. – Беда.

И тут я вижу, что к нам направляется Сердитая Медсестра. Вижу, что она видит, как наши руки сомкнулись на ручке швабры. Она улыбается. Я убираю руку. Славный парнишка издает какой-то звук, похожий на полупроглоченный вскрик.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, лапочка? – спрашивает Сердитая Медсестра.

А затем поворачивается к славному парнишке:

– И где ты сейчас должен быть?

– Я просто спросила у него, на какой день назначена следующая викторина, – говорю я.

Но славный парнишка уже съежился, скользнул в сторону со своей шваброй – усох, угас, как и это «что-то» у него в его глазах.

Сердитая Медсестра улыбается.

Малый, который здесь не живет, чем-то испуган. Я нахожу его в инвалидном кресле у стены, в котором он сидит под улыбающимися акулами, изо всех сил стараясь выглядеть незаметным. Хеттейская девушка только что поставила ему на колени чашку чая, который он расплескивает на себя, когда я с ним здороваюсь.

Малый, который здесь не живет, как всегда в курсе всего, что тут происходит.

– Я знаю, что тут происходит, – говорит он мне.

– И что же тут происходит? – спрашиваю я у него.

– Разве сами не видите, что происходит? – спрашивает он у меня.

– Происходит?

– Сплошная перетряска, – говорит он.

– Тряска? – говорю я, просто чтобы все прояснить. – Или ряска?

Я просто хочу услышать от него, что он здесь не живет.

– И это еще не всё, – говорит он. – Всегда есть что-то еще.

Интересно, это он про фрикадельки?

– Все дело в цифрах, – говорит он, так что, наверное, речь идет о бинго.

Он все больше и больше, как это… возбуждается. Проливает еще больше чая себе на колени. Знаками дает мне понять, что нас могут подслушать, что кто-то следит за нами.

«Уж поверьте мне, – хочу я сказать ему, – никто за нами не следит».

– Все меняется, – говорит он.

Так что дело не во фрикадельках.

– Меня переводят, – говорит он мне.

Говорю ему, что прекрасно понимаю, какие чувства он сейчас испытывает, но это вроде не помогает.

– Нужно постоянно платить, – говорит он. – Все больше, и больше, и больше.

Хочу спросить у него, какое отношение это имеет к сидению возле стены в инвалидном кресле под скопищем дурацких акул, которые подбрасывают пляжные мячи своими мерзкими мордами, но, конечно, уже знаю ответ: если ты не будешь постоянно платить все больше и больше, тебя переведут в какое-то другое место. Целостно и Всеобъемлюще, и ты даже не успеешь опомниться, как окажешься в какой-то незнакомой комнате с тем же лоскутом шелка на другой дверной ручке, или в инвалидном кресле у стены с лужицей чая на коленях, или, выпав из окна, на парковке, – лежа там на спине и глядя в небо.

– Потому что всегда есть кто-то, кто может заплатить больше, – говорит он.

– Это нормально, – говорю я ему. – Это Передовые Методы. Личностно-Ориентированные. У меня есть аккаунт. И пароль. И хороший сын, который за всем присматривает.

Мне неприятно лгать малому, который здесь не живет, но что еще я могу сделать?

Мне надо подумать об этом. Надо подумать о том, что я могу сделать.

Должно же быть что-то.

А потом что-то происходит в моей комнате. Что-то происходит на моей кровати. Не в моей нынешней комнате, конечно, и не на моей нынешней кровати, а в комнате, где на моей старой кровати лежит субъект с мерзкими складками на шее, раскрыв рот и пижаму, и смотрит не в мое окно с листьями и деревьями, а в телевизор, висящий высоко на стене. В комнате, которая точно моя, потому что к дверной ручке не привязан лоскуток шелка, а в окне нет парковки.

Я сажусь рядом с ним, предлагаю сыграть в скрэббл, но он просто таращится в телевизор.

– Вы мне не нравитесь, – напоминаю я этому мерзкому субъекту, просто чтобы внести ясность.

Но он лишь смотрит в телевизор, где какие-то важного вида персоны выходят из какого-то важного вида здания, а менее важные личности тычут в них своими микроскопами… микрофонами. Эти важные персоны – вроде как политики или преступники, растлители малолетних или архиепископы. Мне все это совершенно неинтересно. Смотрю, как по одной из этих мерзких складок на шее у субъекта ползет муха. Другая муха заглядывает в мерзкую прореху на его пижаме, как будто ищет пароль.

– Все меняется, – говорю я ему.

Я хочу, чтобы что-то произошло. Припоминаю своего безголового мужа с его могучей шеей. Я хотела, чтобы что-то произошло, и тут оно и произошло.

– Перемены – это хорошо, – говорю я.

Я думаю о дядечке постарше и о том, насколько я люблю его чудесные пятнышки, которые не рак кожи.

– Или нет, – добавляю я.

А потом думаю о малом, который здесь не живет, неподвижно сидящем возле стены под акулами, хотя при этом его куда-то переводят.

– Я знаю, что происходит, – говорю я, поскольку какого хрена – этот субъект все равно не слушает. – Я знаю, что вы можете позволить себе заплатить. Я видела груду золота на столе у Менеджера по Исходу.

По телевизору тем временем показывают полицейских, которые не похожи на полицейских и которые держат какого-то важного малого за руки и ведут его к полицейской машине, которая не похожа на полицейскую машину. Потом они помогают этому важному малому забраться на заднее сиденье, бережно обращаясь с его головой, чтобы он ею не стукнулся, отчего становится понятно, что это полицейские и что это полицейская машина.

– Но всегда есть что-то еще, – говорю я.

Этот малый в телевизоре кого-то мне напоминает.

– Всегда приходится платить все больше и больше, – говорю я.

На лице у субъекта выступают капли пота. Стекают по подбородку. Скатываются в мерзкие складки на шее. Муха прикладывается к ним, пьет.

В телевизоре появляется малый, очень похожий на того, что был с полицейскими какое-то время назад. Он смеется и размахивает бутылкой шампанского, после чего разрезает золотыми ножницами широкую ленту и обнимает за плечи какого-то другого знаменитого малого, а потом опять шампанское, красивые молодые женщины и еще важного вида здания. Похоже, это очень успешный гангстер или политик. Затем в телевизоре вновь полицейская машина, и вот он там, на заднем сиденье, когда та медленно отъезжает от тротуара. Он не смотрит в окно, просто склоняет голову к коленям. Чувство, исходящее от телевизора, – это стыд, поражение, крах.

И только теперь я вижу, что субъект, лежащий на моей кровати, вовсе не вспотел. Это не капли пота, что стекают у него по щекам и капают с подбородка, чтобы разлиться маленькими мерзкими речками по складкам на шее. Это слезы.

Муха все равно их пьет.

Он плачет. Он рыдает. Он всхлипывает.

Я понимаю, кого напоминает мне тот малый в телевизоре.

Затем рот субъекта, все еще открытый и нацеленный на экран, меняет форму настолько, чтобы издать звук.

– Солнце… – произносит он.

И вот тебе на: я вдруг хочу сказать ему, что все хорошо. Что все в порядке. Что солнце – это хорошо, что залитый солнцем сад невыразимо прекрасен.

Но нет. Не солнце.

– Сынок… Сынок мой…

Если и есть что-то, что меня совершенно не волнует, так это сыновья других людей.

Однако…

Только вот…

Тем не менее.

Слезы ручьями текут у него по шее, и из всех странностей, которые вроде сейчас происходят, самая странная – это то, что я держу его за руку.

– Сочувствую, – говорю я ему.

Он вновь замолкает. Молчит и всхлипывает. А в молчаливом телевизоре беззвучно отъезжает машина, на заднем сиденье которой, склонив голову, молча сидит его сын между двумя молчаливыми полицейскими.

Я держу его за руку. Нас только двое. И мухи.

– У меня тоже есть сын, – говорю я ему, на случай если это поможет. – Вот что вам нужно в этом месте. Хороший сын, с тщательно вытертой попой. Который знает ваш пароль, который присмотрит за вашим аккаунтом.

Это не помогает. Естественно, не помогает. Его сын какое-то время не будет присматривать ни за какими аккаунтами. Наверное, как раз поэтому полиция и забрала его. Они раскрыли что-то неприглядное касательно его попы. Они знают его пароль. Они знают всё. Вот почему они относятся к своим служебным обязанностям так скрипуче… крупозно… Скрупулезно. То, как они усаживают его в полицейскую машину, то, как они бережно придерживают ему голову, чтобы помочь ему забраться в полицейскую машину, то, как они медленно увозят его с его паролем и его позором… Это Передовые Методы. Это отвечает Высоким Критериям, с прицелом на будущее.

Всегда есть что-то еще, всегда есть что-то большее. Вам всегда приходится платить больше. Всегда находится кто-то еще.

Субъект на моей кровати все еще плачет.

Я пробую другой подход.

– Это Всеобъемлюще, – говорю я. – Личностно-Ориентированно.

Это не помогает.

Я держу его за руку.

Муха заглядывает ему в пижаму.

А я опять пытаюсь рассказать ему про залитый солнцем сад, про пение птиц, про дядечку постарше и его глупые шуточки. Про то, как меня сбил с ног лорикет и про то, как я сказала: «Я люблю тебя».

Это тоже не помогает. Я сижу там и держу его за руку. Этого достаточно.

Он знает. Я знаю. Мы оба знаем. Это то, что мы оба знаем, как пароль.

Наконец, когда полиция давно уже увезла его сына на полицейской машине со всеми его паролями, аккаунтами и всеми его возможностями постоянно платить все больше и больше, появляется Сердитая Медсестра, как я и предполагала.

Какое мне дело? Какое мне дело до этого мерзкого субъекта с мухами на шее и под пижамой? Какое мне дело до того, что этого его ганг-ганга, его солнечного мальчика, его собственного сыночка Джима увозят куда-то вместе с его способностью постоянно платить все больше и больше? Какое мне дело до того, что этот мерзкий старый субъект больше не способен платить все больше и больше? Какое мне дело, если это означает, что его переведут, как и всех осталь– ных?

Сердитая Медсестра смотрит на нас обоих. На него, с его открытым ртом и мухами, одна из которых пьет слезы с его шеи, а другая заглядывает в расстегнутую ширинку его пижамы. И на меня, держащую его за руку.

Смотрит и улыбается.

На следующий день, когда я заблуждаюсь в коридоре, вижу, как Менеджер по Исходу заходит в ту комнату – в ту самую комнату без шелка на дверной ручке. Я очень тихо следую за ним – на достаточном расстоянии, чтобы увидеть, как он выключает телевизор и что-то делает с подушками того субъекта, пока разговаривает с ним, низко склонившись над ним и почти прильнув к нему – словно муха, ползающая у того по шее. Когда Менеджер по Исходу оборачивается в сторону двери, я вижу золотой отблеск от его водолазного костюма, словно предостережение, и быстро удаляюсь со своим ходунком. Вскоре после того, как он уходит, я вижу, как в комнату заходит Сердитая Медсестра. Когда она опять появляется в дверях, в руках у нее подушка.

Я знаю, что это за подушка. Я достаточно смотрела телевизор. Это улика.

Я вхожу в комнату после нее. Рот лежащего на кровати субъекта открыт. Глаза открыты. Пижама открыта.

Жизни в нем не больше, чем в темном телевизоре на стене.

Мне нужно рассказать сыну о своих открытиях. Мне нужно рассказать дочери. Я должна поговорить со своими детьми, рассказать им о том, что я выяснила.

И что же такого я выяснила?

Или поняла?

Опасность…

Мне нужно, чтобы мои дети сумели понять. Чтобы суметь понять, мне нужны мои дети.

Моя приятельница, лежащая на спине на парковке… Субъект со складками на шее – на самом-то деле не такими уж мерзкими, – с раскрытыми ртом и пижамой, который звал своего сына и которого я держала за руку… Сердитая Медсестра с подушкой в руках…

Так что теперь должен появиться кто-то еще. Тот, кто может платить больше. Тот, к чьему аккаунту можно получить доступ, чтобы пополнить груду золота на столе Менеджера по Исходу.

Всегда больше. И никогда меньше. Тем более и тем не менее.

Ничто из этого не важно. Важна потеря. Утрата.

Я явно несу какую-то чушь.

Моя дочь кладет голову на край ванны и вздыхает.

Мой сын обводит взглядом комнату, как это обычно делает.

Я не оставляю попыток. Говорю им, что мне нужно рассказать им о своих открытиях.

– И что же ты открыла, мама? – спрашивает моя дочь, давая понять, что она слишком занята и слишком устала, чтобы отвечать. Она тщательно моет ванну. Если б она сумела найти еще одно растение в горшке, она бы его полила. Она вполне может вымыть мне ноги, прежде чем закончит. Фелисити и Чарити сегодня с ней нет, только Господь Бог. Фелисити и Чарити «клубятся» – теперь, когда их экзамены позади. С изумлением представляю их себе в клубах дыма, и слово «отрываются» в качестве пояснения мне тоже мало что проясняет.

– Отрываются, – говорит моя дочь, как будто это слово подразумевает все, что противоположно моей ванне и Господу Богу.

– По-моему, у Частити есть парень, – говорит она, как будто это последняя, как ее там… соломинка.

– Значит, у нее больше нет проблем с биологией?

Моя дочь вздыхает.

– Мам, ну какие тут могут быть открытия… – говорит мне мой сын, когда видит, что я написала в большом ежедневнике.

– Как-то это больно уж странно, – говорю я ему, после чего пытаюсь как можно более толсто… жирно… полно описать, как субъект на моей кровати умер после того, как я взяла его за руку, и как до этого полиция увезла его важного сына-гангстера, бережно обращаясь с его головой, и как потом явился Менеджер по Исходу, чтобы безглагольно… безотлагательно поговорить с ним о кучах золота и вложении его подушек, после чего явилась Сердитая Медсестра, которая ушла, унося подушку, в результате чего телевизор и субъект на моей кровати оба не подавали признаков жизни.

Мой сын обводит взглядом комнату, как будто не понял ни единого слова, произнесенного мной. А потом говорит:

– Ты ведь доверяешь мне, мам?

Так что я знаю, что он и вправду все понимает, хотя по всем статьям вроде бы и нет. Он такой хороший сын… Ничем не хуже любого важного ганг-ганга. Интересно, знакомы ли они друг с другом? Мой сын с его тщательно вытертой попой и сын того покойного субъекта с его тщательно оберегаемой головой? Оба помогающие Менеджеру по Исходу достичь Наилучших Практических Показателей, с прицелом на будущее.

Но они еще и разные, эти хорошие сыновья. Один из них – важный гангстер в телевизоре, а у другого – затыки с денежными потоками. Один из них передает гангстерские деньги Менеджеру по Исходу, чтобы у его отца была лучшая комната и лучшее окно, а другой лжет своей матери касательно ее аккаунта, чтобы Менеджер по Исходу мог отстирывать свои золотые водолазные костюмы, в результате чего получает свои денежные потоки, а его мать – свой лоскуток шелка, привязанный к другой дверной ручке, и парковку за окном. Одного из них увезла полиция, отчего у его отца вдруг возникли проблемы с подушкой, а другой делает вид, будто у его матери нет проблем с паролем, чтобы он мог решить свою проблему с затыками и убедиться, что у Менеджера по Исходу нет проблем с золотыми водолазными костюмами, с прицелом на будущее.

Хотя ничего из этого не важно. То, что важно, – это потеря. То, что важно, – это утрата.

А еще почему-то бережное обращение с головами. То, как бережно полиция обращалась с головой сына-гангстера, когда увозила его прочь… То, как мой хороший сын так бережно заталкивает свою мать и ее ходунок в свою маленькую машину, когда отвозит ее в какое-нибудь милое местечко выпить чаю… Может, как раз туда и увезла полиция сына этого покойного субъекта? В какое-нибудь милое местечко выпить чаю? Это кажется маловероятным. Но люди безусловно бережно обращаются с головами других людей.

Мой сын, безусловно, очень бережно обращается с головой своей матери. Или с тем, что у нее внутри. И что же у нее там внутри? Ее пароль? Мой сын говорит мне, что я должна беречь свой пароль. Мой сын так бережно бережет мой пароль, что даже не дает мне знать, какой он у меня.

Я так горжусь им… Может, он и не какой-нибудь знаменитый гангстер, но старается изо всех сил. Навещает меня почти каждый день, пишет в большом ежедневнике, чтобы я ничего не забыла, иногда отвозит меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю, хотя терпеть этого не может, и идет на все эти хлопоты, связанные с враньем про мой аккаунт.

И, как будто всего этого недостаточно, каждый день, когда приходит меня навестить, выставляет фотографию дядечки постарше на самый край этого, как его там, – перед всеми остальными фотографиями семьи Трюмо. Даже несмотря на то, что этот дядечка постарше ему не отец. Даже несмотря на то, что его отец – это тот безголовый субъект, которому оторвали голову, когда он щекотал пальчики на ногах своих детей.

Конечно, я также горжусь и своей дочерью и всей ее работой с ваннами, Фелисити и Чарити. Но у нее есть свой Господь Бог, равно как Фелисити и Чарити. А у моего сына – только его денежные потоки и тщательно вытертая попа. И мой аккаунт.

Но это потеря. Утрата. Что как-то связано с тем дядечкой постарше с чудесными пятнышками на шее – чудесными пятнышками на шее, которые не рак кожи, в саду, где смех и птичий гомон и держание за руки.

И с тем, как я держала за руку покойного мужчину, лежащего на моей кровати, в моей комнате – когда он смотрел, как его сына бережно увозят прочь, а мухи ползали в складках его шеи, которые в конце концов оказались не такими уж мерзкими. Я держала его за руку, и он умер. Я держала его за руку, и была любовь, а потом он умер. Любовь не между мной и этим покойным мужчиной, естественно. Между покойным мужчиной и его сыном. А еще потеря. Утрата.

Так что шеи… Держание за руки… Потеря.

И мой сын и моя дочь.

Дядечка постарше в саду никогда не щекотал пальчики на ногах моих детей.

Дядечка постарше не имел никакого отношения к моим детям. И мои дети не имели никакого отношения ни к нему, ни к его саду.

И это тоже потеря. Тоже утрата.

Мой первый муж потерял голову.

Мои дети потеряли своего безголового отца.

Я обрела дядечку постарше, сад и любовь.

А мои дети – нет.

Для меня это любовь.

Для них – потеря.

Я явно не слишком-то хорошая мать.

И все же они приходят навестить меня, и делают записи в большом ежедневнике, и встают на колени возле ванны, и присматривают за моим аккаунтом, и моют мне ноги, и поливают мои комнатные растения, и возят меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю, и переставляют фотографию дядечки постарше, который их не любил, на самое видное место, перед всеми остальными фотографиями семьи Трюмо, и оставляют фотографию своего безголового отца, который любил их, в самой глубине, возле стенки.

Какие же они хорошие дети…

Такое ощущение, что они бережно обращаются с моей головой. Головой их старой плохой матери.

И все же…

Тем не менее…

И все же, тем не менее, я в опасности.

– Просто обожаю эти милые пятнышки у тебя на шее, – говорю я дядечке постарше в саду.

Он, смеясь, держит меня за руку.

– Конечно же обожаешь, – говорит он. – Они – моя самая обожаемая черта.

– Это не рак кожи, – говорю я.

– Да, – говорит он. – Это не рак кожи. Это как раз то, чем они не являются.

Смех, солнечный свет, птичий гомон…

Что-то не так.

– Скажи мне что-нибудь смешное.

Он лишь смеется.

Я не помню, чтобы он когда-нибудь не смеялся. Я вообще не помню, чтобы он не смеялся. Я не помню, чтобы он не смеялся, хоть когда-нибудь.

А еще я не помню, чтобы он когда-нибудь говорил о моих детях.

А еще я помню, что я никогда не говорила о своих детях. Никогда.

Это то, что, как я помню, мы никогда не делали вместе.

Потому что есть только мы. Только мы двое, а еще солнечный свет и смех.

А еще чего я не помню, помимо своих детей, так это детей дядечки постарше. Или его жену. Его предыдущую жену, ясное дело. Я знаю, что у него была предыдущая жена, а также дети, потому что он никогда о них не упоминает. Это очень похоже на лоскуток шелка на дверной ручке.

Мы забываем вместе. Есть только мы. Только мы, всегда и во все времена.

Наверное, это неправильно.

Или, наверное, дело в том, что хоть он и смеется, но больше не отпускает своих шуточек. Своих глупых, милых шуточек.

– Расскажи мне анекдот, – прошу я.

Он смеется.

– Ты давно проверял курсы наших акаций? – говорю я. – Тебе не кажется, что они перестали расти?

Он смеется.

– Я тут видела красивого ганг-ганга в нашем огороде, – говорю я. – Но мы с тобой, конечно, уже видели попу гая, так что для нас это совершенно бананное зрелище.

– Ха-ха, – говорит он. – Ха…

Тем не менее он больше не отпускает своих ужасных шуточек, переиначивая имена и названия. Он больше ничего не называет по именам. Больше ничего не именует. Никогда. И не только детей. Попугаев тоже. Больше никаких теперь Callocephalon fimbriatum или Acacia pycnantha. Наверное, все, что ему сейчас нужно, – это лоскуток шелка, прикрепленный ко всему. Даже к тому, чего вроде как не существует, вроде других людей или детей.

И вот тут-то я и вспоминаю.

– Что еще тебе сказали врачи? После того как сказали, что эти чудесные пятнышки – не рак?

Он не смеется, а лишь сжимает мою руку.

– Я не помню, – говорит он.

– Попробуй вспомнить, – говорю я ему.

– Нет, – говорит он. – Это как раз то, что мне сказали врачи. Что я уже много чего не помню. Что я забываю. И что так и буду забывать. Сейчас это названия вещей. А скоро и сами вещи. Все без исключения.

Я смотрю на его шею и на эти чудесные пятнышки, которые не рак. И я смотрю выше его шеи – на то, что еще увидели врачи и что гораздо хуже. Туда, где они увидели забвение. И теперь я тоже это вижу. И хотя все это происходит еще до лоскутков шелка на моих собственных дверных ручках, я хочу привязать лоскуток шелка для дядечки постарше. И пусть даже все это происходит раньше, я все равно знаю, что для лоскутков шелка уже слишком поздно. Уже слишком поздно для всего.

Так что мы сидим, держась за руки в саду, и вокруг нас лишь гомон птиц.

– Мне страшно, – говорю я своему сыну.

– Я в опасности, – говорю я своей дочери.

Я знаю, что меня ждет.

Сердитая Медсестра только что была здесь со своей планшеткой, улыбалась и стучала мне по колену крошечным молоточком, а девушка из Талибана дала мне чудесную чашечку чая с моими новыми лекарствами и предположила, что мне, наверное, будет еще чудесней сесть поближе к окну, за которым автомобильная парковка.

Сердитая Медсестра уделяет повышенное внимание моим подушкам.

– Дайте-ка я поправлю вам подушки, лапочка, – говорит она, после чего улыбается.

– Вам меня не напугать, – говорю я ей, но мы обе знаем, что это не так.

Мы понимаем друг друга.

Она выбирает подушку, поскольку я отказываюсь сидеть достаточно близко к окну для их целей. И скоро здесь появится Менеджер по Исходу, дабы осуществить этот, как его… перевод. После чего Сердитая Медсестра вернется, чтобы прибрать улики. Наверное, помимо груды золота в кабинете Менеджера по Исходу там растет и гора подушек.

Но ничто из этого на самом-то деле не важно. Чего я на самом деле боюсь, так это забвения. Всегда есть что-то еще, что можно забыть.

– Я забыла вас, – говорю я своим детям.

По крайней мере, пытаюсь. Но они вроде как не слышат меня.

Тем не менее я не оставляю попыток.

– Простите меня, – хочется сказать мне. – Я не была хорошей матерью. А вы были такими хорошими детьми… Вы были так добры к своей плохой матери… Вы никогда не бросали меня. Тем не менее я бросила вас, отрезав голову вашему отцу, который любил вас. Ваша мать отрезала голову вашему отцу, хотя он играл с вашими пальчиками на ногах, а потом забыла про вас в саду с дядечкой постарше, который любил ее, пока не забыл тоже… пока тоже не забыл. И я сожалею об этом, но у меня была любовь, и это была не просто доброта. Это был смех, и солнечный свет, и пение птиц.

Мои усилия заканчиваются ничем.

– Вы оба так добры ко мне… Я этого не забываю. Хотя однажды все-таки забыла про вас. И забуду опять.

Они меня не слышат. Как будто меня здесь нет.

Моя дочь вздыхает. Мой сын обводит взглядом комнату. Они по-своему уже забыли меня. Бросили меня на произвол своей доброты, своего чувства долга, своей заботы. Это, я полагаю, своего рода любовная месть.

Мне бы хотелось, чтоб они знали: я не виню их за это. За то, что они такие хорошие дети, за то, что делают меня невидимой этой своей преисполненной чувства долга, мстительной любовью.

Мне бы хотелось, чтобы мой сын знал: я не против того, что он врет мне и ворует мои деньги. И заверила бы свою дочь, что ей не стоит испытывать чувство вины за то, что она ненавидит меня, пока моет мне ванну и ноги.

Мне хотелось бы сказать им, что всегда есть что-то еще. Что мой сын может наладить свои денежные потоки и преодолеть затыки, но никогда не избавится от Менеджера по Исходу. Что Менеджер по Исходу никогда не насытится тем золотом, которое у него уже есть, что всегда найдется кто-то еще, кто сможет платить больше. Что попа моего сына никогда не будет совершенно чистой.

Что моя дочь никогда не сможет полить все комнатные растения и надраить все ванны до единой, что она и ее Господь Бог могут вымыть все ноги на свете, но обязательно появится что-то еще, и ничто не помешает ее собственным детям, ее собственным Фелисити и Частити, в один прекрасный день надраить ее ванну, вымыть ей пальцы на ногах и бросить свою мать на произвол их собственной благой, исполненной чувства долга любви.

Потому что, дети мои, всегда есть что-то еще. Всегда есть нечто большее. Вы оба так хорошо заботитесь обо мне, несмотря на всю вашу ложь и раздражение. Хотя я была вашей матерью и забыла про вас. Но вы – это не все, о чем она забыла. Всегда есть что-то еще. Всегда есть кто-то еще.

Всегда есть нечто большее.

Страх и опасность не мешают мне блуждать по коридорам с моим ходунком. Но я в удивлении останавливаюсь, когда натыкаюсь на славного парнишку, который моет полы, и вижу, что он обнимает малого, который здесь не живет. Швабра славного парнишки прислонена рядом, прямо к надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ».

Малый, который здесь не живет, хнычет в своем инвалидном кресле, и вид у него совершенно безудержный… безутешный. Славный парнишка склоняется над ним, утешая его. Или, по крайней мере, обнимая. Не уверена, что когда-либо видела такую нежность.

– Я заблудился, – говорит малый, который здесь не живет.

– Мля, нах, мудила, – вроде как говорит славный парнишка.

– Я не понимаю, где я, – продолжает малый, который здесь не живет.

Вообще-то сейчас мы находимся совсем неподалеку от интернет-салона.

– Вы здесь не живете, – говорю я ему, просто пытаясь помочь. Это не помогает, так что продолжаю: – У вас красивый белый забор, гараж на две машины, газонокосилка и еще эта, как ее там, для листьев… воздуходавка. Воздуходувка.

Но малый, который здесь не живет, по-прежнему безудержен.

– Все меняется, – говорит он.

Ну, это очевидно. И что меня больше всего поражает, так это то, как именно этот славный парнишка его обнимает. Не ускользает в сторону, как это обычно делает, и не пятится назад, а склоняется над ним, буквально укутывает собой малого, который здесь не живет, заключает его в себя – или, по крайней мере, верхнюю его часть над инвалидным креслом, – драпирует безудержную голову этого малого своими худосочными ручонками, обхватывает его хнычущие плечи, утешая его, удерживая его, безудержного.

Синяки у славного парнишки вроде потускнели, но когда он склоняется к малому, который здесь не живет, я вижу, что его женская грудь чем-то туго примотана к груди. К его обычной груди, не женской. И я вижу, что пусть даже он и Транс и ни один туалет в мире не дружественен к нему, и пусть даже, по мнению Фелисити и Чарити, что-то у него там не так с этой цветной штукой… спектром – хотя, конечно, сейчас нельзя говорить «цветной», – он с таким нежным пониманием обнимает малого, который здесь не живет, прижимая его к своей скрытой груди, бережно обращаясь с его бедной старой головой и мягко шепча ему на ухо:

– Нах, нах, нах…

Забудь, забудь, забудь…

Этот славный парнишка напоминает мне длинный мягкий лоскут шелка, накинутый на малого, который здесь не живет, и помогающий тому понять, где ему самое место, а где нет.

Это прекрасное зрелище. Хотя не то чтобы это мешало малому, который здесь не живет, жаловаться на жизнь.

– Все меняется, – говорит он.

– В жопу, – шепчет ему на ухо славный парнишка.

– Мне нужно проверить свой аккаунт, – говорит малый, который здесь не живет, и я задаюсь вопросом, действительно ли ему хоть сколько-то помогает чудесная нежность этого славного парнишки. Наверное, славному парнишке лучше было бы обнять меня, укутать меня подобно прекрасному лоскуту шелка. Я уверена, что это пошло бы мне только на пользу. Вреда мне от этого точно не будет.

– Я должен знать истину! – восклицает малый, который здесь не живет, и смотрит на меня так, будто верит – пусть даже славный парнишка так удивительно обнимает его, – что это я, именно я могу ему помочь.

– Вам не следует загораживать проход, – говорю я ему, потому что прямо сейчас я не только поражена, но и напугана.

– Нах, – говорит славный парнишка. Так нежно, так деликатно и правдиво.

– Истина, – повторяет малый, который здесь не живет. – Истина спасет меня!

Я едва не смеюсь.

– О, я так не думаю, – говорю я. Мысль определенно странная.

Славный парнишка вроде согласен со мной.

– Мля, – говорит он. – Жопа.

Однако малый, который здесь не живет, настроен решительно, хоть и хнычет.

– Все, что мне нужно, – это пароль, – говорит он.

Ну да… Думаю, он нравился мне больше, когда не жил здесь.

Нам нельзя торчать тут у всех на виду, загораживая проход. Поэтому мы перемещаемся по коридору в сторону интернет-салона. Представляю, какое мы представляем собой зрелище… Малый, который здесь не живет, в своем инвалидном кресле, хнычущий что-то про истину и выглядящий как какая-то пропащая душа… Славный парнишка со своей шваброй, потайной грудью и таким видом, будто ни один туалет на свете ему не страшен… И я, озирающаяся по сторонам.

На одном из компьютеров – табличка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ». На другом – обычная картинка с заснеженной горой, пока славный парнишка не касается этих, типа как у пианино… клавиш, и она не сменяется ярко освещенной щелью, которая подмигивает нам, ожидая своего пароля. Славный парнишка осторожно придвигает малого и его инвалидное кресло вплотную – бережно обращаясь с его головой, подбадривая его.

– Идинах, – говорит он. – Мудак.

Малый, который здесь не живет, вряд ли нуждается в подобном поощрении. Он любовно хнычет прямо в эту маленькую подмигивающую щель, как будто залез бы туда и исчез, если б мог.

Я едва могу на это смотреть, поэтому открываю одну из этих старых энциклопедий, сваленных в углу у стены. Смотрю, что такое Масада, Массачусетс, Мастодонт, Мурена… Потом что такое Кант, Ксантиппа, Ксеркс, Ксилофон…

И вполглаза приглядываю за коридором. Малый, который здесь не живет, все еще хнычет над своим драгоценным паролем, выискивая свою жизнь, или истину, или что-то там еще, когда я вижу, как мимо поспешно проходят Сердитая Медсестра и девушка-манихейка. Сердитая Медсестра несет подушку. Судя по всему, кто-то еще был убит или вот-вот будет убит.

Мне страшно. Конечно же страшно.

Дядечка постарше в саду смотрит на меня и сжимает мою руку. Хотя нет, не совсем так. Это я сжимаю его руку. Он просто сидит там.

– Врачи, или кто они там еще на самом деле… Что они тебе сказали?

Хотя я уже знаю, конечно же. Конечно же знаю.

– Я забыл, – говорит дядечка постарше.

– Конечно, забыл, – говорю я ему и сжимаю его руку. – Я тоже забыла.

– То же, что и я? И что же? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Нет, – говорю. – Я тоже забыла. Я также забыла.

– Нет, – говорит он.

– Мы вместе забудем, – говорю я и сжимаю его руку.

– Нет, – говорит он.

Здесь только солнце и птицы.

– Твое имя, – говорит он.

– А что с ним? – спрашиваю я, надеясь услышать шутку.

– Я забыл, – говорит он.

Это не очень-то похоже на шутку.

– Я забыл, как тебя зовут, – говорит он.

Здесь только солнце, только птичий гомон. Я сжимаю его руку.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. Он не смеется, он даже не плачет.

А еще розы. Вокруг нас сплошь розы. Rosa arvensis. Rosa canina. Rosa multiflora.

– Роза, – говорю я.

Это имя не хуже любого другого.

– Меня зовут Роза, – говорю я ему.

По-моему, он мне верит.

Сияние солнца… Птицы… Розы…

Так что, похоже, мы забудем вместе.

И будем сидеть здесь все то время, что нам осталось, держась за руки.

И будем понимать друг друга.

Он показал мне много чего, но это то, что я должна помнить. Он дал мне понять, что такое понимание. Наверное, он тоже был учителем. Я не знаю, кем он был.

Но какое-то время он был всем.

Малый, который здесь не живет, просто вне себя. Не на самом деле, конечно же. Вне его – славный парнишка, который сейчас рядом с ним: помогает ему смотреть в компьютер, бережно обращаясь с его головой. А я тем временем в углу со своей стопкой потрепанных старых энциклопедий. Эмпиризм… Эмульсия… Энтомология… Энчилада…

Они так близко друг к другу, эти двое, как будто вместе сидят внутри этого компьютера, а не вне его, подбираясь все ближе и ближе к истине. Или чему-то еще.

Наверное, я ревную. Славный парнишка должен быть сейчас рядом со мной, бережно обращаться с моей головой, называть меня мудилой и посылать на три буквы в этой своей милой, нежной манере.

Тем не менее… Это не помогает малому, который здесь не живет. Они подбираются близко, но недостаточно близко. Малый, который здесь не живет, несмотря на все их усилия, остается потерянным. Он не может найти свою жизнь, или истину, или что там еще, без разницы. И наконец обмякает, признав свое поражение. Компьютер опять превращается в гору.

Славный парнишка прижимает его к себе. Успокаивает его, утешает – мягко так, нежно велит ему идти нах, забыть.

Снаружи, в коридоре, бродит Сердитая Медсестра, выискивая подушки.

Что еще хуже, появляется Менеджер по Исходу. Он Всеобъемлющ.

– Неоднократные предубеждения! – говорит он. – Выпивающее пренебрежение!

Сердитая Медсестра у него за спиной улыбается. В руках у нее планшетка и подушка.

– Протоколы взаимодействия персонала с клиентами – нарушение, – говорит он. – Трудоустройство с испытательным сроком – немедленное прекращение. Личностно-ориентированный план исхода – переоценка. Фрикадельки – употребление в пищу. Водолазные костюмы, мотоциклы, подручные часы – накопление.

Он словно целиком сделан из золота.

Сердитая Медсестра усмехается.

Славный парнишка дрожит, съеживается, бочком выскальзывает из интернет-салона и удаляется по коридору, становясь все более невидимым, изо всех сил стараясь быть несуществующим. Изо всех сил стараясь не быть.

«ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ» – гласит надпись на двери.

Моя дочь моет мне ноги, черт бы ее побрал.

Фелисити и Чарити стоят у окна со своими смартфонами. Они скоро приступят к учебе в университете. За окном – парковка. В их телефонах – их будущее. То есть два будущих, у каждой свое.

– Просто забудь, мам, – говорит моя дочь.

– Конечно, – отвечаю я ей. – Естественно. А что забыть?

Она вздыхает.

По-моему, мы только что обсуждали моего сына. Его инвестиции, его затыки с денежными потоками, его Власть Вечности.

Моя дочь ничего не желает слышать про мой пароль или мою настоятельную необходимость его вспомнить. По-моему, ее так злит не столько пароль, сколько эта необходимость.

Которая и вправду крайне настоятельна.

Мой сын с его заботливо вытертым аккаунтом… То есть с моим аккаунтом – его тут лишь забота. Мой заботливый сын, который приходит почти каждый день, чтобы врать мне о деньгах, который написал в большом ежедневнике, что на сегодня у нас намечен приятный разговор на тему расширенных протагонистов защиты от несанкционированного доступа и гибких вариантах авторизации, с прицелом на будущее.

Согласно большому ежедневнику, сегодня он не собирается отвезти меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. Осознание этого заставляет меня заглянуть в большой ежедневник и поискать, когда он в последний раз это делал, а это вроде было уже после изобретения паровой машины, в воскресенье. Думаю, что не отказалась бы опять отправиться в какое-нибудь милое местечко выпить чаю – хотя бы для того, чтобы увидеть море и поглядеть на этих пингвинов, а если повезет, то и стать свидетелем того, как они проглотят чью-нибудь чихуахуа.

Сегодня мы никуда не едем выпить чаю, и не только потому, что мой сын не любит этого делать, и не только потому, что об этом не написано в ежедневнике, но и по той причине, что сегодня, помимо того, что он должен навестить свою мать, мой сын еще должен навестить и Менеджера по Исходу в его кабинете, о чем он тоже не написал в ежедневнике. Но я все равно узнаю́ об этом, оказавшись, так уж получилось, в непосредственной близости от кабинета Менеджера по Исходу с приложенным к двери ухом, когда они там обсуждают полномочия на перераспределение сверхсметных денежных потоков, сопряженные с оперативным доступом к резервным фондам и дискретными выплатами предпринимательскому окружению посредством эксклюзивных программ монетизации на добровольной основе. Обсуждая все эти животрепыхающиеся вопросы, они восхищаются растущими грудами золота на столе Менеджера по Исходу, в то время как через большие раздвижные стеклянные двери вкатывается все больше тележек, доверху заваленных грязным бельем и золотыми водолазными костюмами, которые сердитая Медсестра сверяет со своей планшеткой – если только не занята тем, что колотит людям по коленкам крошечными молоточками или бродит по коридорам с подушками в руках, выискивая людей, которые не могут позволить себе платить больше.

– Ты ведь доверяешь мне, мам? – спрашивает мой сын.

– Конечно же да, сынок, – говорю я. – Это ведь написано прямо здесь, в ежедневнике.

И делаю вид, будто ищу эту запись.

Нахожу, что это доставляет немалое удовольствие, хотя и напоминает мне, что я уже забыла про то, что именно здесь славный парнишка и написал «забудь». Или «пошла ты подальше», или что-то в этом роде. Славный парнишка, испытательный срок которого подвергся серьезному испытанию. Который удалился туда, где никому не будет загораживать проход, и где, как мне остается лишь надеяться, он однажды найдет туалет, который примет его с распростертыми объятиями, – удалился, даже не прижав меня к себе, бережно обращаясь с моей головой, как поступил с малым, который здесь не живет и который вроде как тоже исчез, так и не сумев найти свою жизнь или свой пароль.

Но теперь – подумать только! – мой сын подходит к этому, как его там, на котором я опять задвинула фотографию дядечки постарше к самой стенке, поставив ее позади всех остальных фотографий семьи Трюмо, и выдвигает ее на передний план.

– Мне надо идти, мама, – говорит мой сын, и, хотя я не могу быть уверена, мне кажется, что я собственными ушами слышу затыки в его денежных потоках – нечто вроде икоты.

– Всё в порядке, – говорю я ему. – Я все равно с минуты на минуту ожидаю Сердитую Медсестру.

По правде говоря, что мне на самом деле нужно сделать, так это поговорить с Фелисити и Чарити о паролях.

Фелисити и Частити слушают, когда я рассказываю им о своей проблеме с паролем. Ну, на самом-то деле, конечно, не слушают, глубоко погрузившись большими пальцами в свои смартфоны. Моя дочь и Господь Бог тоже не слушают, просто чистят мне ногти на ногах и вздыхают.

Так что, поскольку я уверена, что никто меня не слушает, объясняю все довольно подробно и как можно понятней.

Когда я заканчиваю, Фелисити и Чарити так добры, что вытаскивают пальцы из своих смартфонов и объясняют мне, что нужно сделать.

– Почему бы тебе просто не забыть об этом? – спрашивает Фелисити.

– О чем забыть?

Моя дочь вздыхает – возможно, сочтя это шуткой.

– Про свой аккаунт, пофиг, – говорит Чарити.

Наверное, это хороший совет. Пожалуй, его стоит обдумать. Наверное, мне и вправду стоит просто забыть про свой аккаунт. А коли так, то забыть свой пароль было бы хорошим началом. Нуда… Ну да.

– Или… – говорит Фелисити. Или Чарити. – Просто поменяй свой пароль, бабуля. Тогда никто не узнает, какой он у тебя.

– Разве можно поменять свой пароль?

– Все меняется, бабуля.

– Перемены – это хорошо, бабуля.

Ну да, конечно. И все же… А как же быть с теми словами-паролями, что служили мне пропуском в прошлое? Неужели их тоже можно поменять?

– Как? – спрашиваю я, и это «Хау!» звучит точь-в-точь как у дядечки постарше, который изображает краснокожего индейца из старого фильма, когда я предлагаю ему посадить индейскую кукурузу – Zea mays indurata, или индийский боярышник – Rhaphiolepis indica, или еще что-нибудь в этом роде. Это, конечно, расизм, но меня это смешит, как и всегда. Видимо, это мне никак уже не изменить.

– Зайди в «Настройки», бабуля.

– Как у пианино? Или радио?

– Настройки, которые в меню.

– Меню, как в кафе? Где я ем ламингтон?

– Настройки!

– Конечно… Настройки… Которые?.. Находятся?..

– В твоем аккаунте. На самом верху. Перейди в выпадающее меню, а потом выбери «Изменить личные данные».

Выпадающее меню могу представить себе лишь чисто теоретически. Если б в нашей столовой имелось напечатанное на красивой бумаге меню, как в том кафе, в которое мой сын иногда привозит меня выпить чаю, то оно точно было бы выпадающим. Наверное, как раз по этой причине его там и нет. Наверное, вполне достаточно и выпадающих фрикаделек с рыбными палочками, оставляющих следы на ночных рубашках с незабудками.

– А чтобы получить доступ к моему аккаунту?.. – спрашиваю я, хотя и так уже знаю ответ.

– Тебе понадобится твой пароль, мама, – говорит моя дочь. Или Господь Бог. По-моему, этот разговор доставляет им большое удовольствие.

– Все проще простого, – говорит Фелисити. Или Чарити. За их большими пальцами просто не уследить.

И я понимаю, что мне сейчас требуется. Что мне сейчас требуется, так это славный парнишка, который не моет полы.

Но славного парнишки, естественно, нигде нет.

Хотя Сердитая Медсестра – везде и повсюду.

Есть Менеджер по Исходу, который становится все более и более золотым.

Есть компьютер в интернет-салоне, который гора.

Есть фрикадельки. Есть бинго.

За моим окном есть парковка.

На моей дверной ручке есть лоскут шелка.

Но тем не менее.

Вокруг нас шумят птицы. Мы в саду, держимся за руки.

Не просто держимся, а крепко сжимаем их. И вокруг нас не один лишь шум птиц.

Помимо шума птиц, есть еще и шум забвения.

– Я забыл, – напоминает он мне. – Я забыл, как тебя зовут.

– Да, – говорю я ему. – Я помню.

По крайней мере, он смеется.

Не говорю ему опять, что меня зовут Роза. Вместо этого говорю ему, что я забыла тоже. Что и я тоже забыла.

– Давай… – начинаю я.

– Латук, – говорит он. На миг я надеюсь, что это шутка. Или, может, это он вспоминает. Но это не так.

– Давай забывать вместе, – говорю я.

– Хорошая мысль, – говорит он. – Давай за… Будем забывать… Нас вчетвером.

Он не смеется.

Это меня радует, поскольку я почему-то уверена, что под «вчетвером» он имеет в виду себя, меня и двух моих детей. До которых ему никогда не было никакого дела. И все же поправляю его:

– Не нас. Мы. Мы вчетвером.

– Вот именно, – говорит он. – Нас же четверо!

Тогда я задаюсь вопросом, не имеет ли он в виду нас двоих, свою первую жену и моего первого безголового мужа. Ну конечно же нет. Со всем этим своим продолжающимся забыванием он вряд ли имеет в виду, что мы обязаны помнить всех этих прежних, прошлых, предыдущих безголовых людей. Но тут он сжимает мою руку, и я понимаю, что он вообще ничего не имеет в виду.

– Есть только мы, – говорю я ему, не обращая внимания на гомон птиц. – Есть только ты и я. Только мы с тобой. И мы будем забывать вместе.

И мы еще крепче сжимаем друг другу руки.

Не сказала бы, что я совсем уж не умею врать. Хотя я и не врач. Я никого не лечу, и уж тем более никуда не лечу, поскольку лежу на кровати. Ха-ха. Мне нужно перестать отпускать эти ужасные шуточки. Они и вправду помогают вспоминать, это правда, хотя и не мешают забывать.

На дверной ручке висит лоскут шелка, который напоминает мне о том, что это не моя настоящая кровать. В комнате темно. За окном еще темнее, и там автомобильная парковка. Но еще и сад, который, в отличие от кровати, самый что ни на есть настоящий. Он не только реален, но и фактически наличествует там.

Столь же реальна и фактически наличествует, насколько я могу судить, Сердитая Медсестра, которая стоит в темноте в ногах кровати, на которой я лежу.

Сердитая Медсестра держит подушку. Это правда. Я ведь не врач.

Она улыбается.

Это необычно. Не эта ее улыбка. А Сердитая Медсестра в темноте. Обычно на ее месте девушка-экзистенциалистка, пришедшая убедиться, что свет у меня выключен, что мои чайные принадлежности убраны – а лоскуток шелка на моей дверной ручке не убран, что мое окно закрыто и что за этим окном только темная парковка, а не какой-то там сад, что солнце прекратило сиять, а птицы перестали производить шум, и что я лежу на своей кровати, которая хоть и не настоящая, но фактически наличествует здесь, – лежу, глядя в потолок.

Но теперь в темноте – Сердитая Медсестра. Она стоит рядом, в ногах кровати, с подушкой в руках. И улыбается. Тем не менее вид у нее не особо сердитый.

– Я знаю, что вы здесь, – говорю я ей.

– Конечно же знаете, лапочка, – говорит она.

– Я не боюсь, – говорю я ей.

– Конечно же не боитесь, – говорит она.

Подушка светится в темноте, как лунный свет.

– Я принесла вам вот эту подушку.

– Мне не нужна ваша подушка.

– Разве, лапочка?

– Она мне не требуется.

– Правда? Хорошо, когда есть подушка, когда она вам нужна.

– Вам меня не напугать!

Сердитая Медсестра опять улыбается.

– Я здесь ради вас, – говорит она.

Здесь очень, очень темно, если не считать подушки.

– Значит, вы пришли за мной?

– Чтобы проследить за вами.

– И куда же вы проследуете за мной? Вряд ли туда, куда собираетесь меня отправить.

Она улыбается.

– Я никуда не собираюсь вас отправлять.

Вот так сюрприз, должна я сказать… Не потому, что это неправда, а потому, что она так говорит.

– Я здесь, чтобы обеспечить вам исход, – говорит она. – Вот и все, ради чего я здесь.

– За этим окном очень темно, – замечаю я. Я хочу, чтобы она знала, что я в курсе происходящего.

– Конечно же темно, – говорит Сердитая Медсестра.

Но она и понятия не имеет. Она думает, что за этим темным окном просто темная парковка, пустая темная парковка без машин и без хороших сыновей, которые аккуратно складывают своих матерей и их ходунки, усаживая их в свои машины, и, бережно обращаясь с их головами, везут их в какое-нибудь милое местечко выпить чаю, хотя терпеть этого не могут. И без золотых мотоциклов, припаркованных между темными прямыми линиями, и без мертвых приятельниц с незабудками на шеях, лежащих на спине и смотрящих в темное небо, и без тележек, которые снуют туда-сюда сквозь темные раздвижные двери, развозя фрикадельки, грязное белье и золотые водолазные костюмы.

А вот чего она не знает, так это что за этим темным окном есть еще и темный сад, без сияния солнца и гомона птиц, без нас с дядечкой постарше, сжимающих друг другу руки, без названий деревьев, цветов и овощей, без ужасных шуточек про попугаев и латук. Без дядечек постарше, без роз.

– Вы и понятия не имеете, – говорю я ей.

Сердитая Медсестра просто смотрит на меня в свете, исходящем от подушки.

– Какого понятия я не имею? – спрашивает она меня. – О чем понятия, лапочка?

Вполне разумный вопрос. Она очень хороша в своем деле, эта Сердитая Медсестра.

– Я забыла, – говорю я. По какой-то причине вроде как нет причин лгать ей. Может, все дело в подушке. Наверное, мне и вправду нужна эта подушка.

– Помните, – говорит она. И это легко ей дается. Это ведь не ей нужна подушка.

– Мы – это исход, – говорит она.

Это вызывает у меня смех.

– Да мне пофиг, – отвечаю я ей, прямо как Фелисити и Чарити. – Что вы, что Менеджер по Исходу. Вы оба такие Личностно-Ориентированные…

Она улыбается. Теперь она точно рассердилась. Хотя, похоже, не на меня. Она смотрит на подушку. Та светится в темноте.

– Я здесь, чтобы обеспечить исход, – говорит она. – Именно для этого я здесь.

– А не для того, чтобы быть Всеобъемлющей? – говорю я. – С прицелом на будущее?

Приятно видеть, что она опять сердится.

– Не для того, чтобы отвечать Высоким Критериям?

Она улыбается.

– Даже золотым? – добавляю я. С какой это стати я должна быть с ней любезной? Она является сюда с подушкой и велит мне помнить, а я должна бережно обращаться с ее головой?

– Наверное, вам все-таки понравится эта подушка, – говорит она.

Соблазн, конечно, велик. Но у меня хороший сын и занятая дочь, и аккаунт, и Господь Бог, который помогает мыть мои ноги. Я не никто.

– Я кое-кто, знаете ли.

– Правда, лапочка?

Она сжимает в руках подушку. Она так хороша в своем деле. По крайней мере, она не называет меня Розой. Я почти могу представить, как мы с ней играем в скрэббл. И, конечно, обе жульничаем.

– У меня есть пароль.

– Тогда почему бы вам его не использовать? – спрашивает Сердитая Медсестра.

Она, безусловно, умеет удивлять.

– Я не должна загораживать проход, – указываю я как бы между прочим.

– Загораживать? – повторяет она.

Как будто она никогда не видела этого слова. Пусть даже оно здесь буквально повсюду – вроде некой противоположности паролю. Просто не могу не задаться вопросом, в чем смысл этого разговора, в чем смысл всех этих произнесенных в ходе него слов. И раз уж на то пошло, то есть ли смысл в непроизнесенных словах, забытых словах и словах, которых вообще не существует, вроде «збтосмти»? Я устала от слов. Во всяком случае, от некоторого числа слов. Есть слова и есть числа. А еще есть слова, которые содержат в себе числа. Причем не только те, что обозначают числительные или происходят от них, вроде «дважды», «трижды» или «четырежды». Три-буна, пре-два-рение, по-два-л, о-пять…

Пароль должен содержать цифры, сказал мне малый, который здесь не живет, когда пытался найти свою жизнь внутри той горы в интернет-салоне, по обыкновению пытаясь выглядеть экспертом во всем что угодно – вплоть до цифровых технологий, хотя даже не знает, где живет.

– Было приятно поболтать, – говорю я Сердитой Медсестре, вид у которой теперь почему-то скорее грустный, чем сердитый. Как будто у нее еще есть какое-то число слов, которыми она желает со мной поделиться.

Слова, числа… Скрэббл… Бинго… Так много слов, и все они могут оказаться моими последними, если она все-таки пустит в ход эту подушку.

– Хватит слов, – говорю я. – Уберите эту подушку. Наверняка имеется значительное число людей, которым она нужней, чем мне. Все, что мне нужно, – это поспать. Или…

– Или?.. – говорит она и опять улыбается. Трудно забыть эту подушку.

– Или я опоздаю на бинго.

Сердитая Медсестра просто смотрит на меня.

– Будьте очень, очень осторожны, – говорит она.

Я уже не раз заглядывала в секретные разделы большого ежедневника, высматривая секретные вещи, которые там написала, а также загадочные пустые места на месте удаленных страниц. Например, той страницы, на которой Сердитая Медсестра приходила ко мне с ночным визитом.

По-моему, это помогает мне еще раз взглянуть на некоторые удивительные события, которые происходят в последнее время. Разобраться в том, что могло произойти на самом деле, а что нет. Уловить смысл этих событий, если и не совсем понять их.

Даже если я ничего и не найду, даже если эта страница была вырвана – возможно, даже и мной, – это вроде помогает мне думать.

То, что я ищу, – это та ночь, вскоре после визита Сердитой Медсестры, когда Менеджер по Исходу тоже явился ко мне в комнату. А это могло быть и в ту же самую ночь, насколько я это себе представляю.

На сей раз это мефистофельская девушка, кто убирает мои чайные принадлежности, выключает свет и проверяет, закрыто ли окно. А потом открывает его.

И вдруг в темноте в ногах моей кровати возникает Менеджер по Исходу, целиком сделанный из золота. Как будто он влетел прямо в это окно с автомобильной парковки на золотых крыльях.

– Роза! Роуз! – произносит он с таким изумлением, как будто только что узнал это имя или это он придумал его, а не я.

– Роуз – это прошедшее время, – говорю я. – Зовите меня Райз [17]. И закройте за собой это окно.

– Давайте поговорим про это окно, – говорит он.

– Это парковка, – напоминаю я ему.

– У вас может быть любое окно, какое вы только захотите, – слышится голос из его высокой золотой головы.

– Вы хотите сказать, что все это могло бы быть моим? Комплексно? Всеобъемлюще?

Он смотрит на меня. Мы понимаем друг друга.

– Давайте поговорим про ваш аккаунт, – предлагает он.

– Давайте, – говорю я.

Но говорит только он. Он говорит о Долге по Исходу, естественно, о Передовых Методах и так далее, а потом говорит о том, как я могу получить все, что захочу. Какое бы окно, какой бы сад я ни хотела видеть за этим окном, на какой бы кровати я ни хотела лежать, глядя в это окно, в какой бы комнате я ни хотела иметь эту кровать, какой бы лоскут я ни хотела иметь привязанным к дверной ручке…

Все это я могу иметь, говорит он мне.

Все, что от меня требуется, – это не загораживать проход.

Естественно, я смотрю на его голову, когда он мне все это говорит. На его золотую голову, высоко вздымающуюся над его золотой шеей. И никак не могу избавиться от воспоминаний о моем первом муже, которого я не помню, за исключением его головы и того, как высоко она вздымалась над его могучей шеей, когда он что-то втолковывал мне, возвышаясь надо мной, словно что-то втолковывающая мне гора, – пока внезапно, одним ударом, он не умолк и не стал моим безголовым бывшим мужем, которому я удалила голову, но который продолжал манипулировать пальчиками на ногах моих детей.

Есть кое-что, говорит мне Менеджер по Исходу, к чему мне не стоит особо пристально присматриваться.

– Вроде гор? – говорю я. И вспоминаю малого, который здесь не живет, – как он сидел перед компьютером в интернет-салоне, пристально всматриваясь в ту гору, но так и не сумел найти свою жизнь.

– Вроде вашего аккаунта, – говорит он.

– Вроде Канта? – говорю я с удивленным видом, припомнив ту стопку старых циклопов в углу. Можно заодно и позабавиться.

– Вашего аккаунта, – повторяет Менеджер по Исходу. – Ваш сын…

– Он хороший мальчик. У него тщательно вытертая попа. Она просто-таки блестит. Совсем как ваша голова.

– У него есть доступ…

– Про ступы я ничего не знаю, хотя он и вправду обладает Властью Вечности.

Это и вправду забавно. Менеджер по Исходу обводит взглядом комнату – точно так же, как это делает мой сын. В чем-то они очень похожи.

– Все дело в доступе к имеющимся средствам, – говорит он. – Гибком реагировании на меняющиеся потребности, с прицелом на будущее.

– Конечно, – отвечаю я. – Все дело в денежных потоках и затыках, золотых водолазных костюмах и высоких критериях, а также в том, что всегда приходится платить больше.

Полагаю, все идет не так, как он ожидал.

– А еще во всем этом вранье касательно денег и в том, что меня переведут, если я не смогу постоянно платить все больше и больше… В том, что мой сын знает мой пароль и использует его, чтобы излечивать свои затыки и оплачивать ваши золотые водолазные костюмы и подручные часы… А еще в том, что вы готовы продать мое окно кому угодно, кто может заплатить больше, чем я.

– Роза, дело в Индивидуальном, Личностно-Ориентированном Исходе. Дело в…

– Раз уж об этом зашла речь: тот субъект с мерзкими складками на шее, сына которого увезла полиция, так что он уже не мог постоянно платить все больше и больше, в итоге получил свою собственную, Личностно-Ориентированную подушку. Не говоря уже о моей приятельнице с незабудками на шее, которая в итоге Индивидуально оказалась на спине на парковке, которую я сейчас и вижу, когда смотрю в окно…

Это приводит его в возбуждение, и его золотая голова становится еще золотее, а шея – еще шейней.

– Роза, у вас может быть любое окно, какое вы только захотите.

– Чего я сейчас хочу, так это сыграть в скрэббл со своей приятельницей.

– Роза, ваш сын…

– Вообще-то давайте сыграем прямо сейчас. Мы с вами. Передайте-ка мне вон ту доску. Вам понравится. Очень забавно жульничать. Какими хотите играть? Ну конечно же, золотыми! Тогда я буду черными. И белыми.

– Ваш сын упомянул про какой-то конфуз с паролями…

– Да, временами он и вправду вроде сконфужен… Я хожу первая. Слово из пяти букв. «Обман». Хотя нет, лучше то же самое, только по-компьютерному. «Фрод». Как доктор Зигмунд Фрод, или кто он там еще на самом деле. Теперь ваша очередь. Как насчет «злоупотребление»? Целых двадцать четыре буквы. Дарю. А теперь мой ход. Передайте-ка мне доску, чтобы я могла составить слово… Пароль. Я знаю, что буду использовать свой собственный пароль. Как там его? «Збтосмти»? Нет, не то. Дайте подумать… Сейчас вспомню. Готова поспорить, вы и так его знаете. Мой пароль…

Но он слишком хитер, чтобы его можно было так вот подловить, этот золотой дьявол. Он ничего не говорит. Что само по себе довольно необычно. И тут я кое-что понимаю. Он ждет. И он возбужден. Такой огромный и такой золотой, и в то же время настолько возбужденный тем, какую глупость я могу сейчас сказать, что будто вот-вот уделает золотыми Критериями всю доску для игры в скрэббл. Так высоко вздымающийся надо мной, со своей золотой головой на золотой шее, но вдруг такой притихший, что напоминает мне моего первого мужа в тот самый момент, когда тот внезапно притих – когда его поразил удар и он стал моим безголовым бывшим мужем. И сейчас я и сама поражена этим возбужденным Менеджером по Исходу, который молча ждет, так высоко вздымаясь надо мной. Ждет, что я – потому что я очень старая и очень глупая – назову ему свой пароль. Потому что он его не знает. Он и понятия не имеет, какой у меня пароль. Внезапно я понимаю, что он знает не больше меня.

Потому что мой сын…

Потому что мой хороший, любящий сын…

Потому что мой хороший, любящий сын с его тщательно вытертой попой и затыками с денежными потоками его ему не сообщил.

– Вы ведь не знаете, насколько я понимаю? – говорю я.

– Что? – Вот и все, что он может сказать, несмотря на все свое золото.

– Какой он.

– Какой он? – переспрашивает он.

– Вот именно, – отвечаю я.

– Роза, – говорит он, – я не знаю…

– Да, не знаете, так ведь? Вы не знаете мой пароль. А не знаете его, потому что мой сын отказался сообщить его вам.

Мой сын… Мой дорогой, хороший, любящий сын. Мой сын, который приходит сюда каждый день, ворует с моего аккаунта, лжет мне ради своих собственных затыков с денежными потоками и помогает Менеджеру по Исходу отвечать его золотым Критериям, но который так и не сообщил Менеджеру по Исходу пароль своей бедной старухи-матери, каким бы тот ни был. Мой бедный, дорогой, любящий сын… Который так сильно любит свою мать, что взял на себя всю отверственность… ответственность за то, чтобы лгать ей и красть деньги с ее аккаунта. Так что всякий раз, когда Менеджеру по Исходу требуется достичь новых золотых Критериев, он должен идти со своим шлемом в руке к моему хорошему сыну и угрожать ему тем, что его мать лишится своего окна, или что ее выбросят из него, или что ее задушат посреди ночи ее собственной Личностно-Ориентированной подушкой. Какой же он хороший, любящий сын, что полностью возложил на себя все эти хлопоты по Фрейдам, фродам и злобноупотреблениям – точно так же, как моя хорошая, любящая дочь возложила на себя задачу ставить мои цветы в горшках в ванну и мыть мне ноги, тогда как никто, кроме ее вечно занятого, раздраженного Господа Бога, не может ей помочь.

– Ваши сын и дочь очень вас любят, – говорит Менеджер по Исходу, читая мои мысли.

Никогда до сих пор он еще больше не напоминал мне моего безголового мужа. И никогда еще меньше не напоминал мне дядечку постарше в саду, у которого не было золота, но была самая красивая шея, пусть даже он никогда не любил моих детей.

– Вы никогда не узнаете мой пароль, – говорю я ему.

– Откуда вам знать, – говорит он.

Я подозреваю, что сейчас он очень близок к тому, чтобы убить меня.

– Я собираюсь изменить его, – говорю я. – И тогда уж точно никто не будет его знать.

Я говорю это со своим лучшим лицом игрока в скрэббл.

– Не забывайте… – начинает он, и я едва не смеюсь.

– Ну конечно же, я забуду, – говорю я. – Это то, что я постоянно делаю.

Он не слушает. Он подается вперед и теперь оказывается совсем близко. Он мерцает в темноте. Позади него в моем окне – автомобильная парковка. На которой я скоро буду лежать на спине, глядя в небо, с незабудками там или без.

– Не забывайте, – повторяет Менеджер по Исходу. – Не забывайте про своего сына. Не забывайте про свою дочь.

– Они хорошие дети, – говорю я.

Он становится все больше, а я становлюсь все меньше.

– Плохие вещи могут случиться и с хорошими детьми, – говорит Менеджер по Исходу.

Он уже похож на золотую гору.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я, хотя и так знаю, что он имеет в виду.

– С прицелом на будущее, – говорит он.

Я пытаюсь представить свою жизнь без большого ежедневника, без того, чтобы фотографию дядечки постарше всякий раз переставляли на передний край этого, как его там, без поездок в какое-нибудь милое местечко выпить чаю, без того, чтобы поливали мои цветы в горшках, без того, чтобы мыли мою ванну, без лоскутка шелка на дверной ручке. Пытаюсь представить себе все это – Комплексно и Всеобъемлюще.

Менеджер по Исходу улыбается. Он сказал достаточно, и знает это. Уходит он не через окно. Он уже такой огромный, что едва может пролезть в дверь.

А на его месте вновь Сердитая Медсестра, с подушкой. Откуда она взялась? Улыбается мне… Это ужасно.

– Вы абсолютно уверены, что вам не нужна эта подушка? – спрашивает она.

Большой ежедневник лежит открытым на этом, как его там, рядом с фотографиями семьи Трюмо.

Славный парнишка написал «забудь». Но я не больше способна забыть, чем вспомнить.

Дневник открыт на завтрашнем дне.

На этой странице ничего не написано.

Мой сын – хороший сын. Наверное, я еще никогда так сильно не хотела увидеть, что он намерен свозить меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю.

Но мне нужно нечто большее, от кого-то другого.

Переворачиваю еще несколько страниц. Минуя завтра, заглядываю в будущее.

Каждая страница там, как это называется… Чиста.

Мне нужно найти какое-то новое место в этом ежедневнике. Пустое, уединенное место, которое я никогда раньше не находила.

Дохожу до самой последней страницы.

И в самом низу этой последней страницы пишу. То, что я пишу, я пишу очень мелко и как бы сбоку, так что этого там почти что и нет – надежно спрятано в своем потайном уголке, так что я знаю, что это будет обязательно найдено.

Но только славным парнишкой.

«Пожалуйста, помоги мне!»

Дядечка постарше сжимает мне руку. Мы в саду, сидим бок о бок на этой, как ее там, в окружении солнечного света, птичьего гомона, роз.

– Я забыл, – говорит он.

– Роза, – напоминаю я ему.

– Конечно, – говорит он. – Да.

Я не спрашиваю, как зовут его.

– Давай забывать вместе, – говорю я.

– Латук, – вроде как говорит он. Я надеюсь услышать одну из его шуточек.

– Это нам недолго, – говорю я.

– Теперь уже точно не долго, – говорит он. – Да и не было особо долго, на самом-то деле.

Наверное, это шутка, но смеха не слышно.

Я стискиваю его руку.

– Уже совсем скоро.

– Да. Конечно же скоро.

– Ну вот, видишь?

– Да. Теперь вижу.

Поскольку теперь мы оба видим, как в открытые ворота въезжает эта, как ее… скорая помощь. Она вся желтая и сверкает как золото. Я уже перестала думать про шею дядечки постарше. Про все эти пятнышки, которые я так любила. И про моих детей, которых он не любил. Я уже начинаю вспоминать своих детей.

– Пора, – говорю я. – Время.

– Да, – говорит он. – Верно, все дело во времени.

Он и понятия не имеет, о чем я говорю.

Машина скорой помощи осаждается к нам. Осаживает. Сдает к нам задом. Издает свое мерзкое кваканье, совсем не похожее на гомон птиц.

Я смотрю, как его усаживают внутрь. Им не надо укладывать его на эти, как их… носилки. Тем более насильно. Они разрешают ему сесть впереди, как ребенку, которого сейчас повезут прокатиться в какое-нибудь милое местечко. Помогая ему забраться в свою сверкающую и мигающую машину, они очень бережно обращаются с его головой.

– Давай мы… – говорит он, выглядывая из окна.

– Латук что? – спрашиваю я, все еще надеясь на шутку.

– Забудем.

– Да, – отвечаю я. – Вдвоем.

– Вместе, – говорит он.

– Вместо, – говорю я.

Но вместо того чтобы забыть, я вспоминаю. Вспоминаю тот первый день, когда впервые вошла в эти ворота, в этот сад с его розами и шумом птиц, и как хохочущий, как его там, безумец пролетел у меня над головой, будто какой-нибудь лорикет. Совсем не бережно обращаясь с ней. Пролетев прямо через то место, где была моя голова.

Помню, как это рассмешило дядечку постарше, который расхохотался, будто какой-нибудь лорикет.

И теперь вспоминаю тот последний день, когда я смотрела, как они увозят его, очень-очень бережно обращаясь с его головой.

Я стараюсь очень бережно обращаться и со своей собственной головой.

А толку-то?

– Я люблю тебя, – говорю я.

И вдруг вокруг меня – птичий гомон.

Trichoglossus moluccanus.

Callocephalon fimbriatum.

Хохочут, как безумцы.

Я так устала… И все равно не могу заснуть. Лежу на кровати с бессовестницей… бессонницей. Наверное, мне нужно повернуться лицом к происходящему, а не только к потолку, и трезво все оценить.

Наверное, мне надо сдаться.

Наверное, нужно позволить всему идти своим чередом.

Наверное, именно это имел в виду славный парнишка, когда написал «забудь».

Наверное, мне следует облегчить жизнь себе и всем остальным.

Наверное, было бы лучше, если б я умерла.

Мне будет явно не хватать фрикаделек, естественно. Хотя, по крайней мере, это не будет длиться целую вечность, как эти ночи с бессовестницей.

Наверное, это не так уж и плохо – быть мертвой.

Надо спросить у моей приятельницы.

Я встаю с кровати и иду ее искать.

– Збтосмти, – говорит она, что вполне в ее духе и совершенно бесполезно. И в любом случае она слишком занята тем, что выпадает из окон.

Так что иду блуждать дальше со своим ходунком по пустым коридорам, пока опять не оказываюсь в интернет-салоне.

Экран у компьютера темный, но загорается, когда я дотрагиваюсь до этих, как у пианино. На нем появляется гора.

Я долго сижу перед этой горой. Ничего не происходит. Гора остается горой. Она безусловно великолепна, но ненамного интересней потолка.

Поэтому я подхожу к груде старых энцефалограмм… энциклопедий в углу, чтобы хоть как-то развлечься. Ищу всё про горы. Не про новые горы, вроде как той, что на компьютере, а про старые, из Библии. Есть, к примеру, гора Синай, на которой Моисей получил Двенадцать заповедей, и гора Аррорут [18], к которой прибило Ноев ковчег. А также еще одна гора, где у Иисуса состоялся интересный разговор с сатаной. Может, сатаны там на самом деле и не было, по мнению некоторых экспертов, но не стоит забывать, что Иисус сорок дней и сорок ночей блуждал в этой, как ее там, не имея при себе даже печеньки.

Несмотря на то что эти истории интересней, чем разглядывание потолка, они меня никуда не приводят. Или, по крайней мере, не приводят туда, куда я хочу попасть, где бы это ни было. Так что я выключаю свет, выхожу из интернет-салона и опять блуждаю по коридорам, пока не добираюсь до фильта и выхода на пожарную лестницу рядом с ним. Не без труда открываю дверь и придерживаю ее ходунком. На лестнице темно, и хотя внизу нет никаких признаков пожара, я знаю, что он должен быть там, далеко внизу, и что где-то там, далеко внизу, есть и потайное место, где покупают и продают наркотики, равно как и пиццу, а люди-ящеры убивают маленьких детей. Во всяком случае, по словам моей приятельницы, а она явно в курсе дела.

Точно так же, как и касательно того, насколько легко можно кого-нибудь сбросить с этой лестницы и сломать ему шею.

Жаль, что моей приятельницы здесь сейчас нет. Потому что сейчас, стоя на вершине этой пожарной лестницы и думая о том, что мне могут сломать шею, я вдруг чувствую что-то вокруг себя. Какое-то сияние, которое неуклонно окружает меня со всех сторон. Поначалу я думаю, что это от огня внизу.

Но это не огненное сияние – во всяком случае, не совсем.

Это золотое сияние.

Это Менеджер по Исходу.

Я чувствую его силу, его могущество. Чувствую их позади себя, над собой, по бокам от себя – чувствую, как они сдавливают меня, окутывают меня со всех сторон.

Ступеньки передо мной и подо мной становятся все круче, все глубже, все ступенчатей, все шеесломательней.

– Роза, – говорит он.

Звучит это как-то по-другому. Что мне не нра– вится.

– Вы пока еще далеко не там, где вам следует быть, Роза.

Он даже не притворяется любезным. Прошло уже порядком времени с тех пор, как Менеджер по Исходу в последний раз отпускал свои несмешные шуточки о том, как замечательно я выгляжу и что парням с моего этажа лучше держать ухо востро. Я не спала уже сорок дней и сорок ночей, и я все еще, стыдно признаться, в ночной рубашке. Сейчас было бы почти приятно услышать, как он пускает в ход свой врачебный этикет и вещает о том, что все должно быть Всеобъемлющим и Личностно-Ориентированным, с прицелом на будущее. Но и этим он тоже не заморачивается. Здесь его некому слушать.

Похоже, что отсюда нет другого выхода, кроме как по этой лестнице. Кроме этого вот пожарного выхода. А это долгий, очень долгий путь вниз – туда, где бушует пожар.

Я не хочу оборачиваться, чтобы посмотреть на Менеджера по Исходу. И без того достаточно плохо, что он там – и что я знала, что он будет там.

Но я все-таки поворачиваюсь, и вот он передо мной. Улыбается, словно акула с пляжным мячом.

Так что… Вот и всё. После всего этого времени время пришло.

– Я знаю, что вы собираетесь сделать, – говорю я.

И жду, когда он это сделает.

И продолжаю ждать.

– Я не собираюсь ничего делать, – говорит он.

– Разве вы же не собираетесь столкнуть меня с лестницы и сломать мне шею?

– Мне это и не нужно, Роза. Правда ведь?

Он умней, чем я думала.

– Эта лестница довольно высокая и крутая. А вы не очень-то твердо стоите на ногах, так ведь, Роза? Если вы выпустите из рук этот ходунок и слегка наклонитесь вперед, то можете запросто потерять равновесие. И обрушиться вниз.

– Обрушиться?

Забавное слово. Хотя и не настолько забавное, чтобы рассмеяться, но я все равно смеюсь. Или, по крайней мере, хихикаю. Наверное, из-за нервозности, или волнения, или из-за того, что сейчас середина ночи, а я стою на самом верху пожарной лестницы, которая такая высокая, что даже не видно пожара внизу, и в ночной рубашке разговариваю с некой могущественной силой, которой, может, вообще тут нет.

– Все закончилось бы очень быстро, – говорит он.

– Вас, может, вообще тут нет, – говорю я ему.

– Вас тоже, – говорит он.

О боже… Он знает, чего я опасаюсь.

– Может, вы уже мертвы, Роза. Вы ведь это знаете, не так ли?

– Вообще-то я не уверена, что хоть что-то знаю.

О боже… Теперь я говорю ему правду. Это совсем на меня не похоже. Наверное, я сплю.

– Вы можете легко это выяснить, раз и навсегда. Просто немного наклонитесь вперед. Просто отпустите ходунок. Вот и все, что вам нужно сделать. И тогда вы будете знать наверняка. Либо вы умрете, и все на этом закончится, либо вы уже мертвы – но, по крайней мере, вы будете знать наверняка.

Искушение велико.

Я убираю руку с ходунка. Наклоняюсь вперед. И чем больше я наклоняюсь, тем круче становятся ступеньки. Это словно стоять на вершине очень высокой горы. Я вижу лестницу почти до самого низа, где должен быть огонь, и вижу, как обрушиваюсь туда. Вижу, как ломаю себе шею. Вижу, как Менеджер по Исходу позади меня улыбается своей золотой улыбкой.

Еще немного наклоняюсь вперед…

И тут я смеюсь. Наверное, от волнения. Но еще и от того, что все эти размышления о горах и шеях заставляют меня еще больше задуматься о горах и шеях.

О моем безголовом первом муже с его могучей шеей, на которую мне приходилось поднимать взгляд, и о том, как когда я подняла на нее взгляд, он одним ударом лишился головы и обрушился, как гора.

И о дядечке постарше – о том, как прекрасны были эти его пятнышки на шее, потому что они не были чем-то другим, и мы могли вечно держаться за руки в саду, залитом солнцем.

Откуда-то из глубины моего живота вырывается смех – какой-то животный, но при этом живительный и животворящий. Он так стремительно скатывается вниз по лестнице, что может даже затушить пожар. Или же раздуть его еще пуще.

– Прекратите смеяться, – говорит Менеджер по Исходу.

Он прав конечно же. Потому что, конечно же, было и кое-что еще, о чем дядечка постарше забыл мне сказать.

Я прекращаю смеяться.

– Еще немного, – говорит он у меня за спиной. – Еще чуть-чуть, и все закончится.

И я опять вижу, как дядечку постарше увозят прочь, увозят из сада.

Я колеблюсь.

Я даже пошатываюсь.

Но не обрушиваюсь.

Менеджер по Исходу позади меня начинает раздражаться.

– Ну давайте же, – нетерпеливо говорит он. – Вы ведь знаете, что сами этого хотите.

Он прав. Он очень хорош в своем деле. Наверное, это и вправду то, чего я хочу. Или, по крайней мере, для этого пришло время.

И тут вдруг что-то… Что-то, что почти уже здесь. Что-то, что я почти слышу.

– Ну да, это ведь не жизнь… Вы же не хотите и дальше так жить, Роза?

Я ничего не могу с собой поделать. Я опять начинаю смеяться. И не могу остановиться. Потому что я и вправду что-то слышу. Мы далеко от окна, но есть свет. Дневной свет, солнечный свет – где-то. Скоро он будет повсюду. Я знаю это, потому что слышу, как он приближается. Это очень слабый отзвук очень громкого шума, доносящийся откуда-то издалека и неуклонно приближающийся.

Шум птиц, летящих прямо на меня.

– Я не знаю, жизнь это или нет, но чем бы это ни было…

И я поворачиваюсь к Менеджеру по Исходу лицом, но его уже там нет, так что не утруждаюсь продолжать.

Вполне можно и посмеяться.

– И не называйте меня нудой.

Мы с моим ходунком вновь начинаем двигаться. Возвращаемся обратно по светлеющим коридорам. Шум птиц теперь очень громкий и смешивается со всеми обычными утренними звуками этого места. Чашечек чая и лекарств, крошечных молоточков, стучащих по коленкам, фрикаделек и бинго.

Одну за другой я миную надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ».

Я знаю, что должна сделать.

Я думаю про славного парнишку, который больше не моет полы.

И подумываю о том, чтобы загородить кое-кому проход. Или перекрыть кислород – так вроде принято выражаться у людей в водолазных костюмах?

И вот я в своей комнате.

Я знаю, что буду делать. Я сделаю так, чтобы кое-что произошло.

Ничего не происходит.

И вот я так и лежу на своей кровати, глядя в потолок. Это просто еще одна ночь. И кажется, будто она может длиться вечно, как и все остальные ночи.

Только теперь меня не проведешь. Я знаю, что ничего не меняется, пока это вдруг не произойдет. Ничего никогда не происходит, а потом вдруг происходит очень быстро.

Ничего не происходит еще какое-то время.

И тут из моей ванной комнаты вдруг выходит славный парнишка со своей шваброй.

А может, и нет. Хотя не то чтобы это не славный парнишка – это точно он, и выходит он точно из моей ванной комнаты. А вот насчет швабры я не уверена. Допустим, у него действительно есть швабра, потому что мне нравится это себе представлять, а также потому, что это может служить объяснением, что он делал в моей ванной комнате. Если только он не выяснил, что это трансгендерно-дружественная ванная комната, как мне хотелось бы думать, хотя я и не могу быть в этом уверена.

В любом случае, это славный парнишка, и я рада его видеть. Если сейчас он и не моет пол, то уж определенно движется боком, или же неопределенно движется боком, если и вовсе не пятится назад. Продвигается вперед и в то же время, как это там называется, репостит. И наступает, и отступает, и подтягивается, и оттягивается. И появляется, и исчезает за занавесом своей челки, поблескивая своими серьгами, которые у него в бровях, в носу, на губах и даже вроде на языке, хотя этого просто не может быть. И его женская грудь почему-то кажется больше, чем обычно.

– Подойди поближе, – говорю я ему. – Дай мне взглянуть на твою потрясающую грудь.

Наверное, я сказала что-то не то, поскольку он отодвигается назад и вбок и произносит что-то из-за своей челки – может, «нах», или «мля», или «жопа», – но, как обычно, славный парнишка проглатывает слова, когда произносит их, и я понимаю, что он хочет подойти ближе, только потому, что он отодвигается еще дальше.

– Я тут подумала… – говорю я, что не совсем соответствует действительности. Ощутила, вообразила, предположила… Возможно, даже вспомнила, хотя обычно я забываю. – Я тут подумала, что вроде знаю, какой у меня пароль.

– Нах, – говорит славный парнишка и ускользает в угол комнаты, поворачиваясь ко мне спиной, а не грудью.

Мне удалось привлечь его внимание.

Он не подходит ближе, пока я лежу, поэтому делаю единственное, что могу, – перестаю лежать и встаю с кровати. Я не хочу пользоваться ходунком, но у моих ног другие планы, так что я вроде как кренюсь, заваливаюсь вбок на этого славного парнишку – который, конечно, и сам вихляется из стороны в сторону, – и не успеваем мы опомниться, как уже нас обоих мотает по комнате, а я цепляюсь за него, как будто он мой Спаситель или моя швабра, так что если б кто-то сейчас увидел нас, то решил бы, что мы, как это там называется… вальсируем в темноте, причем очень неумело.

– Мать, мать, мать, – шепчет славный парнишка мне в ухо – так мне, по крайней мере, кажется.

– Да, да, да! – говорю я.

Мы плотно прижаты друг к другу. Я из последних сил цепляюсь за него.

– Дорогой ты мой, – говорю я. Просто не удерживаюсь.

Он такой славный – он ничего не говорит.

Так что мы еще немного, как там это говорится, выделываем кружева по комнате. Он так нежен со мной и так крепко прижимает меня к себе, в то же самое время пытаясь отстраниться от меня.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я ему.

– Идинах, – говорит он, и я понимаю, что все будет хорошо.

В конце концов, продолжая продвигаться куда-то не туда, мы все-таки добираемся туда, куда я хочу, а именно к двери. Он очень мягко пытается оттолкнуть меня, но я толкаю его в ответ, и так вот боком и задом наперед мы вываливаемся в коридор. Так и вальсируем вместе по коридорам мимо надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ» – шаг вперед и два куда-то еще, – пока каким-то образом не оказываемся в интернет-салоне.

Может, это происходит и не совсем так, но все-таки происходит, и именно так я это помню, так что пофиг, как сказали бы Фелисити и Частити.

В интернет-салоне уже есть кто-то еще.

Это малый, который здесь не живет, – сидит совсем один в темноте перед компьютером и смотрит на гору. У него такой вид, будто он здесь уже давным-давно. У него такой вид, будто он уже устал ждать, когда что-то произойдет, и сдался. У него такой вид, будто у него не осталось сил, чтобы сдвинуть эту гору.

Хотя лицо у него светлеет, когда он видит нас – или, по крайней мере, этого славного парнишку. Как будто не хуже меня знает, что этот славный парнишка – наш единственный шанс.

Малый, который здесь не живет, освобождает для нас место перед компьютером и заглядывает мне через плечо, когда мы приступаем. Или, вернее, когда приступает славный парнишка, а я заглядываю славному парнишке через плечо.

Мы смотрим на гору.

Славный парнишка касается этих, как у пианино, и гора исчезает. Раз – и нет ее. Но на ее месте появляется прорезь, как в почтовом ящике. Однако даже это не проблема для славного парнишки. Для него много чего проблема, но только не это.

– Коза драная, – говорит он. Или, может быть, «Код доступа» – и вводит его. В результате в почтовом ящике появляется небольшая строчка из звездочек или шестереночек, которая затем исчезает.

А потом мы вместе беремся за дело, прямо противоположное забыванию.

Это даже не занимает особо много времени, благодаря славному парнишке. Он уже знает – или же догадывается, – как называется банк, в котором живет мой аккаунт. Возможно, он даже знает, как зовут меня. Я не спрашиваю.

Но теперь – имя пользователя. Оказывается, у меня есть и такое.

Он ждет. Ожидание для него не проблема. Для меня это тоже не проблема, просто это занимает какое-то время.

А потом еще какое-то время.

И тут…

– Я – не Роза, – говорю я. И все, что он делает, – это впечатывает это в пустую строчку на экране. Как будто совсем не удивлен. Славный парнишка может быть каким угодно, но удивленный – это не про него.

Хотя имя неправильное.

Славный парнишка ждет.

Я – это… Я – это не… Я являюсь… Я не являюсь… Я есмь, я не есмь… Я есть то, что я ем… А тут еще этот дядечка постарше в саду со своими дурацкими шуточками об овощах… Я ямс то, что я ямс.

– Я ямс не Роза.

Славный парнишка вставляет это. Убирает пробелы. Не подходит. Добавляет цифру – единицу. Все равно не подходит. Пробует еще одну. Не единицу, а совсем другую цифру. Двойку.

Бинго! Все правильно.

А теперь мой пароль.

Славный парнишка ждет. Мы можем это сделать. Ты можешь это сделать… Мы можем сделать это вместе. Обо всем этом он не говорит. Мы уже близко.

– Попробуй «збтосмти», – говорю я ему. Это почти забавно.

Но нет.

Это все дядечка постарше в саду… Ну конечно же!

– Я люблю тебя, – говорю я.

Славный парнишка даже не пытается попробовать этот вариант.

– Нах, – говорит он.

– Ты это уже говорил, насколько я помню.

А еще я помню то, что он написал в большом ежедневнике. Чтобы я могла видеть слова, а не просто слышать приглушенные звуки, с которыми он их проглатывает, когда говорит.

– Forget. Забудь.

И я вижу, еще раз вижу, дядечку постарше в саду.

– Забудем вместе. Forget together.

Этот славный парнишка так близко от меня… Так близок мне. Я даже могу стиснуть ему руку.

– Давай забудем вместе, – говорю я. – Let us forget together.

Он вводит эти слова. Не то. Я чуть не смеюсь.

– Латук, – говорю я. – Lettuce.

– Fuck it together, – говорит он.

– Вот именно. Lettuce forget together.

– Фрицы, – бормочет славный парнишка. В смысле, цифры.

– Вставь четверку. Lettuce four get together.

Он вводит это. Затем убирает все пробелы.

Lettuce4get2gether [19].

Бинго!

И вот, наконец, мой аккаунт. Мой личный кабинет. Вот я внутри него и все тут вижу.

На первый взгляд – полнейшая скукота.

Но тем не менее… Всегда есть что-то большее. И чем больше мы смотрим, тем больше видим. Помимо множества мелких обманов, заложенных сюда моим сыном, – мелких подтасовок, призванных исправить его затыки с денежными потоками, – через мой аккаунт проходят гораздо бо́льшая ложь и гораздо бо́льшие суммы. Приходят откуда-то и уходят куда-то еще, обставленные по пути как что-то другое, вроде постирушек. Деньги, полученные от бедолаг в этом месте, которых перевели, потому что они не могли платить больше, и даже еще больше от тех, кто мог. Все это прячется во тьме моего личного кабинета, подальше от любого света, прежде чем потечь потоками по секретным коридорам, чтобы отвечать Критериям Менеджера по Исходу, с прицелом на будущее.

Не могу сказать, что хоть что-то тут понимаю, но все встает на свои места.

– Млять, – говорит славный парнишка.

Вот именно.

Малый, который здесь не живет, все больше оживляется у меня за плечом. Жалею, что с нами сейчас нет моей приятельницы – может, она тоже оживилась бы.

– Вот сволочи! – говорит он.

– Тише, – говорю я ему. Мне не нравится, когда он ругается.

Малый, который здесь не живет, явно тут все понимает, как и всегда. По обыкновению, начинает объяснять увиденное в мельчайших подробностях, отчего становится еще скучней. По-моему, он весьма впечатлен. Все так тщательно выстроено, так четко организовано, так подробно расписано… И все это ложь. Все это збтосмти. Все это жульничество в скрэббл. Все это улыбки на акульих мордах.

Мой аккаунт – это скрытый центр всего, в котором и происходят все изменения. Транзакции, транзиции, трансплантации… Все меняется, все оборачивается чем-то другим, и все это трансформируется в груды золота на столе у Менеджера по Исходу.

Перемены – это хорошо, конечно же. Так что я кое-что меняю. С помощью этого славного парнишки сама провожу несколько Транс-акций. Хотя на эти, как у пианино, естественно, на самом деле жмет он. А малый, который здесь не живет, становится все более возбужденным у меня за плечом – дает советы и вносит свои предложения, как будто все обо всем знает. Приятно видеть его таким счастливым.

Я снова делаю свой личный кабинет – пусть даже не похожий не то что на кабинет, но даже и на кабину – своим по-настоящему личным, собственным кабинетом. Перелицовываю его по своему личному усмотрению, невзирая на лица. Отвязываю лоскутки шелка и привязываю их заново разными способами в разных местах к разным дверным ручкам. Похоже, я могу изменить направление событий. Могу изменить потоки событий. Так что так и делаю. Или же это делает славный парнишка. Славный парнишка знает, что такое перемены.

Я и понятия не имею, что делаю, но делаю это безупречно, бесстрашно и безжалостно.

Хотя одно знаю наверняка. Я знаю, что, каков бы ни был результат, без меня этого никогда бы не произошло.

Когда мы заканчиваем, нам остается сделать кое-что еще. Наверное, самое важное. Насколько я помню, по словам Фелисити и Чарити, этот очень простой шаг позволит мне окончательно сделать свой личный кабинет своим исключительно личным, недоступным для других кабинетом.

Я захожу в «Настройки».

И меняю свой пароль.

О боже, ну и сумятицу я вызвала!

Не говоря уже о замешательстве, изумлении, растерянности, разладе и унынии.

Это действительно очень радует.

Менеджер по Исходу заперся в своем кабинете с моим сыном и Сердитой Медсестрой. Когда я случайно прохожу мимо, прижавшись ухом к двери, то слышу, как Менеджер по Исходу угрожает моему сыну – что неприятно – и орет на Сердитую Медсестру – что приятно. Судя по голосу моего сына, сегодня у него особенно сильный приступ затыков. Сердитая Медсестра говорит очень тихо, что никогда не бывает к добру. Наверное, она даже улыбается. Менеджер по Исходу явно не только разъярен, но и испуган, что приятней всего.

Когда мой сын заходит ко мне в комнату, то долго смотрит на дверную ручку, как будто заблудился. Я говорю ему, чтобы он не волновался, что это действительно я. А затем зачитываю ему то, что написано в большом ежедневнике:

– У меня новый пароль.

Бедняжка, он даже не может обвести взглядом комнату, как это обычно делает. Возможность иметь доступ к моему аккаунту была для него очень важна.

– Перемены – это хорошо, – напоминаю я ему.

Мой дорогой сын… Он даже на меня посмотреть не может. У него грязная попа. Ему так стыдно… Если б только у него был Господь Бог, как у его сестры… Как у моей дочери, которая никогда не испытывает стыда – только усталость и раздражение. Наверное, мне надо пригласить его в мою ванную комнату, чтобы он мог встать на колени и положить голову на край ванны.

Все нормально, говорю я ему, все нормально. У него все еще есть Власть Вечности. И она всегда у него будет. Доверься мне. И меня не волнуют его денежные потоки – в случае каких-то затыков пускай пользуется этой Властью на здоровье. Я лишь не хочу, чтобы через мой аккаунт текло золото Менеджера по Исходу – не хочу, чтобы он покупал за мой счет все новые водолазные костюмы, чтобы все эти люди выпадали из окон, потому что не могут платить больше, и чтобы все эти мертвые старики лежали на моей кровати с раскрытыми ртами.

Я говорю ему, что все нормально. Говорю ему, что все это Менеджер по Исходу, а не он. Говорю ему, что мне требуется лишь одно – чтобы мой аккаунт был отчищен дочиста, как моя ванна стараниями его сестры. Тогда, говорю я своему сыну, он может сколько угодно красть у меня деньги, чтобы справиться со своими затыками, и может врать мне сколько угодно, и может обладать Властью Вечности хоть целую вечность.

А еще говорю ему, чтоб не переживал, сообщу ли я ему свой новый пароль, – конечно же сообщу.

Скоро.

Моя дочь вздыхает. Она стоит на коленях перед ванной с Господом Богом. Фелисити и Частити – у окна, со своими большими пальцами и смартфонами.

– Мам, – говорит моя дочь. – Твой пароль…

Так что она общалась со своим братом. Приятно думать, что они иногда встречаются и говорят о своей матери.

– Все нормально, – говорю я ей. – Я сообщу твоему брату свой новый пароль. Конечно же, сообщу. Но только не сейчас. Я хочу, чтобы сначала кое-что произошло.

– Мам, – говорит она, а затем сдается и кладет голову на край ванны.

– Отвлекись-ка на минутку от разговоров с Господом Богом, – говорю я ей, – и послушай, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты и твой брат вместе пришли ко мне – сюда, в эту комнату, в одно и то же время.

Она явно удивлена.

– Нам нужно поговорить, – говорю я.

Это удивляет ее еще больше.

Славный парнишка опять исчез, но я не позволяю этому выбить меня из колеи. Я знаю, что он исчезает и что он возвращается. Я знаю, что он меня не бросит. И я знаю, что не брошу его.

Этот славный парнишка так много для меня сделал… Особенно тогда, в интернет-салоне, когда я в последний раз его видела – после того как мы внесли все намеченные изменения.

Дело в том, что я позволила ему выбрать мой новый пароль. Казалось, это меньшее, что я могла для него сделать.

Пароль просто замечательный. Я была так рада заиметь его! Он делает меня счастливой. И он заставляет других людей нервничать и бояться, что особенно приятно.

Мне очень нравится мой новый пароль.

Хотя… Только вот…

Есть одна проблема.

Я забыла, какой он у меня.

Я опять лежу на кровати. Опять середина ночи. Ну ладно, если честно, я понятия не имею, сколько сейчас времени. Я вполне уверена, что не сплю. И поскольку никуда не лечу и никого не лечу, то я не врач. Так что говорю правду. Доверьтесь мне.

Здесь мои дети. И сын, и дочь, вместе. Я вызвала их, и вот они здесь. Стоят возле кровати с печальным и озабоченным видом.

Похоже, недавно мне было нехорошо. Какие-то проблемы с лекарствами, говорят они мне. Лично меня не удивило бы, если б это был яд, хоть я и не специалист.

– Тебе было нехорошо, – говорит мне моя дочь.

– У меня много с чем было нехорошо. Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить.

Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что все это происходит ближе к концу того, что было очень долгой ночью. Как раз перед рассветом. Хотя без разницы. Концу чего-то. Началу чего-то другого.

В этих моих детях есть еще что-то необычное – помимо того, что они находятся здесь вместе перед рассветом. Насколько я могу судить, им обоим всего по десять лет от роду.

Мой сын вроде повесил голову, что вполне объяснимо, поскольку он лжец и вор, а у моей дочери такое выражение лица, которое говорит, что все лгут и воруют, кроме нее – естественно, кроме нее, поскольку у нее есть Господь Бог и она очень, очень устала, хотя ей всего десять лет от роду.

Но у меня есть для них сюрприз. Вообще-то сразу несколько сюрпризов.

Первый заключается в том, что в кровати со мной их отец, мой безголовый первый муж.

Я показываю им фотографию, которую до сих пор прятала под одеялом. Вид у них теперь еще более печальный и озабоченный, и даже еще больше – как будто им всего по десять лет от роду. Как будто в свои десять лет они лишились отца.

Они даже начинают плакать.

Прекратите, хочу я сказать им. Бывают в жизни огорчения.

Но я этого не делаю, потому что намерена не только говорить правду, но и быть милой и любезной. И, наверное, плачут они не только потому, что у их отца нет головы, но и по той причине, что я взяла за труд вставить эту фотографию в красивую новую рамку. Рваный край практически незаметен.

– Я понимаю, – говорю я. – Я понимаю, что вы любили его.

Это настолько их удивляет, что они опять начинают плакать.

– Я понимаю, как сильно вас обидела.

Они всё плачут.

– И я всегда понимала вашу потребность поквитаться.

Тут плач прекращается. Они смотрят на меня с таким растерянным и невинным видом, как будто не понимают меня – ну да, они всего лишь дети. Но им и на секунду меня не одурачить.

Я говорю им, что знаю, что они любили своего отца, и что он тоже любил их, и что, возможно, он даже любил и меня, хотя это кажется маловероятным. И что после удара, который снес его голову с этой могучей шеи, они чувствовали себя преданными и брошенными своей матерью, которая ушла с другим дядечкой и была любима в саду.

В хореографию… хронологию всего этого я не вдаюсь. Не говорю о том, что дядечка, который любил меня в саду, был сильно постарше, и что я вполне уверена: моим детям уже было не по десять лет, когда это случилось.

– Я понимаю, что вы никогда по-настоящему не перестаете быть детьми, когда дело касается ваших чувств. Все мы на самом деле дети. Никто из нас никогда по-настоящему не взрослеет. Я понимаю это. Боль и обида на то, что тебя предали и бросили, всегда остаются того же возраста. Как, наверное, и любовь.

И все же хватит распускать сопли, будьте выше всего этого – вот что я сказала бы, если б не решила быть не только правдивой, но и милой и любезной.

– Никто из нас не взрослеет, мы просто становимся старше, – говорю я им вместо этого. – Просто посмотрите на меня.

Но они не смотрят на меня, в чем я их не виню. Дело не во мне. За исключением, конечно, тех случаев, когда это не так.

Все проходит не слишком-то хорошо. Мои сын и дочь стоят по обе стороны моей кровати, десятилетние на вид, и ждут. Я точно знаю, чего они ждут. Я знаю, чего они всегда ждали. Я точно знаю, что они хотят от меня услышать.

– Простите меня, – говорю я. – Я и вправду очень обо всем об этом сожалею.

И вроде как вид у них уже не такой безрадостный, когда они слышат эти мои слова. Наверное, они даже верят этому. Как будто я и вправду стала бы сожалеть о том, что ушла от них в сад, где была любима, и где голова моя была полна смеха и птичьего гомона. Но мне нужно приложить больше усилий.

– Я явно плохая мать.

Вот это моим детям уже как бальзам на сердце. Поскольку им всего по десять лет, они даже не делают вид, что не согласны с этим.

– Хотя что я могу вам сказать? – говорю я. – Я просто потеряла голову.

А поскольку их отец сейчас рядом со мной в кровати, когда я это говорю, то начинаю смеяться.

Ноль эмоций. Они никогда не понимали шуток, эти мои детишки.

Мне нужно приложить больше усилий.

Я должна забыть. Я должна вдохновить их на то, чтобы они тоже забыли. Вдохнуть в них желание забыть. Воодушевить их. Придать им духу забыть. Латук… Давайте наберемся духу, чтобы забыть. Забыть вместе.

Еще раз говорю им, что понимаю. Понимаю, что когда их мать ушла с дядечкой постарше, которому не было до них дела, – который никогда не щекотал им пальчики на ногах и которому было дело только до того, чтобы любить их плохую мать, выращивать овощи и отпускать свои ужасные шуточки, – они так и остались десятилетними. И что они оставались десятилетними даже после того, как узнали, в чем они хороши и как все это может помочь им сойти за взрослых, – после того как мой сын научился так тщательно вытирать попу, надраив ее до такого блеска, что деньги потекли потоками, а моя дочь так хорошо научилась делать то, чего никогда не делала ее плохая мать, а именно жертвовать собой ради других, или ради Господа Бога, или Иисуса, или не знаю кого там еще.

– Вы оба молодцы, – говорю я им. – Я очень горжусь вами.

Они вроде как отчасти довольны этими словами, хотя почему-то нервничают.

– Конечно, для вас было важно оставаться несчастными. И у вас обоих это очень хорошо получалось. Вы и вправду приложили для этого все старания. Вы оба вырастили счастливых детей, но всегда следили за тем, чтобы, не дай бог, самим не стать счастливыми.

Сейчас они уже определенно не выглядят счастливыми, хотя им вроде приятно, что их хвалят за их усилия.

– Позвольте мне сказать вам, что вы в этом преуспели. Вы очень наглядно продемонстрировали своей матери, как ей следовало воспитывать своих собственных детей, чтобы те были счастливы, при этом любой ценой избегая собственного счастья.

У моего сына такой вид, словно он предпочел бы, чтобы я лучше говорила о том, как он восхищал… расхищал деньги с моего аккаунта, а также помогал Менеджеру по Исходу с его стиркой и накоплением груды золотых Критериев, ловко привязывая лоскутки шелка то к одним, то к другим дверным ручкам.

Моя дочь, похоже, тоже это предпочла бы, что позволило бы ей проявить свою годами выстраданную мудрость десятилетки, призвав меня проявить понимание к слабохарактерности ее брата и предложив замолвить за него словечко перед Господом Богом, после чего со спокойной совестью вернуться к привычному делу перенесения горшков с растениями в мою ванную комнату.

Ну уж нет… Если здесь и будет проявлено какое-то понимание, то исключительно так, как я сама это вижу.

– Я понимаю, сын мой, что ты изо всех сил старался быть таким, как твой отец. И я понимаю, дочь моя, что ты изо всех сил старалась быть полной противоположностью своей матери.

Они не смотрят на меня. Они не смотрят друг на друга. Я машу перед ними фотографией своего безголового мужа, и, вместо того чтобы смотреть друг на друга, они смотрят на нее.

– Давайте соберемся вчетвером. – говорю я. – Let us four get together. Самое время.

Вид у них недоумевающий – что, конечно, приятно, но тем не менее. Надо внести ясность.

– Давайте забудем вместе. Let us forget together.

Это, конечно, на самом деле мой пароль. Или было им, пока я его помнила. Потому что потом, конечно, мне пришлось его сменить. И тогда у меня появился просто замечательный новый пароль – только мой собственный. Который, конечно, я потом тоже забыла.

Однако это еще не все.

– Дайте-ка мне большой ежедневник, который лежит на этом, как его там.

И я зачитываю им то, что отыскала там, написанное очень мелким и красивым почерком в потайном уголке последней страницы, так что это мог написать только славный парнишка, потому что он не забыл. Потому что я нуждалась в его помощи, и он знал, что это именно та помощь, в которой я нуждалась.

Мой новый пароль.

Выглядит написанное не особо. Скорее наводит на мысли про неприличное give a fuck – но только потому, что у славного парнишки все шиворот навыворот и задом наперед, а еще у него проблемы с гласными. Которые у него никак не согласуются с согласными.

Fgive.

Forgive – вот что там на самом деле написано. «Прости».

Let us forgive together.

Давайте прощать – вместе.

Это мой новый пароль. И теперь я сообщаю его своему сыну и дочери.

– Я решила позволить вам простить меня, – говорю я. Хотя вспоминаю, что собиралась быть милой и любезной. – И я вас тоже прощаю.

Lettuce4give2gether.

Бинго.

– Но сначала, – говорю я им, – вот что должно произойти.

Отныне, говорю я им, они оба будут обладать Властью Вечности. С моей стороны было несправедливо – равно как и по-расистски, как я теперь понимаю, – наделять Властью Вечности только моего сына, и только лишь потому, что он так похож на своего отца. Теперь моя дочь будет обладать ею в равной мере и навсегда. Или же до тех пор, пока…

Потом, когда придет время, они, конечно, оба станут моими душепродавцами… душеприказчиками. Я знаю, что они добросовестно выполнят вытекающие из этого обязанности.

Хотя сначала последуют кое-какие перемены. А перемены – это хорошо, напоминаю я им. Во-первых, они помогут мне рассказать правду об этом месте. Об аккаунтах и прачечных, о лоскутках шелка на дверных ручках и о людях, выпадающих из окон. О Менеджере по Исходу и его золотых Критериях.

Кстати о переменах: похоже, что моим детям уже не по десять лет, что приносит мне некоторое облегчение. Наверное, мои проблемы с лекарствами разрешились сами собой.

Я показываю им на телевизор, висящий высоко в углу.

– Я хочу увидеть правду вон на том экране, – говорю я им. – Я хочу увидеть там людей, которые сидят бок о бок за чашками кофе и соглашаются друг с другом касательно того, что представляет собой эта правда.

Поначалу мой сын несколько смущен, а затем становится очень решительным, серьезным и взрослым, как будто только и ждал этого, и говорит что-то о своей ответственности и о том, что как раз он и должен первым трубить во все трубы. Это явно вызывает у моей дочери раздражение, как будто она учуяла в этом дух самопожирания… самопожертвования и не намерена позволять своему брату быть единственным, кто готов пожертвовать собой. Но я говорю им, что мы будем трубить в трубы все вместе. Каждый из нас возьмет себе по трубе и будет в нее трубить. Правда, я не совсем понимаю, с чего это вдруг речь зашла о трубах, – это кажется мне немного ребяческим, – но потом вспоминаю, что еще совсем недавно им было всего по десять лет.

– Мы все будем трубачами, – говорю я. – Psophia leucoptera.

Они смотрят на меня.

– Белокрылый трубач, – перевожу я. – Это птица такая.

И в этот миг появляется свет. Свет дня проникает в комнату – солнечный свет льется с парковки в окно. Все мы видим этот свет, но самое лучшее в нем – это то, чего не видно. Звук. Шум. Птицы. Щебет, чириканье, щелканье, кваканье, кряканье, уханье, хохот и гогот, смех и любовь. А может, еще и пронзительные сигналы трубы, летящие на ослепительно-белых крыльях.

– Слышите? – спрашиваю я у своих детей.

– Что? – отвечают они.

Бедняжки.

Ничего не происходит.

А потом все происходит очень быстро.

– Смотри, бабуля, что происходит! – говорит Фелисити.

– Смотри, бабуля, смотри! – говорит Чарити.

Приятно видеть их такими взволнованными.

Это что-то очень важное, и оно происходит, хотя где именно происходит, трудно сказать. За окном, на парковке, в телевизоре, висящем высоко в углу, – наверное, даже в смартфонах Фелисити и Частити, – или, может, во всех этих местах одновременно. И это происходит прямо сейчас – или, может быть, вчера или завтра, без разницы.

Но это по-любому происходит, я в этом достаточно уверена.

Моя дочь выходит из ванной посмотреть. Даже Господь Бог вроде как выходит вместе с ней, хотя, понятное дело, я не могу быть в этом окончательно уверена.

Мы все смотрим в телевизор. Или в окно. Фелисити и Частити смотрят в свои смартфоны.

То, что мы там видим, – это парковка. И машины, прибывающие на парковку. Полицейские машины. Заполненные полицейскими. Полицейскими, которые выглядят как полицейские, а также полицейскими, которые не похожи на полицию, но они все равно полиция. И большие стеклянные входные двери, которые раздвигаются, когда полицейские подходят к ним, как будто ничто не может их остановить – и неважно, похожи они на полицейских или нет. И есть еще другие, которые не полиция, но которые нацеливают на них свои камеры и эти, как их там… микроскопы. Микрофоны. На парковке столько народу, словно это не парковка, а парк во время народных гуляний – как будто сейчас Кубок Мельбурна или опять закончилась война. И вот полиция выходит обратно, неся в руках коробки, компьютеры, пианины и доски для игры в скрэббл, а также выкатывая тележки, доверху набитые другими коробками с бумагами, папками и скоросшивателями – и, могу только предположить, фрикадельками и грязным бельем для стирки.

– Кто-то по уши в дерьме, – говорит Фелисити.

– Кто-то в полной заднице, – говорит Чарити.

– Целостно и Всеобъемлюще, – говорю я им.

– Господи боже, что же мы наделали? – спрашивает моя дочь. Исторически, насколько я понимаю… то есть риторически.

Господь Бог, или кто он там еще на самом деле, ничего не говорит.

Все явно меняется. Ничего никогда не меняется, но потом вдруг меняется, причем очень быстро. И Личностно Ориентированно.

– Ты это сделала, мама! – говорит моя дочь. – Это ты сделала так, чтобы это произошло!

Она, конечно, хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой. Просто ничего не может с собой поделать.

– Перемены – это хорошо, – говорю я ей, уже на полпути к двери со своим ходунком. Я не собираюсь ничего пропустить. Давненько ни я, ни мой ходунок не передвигались так быстро.

– Жжешь, бабуля! – говорит Фелисити.

– Ты просто огонь, бабуля! – говорит Частити.

Можно подумать, что все это место и вправду охвачено огнем. Как будто сработали все эти пожарные взятчики… датчики, и все дружно и организованно бросились к выходу – или же недружно и бестолково мечутся по сторонам. В коридорах возбужденная суета, все пролетают мимо надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», все раздвижные двери раздвигаются сами собой, как будто им даже не нужен этот, как его. Девушка из Рагнарёка проносится мимо меня в одну сторону, девушка из Геттердаммерунга – в другую. Когда я миную столовую, даже те, кто сидит в инвалидных креслах, выстроившихся вдоль стены под картиной с улыбающимися акулами, вроде как возбуждены – или, по крайней мере, живы.

Я проношусь сквозь все это подобно пламени.

Ничто не может меня остановить.

Но тут меня что-то останавливает.

Это Сердитая Медсестра.

Она стоит передо мной в коридоре.

В руках у нее подушка.

Она улыбается.

Я почти добилась своего.

Я сделала так, чтобы все это произошло.

Этого оказалось недостаточно.

Теперь она убьет меня.

– Так вот вы где, лапочка, – говорит Сердитая Медсестра.

Она даже не пытается спрятать подушку.

– А я по вашу душу, – говорит она.

– Конечно же, по мою, – говорю я. – И вот она я.

Мы с Сердитой Медсестрой понимаем друг друга.

– Я не боюсь, – говорю я ей.

Это неправда. Все это сейчас происходит, и я боюсь не увидеть, как это произойдет.

Эта ее улыбка… Эта подушка…

– Я не боюсь, – повторяю я, и знаю, что она знает, что это неправда.

– Конечно же, не боитесь, лапочка, – говорит она.

Она очень хороша в своем деле.

– Вы уже не можете все это остановить, – го– ворю я ей.

Эта подушка…

– Остановить? – спрашивает она.

Эта улыбка…

– Вы уже не можете все это остановить, что бы вы со мной ни сделали. Я сменила пароль. Мой сын и даже моя дочь начали дудеть в трубы. И теперь все меняется. И что бы вы ни сделали, это уже не остановить.

– Остановить? – повторяет она. – Остановить?

И тут происходит наистраннейшая вещь.

Сердитая Медсестра смеется.

– О боже… – говорит она, все еще смеясь. – Да не хочу я ничего останавливать! Боже ты мой, нет! Это последнее, что я хотела бы сделать.

– Но, – говорю я ей, – эта подушка…

– Всегда есть кто-то, кому нужна подушка, – говорит Сердитая Медсестра.

– Ну да, как же… – говорю я. – Вы ведь хотите меня убить?

– Никого я не хочу убивать, лапочка, – говорит она. – И не называйте меня нудой.

Она все еще смеется.

– Но разве вы не рассержены?

– Конечно же рассержена, – говорит она. – Я ведь Сердитая Медсестра!

Она все еще смеется.

– Мой сын… – говорю я.

– Ваш сын – очень хороший мальчик, – говорит она. – Я бы не справилась без него.

– Не справились?

– Или без вас, лапочка, конечно же. Ничего из этого не произошло бы без вас.

– Ничего? Из этого? Без меня?

– Вы кое-что сделали. Каким-то образом вы сделали то, что давно нужно было сделать. Я тоже хотела кое-что сделать, но что я могла? Я так долго ждала этого… И теперь вы сделали кое-что для всех нас. И вы сделали кое-что для своего сына и дочери, заставив их кое-что сделать. И то, что вы все вместе сделали, так многое сделало для всех нас. Для всех бедолаг здесь, в этом месте. Для… для всех нас.

– И теперь?

– Теперь я тоже могу кое-что сделать. Я наблюдала. Я слушала. Я долгое время собирала…

– Не просто подушки?

– Улики, лапочка. И теперь…

– И теперь? Что будет делать Менеджер по Исходу?

– Он будет помогать полиции в расследовании. Он не будет загораживать проход. Это будут Передовые Методы, с прицелом на будущее.

Я не уверена, что Сердитая Медсестра когда-нибудь прекратит смеяться.

– Ничего не меняется, – говорит она. – Пока не начинает меняться. И тогда все меняется очень быстро.

И я вижу голову моего первого мужа на его могучей шее.

Один внезапный удар, и вот ее уже нет.

– И вправду быстро, – говорю я.

И вижу, как славный парнишка пишет «забудь» в большом ежедневнике. И «прости».

– Я волнуюсь за славного парнишку, который моет полы, – говорю я.

– Не волнуйтесь, все с ней будет в порядке, – говорит мне Медсестра. – Я буду присматривать за ней. Я всегда за ней присматривала.

Она видит это мое, как его… изумление.

– Всеобъемлюще, – смеется она.

Припоминаю челку славного парнишки и его женскую грудь. Ничего не меняется, пока вдруг не начинает меняться.

– А я получу назад свою комнату? Мою настоящую комнату? Ту, в окне у которой деревья, а не парковка? Без всяких лоскутков шелка, привязанных к дверной ручке?

– Вы можете все это иметь, лапочка. Вы можете иметь абсолютно все.

– Я этого не хочу, – говорю я ей. – Мне это не нужно. Мне ничего не нужно.

Я просто продолжаю изумляться самой себе.

Все, что мне нужно, – это мои сын и дочь. Которых я недостаточно любила, когда они больше всего нуждались во мне. А также Фелисити и Чарити, за которыми будущее и у которых такие умные большие пальцы. И славный парнишка с ее загадочной грудью и челкой, похожей на швабру, и серьгами, и манерой всегда держаться боком.

Мимо нас пробегает гиппократическая девушка с чашкой чая для кого-то.

– Так вы всегда?.. – спрашиваю я Медсестру.

– Всегда.

– И никогда?..

– Ни на секунду.

– Теперь мне все ясно, – говорю я ей. – Теперь я все поняла.

Что не совсем правда, но без разницы.

– Всегда есть что-то большее, – говорит она.

– Тем не менее.

Мы понимаем друг друга, Медсестра и я.

– Вы жжете, Роза! Вы – огонь, Роза!

Даже неважно, что это не мое имя.

– До чего же это Личностно-Ориентированно! – говорю я.

– Бинго! – восклицает Медсестра.

Она трогает меня за плечо. Нежно. Ласково. И смеется. Как безумная.

– А теперь мне надо отнести эту подушку тому, кому она нужна. А вам нужно двигаться дальше. Вы же не хотите ничего пропустить?

И она оставляет меня одну. А я двигаюсь даль– ше. Я жгу. Я – огонь.

Я проношусь по коридорам, мимо различных надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», к фильту. Два полисмена, один из которых – полисвумен, придерживают для меня двери. Они похожи на ангелов, возносящихся на небеса. Только никуда они не возносятся, а собираются спуститься вниз, прихватив с собой Менеджера по Исходу.

Он стоит там, в открытом фильте, между двумя ангелами. И смотрит на меня. Хотя нет. Я не знаю, на что он смотрит, что сейчас видит. Да я и никогда этого не знала. Сомневаюсь, что он когда-либо видел меня или еще кого-то из бедолаг, обитающих в этом месте. Наверное, единственное, что когда-либо стояло у него перед глазами, – это его видение всего этого прекрасного золота.

Полицейские приглашают меня присоединиться к ним в их снижении… спуске, но я отклоняю это предложение. Зачитываю им, в основном по памяти, что гласит висящая там табличка: что вам нельзя заходить, фильт, если вы случайно возгорелись.

– Люди постоянно говорит мне, что я – огонь, – объясняю я.

Двери фильта начинают закрываться. Стрелка указывает вниз, вниз, вниз и издает этот свой негромкий писк. Две полисвумен, одна из которых полисмен, они же ангелы, держат Менеджера по Исходу за руки.

Теперь он смотрит на меня.

Вид у него испуганный. Похоже, он сознает свой исход. Как будто там, куда он направляется, золота будет совсем мало, и даже еще больше жгучего огня.

– Вот теперь вы и вправду похожи на Менеджера по Исходу, – говорю я ему. – Ха-ха.

Его водолазный костюм теперь не выглядит таким уж золотым.

Я испытываю к нему жалость.

Хотя нет. Как будто испытываю.

– Я тоже когда-то боялась исхода, – говорю я. – Но потом забыла.

Он ничего не говорит. Вроде не произносит ни одного из своих обычных слов. Я бы с удовольствием послушала, как Менеджер по Исходу – или же Управляющий по Исходу, или Доктор, или кто он там такой на самом деле – в последний раз попробует на мне свой врачебный этикет. Но, похоже, что он, хоть и управляющий, никак не может управиться с собственным языком.

– Вы как-нибудь со всем этим управитесь, – говорю я ему. – Все мы с чем-нибудь как-то управляемся. До поры до времени.

После чего двери фильта смыкаются, и он проваливается вниз, в самое пламя.

Я толкаю ближайшую надпись «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ», и вот мы с моим ходунком уже спускаемся по лестнице пожарного выхода. Что не так-то просто – лестница очень крутая и шеесломательная. Но мне не остается иного выхода, кроме пожарного, и я наконец добираюсь до первого этажа, не сломав себе шею, насколько я могу судить.

После чего сразу же направляюсь к главному входу и парковке со всеми этими камерами и микроскопами.

Проходя мимо кабинета Медсестры, вижу, что она уже сидит за своим письменным столом и смеется. Похоже, мне потребовалось даже еще больше времени, чтобы добраться сюда, чем я думала. Тем не менее я здесь, а значит, все-таки и вправду добралась сюда.

А еще в кабинете с Медсестрой находятся всякие ангелы и полисвумены. А также мой сын и моя дочь. И славный парнишка, и малый, который здесь не живет. Похоже, все они в чем-то друг с другом соглашаются.

Наверное, то, касательно чего они сейчас приходят к соглашению, – это перемены. Так что, наверное, это хорошие перемены. Перемены к лучшему. Или, по крайней мере, согласованные.

Большие раздвижные двери главного входа открываются и закрываются сами собой, как будто никакого секретного кода больше нет или его никогда не было.

Полицейские снуют туда-сюда со своими коробками, папками и фрикадельками, а два ангела проталкиваются к выходу сквозь камеры и микроскопы, держа за руки Менеджера по Исходу. Проходят через парковку, мимо золотого мотоцикла, оставленного в специальном месте с надписью «МЕНЕДЖЕР ПО ДОХОДУ», теперь огороженном этими яркими, как их там – как в преступлениях по телевизору.

На Менеджера по Исходу, оказавшегося еще и Менеджером по Доходу, направляют микроскопы и задают ему какие-то вопросы, но он не отвечает. Похоже, он забыл, как обращаться со словами, забыл свой врачебный этикет. Теперь он выглядит совсем крошечным и совсем не таким золотым.

Ангелы ведут его к полицейской машине, готовой отвезти его в какое-нибудь милое местечко. Или, по крайней мере, должное, с прицелом на будущее.

Какие-то люди с большой серьезностью и знанием дела говорят в свои микроскопы, а другие нацеливают на них свои камеры. Насколько я себе представляю, в этот самый момент они появляются в телевизорах, висящих повсюду в углах под самым потолком, в то время как другие люди сидят там бок о бок за чашками кофе и соглашаются друг с другом.

Мы с моим ходунком выходим за большие двери в толпу. Я не собираюсь ничего пропустить.

Это ведь я сделала так, чтобы это произошло.

Кто-то даже тычет мне в лицо микроскопом и задает какой-то вопрос. Как я себя чувствую или что-то в этом роде.

Но у меня нет ответов.

– Збтосмти, – говорю я.

Я знаю, что прямо сейчас, подвешенная где-то к потолку, я в телевизоре, и кто-то смотрит на меня с раскрытым ртом.

Но я также и здесь, на этой парковке. Моя приятельница тоже здесь. Она лежит на спине, уставившись в небо. На ней ночная рубашка, заляпанная фрикадельками. На шее у нее эти, голубенькие, как их там – Myosotis scorpioides, незабудки – того же цвета, что и небо. И, вдруг осознаю я, что и ее глаза.

Менеджер по Исходу уже почти добрался до ожидающей его полицейской машины.

И тут происходит нечто удивительное.

Эта парковка превращается в некое подобие сада.

Кажется, что бетон на ней меняет цвет… расцветает.

Ее строгие прямые линии и прямоугольники словно сходят с ума, подхваченные безудержным вихрем.

Помимо Myosotis scorpioides, здесь и Lactuca sativa, и Corymbia maculata, и Acacia baileyana, и Brunfelsia grandiflora… И «вчера-сегодня-завтра»… И, конечно же, розы. Тысячи роз взрезают пространство, взирая на меня в ответ.

А в дальнем уголке этой садовой парковки или парковочного сада, в окружении листвы, цветов и солнечного света, стоит скамейка. На этой скамейке сидит дядечка постарше, держась за руки с какой-то женщиной. Даже с такого расстояния я вижу, какая у него красивая шея. Он сжимает руку женщины, а она сжимает ему руку в ответ, как будто ни один из них никогда не отпустит другого. Я не знаю, как ее зовут.

Один из ангелов открывает заднюю дверцу полицейской машины и взмахом руки представляет Менеджера по Исходу ее заднему сиденью, как будто тот в жизни ничего подобного не встречал.

Мне даже не нужно смотреть туда. Я и так знаю, что сейчас произойдет.

Они помогут ему забраться внутрь, а затем медленно повезут прочь, очень бережно обращаясь с его головой.

Меня больше интересует кое-что другое. Какой-то звук.

Нет, скорее шум.

Он громкий и становится еще громче – настолько громким, что наверняка его, как это там говорится, увеличивают… усиливают все эти микроскопы.

И он яркий, как солнечный свет, как незабудки и как радужная вспышка крыльев безумца… лорикета.

Trichoglossus moluccanus.

Они летят прямо через парковку, сначала один, потом другой, а потом еще, и еще, и еще – великолепная стая радужных безумцев. И попугаев с попами Гая. Они летят прямо на меня, сквозь меня, вместо меня, летят прямо туда, где должна быть моя голова.

Все, на что я сейчас способна, – это рассмеяться.

Что я и делаю на этой яркой, шумной парковке, пока на нее не выходит славный парнишка, чтобы присоединиться ко мне. Она обнимает меня за плечи, и мы начинаем понемногу уходить оттуда вместе – назад, вбок и в прочих направлениях, которые исключительно наши собственные, так что все эти люди, желающие ответов, остаются там со своими камерами и микроскопами – под небом, в котором по-прежнему бушуют безумцы.

Ничего не меняется, пока вдруг не начинает меняться. Ничего не случается, а потом случается очень быстро. А когда этому самое время – лишь вопрос времени.

Все в этом месте теперь другое, пусть даже это и не так.

Все вроде стали немного счастливей – по крайней мере, насчет своих комнат или стены, возле которой они сидят в своих инвалидных креслах, или насчет чего-то еще, без разницы.

Ни у кого из нас не может быть намного больше денег на наших аккаунтах, но то, что у нас есть, по крайней мере течет в новом направлении.

Недавно проводилась викторина, и кто-то ответил правильно.

Поговаривают даже, что и фрикадельки стали лучше.

Бедолаги в инвалидных креслах всё так и сидят у стены под картиной с улыбающимися акулами, но иногда на их лицах можно увидеть широкие улыбки, когда они по очереди надевают золотой мотоциклетный шлем.

И вот теперь мы все здесь, в моей комнате. На дверной ручке висит лоскуток шелка, который говорит мне, что это моя комната, и зачем мне спорить? В телевизоре, висящем высоко в углу, показывают людей, которые слишком быстро проезжают на машинах через реки, поднимая тучи брызг – как будто очень спешат попасть в какое-нибудь милое местечко, или едят гамбургеры, приплясывая и распевая песни, или сидят за столом за чашками кофе и с серьезным видом разговаривают друг с другом. За окном то ли сад, то ли парковка – мне вообще-то все равно, что именно. Потому что рядом со мной – дядечка постарше, и мы держимся за руки на солнышке, и вокруг нас деревья, цветы и гомон птиц. И неважно, есть ли за окном деревья, цветы и птицы или их нет, – по-моему, я знаю их названия. Maculata… Crepuscule… Lactuca… Trichoglossus moluccanus… Callocephalon fimbriatum… Это слова, которые я знаю. Мы с дядечкой постарше оба их знаем, вместе. И это далеко не все слова, которые нам известны. Иногда мы даже произносим эти слова друг другу.

«Я люблю тебя».

«И я тебя люблю».

И вот мы все здесь, в моей комнате. Мои сын и дочь тоже здесь, вместе – что странно, хотя и не неприятно. И что, наверное, еще более странно и даже еще приятней, так это что я мою обоим пальчики на ногах. Я мою пальчики на ногах у них обоих. У моего сына и моей дочери. Что, конечно, смущает и отчасти шокирует их, но это не единственная причина, по которой я это делаю. Я хочу показать им, дать им понять. Даже без слов. Отныне в любой момент я могу даже пощекотать им пальчики на ногах, и они, может, даже захихикают и посмотрят на меня с любовью, хотя, конечно, я не хочу испытывать судьбу.

Мой любимый сын даже привел с собой свою жену, чтобы она тоже навестила меня. Приятно видеть ее здесь, тем более что она явно мечтает оказаться в каком-нибудь совсем другом месте. Я ожидаю, что она в любой момент назовет меня невыносимой старой коровой. И делаю все, что в моих силах, чтобы услышать эти слова.

Фотографию своего безголового первого мужа в красивой новой рамке я передвинула на самый край этого, как его там, поставив ее перед всей остальной улыбающейся семьей Трюмо. Моим детям нравится видеть ее там, а меня это даже не раздражает.

У окна, спинами к саду или парковке, стоят Фелисити и Чарити со своими большими пальцами и смартфонами – что странно, поскольку сейчас они в университете и по крайней мере у одной из них проблемы с биологией.

Медсестра смеется и стучит мне по коленке крошечным молоточком. Она принесла мне дополнительную подушку и доску для игры в скрэббл. Когда она закончит с этим своим молоточком, мы с ней прекрасно проведем время, составляя всякие слова – вместе. У нее это неплохо получается, хотя я все еще пытаюсь научить ее жульничать.

Сумеречная девушка приносит чай. Во всяком случае, чай приносит девушка. Я понятия не имею, кто она и откуда взялась. Наверное, я попытаюсь это выяснить.

Славный парнишка – в моей ванной, трансгендерно-дружественной. Он что-то там делает со своей грудью – боком и задом наперед, по своему обыкновению. Я не уверена, что Господь Бог, или Иисус, или кто там еще, без разницы, имеет к этому какое-то отношение, да и вообще это не мое дело. Парнишке требуется уединение.

А вот и малый, который здесь не живет. По выражению его лица я вижу, что он хочет мне все растолковать. Вот же старый дурак… Я от него в полном восторге. Просто по старой памяти спрашиваю у него, с какого он этажа.

– О, – с изумленным видом восклицает он, – я здесь не живу!

– Просто не могу передать, – отвечаю я, – насколько я рада слышать от вас эти слова!

– Мама, – говорит моя дочь, – ты меня щекочешь!

И радостно хихикает. Ну, может, и нет, но тем не менее.

Ах да, и где-то здесь еще и чихуахуа. Где же пингвин, когда он так нужен?

Большой ежедневник лежит открытым на этом, как его там. Мне не нужно в него заглядывать. Я и так знаю, что в нем. Я знаю, что произойдет.

Меня не волнует, что там за окном, на самом-то деле, равно как и мой пароль. У моего сына и моей дочери есть мой пароль, и, насколько я могу судить, это делает их счастливыми или что-то в этом роде. И, конечно же, теперь они оба обладают Властью Вечности.

Мой сын, похоже, успешно справляется со своими затыками, и пусть даже его попа уже никогда не будет такой чистой, как прежде, – ну что ж, пофиг, как сказали бы Электрисити и Чатни. Кстати, у мой дочери теперь появился совершенно новый набор тяжких крестов, чтобы чувствовать себя занятой и уставшей, поскольку Электрисити и Чатни уехали в университет, а ее место в моей ванной занял славный парнишка.

Что же касается меня, то мне не нужен пароль. Мне даже не нужно имя. Иногда я вспоминаю того безумца в саду, который летел, хохоча, как лорикет, прямо туда, где была моя голова – или когда-то была. Даже и не думая бережно обращаться с ней. Наверное, порой люди чересчур уж бережно относятся к головам других людей. Но тем не менее. Ничто не способно остановить память и забвение, понимание и непонимание, любовь и потерю, пока что-то этого не сделает.

А тем временем – о каком бы времени ни шла речь, том или этом – этого достаточно. Я стала Розой. Это имя ничем не хуже любого другого. Наверное, Роза – это мой пароль, а может, это я ее пароль.

Я знаю то, что я знаю.

Я – то, что я есть.

Ну а все остальное – это… Как это там говорится…

Збтосмти.

Благодарности

За все эти годы мне уже трижды доводилось воспользоваться гостеприимством международного дома писателей «Варуна» (в 2001, 2004 и 2022 годах) и трудно выразить, насколько это помогло мне обрести уверенность в себе, чтобы действительно заниматься этим странным, таинственным делом – писать.

Кэрол Мейджор увидела эту рукопись в «Варуне» в 2022 году, и ее понимание замыслов и особенностей романа я могу охарактеризовать лишь как сверхъестественное.

Не могу не выразить огромную благодарность моему литагенту Мелани Остелл, которую Роза «зацепила» с самого начала и которая подтолкнула меня к тому, чтобы книга получилась именно такой, какой она и должна была быть. Твой ясный взгляд и откровенная прямота, Мелани, – это как раз то, что мне тогда требовалось.

Моя особая признательность – Джейн Пэлфрейман и Женевьеву Бузо из «Аллен и Анвин» – ваш энтузиазм и поддержка многое для меня значили.

Анджела Хэндли, Али Лавау, Клара Финли и Джош Дарем – большое вам спасибо за ваш профессионализм и внимание к деталям.

Спасибо специалистам по международному авторскому праву Неррили Вейр и Фионе Хендерсон из «Болд Тайп» – за то, что Розу теперь знают во многих уголках земного шара.

Спасибо моей маме, Олли, за ее жизнерадостную неукротимость. И спасибо моей теще, Джой, за всякие несуразности и пингвинов.

А еще Деборе. Всех слов, которые мне известны, никогда не будет достаточно.

Примечания

1

В данном случае это не имя, а прозвище. Joy (англ.) – радость, отрада. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Бинго – практически то же самое, что и лото, только победитель объявляет о своем выигрыше возгласом «Бинго!».

3

Скрэббл – настольная игра, больше известная у нас как «Эрудит». Задача игроков, располагающих равным количеством фишек с буквами, заключается в том, чтобы составлять из них взаимопересекающиеся слова, как в кроссворде, стараясь занять клетки игровой доски с наибольшим количеством очков. И, чтобы потом не делать еще одну сноску: все буквенные фишки в этой игре – одного цвета.

4

Кубок Мельбурна – знаменитые скачки на ипподроме Флемингтон-парк в одном из пригородов Мельбурна, самый престижный двухмильный гандикап в мире и центральное событие красочного весеннего праздника в австралийском штате Виктория. А еще это карнавал, в ходе которого проводится конкурс на самый оригинальный головной убор – как среди женщин, так и среди мужчин.

5

Во «власть вечности» (power of eternal) превратился в голове у Розы очень схожий по звучанию юридический термин power of attorney, означающий в данном случае нотариальную доверенность.

6

Как вы, наверное, заметили, Чарити успела превратиться в Частити. Вполне объяснимо, особенно если учесть, что имена у внучек Розы «говорящие» – вполне в духе их матери, несущей тяжкий крест самопожертвования. Чарити (Charity) – это «благотворительница» в примерном переводе, Частити (Chastity) – «добродетельница», а Фелисити (Felicity) – «благословенная». Легко перепутать даже без созвучия, опираясь просто на смысл.

7

«Вторник» и «четверг» в английском языке отличаются схожим написанием (Tuesday и Thursday), отчего их нередко путают даже не страдающие деменцией.

8

Ламингтон – популярный австралийский десерт, представляющий собой прямоугольный бисквит, покрытый шоколадной глазурью и обсыпанный кокосовой стружкой.

9

Другое название смеющейся кукабарры – гигантский зимородок, или зимородок-хохотун.

10

Слово lettuce (салат-латук) в английском языке звучит практически так же, как let us (переводится по-разному, в том числе и «давай мы…»). Именно эту пару омофонов – слов, которые пишутся по-разному, но произносятся практически одинаково, – чаще всего и приводят в качестве примера каламбура, лежащего в основе так называемых «шуточек тук-тук» (knock-knock jokes). В данном случае после обязательной преамбулы «Тук-тук. Кто там?» следует ответ Lettuce! – и «латук», и «впустите нас».

11

Здесь Роза, похоже, уже откровенно издевается над Сердитой Медсестрой, прикрываясь своей деменцией: «чатни» – это название популярного индийского соуса и сдобренных им блюд, столь же хорошо знакомое англоязычным людям, как карри.

12

Ганг-ганг – неофициальное австралийское название шлемоносного какаду.

13

Цитата из стихотворения «Пестрая красота» английского поэта Д. М. Хопкинса (1844–1889) в переводе Д. Сильвестрова.

14

Скулиз (англ. schoolies) – так в Западной Австралии принято называть выпускников средней школы, а также недельное празднование выпускных экзаменов, приходящееся на конец ноября – начало декабря. Пентхаус упомянут неслучайно: молодежь, которая снимает по этому случаю номера в престижных отелях, отрывается вовсю, так что не обходится без скандалов. Например, в 2017 г. разгулявшиеся выпускники полностью разгромили пентхаус одного из дорогих отелей в курортном городе Голд-Кост на восточном побережье Австралии – вид у шикарных апартаментов был такой, как будто в них угодила фугасная бомба, – и этот случай там до сих пор хорошо помнят.

15

ТПО – техническое послешкольное образование (австрал. TAFE – Technical and Further Education).

16

Тут просто трудно удержаться и не привести игру слов в оригинале. «Ай-ти» (IT) произносится точно так же, как eye tea («глазной чай» или «чай с глазами»). Подобных омофонов в английском языке вообще великое множество, и зачастую понять, какое именно слово употребил собеседник, можно только из контекста.

17

Rose (имя Роуз или Роза, оно же название цветка) заодно представляет собой форму прошедшего времени глагола to rise (с основным значением «подниматься», «вставать», «возвышаться»).

18

Аррорут – общее название сортов крахмала, получаемых из корневищ различных тропических растений.

19

Манера подменять слова цифрами получила широкое распространение с появлением сервиса коротких сообщений при мобильной связи, поскольку объем эсэмэсок был ограничен 160 знаками на латинице. Наиболее удобными оказались как раз цифры 2 (two) и 4 (four), заменяющие to/too и for.

Content

Брюс Нэш
Все, что мы помним

Благодарности

Примечания