Роберт Холдсток

Лес Кости

Лес Мифаго — 3

Перевод Александра Вироховского

В прошлом и в будущем

Сознанью почти нет места.

Т. С. Элиот[1]

Лес Кости

ОДИН

Возбужденный крик сыновей поднял Хаксли в три часа утра. Его дыхание мерзло в замерзающей комнате; дрожа, он надел халат, хмуро сунул ноги в шлепанцы и быстро пошел к комнату мальчиков.

— Что за черт?..

Они стояли у окна, два маленьких взбудораженных ребенка, их дыхание затуманивало стекло. Стивен повернулся и возбужденно сказал:

— Снежная женщина. В саду. Мы видели снежную женщину!

Хаксли протер стекло и уставился на глубокую снежную пелену, накрывавшую лужайку и сады и протянувшуюся, без перерыва, в поле и ближайший лес. Он едва видел ограду, тонкую темную линию в освещенном одной луной сером ландшафте. Стояла тихая ночь, наполненная приглушенным молчанием снега. И он достаточно ясно видел цепочку глубоких следов, ведущую из ворот к дому, а потом поворачивавшую в сторону.

— Что вы имеете в виду? Почему «снежная женщина»?

— Вся в белом, — выдохнул Кристиан. — Она остановилась и посмотрела на нас. А на плече у нее был мешок, как у Санта-Клауса.

Хаксли улыбнулся и взъерошил волосы сына:

— Ты думаешь, что она принесла подарки?

— Мы надеемся, — сказал Стивен. В темной комнате его глаза сверкали. Ему только что исполнилось восемь лет, не по годам развитый, энергичный мальчик, и Хаксли хорошо понимал, до какой степени он пренебрегает парнем. Стивен всегда хочет поговорить, поиграть или погулять вместе, а у отца так много работы и так мало времени для нежностей…

Лес. Так много надо нанести на карту. Так много открыть…

Он нашел факел, подошел к задней двери и широко распахнул ее (заодно отбросив нанесенный снег); луч света пересек молчаливый двор. Стивен жался за его спиной. Его старший брат, Кристиан, замерзший и стучащий зубами, вернулся в кровать.

— Как она выглядела, эта женщина? Молодая? Старая?

— Не очень старая, — прошептал Стивен. Он держался за халат отца. — Мне кажется, она искала место, где могла поспать. Она пошла к сараям.

— Одетая в белое. Не очень старая. Несет мешок. Она помахала тебе рукой?

— Она улыбнулась. Я подумал…

Хаксли еще раз посмотрел на следы, при свете факела. Потом прислушался, но звуков не было. Молчал и никем не потревоженный курятник. Закрыв заднюю дверь, он выглянул из передней, осветил факелом широкую подъездную дорогу и гаражи.

Вновь закрыв на засов дверь, он прогнал сына в кровать и сам забился под одеяла; прошла целая вечность, прежде чем кровь вернулась в замерзшие руки и ноги. Дженнифер крепко спала рядом, свернувшись в клубок под ватным одеялом.

Даже дикие лошади не разбудят ее в такую холодную погоду.

4 января 1935 года

Что разбудило мальчиков? Она позвала их? Они говорят, что нет. Они узнали о ней каким-то таинственным способом. Стивен особенно восприимчив к лесной стране. И именно он назвал позднюю гостью «Снежная Женщина». Может быть, она — просто путник, искавший укрытие в Оук Лодже по дороге в Теневой Холм, Гримли или еще какой-нибудь из соседних городков. Но я все больше осознаю, что лес высылает своих мифаго в ночь, и они путешествуют в нереальном мире нашей реальности прежде, чем разложиться и исчезнуть, как листья или любые другие предметы, порожденные лесом, которыми они, в сущности, и являются. Слишком много я замечал этих созданий, и слишком мало я с ними общался. Но весной я и Уинн-Джонс совершим очень далекое путешествие. Если мы сможем пересечь Волчью ложбину и уйти еще глубже, тогда, при помощи удачи, мы сможем начать более прочные контакты с продуктами нашего собственного «мифаго-генезиса».

Он захлопнул книгу и еще закрыл ее на замок маленьким ключом, который хранил в потайном ящике стола; потом встал, потянулся и неистово зевнул, слово пытаясь еще больше проснуться. Высокий стройный мужчина лет сорока пяти, склонный к сутулости, особенно, когда писал; он уже страдал от болей в спине. Он совсем не занимался спортом, не считая долгих прогулок в Райхоупском лесу, и, как случалось каждой зимой, разрешал себе быть неопрятным. У него были длинные волосы, спадавшие на воротник, и с бременем седины в коричневой кроне он выглядел старше, чем был, особенно благодаря зимней седой бородке (которой предстояло быть сбритой через неделю, когда он опять начнет преподавать).

Он не заносил в дневник, который он только что захлопнул, регулярных научных данных о своих открытиях и экспериментах, проведенных вместе с Уинн-Джонсом. Скорее Хаксли записывал в него свои личные впечатления о «неясностях». Он не хотел, чтобы Стивен или Кристиан прочитали отчеты о том, как он исследовал их самих. И, тем более, Дженнифер. Он не хотел, чтобы вообще кто-то читал о его снах, но сами сны, которые видел после посещения леса, записывал; иногда они были настолько ужасны, что он с трудом противостоял им. Все это были глубоко личные мысли и записи, предназначенные для анализа в более спокойные времена.

Он прятал этот дневник за книжной полкой, на которой стояли научные журналы. Убрав туда книгу, он натянул высокие резиновые сапоги и плащ. Рассвет только что наступил, было где-то около семи тридцати, и он точно знал, что снаружи царит странная тишина, а на снегу появилась вторая цепочка следов.

Они вели обратно, почти параллельно первой. Сейчас, глядя вблизи, он заметил, что между отпечатками ног попадались следы волочащегося плаща или пальто. След правой ноги был слегка вытянут, словно женщина хромала на правую ногу.

В широко распахнутые ворота, а потом в поле, покрытое сугробами, где гостья спотыкалась и падала, или старалась не падать. Следы вели прямо в зимний лес, и Хаксли немного постоял на опушке, глядя на высокие черные деревья и чащу, наполненную блестящими зелеными падубами. Даже зимой было невозможно войти в Райхоупский лес. Даже зимой было невозможно видеть внутрь больше, чем на пятьдесят ярдов. Даже зимой работала его магия, мгновенно рассеивая внимание, заставляя посетителя бродить кругами и полностью сбивая его с толку.

Здесь столько чудес. Так много надо изучить. Так много найти. Так много все еще живущих «легенд». Я только начал!

В дверном проеме появился Стивен в школьном пальто, шея обвернута в теплым шарфом, на ногах сапоги. Он прыгнул наружу, провалился по колено в снег и с трудом пошел к отцу — щеки раскраснелись, лицо светится от удовольствия.

— Сегодня ты рано, — крикнул Хаксли сыну. Стивен наклонился и слепил снежок. Он бросил его, промазал и засмеялся. Хаксли подумал было открыть ответный огонь, но было слишком интересно узнать, что произошло в курятнике. Он заметил разочарованное выражение лица Стивена, но проигнорировал его.

Стивен следовал за ним на расстоянии.

Из ветхого куриного дома не доносилась ни звука. Тревожно.

Открыв дверь, он немедленно почувствовал запах смерти, и зажал нос. Он знал запах курятника, атакованного лисой, но чаще всего запах самой лисы заглушал все. Но здесь был чистый запах сырого мяса, и он вошел на бойню; мозг отказывался понимать то, что видели глаза.

Тот, кто был здесь, соорудил кровать из цыплят. Все двадцать птиц были разорваны на части, и все эти части с торчащими перьями устилали пол, образуя матрац.

Головы были нанизаны на примитивную льняную веревку, которая висела вдоль всего сарая, переходя с одной полки на другую.

Маленькое пятно из обожженных и обуглившихся костей говорило об огне и еде, которую «Снежная женщина» приготовила для себя.

Ожидавший хаос и нашедший совершенно упорядоченное, даже ритуальное убийство, Хаксли вышел из хижины и закрыл за собой дверь. Он был озадачен и заинтересован. Во время резни должен был стоять оглушающий шум. Но он не слышал ничего, хотя — после того, как мальчики разбудили его — пролежал без сна большую часть ночи.

Цыплята умерли без единого писка, а дым от костра не достиг дома.

Зная, что Стивен стоит за ним и беспокойно смотрит на курятник, Хаксли положил руку ему на плечо и повел оттуда.

— Там все в порядке?

— Лиса, — откровенно сказал Хаксли, и на мгновение почувствовал раздражение, когда сообразил, что ответил безразличным тоном. — Печально, но бывает.

Стивен хорошо понял смысл слов отца. Он выглядел ошарашенным и испуганным.

— Все мертвы? Как в сказке?

— Да, они все мертвы. Старый Лис забрал их. — Успокаивающая рука Хаксли лежала на плече мальчика. — Позже мы с тобой пойдем на ферму и купим других, а? Мне жаль, Стив. Ну, кто будет выбирать цыплят?

Мальчик остался мрачным, но не стал возражать, только оглянулся через плечо; он покорно пошел вместе с отцом через снег опять к воротам.

В глазах сына стояли слезы, и тогда Хаксли слепил снежок и несильно бросил его в Стивена. Снежный шарик ударил мальчику в плечо, и через мгновение печальная пустота сменилась улыбкой, и Стивен бросил снежок в ответ.

У окна спальни появился Кристиан; он постучал по стеклу и что-то крикнул. Хаксли не расслушал, что, но, вероятно: «подождите меня!»

Именно тогда Хаксли нашел «подарок», если это можно было назвать подарком. Он лежал на снегу рядом с воротами: кусок грубой материи, в которую были завернуты два двухдюймовых сучка и желтоватая кость от какого-то небольшого животного, возможно лисы или маленькой собаки. Во всех трех были проделаны дыры. Сверток слегка занесло снегом, но он заметил его, откопал и открыл перед восхищенным взглядом мальчика.

— Она оставила тебе подарок, — сказал Хаксли сыну. — Совсем маленький. Но это, наверно, талисман, приносящий удачу. Как думаешь?

— Не знаю, — сказал Стивен, но взял кусок материи и ее содержимое, и потер пальцами все три предмета. Он выглядел скорее озадаченным, чем разочарованным. Хаксли поддразнил его, на мгновение забрав подарок обратно — он хотел более тщательно проверить обломки. Сучки, похоже, были от терна, гладкая, тонкая кора. Кость оказалась шейным позвонком.

— Приглядишь за этими маленькими штуковинами, Стив?

— Да.

— Мне кажется, есть волшебное слово, которое надо им сказать. Оно само придет к тебе, внезапно…

Он выпрямился и пошел к дому. В двери, ведущей в кухню, появилась Дженнифер, заспанная хорошенькая женщина, крепко обхватившая себя руками, от холода.

— Что за беготня с утра пораньше?

— Старый лис-барабанщик, — уныло сказал Стивен.

Дженнифер мгновенно проснулась:

— О, нет! Лис? На самом деле?

— Боюсь, так оно и есть, — спокойно сказал Хаксли. — Забрал все.

Пока Дженнифер вела замерзшего мальчика завтракать, Хаксли повернулся и опять посмотрел на Райхоупский лес. Внезапно взлетели вороны, нарушив тишину спокойного воздуха. Они привлекли внимание Хаксли к группе падуб, стоявшей недалеко от разрушенных ворот, там, где говорливый ручей входил в лес. Это и был его путь в более глубокие зоны лесной страны, и ему показалось, что он увидел там движение, однако до него было слишком далеко и Хаксли не мог быть полностью уверен.

Да, два куска сучка и кость вряд ли стоят двадцати цыплят. Но тот, кто был здесь прошлой ночью, хотел, чтобы Хаксли знал о его визите. Это было, он чувствовал, неприкрытое приглашение к встрече в тенях.

ДВА

Райхоупский лес, без всякого сомнения, является изначальным лесом, осколком дикого леса, выросшего после последнего Ледникового периода. Он, используя непонятную силу, сумел создать собственную защиту от уничтожения. Невозможно зайти в него слишком далеко. В конце концов я сумел приникнуть в него немного дальше, чем та жуткая поляна, на которой находится Святилище Лошади. Я не единственный посетитель этого места отправления культа, но, конечно, мои товарищи «паломники» приходят из леса, из зон и скрытого мира, недоступного мне. Я изобрел слово «мифаго», чтобы описать эти создания из забытых легенд. Оно происходит от выражения «миф имаго», то есть образ мифа. Эти формы — разнообразные древние герои — родились от невидимой и неслышимой связи между нашим обычным человеческим бессознательным и осязаемым, почти материальным сознанием самого леса. Лес наблюдает, слушает и вытягивает наши сны…

После оттепели пришло время дождя, монотонного и бесконечного ливня, который длился часы и дни и поверг в депрессию не только тех, кто жил вокруг Оак Лоджа, но и все графство, так что все двигались медленно и угрюмо и, казалось, потеряли всякое настроение. Но когда дожди кончились и последнее грозовое облако улетело на восток, свежая энергичная весна придала новые краски лесу и полям, и, словно выйдя из спячки, в полдень одного из ранних апрельских дней на сцене появился Эдвард Уинн-Джонс, который приехал к Хаксли из Оксфорда, принеся с собой восторженное настроение.

Уинн-Джонсу тоже было за сорок. Он читал лекции и занимался исследованиями в области исторической антропологии в Оксфордском университете. Нервный человек, с странными и раздражающими привычками, из которых самой заметливой и надоедливой было курение чудовищной трубки, калабаша[2], извергавшей из своей чаши вонючий дым; и он не делал ничего, чтобы улучшить атмосферу вокруг курильщика. У него был взгляд, как у хорька, а также слегка кислое выражение лица. Однажды Дженнифер Хаксли восстала против калабаша, который не давал детям успокоиться, но Уинн-Джонс, похоже, посчитал ее слова неуместными — попыхивая на «приятелей» (так он называл мальчиков Хаксли), он сидел как ни в чем ни бывало и излагал тоном лектора свои идеи.

Он вызывал напряжение в Оак Лодже, и Хаксли всегда радовался, если ему удавалось переместить соотечественника и ценного товарища по исследованиям в убежище — свой кабинет, находившийся на дальнем конце дома. Здесь, открыв французские окна[3], они могли без помех обсуждать мифаго, Райхоупский лес, процессы бессознательного в рассудке и то, как они действуют в лесной реальности, простиравшейся за полем.

На стол стелилась карта, и Уинн-Джонс пристально разглядывал детали и, высказывая свои доводы, размахивал рукояткой трубки, задевая усеянную карандашными пометками бумагу. Они обнаружили в лесу «зоны», в которых характер леса менялся; в каждой из таких зон доминировало другая порода дерева и могло быть другое время года по сравнению с тем, которое было за ее пределами. Особенно загадочной казалась Дубово-Ясенная зона, а была еще и Терновая зона — извилистая лесная спираль, состоявшая из спутанных колючих слив и терновника и бежавшая близко к реке; именно она скрывала из виду источник воды.

Это и была задача Уинн-Джонса — попытаться дойти до нее, прорваться сквозь терновник и сфотографировать реку.

Сам Хаксли собирался собирался проникнуть поглубже в лес через Святилище Лошади, которое они оба обнаружили два года назад.

Они оценили свои дороги и составили списки необходимых припасов.

Потом Хаксли продемонстрировал артефакты, собранные за зимние месяцы, пока Уинн-Джонс находился в Оксфорде.

— Не самый большой улов. Вот самые свежие, — он указал на дерево и кости из ворот, — оставленные первым мифаго, на самом деле вошедшим в сад. Она вернулась…

— Она?

— Мальчики говорят, что эта была женщина. Они назвали ее «Снежная женщина». Она убила цыплят — в тишине, я должен добавить — и на ночь осталась в курятнике, потом вернулась в лес. Я прошел по следу: она вышла и вернулась в том же самом месте. Понятия не имею, какую цель она преследовала, если, конечно, это не было попыткой контакта.

— И с тех пор ничего?

— Ничего.

— Ты можешь сказать, какой ее статус, как «героини»? Какую легенду она олицетворяет?

— Не имею ни малейшего понятия.

Другие находки включали заржавелый и покореженный железный шлем, обруч, сплетенный из шиповника — шипы внутри подстрижены, — и роскошный цветной амулет с недрагоценными камнями — изделие из бронзы с золотой филигранью. Но все они ни шли ни в какое сравнение с предыдущими находками Хаксли, описанными или нарисованными на страницах его книг, и древними сокровищами. Они висели на ветке бука ярдах в двухстах от опушки, прямо перед первым лесным барьером, там, где человек терял ориентацию. Уинн-Джонс похвалил амулет:

— Талисман, я бы сказал. Магия.

— Для тебя каждая вещь — талисман, — засмеялся Хаксли. — Но в этом случае я склонен с тобой согласиться. Но кто мог такое носить, как ты считаешь?

Он надел холодный раздавленный обруч на голову. Тот очень хорошо подошел, даже слишком, и Хаксли немедленно снял его.

Уинн-Джонс не ответил.

— А фигуры? — через какое-то время спросил более молодой человек. — Встречал?

— За исключением Снежной женщины, но и ее я не видел… только Призрак Ворона, так я его назвал. Перья по большей части черные, но в этот раз я заметил, что его лицо разрисовано и он поет. Вот эта его особенность меня заинтриговала, но он так же агрессивен, как и раньше, и исчезает в лесу так же быстро. Так, Призрак Ворона. Кто же еще… дай мне подумать… ах, да, конечно, увечная форма «Робин Гуд». Вот этот похоже, прямиком из тринадцатого столетия.

— Одет в ярко-зеленое? — опять спросил Уинн-Джонс.

— Грязно-коричневое, но с некоторой причудливой вышивкой на руках и груди. Небольшая борода. Очень здоровый. Как всегда, выстрелил меня, прежде, чем слиться…

Он положил на стол сломанную стрелу. Тонкая головка из ребристой стали, древко из ясеня, оперенье из гусиных перьев, ничем не украшена.

— Меня пугают «Робин Гуды» и «Зеленые Джеки». Они уже стреляли в меня. Однажды один из них попадет мне в сердце. И способ, каким они появляются…

Он преднамеренно использовал слово «слиться». Словно формы Охотника — Робин Гуд или Зеленый Джек — вытекали из деревьев, а затем возвращались в них, сливаясь с корой и древесиной и становясь невидимыми. Слишком испуганный, чтобы исследовать дальше — из-за грозившей его жизни опасности, — Хаксли не понимал, имеет ли он дело со сверхъестественным феноменом или с великолепным камуфляжем.

— И Урскумуг?

Хаксли сухо засмеялся. Но в те дни ему было не до шуток — он скорее фиксировал и верил, на грани одержимости. Первый герой, исконная древняя форма, вероятно злобная. Хаксли слышал рассказы о нем, находил его следы, но никогда не углублялся в Райхоупский лес достаточно глубоко, чтобы подойти к нему близко и увидеть его. Однако Хаксли был убежден, что он там. Урскумуг. Почти непостижимый герой первых легенд, присутствующий в бессознательном всего человечества и, безусловно, сгенерированный Райхоупским лесом где-то на полянах его изначального, никем не оскверненного пространства.

Урскумуг. Начало.

Но Хаксли уже начал думать, что судьба никогда не столкнет их.

Стоя у открытого окна и глядя на лесную страну, простиравшуюся за опрятным садом с его подстриженными деревьями и подрезанными живыми изгородями, он внезапно почувствовал себя очень старым. Это чувство начало беспокоить его: всю свою взрослую жизнь он ощущал себя тридцатилетним мужчиной — сильное приятное ощущение; но сейчас, на пятом десятке, он чувствовал себя сгорбленным, согнутым и усталым. Он ожидал этого, но позже, после шестидесяти, до чего еще много-много лет. И он чувствовал себя слишком старым, чтобы видеть, увидеть лес таким, какой он есть, и увидеть не кончиком глаза. Мучительное разочарование — только мельком ему удавалось увидеть движение, созданий, цвета и древние формы; они колебались на периферии зрения и исчезали, стоило ему повернуться к ним.

С другой стороны, мальчики. Они, похоже, видели все.

— Ты привез мостики?

Уинн-Джонс распаковал странное электрическое оборудование, наушники с разъемами, провода и странные респираторы, вместе образовывавшие электрическую связь с мозгом. Мостики давали низкое напряжение, но были очень эффективны. После часа электрической стимуляции «осознание периферийного видения» полностью восстанавливалось. Именно периферийное зрение, по большей части, давало возможность видеть мелькавших мифаго: Хаксли называл такие формы «пред-мифаго» и считал, что они являются постепенно выходящими наружу воспоминаниями о прошлом, переходом памяти из мозга в лес.

Хаксли собрал аппаратуру.

— Мы уже старые, Отец Эдвард, слишком старые. Вот если бы Бог вернул нам молодость, чтобы мы могли видеть вдали… Мальчики видят так много. И, очень часто, совершенно отчетливо.

— Хотел бы я знать, что они увидят, если мы расширим их зрение? — негромко спросил Уинн-Джонс.

Хаксли встревожился. Уже второй раз человек из Оксфорда предлагал поставить эксперимент на Стивене и Кристиане, и пока эта мысль мучила Хаксли, он чувствовал сильное моральное отвращение к этой идее.

— Нет. Это будет несправедливо.

— Даже с их согласием?

— Мы можем сколько угодно вредить себе, Эдвард. Но я не могу рисковать здоровьем мальчиков. Кроме того, Дженнифер наверняка есть что сказать об этом. Она бы запретила даже думать об этом эксперименте.

— А если мальчики согласны? Особенно Стивен. Ты сам сказал, что он видит сны. И еще ты сказал, что он может призывать лес.

— Он не знает, что это делает. Но, да, он видит сны. И ни один из мальчиков не знает того, что знаем мы. Они знают только то, что занимаемся исследованиями, а вовсе не то, что в лесу время идет совсем иначе и мы постоянно рискуем жизнью. Они ничего не знают о мифаго. Они думают, что видят «цыган». Бродяг.

Но Уинн-Джонс никак не мог расстаться с идеей расширить восприятие Стивена.

— Один эксперимент. Низкое напряжение, стимуляция красок. Безусловно никакого вреда здоровью…

Хаксли покачал головой и в упор посмотрел на друга:

— Это было бы ошибкой. Даже думать об этом — уже ошибка. Эдвард, представь себе, каковы могут быть результаты… Я должен сказать «нет». И, пожалуйста, больше не настаивай. Сохраним оборудование только для себя. Мы войдем в лес сразу после рассвета.

— Очень хорошо.

— Есть еще кое-что, — добавил Хаксли, когда ученый ушел в себя. — В случае, если со мной случится что-нибудь ужасное — меня беспокоит мысль, что меня может подстрелить, например, «Вольный стрелок», форма Робин Гуда, — у меня есть второй дневник. Он в стене за этими книгами. Теперь ты единственный, кто знает о нем; я доверяю тебе забрать его и, если необходимо, использовать, но ты должен не показывать его никому. Я не хочу, чтобы Дженнифер знала, что он содержит.

— И что он содержит?

— Все, что я не могу объяснить. Сны, чувства, опыты, которые связаны не столько с мной, сколько… — он замолчал, подбирая подходящие слова — с животным миром.

Хаксли знал, что сейчас он сурово наморщил лоб и его охватило мрачное настроение. Уинн-Джонс спокойно сидел, глядя на друга; было ясно, что он не понимает глубины отчаяния и страха, которые Хаксли пытался ему передать, не входя в детали.

— В лесу… в некоторых частях леса… я испытывал страшное потрясение, — продолжал он. — Словно какая-то первозданная часть меня прорвалась наружу, ушла, освободилась.

— Господи, парень, ты говоришь, как герой Стивенсона.

— Мистер Хайд и мистер Джекил? — засмеялся Хаксли.

— Доктор Джекил, как мне кажется.

— Не имеет значения. Помнится, я читал эту фантазию в школе. Раньше я не видел никакой связи, но, да, мои сны безусловно отражают существо более жестокое и с более развитой интуицией, чем я каждый день вижу в зеркале во время бритья.

— И эти наблюдения и записи находятся во втором дневнике?

— Да. И отчеты о том, с чем экспериментировали мальчики. Я, на самом деле, не хочу, чтобы они узнали, что я наблюдаю за ними. Но если наши идеи о мифаго-генезисе героев в лесу правильны, тогда все мы в этом доме — даже ты, Эдуард — влияем на процесс. Феномены, которые мы наблюдаем, могут быть продуктами одного наших пяти сознаний. И всех фермеров, и людей из Поместья. Наши настроения, наши личности, придают форму этим явлениям…

— Значит ты начал соглашаться со мной. Я сформулировал эту мысль год назад.

— Я с тобой согласился. Форма Гуд… она странная. Эхо ума, отличного от моего. Да, я согласился с тобой. И именно эту область мы должны исследовать более тщательно и более энергично. Давай готовиться.

— Я не скажу никому о втором дневнике.

— Я тебе доверяю.

— Но я все еще думаю, что мы должны поговорить о Стивене и расширить его восприятие.

— Ну, если мы должны поговорить о нем, давай сделаем это после экспедиции.

— Согласен.

Хаксли, с облегчением, открыл ящик стола и вынул свои часы, маленькое устройство в медном корпусе, которые показывали не только время, но и дату.

— Давай уже собирать припасы, — сказал он, и Уинн-Джонс хмыкнул, соглашаясь.

ТРИ

— Твой сын наблюдает за тобой, — негромко сказал Уинн-Джонс, когда они шли от дома, все еще дрожа в хрустящем воздухе свежего утра. Мир вокруг них постепенно оживал. Тонкие лучи света били с востока, но лес оставался темным и мрачным, хотя, мало-помалу, и становился виден со своеобразной отчетливостью, которая сопровождает первый свет нового дня.

Хаксли остановился, скинул рюкзак с плеч, повернулся и посмотрел на дом.

Ну, конечно. Стивен прижался лицо к окну спальни — маленькая беспокойная фигурка, махавшая рукой и что-то кричавшая.

Хаксли подошел к дому на несколько шагов и приложил руку к уху. Неподалеку пищали цыплята, старая собака ворчала и тревожилась где-то среди живых изгородей. Громко кричали грачи, постоянно то влетавшие Райхоупский лес, то вылетавшие из него; почему-то их полет делал день еще больше безысходным и молчаливым.

Стивен поднял вверх оконную раму.

— Куда вы идете? — спросил он.

— Исследования, — ответил Хаксли.

— Я могу пойти с вами?

— Научные исследования, Стив. Мы должны выйти сегодня.

— Возьмешь меня с собой?

— Я не могу. Извини, парень. Я вернусь вечером и расскажу тебе обо всем.

— Почему я не могу пойти?

Рассвет, казалось, все удлинялся, и холод ранней весны замораживал его дыхание, пока он глядел на обеспокоенное и бледное лицо в окне второго этажа.

— Я вернусь сегодня вечером. Нам надо кое-что прочесть, сделать кое-какие карты и взять несколько образцов… Я расскажу тебе обо всем этом, позже.

— Я прошлый раз тебя не было три дня. Мы уже начали волноваться…

— Только день, Стив. А теперь будь хорошим мальчиком.

Опять закинув рюкзак за спину, Хаксли увидел Дженнифер, стоявшую в дверях, на ее лице блестели слезы.

— Я вернусь сегодня вечером, — сказал он ей.

— Нет, не вернешься, — прошептала она, вернулась в дом и закрыла за собой дверь кухни.

ЧЕТЫРЕ

…бедная Дженнифер, она и так от моего поведения впала в глубочайшую депрессию. Ничего не могу объяснить ей, хотя отчаянно хочу. Не хочу вовлекать в это детей, но меня беспокоит то, что они уже дважды видели мифаго. Я изобрел для них сказки о магических существах, живущих в лесу. Надеюсь, они свяжут их с тем, что, на самом деле, является продуктами их собственного воображения. Но нужно быть очень осторожным.

Есть такое мгновение перед пробуждением, когда реальность и нереальность играют шутки со спящим, когда все правда, но и все выдумка. В одно из таких мгновений, выплывая из сна, Хаксли почувствовал поток воды, скачущих всадников, крики и ругательства движущейся армии, тревогу и возбуждение преследования.

Что-то бо́льшее, чем человек, двигалось по лесу, преследуя группу людей, которые бежали перед его неуклюжей погоней.

И еще была женщина, которая пришла по реке и коснулась рукой лица спящего/пробуждающегося мужчины. Она бросила на него сучок и кость, а потом со смехом убежала, виляя надушенным телом, запах ее кожи и души, кислый и сексуальный, бил в ноздри лежачей фигуры, которая медленно…

Пробуждалась…

Опять оживала…

Хаксли сел, задыхаясь. Он замерз, ледяная вода бежала с его лица.

Звук реки оглушал, а чувство обоняния было оскорблено вонью от его собственных фекалий, холодных и твердых, собравшихся в его просторных трусах.

— Бог мой! Что со мной произошло?..

Он прыгнул в реку и быстро почистился, тяжело дыша от холода. Вооруженный опытом предыдущих экспериментов, он принес с собой чистую смену одежды и, с благодарностью в сердце, вынул из рюкзака садовые штаны и толстую хлопчатую рубаху.

Дрожащими пальцами он нащупал часы и от ужаса закрыл глаза, когда увидел, что попал сюда четыре дня назад. Оглушенный и растерянный, он лег на берег реки и обхватил голову руками.

Четыре дня! Четыре дня сна!

— Эдвард! Эдвард?..

Его голос, громкий требовательный призыв потерялся в неистовом течении и водоворотах реки; он уже собирался опять закричать, когда вернулось первое воспоминание и он сообразил, что Уинн-Джонс давно ушел. Они разделились несколько дней назад: человек из Оксфорда должен был исследовать, если сможет, реку за зарослями терновника, а сам Хаксли собирался определить края зоны, бывшей первым уровнем обороны леса.

И это странно, потому что Хаксли сам должен был исследовать дальнейшее течение шепчущего ручья. Уинн-Джонс тоже был здесь? Он не видел следов другого человека.

В тени серого валуна из песчаника, чей мшистый зеленый столб протыкал, казалось, переплетение корней и вздыбленной земли, Хаксли нашел пепел от маленького костра. Хаксли видел достаточно много потушенных костров, сделанных Уинн-Джонсом, и был уверен, что этот — не его.

Он собрал раскиданные вещи. Почувствовал, что страшно проголодался, он сжевал плитку шоколада, лежавшую в рюкзаке.

Воспоминания начали возвращаться, а потеря ориентации, возникшая в результате неожиданного пробуждения после очень длинного сна, исчезать.

Он внимательно осмотрел тропинку в терновнике, через которую пробрался сюда. В голове появился образ женщины, которая ласкала его, пока он спал полусном, наполовину осознавая ее присутствие; но он был не в состоянии проснуться, прервать свое полу-бессознательное состояние. Не молодая, не старая, грязная, сексуальная, теплая… она прижала рот к его, и ее острый мокрый язык коснулся его. Она негромко смеялась. Положил ли он руку на ее ногу? У него осталось ощущение мягкой плоти и широкого гладкого бедра, которое он гладил пальцами и ладонью, но это могло быть сном.

Кем были всадники? И что за зверь, преследуя их, пересек реку?

— Урскумуг, — пробормотал он, проверив след. Других следов не было, только неглубокий отпечаток копыта неподкованной лошади.

— Урскумуг?..

Он не был уверен. Он помнил предыдущую встречу.

Урскумуг сформировался в моем сознании в самой ясной форме, в которой я когда-нибудь видел его. Морда испачкана белой глиной… грива жестких остроконечных волос… этот изначальный образ настолько стар, что полностью исчез из человеческой памяти… Уинн-Джонс считает, что Урскумуг может даже предшествовать неолиту…

Хотел бы он иметь свой дневник. Сейчас он писал заметки в грубом блокноте, который принес с собой, но блокнот намок, и писать было непросто. Лес вокруг него вибрировал, двигался, наблюдал. Он чувствовал себя больным, в самом лучшем случае, и через несколько минут собрал рюкзак и пошел обратно по собственным следам, от реки.

Спустя полдня он добрался до Волчьей ложбины, неглубокой долины, с ее открытым небом; именно в ней он и Уинн-Джонс расстались несколько дней назад. Жуткое, мрачное место, в котором остро пахло соснами, постоянно дул холодный ветер, и из темноты выли волки. Хаксли несколько раз видел их — летучие тени в густой чаще, встающие на задние лапы, чтобы осмотреться, с наполовину человеческими лицами. Эти создания, конечно, не были обыкновенными волками.

Они двигались тройками, но не стаями; и никогда — насколько он мог видеть — по одиночке. Их лай уже превратился в язык, который, конечно, был совершенно непонятным англичанину. Хаксли принес собой револьвер и два факела, аккуратно завернутых в тонкую клеенку, и всегда был готов зажечь их, если волки подойдут слишком близко.

Но во время всех трех посещений Волчьей ложбины звери появлялись, с любопытством и раздражением осматривали его, а потом теряли к нему интерес. Они подбегали ближе, лаяли на него, а потом ускользали прочь, иногда идя на задних лапах; они охотились за краями хвойного леса, за низким гребнем самой Волчьей ложбины.

Если бы Уинн-Джонс вернулся сюда, он бы оставил условленный знак на одном из высоких камней на верхушке Лощины. Но Хаксли не видел ни единого знака. Он взял мел и написал собственное сообщение, собрал хворост для костра и, немного отдохнув, отправился исследовать местность.

Настал вечер, но Уинн-Джонс так и не появился. Хаксли позвал его, крик пролетел над всей Лощиной, и ветер унес его эхо. Никакого ответа, и ночь прошла.

Утром Хаксли решил, больше он ждать не может. Он не знал, как идет время здесь, так далеко в глубине Райхоупского леса, но ему показалось, что он уже потерял бо́льшую часть дня и ночь — больше, чем собирался. Он точно знал, как искажается время в Святилище Лошади, но никогда не проверял его ход в более глубоких зонах. Внезапная тревога заставила его идти по звериным тропах, срезая через мшистые долины, всегда обращенные наружу.

Всегда легче выйти из леса, чем войти в него.

В тому времени, когда он добрался до Святилища Лошади, он был полностью истощен. И голоден. Он взял с собой недостаточно еды. И его голод стал еще нестерпимее, когда он внезапно почувствовал запах жарящегося мяса.

Он припал к земле и вгляделся через переплетение ветвей шиповника и падубы, пытаясь ясно разглядеть поляну с его странных храмом. Так кто-то двигался. Уинн-Джонс? Неужели его друг и коллега отправился прямо сюда и стал ждать Хаксли? И, пока ждал, изжарил голубя и раздобыл кувшин местного охлажденного сидра? Хаксли засмеялся над собой, похоже его основные инстинкты начали фантазировать за него. Он осторожно пробрался через деревья и осмотрел всю поляну.

Те, кто был здесь, услышали его. И отступили, спрятались в тенях и кустарнике с противоположной стороны поляны. Хаксли достаточно хорошо знал запахи, звуки и движения леса, и мог четко установить присутствие людей; они, безусловно, сейчас рассматривали его.

Между ними, недалеко от странного святилища, горел костер, на котором медленно жарилась ощипанная и насажанная на вертел птица.

ПЯТЬ

Святилище Лошади, поляна среди дубов, является моей основной точкой контакта с мифическими лесными созданиями. Окружающие ее деревья — неодолимо могучие организмы, поврежденные ветрами и перекошенные. Их стволы зияют дуплами, кора обвита массивными побегами плюща. Огромные тяжелые ветви тянутся через поляну и образуют что-то вроде крыши; в тихий летний день, когда солнце стоит в зените, войти на поляну — все равно, что войти в храм. На сероватых костях старых статуй, наполняющих святилище, отражаются меняющиеся оттенки зеленого, они зачаровывают и приковывают к себе взгляд, и кажется, что лошадь, центр святилища, движется; это массивное сооружение, в два человеческих роста, гигантские ноги сделаны из костей, соединенных веревками, а чудовищная голова — из кусков черепов, обработанных и связанных между собой. Получилось что-то вроде динозавра, восстановленного сумасшедшим импрессионистом. Рядом, словно на страже, стоит бесформенная фигура, отдаленно напоминающая человека; она тоже сделана из длинных костей и черепов, соединенных толстыми полосками кожи и подкрепленных ветками; на некоторых из веток остались листья. Казалось, что статуи смотрят на меня, пока я, скорчившись, двигался под танцующим свечением этого ужасного места.

Здесь я видел человеческие формы из палеолита, неолита и бронзового века. Они приходили сюда и смотрели, как возрождается дух лошади. Для самых ранних форм Человека молчаливое поклонение дикому, неприрученному животному является, скорее, не бременем, а источником уверенности. Для более поздних форм, поклонение — скорее необходимость, чем повод для размышлений. Некоторые посетители святилища оставляют замечательные попоны и упряжь — подношения первоначальным формам Эпоны, Дианы или любой другой богине лошадей. Я их собираю. Многие из них потрясают воображение.

Я видел многих из посетителей и записал впечатления от них, но не сумел пообщаться ни с одним. Но все изменилось, когда я повстречал ту женщину. Именно она была на поляне и, под взором гниющих статуй, разожгла тот маленький костер. Встревоженная моим внезапным появлением, она прыгнула на ноги и укрылась за краем поляны, разглядывая меня. Стоявшее высоко солнце наполнило лес тенями и зеленым светом, и женщина слилась с фоном. Огонь слегка потрескивал, и в спокойном воздухе я чувствовал запах не горящего дерева, а горелого мяса.

Я настороженно ждал, тоже не выходя из кустов на краю поляны. Вскоре она опять вошла в собор и склонилась над костром, расправив свою юбку. Поправив дымящийся хворост, она начала петь и ритмично раскачиваться. Конечно, она знала о моем присутствии, и постоянно поглядывала в мою сторону. Мне показалось, что она… разочарована. Она все время хмурилась и трясла головой.

Наконец она улыбнулась, этот простой жест означал приглашение. Я прошел через спутанную траву и папоротник на поляну и подошел к ней, ее прямые черные волосы падали на плечи. Они имели замечательный медный оттенок, и в них запутались мелкие листочки, природное украшение. Иногда она откидывала их назад свободной рукой, глядя на меня черными завораживающими глазами. На ней была шерстяная одежда, в том числе уныло-коричневая юбка и шаль, когда-то бывшая зеленой. На шее висело ожерелье из вырезанных из кости и выкрашенных фигурок — костяные талисманы, как мне кажется, многие из которых были на удивление яркие. Рядом с ней лежал скатанный плащ, подбитая мехом сторона была невидна. Потом она развернула плащ, чтобы достать тонкий нож, и я увидел белый мех — наверняка мех белой лисы, — и вот тут я понял, что она и есть «Снежная Женщина», которую мальчики видели на рождество.

Какое-то время мы сидели молча. Она дожарила и сняла с огня маленькую птицу, которую поймала в ловушку — лесного голубя, как мне кажется. Лесная чаща вокруг нас, казалось, глядела на нас тысячью глаз, но это и есть жизнь Райхоупского леса, его лесное сознание извлекает человеческие сны и превращает забытые воспоминания в живые существа. Когда я был в зоне дубов и ясеней, которая находится глубже, чем Святилище Лошади, я часто чувствовал присутствие леса в бессознательной части своего сознания; мне казалось, что я замечал, краем глаза, как из меня выскальзывали образы, устремлялись в лес и принимали форму, а потом, без сомнения, возвращались, преследуя меня.

Хотел бы я знать, была ли эта женщина одним из моих собственных мифаго.

Она принесла с собой палку из ясеня, и, закончив есть и забросав землей дымящийся костер, положила ее на колени. И улыбнулась мне. На ее губах остался жир, и она слизнула его. Даже покрытая грязью, она была по-настоящему симпатичной, и ее улыбка, ее смех просто зачаровывали. Я назвал свое имя, и она, поняв, что я пытаюсь сделать, представилась на своем абсолютно непонятном языке. Потом, видя мое удивление, взяла свою палку и указала на себя. Значит ее звали Ясень, но это ничего не значило для меня.

Кто она? Или что? Какой аспект легенды она воплощает? При помощи знаков и улыбок, жестов, рисования предметов в воздухе и оживленной работы пальцами, мы начали понимать друг друга. Я показал ей тряпичную фигурку, которую нашел неподалеку от святилища во время путешествия внутрь, и она уставилась на это подношение с удивлением (сначала), а потом поглядела на нее странным ищущим взглядом. А когда я помотал в воздухе бронзовым браслетом, похожим на лист — найденным в реке, — она коснулась подарка и потрясла головой, словно хотела сказать: «не будь ребенком».

Но когда я показал ей амулет цвета охры, который я нашел в самом Святилище Лошади, она резко выдохнула и посмотрела на меня сначала убийственным взглядом, а потом жалостливым. Она даже не коснулась предмета, и я пробежал по нему пальцами, спрашивая себя, какое послание передала эта обработанная кость в сознание этой странной женщины. Неловкость продлилась еще немного, потом, знаками, я спросил ее о ней самой.

Она вернулась ко мне из полета фантазии, ее сознание вернулась в реальность лесной поляны. Через пару секунд она, казалось, поняла, что я хочу узнать историю ее жизни. Она нахмурилась, глядя на меня так, словно удивилась: «нашел что спрашивать». Я заметил, что она, внезапно, испугалась и по-настоящему разозлилась, но я не обратил на это особого внимания.

Тогда, слегка пожав плечами, она потянулась к скатанному плащу, вынула из него два кожаных мешочка и потрясла ими. В одном из них что-то затрещало, словно столкнулись осколки костей.

Она успокоила меня жестом, который она использовала весь предыдущий час, чтобы сделать странные замечания. Потом вытряхнула на траву содержимое бо́льшего мешочка — дюжину небольших деревянных обломков и куски коры, некоторые серебряные, некоторые темные, некоторые пятнистые, но все с маленькой дырой в середине. У меня возникла мысль, что у нее есть образцы каждой породы дерева. Не отрывая глаз от амулета, который я показал ей, она выбрала два куска и взяла их левой рукой. Затем что-то негромко запела, и вся поляна, казалось, содрогнулась. Ледяной порыв ветра хлестнул листву, затанцевал и улетел — возможно элементаль, простейшая жизненная форма, призванная и тут же отпущенная.

Из второго мешочка она вытряхнула только кости, сорок или пятьдесят обломков белых костей, и выбрала один из них. Держа в руке дерево и кость, она потрясла всеми тремя фрагментами, потом продела тонкую полоску кожи через дыры, сделала узел и передала мне ожерелье. Я не очень понимал происходящее, но, вспомнив подарок, который она оставила зимой у ворот, взял ожерелье и надел на шею.

Она опять села на траву и вернула оставшиеся кости и куски дерева в соответствующие мешочки. Потом встала, подняла плащ, побитый лисьим мехом, и, понимающе улыбнувшись, ушла с поляны, растворившись в тишине и мраке леса. Уже уходя, она ударила в крошечный барабан — двусторонний кожаный цилиндр, прикрепленный к запястью; бить в него полагалась маленькими камнями, соединенными ремешками.

Я понятия не имел, что делать дальше. Похоже, она отпустила меня. Я встал, собираясь уйти с поляны и вернуться в Оак Лодж.

ШЕСТЬ

Хаксли ушел не дальше первого могущественного дуба. Когда он нырнул под его тяжелую ветку, направляясь к узкой тропе, ведущей наружу, его мир — сам лес — вывернулся наизнанку.

Из летнего и затхлого воздух стал осенним и свежим. Через листву пробивался сильный и яркий свет; навевающее сон зеленое свечение исчезло. Он очутился в густой чаще темных деревьев, высоких и мрачных. И это были березы, а не дубы; мерцали заросли падуб, освещенные лучами серебряного света. Поцарапанный, в порванной одежде, он шел, спотыкаясь, по незнакомому миру, панически пытаясь сориентироваться. Над ним кричали улетавшие на юг птицы. Сквозь верхние ветки проносился холодный ветер. Иногда налетали неизвестные запахи, за которыми следовала вонь мокрых гниющих кустов, которую опять сменял кристально-чистый осенний воздух. Сверху лился ослепительно яркий свет; если он глядел вверх, а потом тут же оглядывался, деревья казались черными, почти бесформенными колоннами, без всяких примет.

Внезапно он услышал, как через лес, напрягая легкие, пробиваются лошади; судя по жалобному ржанию, они несли на себе бремя боли и раны, нанесенные им густым древним лесом. Хаксли заметил, как они пронеслись мимо — могучие громадные животные, подгоняемые тем, что, как быстро предположил Хаксли, было признаком их приручения: в спину одной были воткнуты горящие факелы, глубоко вонзившиеся в толстую шкуру; голову второй украшали колосья ржи или пшеницы, третья несла на себе зеленые связки терновника — кровь капала из тех мест, где острые шипы воткнулись слишком глубоко. В тело четвертой вонзились тонкие дрожащие древки стрел, сделанных, возможно, из ясеня; каждая стрела несла обрывки кожи разных животных — серые, белые, коричневые и черные.

То, что казалось бешенной скачкой табуна этих великолепных созданий, было, на самом деле, яростным бегом только четырех лошадей.

Одна проскакала достаточно близко, и Хаксли ясно увидел ее серые окровавленные бока. Это была лошадь, «украшенная» горящими и дымящимися факелами. Она была намного выше Хаксли, с длинной летящей гривой, и он нее несло навозом. Лошадь на мгновение посмотрела на него, в ее глазах плескался дикий ужас. Хаксли прижался к одной из берез, которая содрогнулась, когда животное ударило в ствол копытом, одновременно обнажив огромные обломанные зубы, цвета спелой пшеницы; потом оно поскакало дальше, внутрь, убегая от своих мучителей.

Мучители появились почти сразу за лошадями. Люди, конечно. И Хаксли быстро сообразил, что сделала Ясень.

Четверо закутанных в плащи темноволосых мужчин. Они двигались через лес, пронзительно крича, хрипло лая или изображая голосом музыку песни; звуки становились все громче и громче, пока не стали самым настоящим воем. Иногда кто-нибудь из них выкрикивал слова — пугающие и чуждые уху англичанина. Каждый из мужчин заплел волосы по своему, но очень тщательно. Каждый носил украшение из камня, кости, раковины или дерева. И каждый раскрасил лицо в свой цвет: красный, зеленый, желтый и синий. Они прошли мимо Хаксли, иногда переходя на бег, иногда смеясь, все исцарапанные терновником и падубой; листья и сучки вонзились в их грубую одежду, так что они сами казались продолжением берез и терновника.

Они кричали, празднуя жестокое преследование лошадей!

В этот момент Хаксли решил, что таким способом они приучали лошадей повиноваться. Он спросил себя, сколько мифов о тайном языке лошадей дожило до нашего времени? Много, ответил он самому себе, и вот люди, которые знают эти тайны! Он видит одну из ранних охот на лошадей, которых гонят в самую чащу леса — замечательный способ поймать их в ловушку, прежде чем, в свое время, поместить в конюшню или загон! Загони лошадь чащу, и разница в размерах между жертвой и охотником будет равна разнице между едой и едоком.

Поскольку все это происходит еще до неолита, он не сомневался — животных, скорее, ловят для еды, чем для того, чтобы возить на них грузы.

Раздвигая кусты длинными палками с кремниевыми наконечниками, четыре человека прошли мимо. Последний из них, выглядевший таким же высоким, как и широким из-за тяжелого подбитого мехом плаща, внезапно повернулся и уставился на замаскированного чужака; зелено-серый свет блеснул в его бледных глазах. На его груди висел амулет, как две капли воды похожий на тот, который Хаксли нашел в Святилище Лошади. Он коснулся его, почти нервно, возможно в поисках удачи или храбрости.

Его позвали товарищи, визгливые звуки, почти музыкальные по ритму и тону, которые вызвали ответное щебетание птиц с верхушек деревьев. Он повернулся и исчез, поглощенный зарослями падуб и сбивающей с толку игрой света и тени березового леса. Хаксли, нервно, коснулся зеленого капюшона дождевика, опущенного на лицо.

Конечно, я последовал за ними. Конечно! Я хотел увидеть ритуал до конца, включая ужасное завершение. Я уже понимал, что Ясень, при помощи своей магии, заставила меня присоединиться к погоне, результатом которой станет жертвоприношение лошадей.

Тем не менее, я ошибался, по существу. В загробный мир послали, при помощи кремня и льняной веревки, вовсе не странно украшенных жеребцов. На широкой поляне, где повсюду стояли грубо сделанные деревянные боги, лошади заволновались, напуганные запахами и криками угасающей жизни. Толпа одетых в зимние одежду людей успокоила жеребцов. Поляна в березовом лесу наполнилась грохотом деревянных барабанов, зазвучали древние гимны. Смех, какофония жертвоприношения, радостные крики погонщиков, магическая музыка, подчеркивавшая неразбериху — все это должно было успокоить беспокойных лошадей, пока на них надевали упряжь и грузили первые настоящие грузы.

Ближе к закату лошадей опять послали в мир, на прощание ударив, чтобы быстрее бежали. Обратно, по уже проложенным тропам, к краю леса, где бы он ни находился. К их спинам прикрепили деревянные рамы, к которым крепко привязали ужасные фигуры; бледные всадники смотрели во тьму, их невидящие глаза видели перед собой даже более темные миры, чем этот темнеющий лес. Первым уехал мелово-бледный труп, причудливо задушенный. Потом еще живой и кричащий мужчина, замотанный в терновник. За ним одетый в лохмотья и вонявший кровью человек; едкий дым шел из горящих новых кожаных ремней, обернутых вокруг него.

Последней оказалась фигура, настолько покрытая тростником и камышом, что видны были только руки, привязанные — как к кресту — к деревянной раме, возвышавшейся над гигантским жеребцом. Он горел; огонь быстро пожирало его. Пламя струилось в ночь, отдавая ей свет и тепло, пока запаниковавший жеребец несся ко мне; от ужасного факела отрывались полоски и плыли по воздуху.

Мне показалось, что я достаточно быстро отпрыгнул в сторону, но прежде, чем я понял, что животное столкнулось со мной, передняя нога ударила меня в бок, а плечо бросило меня на землю. Я хотел свернуться клубком, чтобы защитить себя, но тело отказалось повиноваться и порывалось встать…

На какое-то ужасное мгновение я почувствовал, что сижу за горящим человеком, почувствовал тепло его тела, ветер и огонь на лице, и неровный галоп лошади подо мной.

Иллюзия продлилась не дольше секунды, а потом меня, потрясенного и сбитого с толку, опять отбросило назад, и я растянулся на земле; мне показалось, что земляные руки сдавили рот, шею и легкие.

Я быстро пришел в себя.

Я не могу в деталях записать то, что видел на поляне — так много стерлось из памяти, возможно из-за удара взбесившегося жеребца. Я до сих не могу придти в себя из-за природы этого жертвоприношения и понимания того, что, похоже, убитые добровольно принесли себя в жертву во время ранней формы ритуала признания могущества лошади.

Такие чудесные создания, и, тем не менее, они стали как другом Человека, так и орудием его уничтожения…

Все эти мысли — а также много других — пролетали через мое сознание, пока морозная ночь опускалась на изначальный мир; я знал, что вместе с лошадьми придут война, чума, перенаселение и сражения за еду, полученную из земли. Вместе с лошадью придет и огонь, который чистит, убивает и очищает.

Но этот лес — и это событие! — показали то, что произошло десятки тысяч лет назад! Неужели я стал свидетелем одной из первых настоящих инициаций раннего человечества? Свидетелем того, что это животное может быть как другом, так и врагом племени, которое все больше и больше пыталось управлять природой? Жертва была принесена новым богам: успокоить страхи. И мне было забавно думать, что, позже, намного позже, Иоанн Богослов вспомнит эти ранние страхи, расскажет о четырех всадниках и, фактически, опишет глубоко укоренившиеся воспоминания о древних знаниях…

Вместе с темнотой пришла тишина, а вместе с холодной тишиной ночи пришел мой беспомощный уход в сон.

Я проснулся от того, что в меня ткнулся холодный собачий нос. Я лежал на краю Райхоупского леса — бог знает, как я оказался там, — в кустарнике, росшем на границе полей Поместья Райхоуп. Собаку, спаниеля, выгуливала встревоженная и решительная женщина; увидев, что я очнулся, она торопливо пошла прочь, очевидно решив, что это ловушка. Она позвала свою собаку, которая не без сожаления попрыгала за ней, на прощанье бросив на меня голодный взгляд.

СЕМЬ

Когда он открыл заднюю дверь Оак Лоджа, Дженнифер вскрикнула и уронила чашку чаем которую держала в руке. Она посмотрела на мужа расширившимися испуганными глазами, а потом с облегчением рухнула на стул, смеясь и стряхивая с себя чай, попавший на халат.

— Я не знала, что ты опять ушел… — Ее слова не имели смысла, но он слишком устал, чтобы думать.

— Я знаю, что ужасно выгляжу, — сказал Хаксли. — Мне нужно немедленно вымыться. И я устал, как собака. — Он выпил чай, который она сделала и в мгновение ока сожрал кусок хлеба с маслом. Пришел Стивен и смотрел, как папа разделся, сбросил с себя вонючую одежду и начал накачивать горячую воду из бака, для ванны. Дженнифер собрала одежду и нахмурилась, глядя на мужа.

— Почему ты опять надел это?

— Опять? Не знаю, что ты имеешь в виду… Извини… меня не было так долго…

Он погрузился в воду, застонав и вздохнув от удовольствия. Стивен и Кристиан хихикали, стоя снаружи. Они никогда раньше не видели обнаженное тело отца, и, как и всех детей, запретное зрелище шокировало и развеселило их.

Когда Хаксли помылся и высох, он подошел к Дженнифер и пытался объясниться, но она словно отдалилась от него. Хаксли посмотрел на календарь и понял, что на этот раз его не было всего два дня. Для него самого прошло намного больше времени, но, все равно, Дженнифер совершенно обоснованно встревожилась и страдала от беспокойства лишний день.

— Я не собирался уходить так надолго.

Она приготовила ему завтрак в столовой, села напротив и принялась листать «Таймс».

— Как можно так испачкаться за несколько часов? — наконец сказала она, когда он поддел вилкой кусок сосиски, чтобы отправить его в рот. Хаксли нахмурился. Ее слова сбивали с толку, но он уже был сбит с толку и странно растерян.

Войдя в кабинет, он обнаружил, что ящик стола выдвинут и все в нем перевернуто. Он разозлился и уже собирался накричать на Дженнифер, но передумал. Ключ от его личного дневника лежал на столе. Но в тот последний раз, когда он писал в дневнике, он — сто процентов! — вернул ключ в потайное место под столешницей.

Он написал официальный отчет в свой исследовательский дневник, а потом вынул из потайного места личный и написал заметку о встрече с Ясень. Рука тряслась и ему пришлось много раз исправлять текст. Закончив, он приложил промокашку и стал листать страницы дневника.

Он перечитал то, что написал незадолго до последнего путешествия с Уинн-Джонсом.

И, внезапно, сообразил, что к записи было добавлено пять дополнительных строчек!

Пять строчек, и он совершенно не помнит, как их писал!

— Боже мой, кто писал в моем дневнике?

И опять он уже собирался бежать к Дженнифер или сделать выговор мальчикам, но остановил себя, поскольку был потрясен, до глубины души. Он наклонился над страницами и провел трясущимися пальцами по новым строчкам, внимательно разглядывая каждое слово.

Его собственный почерк! Никаких сомнений. Его собственный почерк, или блестящая подделка.

Очень простая запись, сделанная, похоже, в так хорошо знакомой спешке; с такой скоростью он писал, когда был переполнен чувствами от произошедшей встречи, или когда было необходимо немедленно отправиться в лес, и ему было не до аккуратного отчета о своих открытиях.

Она не то, чем кажется. Ее зовут Ясень. Да. Ты это знаешь. Это темный мир, для меня. Я познал ужас. Но это

Я не уверен

Она более опасна, и она это сделала. Эдвард мертв. Нет. Возможно, нет. Но это возм

Время с лошадьми. Я не могу быть уверен. Что-то смотрело

— Я этого не писал. Боже мой! Я сошел с ума? Я этого не писал. Или писал?

Дженнифер читала, одновременно слушая радио. Хаксли встал в дверях, не зная, как начать, похоже, у него помутнение разума.

— Кто-нибудь подходил к моему письменному столу? — наконец спросил он.

Дженнифер подняла голову:

— Никто, кроме тебя. А что случилось?

— Кто-то подделал мой дневник.

— Что ты имеешь в виду под словом «подделал»?

— Писал в нем. Копируя мой почерк. Кто-нибудь приезжал, пока я был в лесу?

— Никто. И я не разрешаю мальчикам входить в кабинет, когда тебя нет. Быть может, прошлой ночью ты ходил во сне.

Вот теперь ее слова по-настоящему встревожили Хаксли.

— Как я мог такое сделать? Я же пришел домой только на рассвете.

— Ты пришел в полночь. — На ее бледном лице появилась улыбка. Она закрыла книгу, придерживая пальцем страницу. — И опять ушел до рассвета.

— Я не приходил домой прошлой ночью, — прошептал Хаксли. — Тебе, должно быть, приснилось.

Она долго молчала, часто дыша. Потом мрачно посмотрела на него. Улыбка исчезла, сменившись выражением усталости и тоски.

— Мне не приснилось. И я обрадовалась тебе. Я лежала в кровати, спящая, когда ты меня разбудил. И я была очень разочарована, когда утром выяснилось, что ты ушел. Но, кажется, этого стоило ожидать…

Сколько времени он спал на краю леса, когда женщина и собака разбудили его? Неужели он действительно был дома, в бессознательном состоянии, ничего не понимая? Неужели он действительно провел час или два в кровати, написал странное и непонятное сообщение в собственном дневнике и вернулся на край леса, чтобы там дождаться рассвета?

Внезапно встревожившись, Хаксли спросил себя, какое еще заклинание Ясень наложила на него.

Где Уинн-Джонс? Он исчез неделю назад, и Хаксли уже начал всерьез тревожиться за друга. Каждый день он проникал глубоко в лес, доходил до Святилища Лошади, и искал следы человека из Оксфорда; он искал и Ясень, но она исчезла. Спустя четыре дня после возвращения домой, Хаксли рискнул и проник еще глубже, на милю уйдя в глубокое молчание дубового леса, и оказался в незнакомой местности, а не в Волчьей ложбине.

Он запаниковал, почувствовал, что теряет непрочное ощущение контакта с лесом, жившее в нем, и вернулся в Оак Лодж. По его счету прошло часов двадцать, но дома прошло только пять, и ни Дженнифер, ни мальчиков дома не было. Жена, несомненно, пошла в Гримли или отправилась на машине в Глостер, на целый день.

Он заставил себя войти в кабинет, открыв запертую на замок главную дверь. Французское окно было открыто настежь, на кожаном стуле нежился кот. Он пинком выгнал кота из комнаты и проверил дверь. Никаких признаком взлома. Никаких следов ног. Никаких признаков беспорядка в комнате. Дверь кабинета была закрыта снаружи.

Открыв выдвижной ящик, он с ужасом отшатнулся от окровавленной свежей кости, лежавшей поверх его бумаг. Кость частично обгорела и принадлежала, судя по суставу, животному средних размеров, возможно свинье, приготовленной только частично, потому что на кости остались окровавленные кусочки сырого мяса. Она была пожеванной, разбитой и пугающей, словно над ней поработала собака.

Хаксли осторожно убрал оскорбительную вещь и положил ее на пол, на лист бумаги. Ключа от его личного дневника на месте не было, и он, дрожащей рукой, вытащил открытую книгу из дыры за полками.

Кровавые следы пальцев сопровождали последнее сообщение. Оно было написано еще в большей спешке, чем раньше, но, безошибочно, его собственной рукой.

* * *

Живу как во сне. Мгновения просветления, но действую в бессознательном состоянии.

Никакого следа УДжи. Время вмешалось.

Эти записи кажутся такими упорядоченными, другими. Совершенно не помню, как их писал. У меня так мало времени, я чувствую притяжение лесной страны. Каким-то образом я стал жить согласно лесному времени, и все встало с ног на голову.

Такой голодный. И так мало возможностей поесть. Я покрыт кровью молодого оленя, убитого каким-то мифаго. Сумел ухватить часть туши. Съел от жестокой необходимости.

Сильные клыки. Мясо! Насыщение! Кровь — огонь, ночь — время покоя, и я могу проявиться сильнее. Но невозможно войти в такие мгновения, когда я почистился.

Другие записи, такие упорядоченные. Не помню, как их писал.

Я призрак в собственном теле.

Хаксли оглядел свои руки и понюхал пальцы. Никакой крови, даже под ногтями, никакого следа гари. Он осмотрел одежду. На штанах грязь, но никаких следов того, что он раздирал наполовину зажаренную тушу. Он пробежал языком по зубам. И проверил подушку в своей спальне.

Если это написал он, если он сам приходил в кабинет в мгновение бессознательного разделения, если он сам глодал сырую кость — должны были остаться хоть какие-нибудь следы.

Странные слова, и странное чувство. Словно тот, кто это написал, на самом деле верил, что он — Хаксли, и что остальные записи в дневнике были сделаны в бессознательном состоянии. Реальность для «писателя» с покрытыми кровью пальцами была временем «просветления».

Хаксли, рационально и четко обдумав ситуацию, пришел к выводу, что в его личный журнал писали два разных человека.

Но его поражало, что тот, второй, знает о ключе.

Он взял ручку и написал:

Весь сегодняшний день я искал Уинн-Джонса. Я не спал, и я убежден, что оставался в сознании и настороже все двадцать часов, которых меня не было. Я беспокоюсь об Уинн-Джонсе. Я боюсь, что он заблудился, и это печалит меня даже больше, чем предчувствие того факта, что он может никогда не вернуться. В мое отсутствие в моем дневнике пишет кто-то другой. Запись непосредственно перед этой написана не мной. Но я считаю, что тот, кто входил в этот кабинет, считает себя Джорджем Хаксли. Но ты ошибаешься. Кто бы ты ни был, ты должен рассказать мне о себе. И если ты хочешь узнать обо мне побольше, просто спроси. И желательно, чтобы мы с тобой увиделись, например на краю леса. Я привык к странным встречам. Нам нужно многое обсудить.

ВОСЕМЬ

Он только закончил писать, когда к дому подъехала машина. Хлопнули двери, и он услышал голоса Дженнифер и Стивена. Дженнифер, похоже, была сердита. Она вошла в дом, и спустя несколько секунд Хаксли услышал, как Стивен вышел в сад и побежал к воротам. Хаксли встал из-за стола, чтобы посмотреть на мальчика, и встревожился, увидев, что сын внезапно посмотрел на него, нахмурился, подавил слезы и скрылся среди сараев.

— Почему ты так пренебрегаешь мальчиком? Тебе не повредит, если иногда ты поговоришь с ним.

Хаксли поразило спокойствие Дженнифер и ее ровный, хотя и со злыми нотками, голос, которым она говорила с ним от входа в кабинет. Бледное лицо, сузившиеся губы и впалые глаза, наполненные усталостью и раздражением. Она была одета в темный костюм, волосы собраны сзади в тугой пучок, обнажив все ее узкое лицо.

Он повернулся к ней, и она вошла в комнату, подошла к письменному столу, открыла книгу, лежавшую на нем и, тряхнув головой, коснулась ручек. Увидев на полу кость, она скорчила гримасу и ударила по ней ногой.

— Еще один маленький трофей, Джордж? Вставишь в рамку?

— Почему ты такая злая?

— Я не злая, — устало сказала она. — Я взбудораженная. И Стивен.

— Не понимаю, почему.

Она язвительно засмеялась:

— Конечно, не понимаешь. Ну, подумай как следует. Ты, похоже, что-то сказал ему сегодня утром. Я никогда не видела его в таком состоянии. Я взяла его в Теневой Холм, в магазин игрушек. И мы посидели в чайной. Но то, что он действительно хочет… — Она возбужденно укусила губу, оставив фразу незавершенной.

Хаксли вздохнул, почесывая лицо. То, что он видел и слышал, было попросту невозможно.

— Когда это произошло?

— Что именно?

— Э… когда я сказал Стивену что-то такое, что его расстроило?

— Утром.

— Ты пришла ко мне? После этого разговора?

— Нет.

— Почему? Почему ты не пришла и не повидалась со мной?

— Ты ушел из кабинета. Отправился обратно в лес, несомненно. Охотиться или искать приключений… в Дингли-Делл…[4] — Она опять поглядела на мрачный кровавый сувенир. — Я собиралась принести тебе чая, но вижу, что ты уже поел…

И прежде, чем он смог что-то сказать, она резко повернулась, сняла жакет и пошла наверх освежиться.

— Меня не было здесь утром, — спокойно сказал Хаксли, поворачиваясь к саду и выходя на свет умирающего солнца. — Меня здесь не было. А кто был?

Стивен сидел, прислонясь к стене, ограждавшей сад. Он читал книгу, но торопливо закрыл ее, когда услышал шаги отца.

— Пошли в мой кабинет, Стив. Я хочу кое-что тебе показать.

Мальчик молча последовал за ним, сунув книгу в школьный блейзер. Хаксли подумал, что это может быть какой-нибудь бульварный роман или вестерн, но решил дальше не углубляться.

— Сегодня на рассвете я глубоко ушел в Райхоупский лес, — сказал он, сидя за столом и держа в руках свой маленький рюкзак. Стивен стоял по другую столону стала, спиной к окну, прижав руки к бокам. На его лице отражались печаль, неуверенность и беспокойства, так что Хаксли очень хотелось сказать: «Взбодрись, парень», но он удержался.

Вместо этого он вывалил на стол маленькую коллекция странных предметов, которую нашел в Святилище Лошади и за ним: железный браслет; маленький деревянный идол с пустым лицом, руки и ноги которого были обрубками сучьев, когда-то росших из центральной ветки; изорванный кусочек зеленого холста, найденный на кусте боярышника.

Подобрав куклу, Хаксли сказал:

— Я часто видел эти куклы-талисманы, но никогда не касался их. Обычно они висят на деревьях. Но вот эта была на земле, и я почувствовал, что это моя законная добыча.

— Кто вешает их на деревья? — тихо спросил Стивен, тоска в его глазах растаяла, сменилась интересом.

Хаксли подошел очень близко к тому, чтобы рассказать мальчику о мифогенических процессах, происходящих в лесу и существующих там формах жизни. Но, вместо этого, он использовал старый проверенный трюк:

— Путешественники. Бродячие лудильщики. Цыгане. Некоторые из этих безделушек очень старые, может быть несколько поколений. И они принадлежали всем тем тем людям, которые жили внутри нашего леса и на его опушке.

Мальчик шагнул вперед, осторожно потрогал деревянную фигурку, взял ее в руку, перевернул и мрачно положил обратно.

— Я расстроил тебя сегодня утром? — спросил Хаксли.

Мальчик отрицательно помахал головой. Странно.

— Но ты заходил в кабинет. Ты видел меня?..

— Нет, но я услышал, как кто-то кричит в лесу. И испугался.

— Почему ты испугался?

— Я подумал… Я подумал, что на тебя кто-то напал…

— Кто напал на меня?

Мальчик опустил взгляд. Он вздрогнул, укусил губу и опять поднял голову; на этот раз в его глазах плескался страх.

— Стивен, все в порядке. Просто расскажи мне, что ты видел…

— Ты был зеленый и серый. И очень злой…

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я был зеленый и серый?

— Прикольные цвета, ну, вроде как цвета воды. Я видел тебя не слишком отчетливо. Ты очень быстро бежал. И кричал. И там стоял ужасный запах крови, ну, как тогда, когда Фонс режет цыплят.

Альфонс Джеффри, управляющий Поместьем. Стивен несколько раз бывал на ферме Поместья, видел естественную жизнь домашних животных, и их неестественную смерть, под ножом или тесаком.

— Где ты это видел, можешь сказать?

— В лесу… — прошептал Стивен. Его губы тряслись, из глаз текли слезы.

Хаксли остался сидеть, он только наклонился вперед, тяжело глядя на сына:

— Мужайся, парень. Ты видел кое-что очень странное. Именно об этом я и спрашиваю. Ты же хочешь быть ученым, а?

Стивен заколебался, потом кивнул.

— Тогда расскажи мне все. Итак, ты был в лесу…

— Мне показалось, что ты позвал меня.

— Из леса…

— Ты позвал меня.

— И тогда?

— Я вышел в поле, а ты был серый и зеленый. И ты промчался мимо меня. Я испугался. Я тебя едва заметил. С трудом. Ты был весь серый и зеленый. Я испугался…

— Как быстро я пробежал мимо тебя?

— Папочка?.. Я испугался…

— Стивен, успокойся. Стой ровно. И перестань плакать. Как быстро я пробежал мимо тебя?

— Очень быстро. Я тебя почти не видел.

— Быстрее, чем наша машина?

— Да, кажется. Ты взбежал на пригорок. Я пошел за тобой и услышал, как ты кричишь.

— Что я выкрикивал?

— Грубые слова. — Мальчик замялся под взглядом отца. — Грубые слова. О маме.

Потрясенный и шокированный, Хаксли проглотил вопрос, который хотел задать, встал из-за стола и пошел в сад мимо бледного сына.

Грубые слова о маме…

— Откуда ты знаешь, что мужчина, которого ты видел, был мной? — прошептал он.

Стивен пробежал мимо него, расстроенный и внезапно разозлившийся. Мальчик резко повернулся, глаза вспыхнули, но он ничего не сказал.

— Стивен, — сказал Хаксли, — человек, которого ты видел… он только выглядел, как я. Понимаешь? Это был не я, совсем не я. Он только выглядел как я.

Ответом стало рычание, лихорадочное дикое рычание, в котором было почти невозможно различить слова; оно вылетело из яростного лица, темного мальчишеского лица. Не отрывая глаз от отца, Стивен медленно попятился, уйдя в себя и ссутулившись. Он разозлился по-настоящему.

— Это… был… ты… Это… был… ты…

А потом Стивен побежал, к воротам. Выбежав из сада, он пересек отчаянно пересек поле и нырнул в ближайший лесок.

Хаксли на мгновение заколебался. Не лучше ли будет сначала дать мальчику успокоиться, а только потом расследовать дело? Но его слишком заинтриговало описание призрака, данное Стивеном.

Он подобрал один из передних мостиков Уинн-Джонса и поспешил за сыном.

ДЕВЯТЬ

Как я и предполагал, мальчик заинтересовался, когда я рассказал ему передних мостиках (я назвал их «электрические короны»). Когда я добрался до него, он, дрожа, бродил по опушке, не зная, что делать. Я никогда не видел его настолько расстроенным, даже когда он и Кристиан увидели Сучковика и ужасно перепугались. Я ему рассказал, что мы с УДжи ставили эксперименты, в результате которых видели призраков более отчетливо. Не хотел бы он попробовать? С удовольствием! Я чувствовал себя подлецом из подлецов, так обманывая Стивена, но неодолимое стремление принуждает меня узнать, кем — или чем — является эта «серо-зеленая фигура».

Когда мы вернулись в дом, Стивен оглянулся и нахмурился. Увидел ли он кого-нибудь? Я видел только деревья, волнующиеся под ветром, и колючие кусты, обрамлявшие более глубокие области леса, но ни единого признака человека. Я спросил мальчика, не видел ли он кого-нибудь, но он, мгновенье подумав, покачал головой. Мы вернулись в кабинет, и, через несколько минут, я осторожно поставил «корону» на голову Стивена. Он затрепетал от возбуждения, бедный малыш. Мне пришлось вспомнить указания УДжи двухлетней давности, когда он впервые начал паять это устройство. Всегда сохраняй спокойствие, используя его. И мы добились самых больших успехов именно таким образом, усилили периферийное зрение и восприятие тех пред-мифаго форм, которые могут быть замечены в переделах лесной сети. Проводя эксперимент на Стивене, я совершил ошибку, из-за спешки не заглянув предварительно в блокноты. Нет мне оправдания, просто позор. Результат оказался катастрофическим. Я получил серьезный и отрезвляющий урок.

ДЕСЯТЬ

Стивен не запомнил происшествие с передним мостиком. Электрический разряд вызвал у него истерику и стер из памяти события последних пяти дней. Последнее воспоминание — как он в четверг ходил в школу. Он помнил, как съел ланч и вошел в класс, а потом… ничего. Сейчас он опять счастлив, жар улегся. Прошлой ночью его никто не будил, никакого серо-синего человека он не видел. Я прошелся с ним до опушки леса, потом рискнул войти глубже, по руслу крошечного ручья с его скользкими берегами. Внутри леса я сразу почувствовал пред-мифаго и спросил Стивена, что он может видеть.

Он ответил: «Смешные вещи».

Он улыбался, когда говорил это. Я начал спрашивать дальше, но это было все, что он мог сказать. И он непонимающе посмотрел на меня, когда я спросил о серо-зеленом человеке.

Каким-то образом я уничтожил что-то в нем. Или деформировал. И я очень боюсь последствий, потому что не понимаю, совсем, что сделал. Уинн-Джонс мог бы понять намного лучше, но он исчез. Потерялся. И я не могу заставить себя полностью объяснить, что я сделал Стивену. Эта трусость уничтожит меня. Но пока я не понял, что происходит, пока я не знаю в точности, кто пишет в мой дневник, я должен держаться как можно дальше от трудностей в семье. Я отказываюсь от чего-то в себе ради ясности мысли, которое нарушится, как только я разгадаю загадку. Это просто лимбо!

Дженнифер ведет себя очень грубо. Я провожу с мальчиками столько времени, сколько могу. Но я должен найти Уинн-Джонса! И узнать, каким образом навлек на себя этого двойника.

ОДИННАДЦАТЬ

Хаксли шел через ночное поле. Он настолько устал, что едва передвигал ноги, но радовался, что луна вышла из-за облаков и показывала ему четкий контур Оак Лоджа. Используя его, как указатель, он медленно шагал к дому, несмотря на режущую боль в животе и тошноту. Что бы он там ни съел, он должен быть более осмотрительным.

Это путешествие должно было быть коротким, и он надеялся вернуться до наступления темноты. Однако сейчас до рассвета оставалось не больше часа.

И тут он резко остановился. Где-то впереди кричала Дженнифер. Он подошел ближе к воротам, внимательно прислушался и опять услышал ее голос, слегка задыхающийся, голос человека, страдающего от все большей и большей боли. Он сообразил, что она тяжело дышит. Потом голос внезапно замолчал, и раздался смех.

Смех странно громко прозвучал в тихой ночи, одинокий звук, так близко к рассвету.

— О, бог мой. Дженнифер… Дженнифер!

Он пошел быстрее. Образ жены, на которую в ночи напало неведомое зло, победил очевидное объяснение.

Двери кабинета внезапно задрожали. Стекло треснуло и двери широко распахнулись. Что-то с невероятной скоростью пронеслось по газонам мимо деревьев, оставляя за собой упавшие листья и яблоки. Внезапно оно остановилось рядом с изгородью, потом проломилось сквозь них и пронеслось мимо Хаксли как ураган.

И замерло. И двинулось, освещенное лунным светом.

Серо-зеленый человек?..

Нет, никого. Только тень от луны. И все-таки Хаксли чувствовал силуэт человека, обнаженного мужчины, еще возбужденного после секса, запах мужчины, его тепло, слышал, как бьется его сердце, видел, как трясутся его голова и ноги…

Серо-зеленый…

— Вернись. Вернись и поговорим.

Сад вокруг него тек и двигался. Все наклонялось, изгибалось и извивалось под ветром, который кружил вокруг неподвижной тени. И тень задвигалась, потекла к Хаксли, потом от него, и не было видно ничего, даже боковым зрением, не было и чувства реальности, только ощущение, что что-то осмотрело его и вернулось в лес.

Хаксли побежал к разрушенным воротам, где споткнулся о разбитые доски. Он даже не слышал, как ломались ворота, он бежал за ветром, который слышал и видел ночным зрением; потом он заметил, как заколыхался кустарник и опять застыл в ночном спокойствии — то, что прошло сквозь него, вернулось в безвременную вселенную леса.

— Дженнифер… о, нет…

В спальне ее не было. Кровать еще хранила ее тепло, но была растерзана и растрепана после того, чем на ней занимались. Он быстро вышел на лестничную площадку и спустился вниз, идя на звуки из самой маленькой комнаты. Она сидела на унитазе и резко закрыла дверь, когда он открыл ее.

— Джордж! Пожалуйста! Я хочу побыть одна…

— Ты в порядке?

— В полном. Но я думала, что у тебя произойдет сердечный приступ.

Она засмеялась и дернула за цепочку. Выйдя в темный коридор, она потянулась к нему и обхватила руками шею. И вздрогнула, обнаружив, что на нем его обычная куртка.

— Ты опять не переоделся! Боже мой, Джордж. Действительно, кривого только могила исправит, никакой надежды нет. — Она заколебалась, наполовину удивленная, наполовину встревоженная. — Ну… возможно маленькая надежда все-таки есть… — Внезапно она поцеловал его, глубоко, мокро и страстно.

Ее дыхание отчетливо пахло сексом.

— Я хочу спать. Надеюсь, что ты тоже не откажешься…

— Я должен подумать.

В темноте он не мог видеть ее лицо, но почувствовал, как она слабо улыбнулась.

— Да, Джордж. Конечно. Иди и подумай. Напиши в свой дневник. — Она отошла от него и пошла к лестнице. — В кладовке есть свежие кости, может быть ты проголодался.

Но голос выдал и ее печаль. Он услышал, как она всплакнула, и каким-то почувствовал, мгновенно и болезненно — она сообразила, что ничего не изменилось.

Он опять был здесь. Серо-зеленый, которого Хаксли повстречал в ночном саду… И он соблазнил Дженнифер! Хаксли вынул из потайного места дневник, трясущимися руками открыл его и включил лампу.

* * *

Тот же самый? Ты и я? Нет. Нет! Это неправильно. Я не призрак.

Или я призрак? Возможно. Да. Когда я читаю твои слова. Да. Возможно, это правда.

Я смущен. Краткие мгновения жизни, а потом сны, сильные и могущественные. Почти вся моя жизнь — сон. Но я принадлежу Оак Лоджу. Когда я там, я чувствую тепло. Но лес тянет меня обратно. Ты прав. Ты другой писатель. Я твой сон, и я освободился, но не свободен. О, я смущен. И болен. Всегда так болен. Кровь, она такая горячая.

Сны, призыв. Я охотник. Я бегаю и использую силу рук. Я обмазан экскрементами леса.

Мой сын Стивен. Ты испортил моего сына. Это плохо. Во мне кипит ярость. Я не знаю, смогу ли я контролировать мой гнев, если увижу тебя. Оставь Стивена в покое. Я знаю, что он в лесу. Он здесь. Что-то происходит, или произойдет, и он повсюду. С ним что-то произойдет. Не мешай ему. Вокруг него формируется огромное событие, оно еще не произошло, но уже изменяет лес, время движется назад и изменяется. Я вижу, как времена года лихорадочно сменяют друг друга, и каждое длится несколько секунд. Я слышу звуки из всех времен. Это дело рук Ясень.

Лошади, время лошадей. Что-то произошло, что-то маленькое. Что-то случилось с тобой/мной и вызвало это состояние, заставило нас разделиться. Но что? Я вижу это только во сне. Я слишком дикий, слишком изначальный; когда я освобождаюсь от сна, я дико бегаю, и даже самый слабый запах возбуждает меня, а запах мяса заставляет дрожать. Дженнифер может стать моей жертвой, оберегай ее от меня, оберегай ее, даже хотя ты знаешь эту страсть

Найди Ясень и узнай, куда она послала тебя. Почему она послал тебя туда? Лошадь, огонь в лесу. Все сон

Защити Дженнифер от призрака и кровавых навязчивых мыслей призрака

Я так близок к этой земле, я так тесно связан с камнями, лесом и тем, что живет в молчаливой ночи, тем, что рвет когтями, ползает, пожирает, желает, волнуется и вмешивается в любую жизнь, которое мешает и пересекает пути и тропинки

Убить меня?

Как?

Объединимся снова, верни меня в себя. Ясень. Ключ. Лес обнимает, каждый корень обвивает меня. Он тянет меня, очень сильно. Запах мокрого гниющего леса. Вонь. Каждый — цепь вокруг меня. Каждый — объятие. Я пленник

Стивен потерян для нас. Он никогда

На этом провокационном и ужасном полупредложении запись закончилась.

ДВЕНАДЦАТЬ

Что же произошло в этом живом сне холодного леса, во время бега лошадей? Его сбило на землю одно из этих созданий. Он попытался увидеть лицо трупа на спине жеребца, но не сумел. И тогда — сейчас он ясно это вспомнил — он почувствовал так, словно его рассудок разорвался: какое-то мгновение он несся бешеным аллюром вместе с трупом на лошади через деревья…

Было ли это мгновение разделения?

Не тогда ли Серо-зеленый человек отделился от него?

Он написал в дневнике:

Моей тени: Что ты знаешь о Ясень? Что ты помнишь о том мгновении, когда лошадь столкнулась с тобой на поляне в березовом лесу? Как я могу опять связаться с Ясень? Почему ты думаешь, что Уинн-Джонс мертв? Почему ты считаешь, что Стивен потеряется? Что за большое событие, которое, по твоим словам, формируется? Можем ли мы поговорить, есть ли такая возможность? Или мы должны продолжать переписываться на страницах дневника?

Он вернул книгу за полки, потом вышел наружу в поднимающийся рассвет. Над Райхоупским лесом поднимались пучки того, что выглядело как дым — завитки сероватого тумана. Когда солнце поднялось выше, странные вихри исчезли. Последнее, что он увидел перед тем, как вернуться в дом, было мерцающее и зеленое движение листьев, в нескольких ярдах от лесной опушки. Он не мог ясно разглядеть его, хотя ощущение движения было намного сильнее, когда он отвернулся и увидел его краем глаза.

Новый день оказался субботой, и оба мальчика были дома. Еще не наступил полдень, а их выходки и игры уже начали раздражать Хаксли, который пытался сконцентрировать мозг — усталый мозг — на эксперименте с Ясень. Он посмотрел на мальчиков через окно кабинета. Кристиан, более шумный, размахивал всякой веткой, которую мог найти во время игры, напоминавшей охоту. Стивен, похоже, осознал, что отец смотрит на него, потому что на мгновение застыл, с обеспокоенным лицом. Хаксли отошел от окна и тут же услышал, как игра возобновилась.

Они оба боятся меня. Нет: им обоим не хватает близости ко мне. Они слышат, как их друзья говорят об отцах… они думают о своем… Я чувствую себя беспомощным. Они неинтересны мне, как мальчики, только как люди, мне интересны их сознания и мысли; нужно исследовать более глубокую мысль, что они станут… они наскучили мне…

Он написал эти строчки и тут же дико зачеркнул их, густыми чернилами, чтобы никто не смог прочитать об этом ужасном и болезненном мгновении предельной честности.

Нет. Я завидую им. Они «видят» способом, который за пределами моих способностей. Во время своих фантастических игр они замечают формы пред-мифаго; я отдал бы все, лишь бы увидеть их. И они более глубоко воспринимают лес. Я слышу это в их историях, их фантазиях, их играх. Но если бы они лучше знали, что происходит с ними… быть может это уменьшило бы их внезапные «прозрения»? Эти мысли кажутся иррациональными, и, тем не менее, я чувствую, что они не должны знать о собственных таланты, для чистоты.

Позже, в тот же день, мальчики убежали из сада. Внезапное прекращение их шумной игры привлекло внимание Хаксли, он подошел к окну и увидел, как они вдали бегут вдоль кромки леса по направлению к железнодорожной станции.

Он знал, куда они собрались, и, из любопытства, последовал за ними, надев панаму и взяв трость. Стоял ясный, если не жаркий день, и дул свежий, пахнувший влагой ветер, предвещавший дождь.

Они пошли к мельничьему пруду, конечно. Кристиан уселся на старый причал, в то место, где когда-то привязывали лодку. Пруд, достаточно широкий, изгибался среди густо росших высоких деревьев, его конец терялся в разросшихся тростниках. Огромные толстые стволы дубов на этом дальнем краю стояли как твердая стена, промежутки между ними заполнили ивы и раскидистые падубы. Все вместе выглядело стеной, умышленно построенной для того, чтобы не дать людям войти в лес в этом месте.

Когда-то в пруду в изобилии водилась рыба, но где-то в двадцатых годах века она исчезла. Можно было увидеть только щук, неспешно скользивших под водой.

Так что рыбачить не было смысла, и старая лодка быстро сгнила.

Хаксли предупредил обоих мальчиков, что они никогда не должны брать лодку, но он видел, что Кристиан, свесив ноги в воду, это обдумывает. Очень своевольный мальчик. Такой упрямый.

Стивен пробивался через тростники с палкой в руке. Не, не пробивался: он резал их. Он собрал толстую охапку и принес к краю пруда, и Хаксли нырнул обратно в непроницаемый для взгляда подлесок.

Его сыновья обменялись несколькими словами, из которых стало ясно, что они задумали сделать лодку из тростника и поплавать по пруду.

Он улыбнулся, и уже собирался отступить и незаметно вернуться домой короткой дорогой, которая вела к этому пруду через поля, когда сообразил, что мальчики встревожились.

Кристиан пробежал через сгнивший лодочный сарай и махнул рукой в сторону густого леса. Стивен последовал за ним, и они оба присели на корточки, вглядываясь в лесную мглу.

Хаксли, не выходя укрытия, поглядел туда, куда они смотрели. И сообразил, что с высокой ветки дерева на мальчиков смотрит странное широкое лицо. Он вспомнил Чеширского кота из Алисы и улыбнулся. Но лицо не улыбалось.

Внезапно оно исчезло. Что-то с шумом упало на землю, испугав и рассеяв птиц, спокойно щебетавших с верхушек деревьев. Потом оно очень быстро пронеслось сквозь лесную страну, обогнуло пруд, на мгновение замерло, а затем шумно проломилось через опушку в глубь леса. Опять наступила тишина.

Хаксли остался там, где был. Возбужденные парни прошли мимо, говоря об «обезьяньем лице». Еще они собирались восстановить лодку, гнившую в лодочном сарае, и делили между собой тростник для корпуса. Как только они ушли, Хаксли обошел лодочный сарай и попытался войти в густой подлесок, начинавшийся за ним. Там не было никакой тропинки, и он только порвал брюки о завесу из кустов диких роз и ежевики. Этот простой барьер дикого леса не дал ему войти, но через какое-то время он обнаружил куст крапивы, пригнул его, положил на него куртку и сел, защищенный от солнца и окруженный тяжелой тишиной лесного воздуха. Он долго высматривал через движущий свет и тени какой-нибудь след «обезьяньего лица», мифаго, которое он еще не видел достаточно близко и не мог судить о его мифологической природе.

Он прождал несколько часов, без всякого толку, и, разочарованный, вернулся в Оак Лодж. В его личном дневнике не было новых записей, так что он взял свой исследовательский дневник и, насколько мог, описал мифаго, достаточно коротко. Он спросил Стивена и Кристиана о том, как они провели день, и сумел вытянуть из них их восприятие создания, сделав вид, что спрашивает из пустого любопытства. Но мальчики почти ничего не прибавили к тому, что видел он сам, за исключением того, что лицо было широким, с густыми бровями и раскрашенным. Быть может раннее проявление верований кроманьонского человека? Внешность казалось чересчур современной, чтобы связать ее с культурой, сделавшей из питекантропа человека; природа их верований постоянно интересовала Хаксли и возбуждала его воображение.

В одиннадцать вечера Дженнифер объявила, что собирается спать. Проходя мимо него, она остановилась и протянула к нему руку:

— Ты идешь?

Хаксли ужаснулся. Предложение жены его испугало и шокировало, по шее и волосам побежал холодный пот, но он сумел непринужденно сказать:

— Мне нужно еще немного почитать.

— Я понимаю, — разочарованно выдохнула она, и отправилась в кровать.

Почему он так себя чувствует? Он заметил, что руки трясутся. Близость, отличительной особенность которой в первые годы их совместной жизни была скорее регулярность, чем страсть, в последние годы, несомненно, изменилась, превратилась в застенчивую привычку, состоявшую из предварительного предложения, почти робкого прикосновения и короткой встречи в темноте. И, тем не менее, он счел это изменение ухудшением — ему всегда приходило в голову, что Дженнифер могла бы принять свой новый статус с меньшими сложностями — без по-настоящему тяжелых раздумий. Ее крики наслаждения напомнили ему их ранние годы и заставили осознать глубину отталкивания от нее, полностью и целиком дело его рук.

Он едва не закричал, когда подумал о том, что сам отказался от близости, которая так нужна Дженнифер.

Он пристально посмотрел на потолок, думая о том, что она легла в кровать, вспоминая, как держал ее. Наконец он заставил себя встать, поднялся по лестнице и вошел в спальню, где она спокойно спала, только наполовину укрывшись летним одеялом. Лунный свет ясной летней ночи едва освещал ее тело.

«Она же полностью голая», сообразил он, и от потрясения у него перехватило дыхание. Ему было почти стыдно глядеть на нее, на ее ногу, высунувшуюся из-под одеяла, на мягкую грудь, лежавшую в изгибе руки; она спала, наполовину повернув к нему голову.

Он разделся и надел пижаму. А потом долго лежал на кровати, глядя на нее, настолько долго, что искусал до крови всю нижнюю губу, которая опухла и болела.

Однажды он едва не разбудил ее. Он вытянул к ней руку, пальцы нависли над взъерошенными волосами.

Но не разбудил. Он закрыл глаза, сполз немного пониже и подумал о примитивной мифологической форме человечества, его великом предмете поисков, Урскумуге…

Он живет где-то в лесах. Его создавали много раз. Но он глубоко. В самом сердце. Как его найти? Как найти? Я должен изобрести способ вызвать его на край леса…

Он все еще думал о поисках Урскумуга, когда на лестнице раздался звук. Кто-то там двигался. Хаксли вначале испугался, но остался лежать, только внимательно прислушался.

Да. В кабинете. Тишина, очень долгая, потом опять звук: передвинули мебель и открыли шкафы, возможно, чтобы осмотреть его находки.

Потом, внезапно, звук на лестнице, кто-то очень быстро поднимался наверх.

И тишина, опять.

Он на лестничной площадке. Точно. Вот он подошел к двери спальни и опять остановился; потом дверь открылась и что-то скользнуло в комнату. В одно мгновение летучая тень пронеслась к окну и задернула шторы. На комнату опустилась более глубокая темнота, но Хаксли уже успел увидеть темную фигуру, без сомнения силуэт обнаженного мужчины. Широкие плечи, сильное поджарое тело; расширившийся половой член создания стоял почти вертикально. Комнату наполнил сильный запах — что-то от подлеска, что-то от острой вони немытого тела.

Хаксли медленно сел на кровати и почувствовал движения фигуры, короткие стремительные движения: первое унесло ее с одной стороны комнаты на другую, второе вернуло обратно.

Он ждет, когда я уйду!

В последней записи Серо-зеленый написал: «Защити Дженнифер от меня. Защити ее от призрака…»

— Уходи, — выдохнул Хаксли. — Я не дам тебе приблизиться к ней. Ты сам сказал мне не…

Мужчина подскочил к нему в темноте и навис над ним, его глаза мрачно сверкали, показывая, насколько они широко посажены. Серо-зеленый напряженно поглядел на Хаксли. Было трудно разглядеть его; Хаксли чувствовал, как тени движутся, делая его бездонным, но, тем не менее, он точно был твердым. Жар и вонь, исходившие от него, подавляли.

Голосом, напоминавшим беспокойное дыхание ветра, он прошептал: «дневник».

Он написал что-то в дневник!

Мужчина навис на ним, и тут, внезапно, зашевелилась Дженнифер:

— Джордж?..

Она слегка откинула голову, ее рука протянулась к его, но прежде, чем ее рука коснулась его, ее перехватили. Серо-зеленый схватил ее и Хаксли почувствовал, что ему приказали встать с кровати.

— Дневник, — опять выдохнул серо-зеленый человек, и в его голосе прозвучал намек на улыбку, когда он повторил то же самое слово.

— Джордж? — прошептала Дженнифер, почти проснувшись.

С бьющимся сердцем, чувствуя, как издевательский смех серо-зеленого разрывает его сердце, Хаксли выскочил из кровати и вылетел из комнаты.

На полпути вниз, он услышал, как Дженнифер удивленно вскрикнула, полностью проснувшись. А потом внезапно рассмеялась.

Хаксли заткнул ладонями уши, чтобы не слышать звуков, которые должны были последовать, и вошел в кабинет. Слезы текли по его лицу, пока он шарил за полками в поисках дневника.

ТРИНАДЦАТЬ

Попытаюсь поговорить. Но ты движешься слишком медленно, как призрак. Возможно, я выгляжу для тебя точно так же. Я осмотрел дом и Дженнифер, мальчиков, они настоящие, хотя, похоже, спят. Ну ты слишком медленный, моя часть, управляющий моим домом, и слишком призрачный; с тобой трудно говорить.

Стивен в лесу. И Крис. В лесу что-то огромное, какое-то событие, какое-то возрождение или регенерация. Я это чувствую. Я слышу это из ртов, из рассказов. Я пробыл здесь слишком долго, и мир мифаго стал моим миром.

Почему ты не в лесу? Это сбивает меня с толку. Тот же самый способ, тот же самый лес. Смущение. Я не могу сосредоточиться. Но я встречался. Но не с теми, что ты.

Не могу ответить на вопрос о Стивене. Он придет сюда, но как мужчина. Или как мальчик и вырастет в мужчину. Как-нибудь. Он будет иметь дело с Урскумагой. Преследование. Квест. Не могу сказать больше. Больше я ничего НЕ знаю. Быть мягче со Стивеном. Заботься о нем. Смотри в оба. Люби его. ЛЮБИ ЕГО!

Уинн-Джонс был в храме лошади. Ты видел его. Ты ДОЛЖЕН был видеть его. Мне кажется, его убили. Поймали в ловушку.

Ты должен это знать. Почему не знаешь? Почему ты не знаешь?

Возможно, ты забыл. Возможно какое-то воспоминание отделилось от тебя и существует только во мне. Мне недоступна твоя память. Нет. Неправильно. Твои счеты с Ясень — мои счеты. Почти. Ты описал амулет как тусклый. На самом деле он блестящий. Ты говоришь зеленый камень. Да. Ты говоришь кожаный ремешок. Нет. Лошадиный волос. Свитые вместе лошадиные волосы. Как ты мог сделать такую ошибку?

Я вижу, что раньше ты ничего не знал о Ясень. Тогда это не мой дневник, хотя многие записи те же самые. Да. Снежная женщина, по словам Стивена, та же самая Ясень. Я помню ее посещение, ту зиму. Но Уинн-Джонс вступил с ней в контакт в феврале. В дневнике об этом ни слова. Но я написал отчет. Он понимает природу Ясень. Но это не упомянуто в дневнике. Тем не менее, это было написано.

А мы точно одно и то же?

Ясень: она носит в себе память леса. Она — страж древних лесов, может вызвать изних и послатьв них. Для этого она использует технику, которой пользуются шаманы. Налагая свои чары из кости и дерева, она может сотворить — или уничтожить, если захочет — самый разный лес: липовый, хвойный, дубовый, ясеневый, ольховый или березовый. Она может послать охотников на поиски свиней, оленей, медведей или лошадей. И других созданий! Забытых созданий.

Забытые леса. У нее легион талантов. Она может послать странность на поиск странного. Она может даже послать похитителя талисмановнайти… ну, что я могу сказать тебе? Найти немного скромности, возможно. Я уверен, что она говорила мне оставить в покое то, что я не понимаю.

Охотники этой земли безоговорочно доверяют ей, зная, что она может контролировать все леса в мире. В ее сознании — и в ее возможностях — живут леса, ждущие рождения, древние леса, ждущие возвращения охотников. Через Ясень достигается странная непрерывность. Ничто не исчезает, не может быть уничтожено, оно живет в ней и, однажды, может быть призвано обратно.

Она не без причины послала нас на лошадиное жертвоприношение.

Мы должны спросить: что за причина?

Я ехал на жеребце, когда он столкнулся с человеком в капюшоне. Я помню, что едва не упал. Лошадь понесла. На ее спине было два человека. Один живой (я), начавший очень сильно гореть. Один мертвый. Человека в капюшоне сильно ударило. Я упал, лошадь понесла. Потом я пришел домой. Но я был призраком.

Найди Ясень! Верни нас к лошадям! Что-то происходит!

Он тихо вышел на лестничную площадку, на цыпочках спустился по ступенькам, опять сильно трясясь, но на этот раз от гнева, а не от страха. Он сорвал с себя пижаму и почувствовал холодное прикосновение ночного воздуха к обнаженной коже. Потом громко ударил по перилам.

Как он и ожидал, дверь спальни открылась и что-то с потрясающей скоростью вынеслось в темноту.

Серо-зеленый человек стоял на дальнем конце площадки, и Хаксли почувствовал, как он ждет, как внезапно усмехнулся.

— Что там? — прошипела Дженнифер.

Хаксли не спеша пошел по площадке. Серо-зеленый подошел к нему, напряжение между ними можно было буквально потрогать.

— Иди в кабинет, — жестко прошипел Хаксли. — Подожди меня…

Призрак заколебался, потом опять насмешливо улыбнулся и все-таки… согласился. Он прошел мимо Хаксли, спустился по лестнице и исчез в мрачной тьме.

На площадку выбежала Дженнифер, накинувшая халат. И, к радости Хаксли, из комнаты мальчиков не доносилось ни звука.

В ее голосе прозвучала тревога:

— В доме кто-то есть?

— Не знаю, — сказал он. — Похоже, я должен осмотреть его.

Ее рука коснулась его голой спины, когда она смотрела над перилами в тьму внизу, и она слегка вздрогнула:

— Ты такой холодный.

И очень вялый, подумал он.

— Но пахнешь свежее, — добавила Дженнифер.

— Свежее?

— Тебе нужна принять ванну. Но ты пахнешь… чище, внезапно…

— Извини, если я пах слишком сильно, до того.

— Мне очень понравилось, — тихо сказал она, и Хаксли на мгновение закрыл глаза.

— Но, возможно, это простыни, — сказала Дженнифер. — Утром я заменю их, в первую очередь.

— Я посмотрю, что там внизу.

Французское окна были открыты, но свет в кабинете не горел. Хаксли включил лампу на столе и посмотрел на открытый дневник.

«как же я вернусь? — нацарапал Серо-зеленый. — Надо подумать. Иди в Святилище Лошади и оставайся там. Но кровь горяча. Ты должен понимать. Мне трудно контролировать себя».

Запись находилась под ответом Хаксли своему альтер эго на важные сведения об Ясень и вопросах о природе их двойного существования.

Вот что незадолго до этих событий написал Хаксли:

Очевидно, что мы не одно и то же, но подобны. Мы — две версии Джорджа Хаксли. Даже если я, как и ты, не полон, то по-другому, чем ты. Ты, как мне кажется, более отдален от полной личности. Возможно для тебя вредно находиться в этом мире, моем мире. Возможно ты — часть меня, которая бегает, боится и умирает в мире, который тебе более знаком.

Если бы даже у меня не было других причина для этого вывода, как тебе это: я никогда не называл Дженнифер «Дженни». Никогда. Я не могу даже думать о том, чтобы написать такое прозвище. Во всех моих дневниках я писал Джи, или Дженнифер. И никогда более короткую форму.

Твоя Дженнифер — не моя Дженнифер. Я разрешил тебе наброситься на женщину, которую люблю, и ты показал, насколько черствым я стал, и я благодарен тебе за урок. Но больше не входи в этот дом, разве что только в кабинет. Иначе я попробую уничтожить тебя, а не помогать тебе. Даже если это будет означать, что я навсегда потеряю Уинн-Джонса. Поверь, я безусловно найду способ рассеять звериный призрак, то есть тебя.

Но я бы предпочел вернуть тебя в тело, от которого ты отделился: мое тело, хотя это произошло в другом пространстве и в другом времени; я считаю, что это другое пространство-время каким-то образом перемешалось с моим миром.

Да, и многое другое выдает тот факт, что мы живем параллельными жизнями. Да, мы тесно связаны, и, тем не менее, слегка отличаемся. Я всегда говорю и пишу «Урскумуг», а не «Урскумага». И ты знаешь об Ясень намного больше, чем я. В твоем мире Уинн-Джонс пропал раньше, чем в моем, мой бедный друг с вечно воняющей трубкой. Талисман совершенно точно висит на полоске кожи, а не на лошадиных волосах. И, безусловно, я и есть тот самый человек в капюшоне, на которого ты наехал, когда гнал лошадь сумасшедшим галопом с лесной поляны. Капюшон моего дождевика настолько изорван, что пришлось его отрезать и выбросить!

Так что ты должен предложить способ, как мы бы могли встречаться, входить в контакт и обмениваться сообщениями.

Но, я повторяю, ты не должен входить в дом, только в кабинет!

Быть может ты думаешь, что у меня нет возможности уничтожить тебя. Вглядись в свою звериную душу и вспомни, чего я/ты достиг в прошлом. Вспомни, что произошло с тобой/мной в Волчьей ложбине, когда мы обнаружили нашу собственную магию, способность уничтожать мифаго!

Именно под этой записью Серо-зеленый нацарапал: «как же я вернусь?»

Хаксли закрыл и спрятал дневник. Он вышел в сад, осторожно пересек газон и подошел к кустам. Земля была мокрой от росы, ночной воздух пах сырым и жирным ароматом земли и листьев. Царила полная тишина.

Хаксли подошел к мокрым кустам рододендронов и фуксий. Он прижал мокрые листья и цветы к телу и обнаружил, с легким удивлением, что возбудился, почувствовав прикосновение природы к его сухому холодному телу. Он растер листья пальцами, сорвал цветы флюксий, нагнулся и потер руки о росистую землю. Он глубоко вдохнул, наполнив легкие вкусным воздухом, и долго стоял, обтирая запачканные руки о плечи и живот…

Смазанное движение, освещенное ночью, земля задрожала, подлесок закачался, и появился серо-зеленый человек, мерцающий и призрачный. Он уставился на Хаксли.

Они долго стояли, человек и призрак, и, наконец, Хаксли засмеялся:

— Я долго боялся тебя, но больше не боюсь. И, тем не менее, я чувствую к тебе симпатию, и постараюсь послать тебя назад. И я верю, что, сделав это, освобожу Уинн-Джонса.

Серо-зеленый медленно шагнул вперед, к Хаксли.

Хаксли тоже шагнул вперед, оторвал ветку флюксии и стегнул ей призрака.

— Завтра приходи в Святилище Лошади! Там я повстречаюсь с тобой.

Серо-зеленый не съежился, но его поза изменилась, стала не такой триумфальной, как раньше. Он заколебался, потом ушел, а потом повернулся (как показалось Хаксли) и опять уставился на свое альтер эго. Похоже, он хотел что-то спросить.

Хаксли выжал сок из колючей ветки и обтер им свое лицо.

— Ей нравится этот запах, — сказал он, засмеялся, отбросил ветку, повернулся и вошел в дом.

И закрыл за собой французское окно.

Дженнифер сидела в кровати, накрыв одеялом колени. Она посмотрела на Хаксли, освещенного лампой, ее лицо было непонимающим и встревоженным.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что происходит, — тихо, но твердо сказала она. Она смотрела него, смотрела на него в упор, впитывая его наготу. Он решил, что знает, о чем она думает: он выглядел не так, как тело, которое она только что чувствовала на себе. Он был толще, шире и не такой мускулистый.

— Это займет какое-то время.

— Тогда найди это время.

Он забрался в кровать, сел рядом с ней, повернулся к ней, волнуемый новым и сильным желанием, и потянулся рукой, чтобы выключить лампу.

— Сначала я бы хотел тебя поцеловать, — сказал он. — А потом я расскажу тебе все.

— Только один поцелуй. Но я очень злая, Джордж. И я хочу знать, что происходит…

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Мальчики были в школе. Хаксли вошел в их комнату и какое-то время стоял, осматривая крайне впечатляющий беспорядок, который парни оставили после уикэнда, состоявшего из игр, драки подушками и чтения. Они делали модель лодки, и, несмотря на запрет отца, принесли модель в свою спальню. Пол, кровать и все остальное были покрыты кусочками тростника.

Он нагнулся и подобрал несколько листов белой бумаги с рисунками карандашом. Чертежи модели: грубые, но умелые, и он узнал воображение Кристиана, поработавшее здесь. Хаксли был впечатлен. Вид сверху, вид сбоку, вид сзади, поперечный срез…

Однако никакого признака самой лодки. Только претенциозный проект. Раньше они довольствовались маленькими деревянными моделями.

В комнате было тихо, и он на мгновение закрыл глаза, выгоняя из сознания запах нестиранных носков, который постоянно бил в нос, и привычно напрягая воображение. Он хотел почувствовать фантазии своих мальчиков и их сны; в этой комнате он был способен коснуться края их снов.

Странная мысль, но он был уверен: мифаго Ясень создал один из мальчиков.

Он осмотрел их выдвижные ящики, в которых лежала мятая и скомканная одежда, гниющие огрызки яблок, дешевые бульварные романы и твердые как камни остатки сэндвичей — сделанных для полуночных праздников, — бок о бок с картинками, вырванными из журналов.

Наконец он нашел те деревянные кусочки и кость, которые оставила Ясень. Они, по-прежнему, лежали в кожаном мешочке. Хаксли положил их на стол и покатал по поверхности, вспоминая прошлую зиму, когда Снежная женщина оставила их у ворот.

Он подошел к кровати, сел на нее и уставился на магические предметы через комнату.

Почему ты оставила их? Почему? Почему ты вообще приходила в Оак Лодж? Почему ты убила цыплят? Почему ты добивалась, чтобы Стивен увидел тебя?

Почему?

Стивен и его страсть к подаркам, его необходимость в подарках. Неужели он сотворил мифаго, которой суждено выполнять то, что ему необходимо?

Дай мне что-нибудь. Принеси мне что-нибудь. Дай мне что-нибудь, что заставит меня почувствовать себя… желаемым…

Значит, она мифаго Стивена? Приносящая подарки Ясень? Но за тип подарка подразумевают два кусочка терновника и кость дикого кота?

Возможно, она полагала, что Стивен должен будет их носить. Возможно, он будет путешествовать, как и сам Хаксли. Однако эти кусочки дерева намекают на другой лес.

Почему ты вышла из леса? Почему ты оставила эти кусочки? Причем здесь цыплята? Что ты надеялась достичь?

Он мысленно вернулся к встрече в Святилище Лошади. Ясень довольно долго и пристально глядела на него, и, возможно, на ее лице было разочарование? Она ожидала кого-то другого?

Она ждала. Кого-то. Она находилась в Святилище лошади начиная с зимы, если можно верить свидетельству выброшенных останков животных. Она попыталась вступить в контакт с семьей Хаксли, и, тем не менее, сделала только одно: послала Джорджа Хаксли далеко в прошлое, в кошмарное путешествие в замерзающий мир…

Если она хотела Стивена, что она хотела с ним сделать?

И если Уинн-Джонс находился в той же самой мифаго-реальности — серо-зеленый предположил, что он там — что Ясень хотела от него?

Какую роль он сам сыграл в той же самой древней цепочке событий?

Почему он вообще должен был играть какую-то роль, если Ясень хотела Стивена?..

Хаксли прошелся по комнате, впитывая беспорядок и стараясь прикоснуться к воображению, отражавшемуся в ней.

Стивен и Ясень… шокирующее посещение курятника… кровать из мертвых цыплят… в точности, как в сказке…

Он быстро подошел к окну и выглянув во двор, в весенний рассвет. И попытался вновь проиграть всю занесенную снегом сцену после Рождества.

Что сказал Стивен маме? «Все мертвы… Как в сказке…»

Что за сказка?

Стивен не заглядывал внутрь курятника, но Хаксли сказал ему, что все куры убиты. «Их забрал лис», сказал он, и, похоже, Стивен согласился с этим, хотя, очевидно, в курятнике побывала Ясень, собственной персоной.

Что за сказка?

Стивен тогда сказал: «Старый лис-барабанщик…»

Хаксли не обратил внимания на эти слова, а Дженнифер просто была в шоке, потеряв всех кур.

Кто это такой «старый лис-барабанщик»?

Хаксли посмотрел на разбросанные книги, поискал в них, но не нашел ничего. Он позвал Дженнифер, она вошла в комнату и нахмурилась при виде беспорядка. Она выглядела такой усталой, какой и была. Долгая ночь и долгий разговор: Хаксли рассказал ей много такого, что она должна была узнать раньше, и объяснил произошедшее сверхъестественное событие.

Дженнифер, что неудивительно, была шокирована, и все еще оставалась в шоке, проведя час или два, сражаясь с тошнотой. Хаксли, специально, оставил ее одну. Казалось неуместным объяснять ей, что она спала только со своим мужем, и никакой другой мужчина, кроме Хаксли, не касался ее в этом мире, настоящем мире. Но она смотрела на это по-другому, были еще и другие соображения, несомненно.

— Лис-барабанщик и мальчик Ральф? Это любимая сказка Стивена, с того времени, когда он был совсем маленьким. Он действительно одержим ею…

— Никогда даже не слышал о ней.

— Конечно, — едко ответила она. — Ты ничего детям не читал. Только я.

— Упрек принят, — быстро сказал Хаксли. — Ты можешь найти книгу? Мне нужно прочитать эту сказку.

Она поискала на полках, потом среди книг, разбросанных по полу, открыла шкаф, где находились альбомы, учебники и журналы, но так и не смогла найти том сказок с лисом-барабанщиком.

Хаксли ощутил нетерпение и тревогу:

— Я должен узнать содержимое сказки.

— Почему?

— Мне кажется, что эта сказка — ключ к тому, что происходит. Может быть ты помнишь ее? Ты сказала, что читала ее ему…

— Сотни раз. Но очень давно.

— Расскажи ее.

Она оперлась об один из столов и задумалась.

— Бог мой, Джордж. Это было так давно. И я прочитала им так много сказок, особенно Кристиану…

— Попробуй, пожалуйста.

— Это сказка о лисе-бродяге. Он очень старый, старше любого человека. Много столетий он бродит по Европе, с барабаном, в который он бьет во время каждого восхода и каждого заката, и с мешком фокусов. Он либо обманывает людей, чтобы сбежать от них, либо развлекает их, за еду. И еще он заботится о маленьком мальчике.

— Мальчик Ральф.

— Верно. Ральф — сын Вождя, воина старых времен. Но мальчик родился в очень благоприятный день, отец проникся к нему ревностью и решил убить младенца — задушить его. Для этого злого дела он планировал использовать тело цыпленка.

Лис-барабанщик жил тогда на краю деревни, развлекая людей фокусами и иногда пророчествуя. Он полюбил мальчика и, видя его в опасности, украл его и убежал с ним прочь. Король послал за лисом воина-гиганта, приказав ему выследить лиса с мальчиком и убить обоих. И лис-барабанщик был вынужден бежать, спасая свою жизнь.

Куда бы ни приходил лис-барабанщик, он всегда обнаруживал, что люди — обманщики и хищники. Он не доверял им. Некоторое были добры к нему, и он не делал им ничего плохого. И всегда платил за то немногое, что брал у них. Но другие были охотниками и пытались охотиться на него. Он ночевал в их курятниках, делая себе матрас и одеяла из мертвых цыплят…

Хаксли хлопнул себя по коленям, услышав это:

— Дальше…

— Обычно он говорил [здесь Дженнифер заговорила как глупый крестьянин]: «Ведь я не против цыплят, но так они не пищат. Их писк бы выдал меня. Они бы сдали меня. Мне лучше в перьях кровать, чем яйца утром пожрать. Простите, цыплята…»

— И он молча убивал их всех.

— Конечно. Но это детская сказка. — Хаксли и Дженнифер вместе улыбнулись. — Но это еще не все. Лис-барабанщик делал для младенца Ральфа игрушку из голов цыплят, насаженных на кусок веревки.

— Бог мой! — воскликнул удивленный и обрадованный Хаксли. — Именно это и произошло в нашем курятнике. И Стивен никогда не заглядывал внутрь! Он не знает об этой особенно отвратительной части игры Ясень. Дальше! Дальше!

— На самом деле вся сказка в таком духе. Лис бежит. Он забирает все, что может у людей, встречающихся у него на пути, но, в случае опасности, он заманивает людей в лес, где они неизменно гибнут под копытами Охотника, который преследует лиса. В сказке слишком много убийств. Но мальчики ее обожают.

— И как все решается? Чем заканчивается погоня?

Дженнифер на мгновение задумалась, потом вспомнила:

— Охотник загнал лиса-барабанщика в глубокую лесистую долину, из которой не было выхода. Почти поймал его. Тогда лис делает маску, надевает ее и выходит приветствовать гигантского воина.

— Что за маску?

— Это искусный ход. По меньшей мере, так кажется ребенку. Лис надевает маску лиса. А потом говорит Охотнику, что он — местный житель, который обманул лиса-барабанщика, сделав вид, что он такой же предатель-лис, как и сам барабанщик. И лис-барабанщик открыл ему свою слабость. Оказывается, чтобы его уничтожить, Охотник должен замаскироваться сухими тростниками и камышом.

— А-а. Завершающая деталь.

— Глупый Охотник обвязывает сухими тростниками все свое тело и…

— Лис-барабанщик поджигает его!

— И Охотник скачет прочь, волоча за собой пламя и проклиная лиса. Милая — или ужасная — маленькая кода: однажды, когда лис-барабанщик и мальчик Ральф идут по темному лесу, они слышат охотничий рог и чувствуют запах гари.

— Ночной кошмар, а не сказка, — сказал Хаксли, меряя шагами комнату и размышляя вслух. — Ничего удивительного, что парень боится лошадей. Боже правый, похоже, мы нанесли ему душевную травму, и она останется на всю жизнь.

— Это только сказка. Мальчики рассказывают друг другу намного более ужасные истории. После того, как полистали «Анатомию Грея»[5], которая стоит у тебя на полке.

— Листали! Действительно листали! И, по меньшей мере, их истории будут цветными.

— Ну, это тебе помогло? Лис-барабанщик, я имею в виду.

Хаксли развернулся, подошел к Дженнифер и крепко обнял.

— Да. О, да. Очень помогло. — Она вздрогнула, подалась назад и улыбнулась.

— Спасибо, что рассказал мне о своем безумии, — тихо сказала она. — Все, что я могу сделать…

— Я знаю. И я не знаю, что ты можешь сделать сейчас. Но, рассказав тебе, что происходит, я почувствовал себя глубоко… освободившимся. И Серо-зеленый по-прежнему пугает меня, хотя я и знаю, что он — аспект меня.

Дженнифер побледнела и отвернулась.

— Даже не хочу больше думать о нем. Я хочу только одного — чтобы ты был в безопасности. И почаще оставался рядом со мной… — В ее глазах мелькнуло выражение, заставившее Хаксли улыбнуться. Они дотронулись друг до друга и пошли вниз.

ПЯТНАДЦАТЬ

Чудесный пример объединения или, возможно, слияния: в воображение Стивена внедрились легенда и образ лиса; но, на самом деле, лис-барабанщик — искажение значительно большего мифологического цикла о Ясени. Сама Ясень — «рассказ», отражающий очень древнее событие, возможно происшествие, случившееся во время первых миграций и переселений элитных индо-европейских воинов из Центральной Европы.

Ясень — унаследованная память, подарок сознания Стивена — является искаженной формой сказки/мифа, и очень ценным подарком. Так что Ясень — создание Стивена — вынырнула из леса вместе с ассоциациями, намеками на лиса-барабанщика: отсюда убийство цыплят и ожерелье из куриных голов.

Но у этой Ясень нет ребенка!

Лис-барабанщик: шаман? Барабан, классический инструмент для впадения шамана в транс. И у этого лиса полный мешок фокусов. Аналог у Ясень — мешочек с костями и сучками, ее магия.

И Ясень носит крошечный барабан, прикрепленный к запястью!

Значит сказка о Ясень была сложена во время, близкое к возникновениюлегенды. Быть может немного позже, когда рассказ исказился, превратился в лиса-барабанщика и другие подобные сказки, вернув некоторые признаки шаманизма.

Стивен позвал Ясень. И Ясень пришла, наполовину миф, наполовину фольклор, и позвала Стивена. Ее подарок у ворот — кость и два сучка — частично средство притяжения Стивена и, частично, цена, которую она заплатила за ночлег на телах кур.

Значит она хочет Стивена. Но почему? Чтобы заменить потерянного ребенка? Лис-барабанщик защищает мальчика Ральфа. Хотел бы я знать, теряет ли она ребенка в сказке о Ясень? И не пытается ли она заменить потерянного ребенка другим, возможно, чтобы утверждать, будто настоящий «принц» еще жив?

Как бы я хотел знать побольше о легенде Ясень!

Уинн-Джонс и я видели «незваных гостей, которым нельзя доверять», быть может посланных Ясень по «копытам лошадей». Но она выбрала ключевой момент, главное событие мифологического времени, когда появились образы, которым предстояла долгая жизнь, пусть и в искаженной форме: горящий мужчина, дико скачущий конь, упавший под копыта лошади человек.

Неужели Стивен создал и эту особенность Ясени? Или сама Ясень следует более древнему ритуалу?

И как я могу убедить Ясень вернуть меня в то мгновение? И как я могу вернуть Уинн-Джонса живым и невредимым?

И как мое альтер эго может ускользнуть в тот мир из моего?

Основное мгновение, фокус и, возможно, точка встречи многих миров, просто из-за своей значимости…

Я должен вернуться в то мгновение. Тогда что-то случилось, что-то произошло, и это объясняет нынешнюю трудность!

Ты собираешься предложить ей Стивена. Ну ты и дурак! Неужели ты не понимаешь? Ну, допустим, ты предложишь ей мальчика. И потом доверишься ей. Можешь ли ты доверять ей? Можем ли МЫ доверять ей? Она не использует свою магию, если не получит подарок, который ищет. Дурак!

Но я вернусь. Она пошлет меня обратно, в ландшафт, отдаленный от моего во времени и пространстве, и не имеющий постоянного местоположения. Она — мифаго Стивена. Это должно умерить ярость, которая, в противном случае, могла бы стать подарком для нее. И у меня все еще есть браслет из дерева и кости, который она подарила мне раньше; сейчас я надеюсь объясниться с ней.

Он оставил дневник на столе, пошел в дом и стал собирать припасы и оборудование для путешествия. Где-то минут через десять он уловил едва различимый запах подлеска и услышал движение в кабинете. Очень короткое посещение, он увидел только тень, которая с невероятной скоростью пронеслась через поле и исчезла на краю лесной страны.

Значит он оставил короткий ответ. Хаксли, без большого интереса, вернулся в кабинет и прочитал то, что написал серо-зеленый.

Черт побери!

Он выбежал в сад, уронив дневник на пол.

— Вернись! — проорал он. — Ты не прав. Я уверен! Черт!

Вот теперь он испугался, по-настоящему. Он подобрал журнал и опять прочитал нацарапанные строчки: «Стивен находится в опасности, из-за Ясень. Ее необходимо уничтожить», и швырнул книгу в тайник.

Нельзя было терять времени. Он быстро собрал рюкзак, запихнул в него всю еду, что была под рукой — хлеб, сыр, кусок холодной баранины — и налетел на Дженнифер, когда бежал в сад.

— По меньшей мере подожди до рассвета… — сказал она, приходя в себя от толчка и помогая собрать вещи, вылетевшие из рюкзака.

— Не могу.

— Ты весь в мыле, Джордж…

Весь в ярости, с глазами, метающими молнии, Хаксли прошипел:

— Он собирается убить ее! Это сотрет все. Уинн-Джонс уйдет навсегда. Может быть… — Он заколебался и воздержался от слов «и Стивен».

— Я должен последовать за ним, — продолжил он, — и быстро. Бог мой, он движется так быстро…

Дженнифер печально вздохнула, потом поцеловала мужа:

— Тогда ты должен идти. Будь осторожен. Ради мальчиков и меня.

Он сделал слабую попытку пошутить:

— Я вернусь с Уинн-Джонсом, или на нем…[6]

— Только потеряй его трубку, если сможешь, — добавила она и быстро отвернулась, когда ее голос задрожал.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Только через четыре часа Хаксли сумел добраться до Святилища Лошади, обычно он оказывался там значительно быстрее. Он хорошо знал дорогу, но его сбило с толку внезапное изменение леса: душный чирикающий зоопарк с зеленым светом и напряженными тенями сменился молчаливой мрачной лощиной, в которой все побеждающий запах гнили заставил его сердце бешено колотиться, а все его чувства обострились. Тем не менее, идя слишком быстро через эту наполненную запахом смерти прогалину, он сбился с дороги, и понадобились часы, чтобы найти ту часть Райхоупского леса, которая соответствовала его воспоминаниям.

В какое-то мгновение мимо него пролетело смазанное пятно и шумно исчезло в глубине леса. Сначала он подумал, что это Серо-зеленый, опередивший его на пути внутрь, но потом вспомнил, что его тень далеко впереди. Скорее всего, одна из форм Зеленого Джека. Он принял некоторые меры предосторожности: несмотря на сырость, застегнул все пуговицы на кожаной охотничьей куртке, вплоть до горла, вынул из рюкзака маленький деревянный щит и стал держать его со стороны лица, обращенной к опасной зоне.

Было просто сумасшествием так заблудиться, когда ему совершенно необходимо найти святилище, которое, все эти годы, он находил без всяких трудностей.

У маленького ручейка он вымыл лицо и сапоги, запачканные тиной в переполненном деревьями болоте, в котором он еще и оступился. Пыльца забила легкие, и он тяжело дышал мокрым лесным воздухом. В рот набилась какая-то грязь. Глаза жгло от пыльцы крохотных семян и бесконечных косых лучей, пробивавшихся через плотную листву.

Ручей оказался благословением. Он не узнал его, хотя развалины здания на дальней стороне, выстроенного в нормандском стиле, — высокие земляные укрепления, компактное и экономное использование камня — напомнили ему место, которое он видел три года назад. Он знал, по долгому опыту, что сооружения-мифаго всегда слегка отличаются друг от друга, потому что являются продуктами деятельности разных сознаний. Если это здание является искаженной формой приречного замка — из цикла историй, рассказываемых о дворе Вильгельма Рыжего[7], которые он записывал раньше — тогда Святилище Лошади лежит прямо у него за спиной.

Он зашел слишком далеко.

В этом лесу не было никакого толку от компаса. Все магнитные полюса двигались и изменялись, и север мог повернуться на все триста шестьдесят градусов на протяжении четырех шагов по прямой. И не было никакой гарантии, что перспектива в лесу не изменится; каждый час первобытный ландшафт менял свою связь с собственной внутренней архитектурой. Словно весь лес поворачивался, как вихрь или крутящаяся галактика, вокруг наблюдателя, запутывая чувства, направление и время. И чем больше вдаль заходил путешественник, тем больше лес смеялся над ним, играл с ним шутки, как старый лис-барабанщик, набрасывал волшебную пелену на глаза наивного наблюдателя.

Нет. Здесь никакой гарантии. Хаксли знал только одно — он заблудился. И его, заблудившегося, подбодрила встреча с речной крепостью, пиратской Гиллой, рассказ о которой восходит к одиннадцатому столетию. Внезапно он почувствовал себя увереннее. У него ничего нет, кроме его суждения. Но есть нечто очень важное, которое он может потерять: друг, многолетний друг…

Хаксли призвал все свое мужество и вернулся на тропинку.

В конце концов я услышал ржание лошадей и нашел святилище, но, оказавшись на широкой поляне, обнаружил только запустение и беспорядок. Что-то побывало здесь и почти уничтожило все место. Чудовищная кость — изображение лошади — и скелеты-возчики были разбиты на куски, их обломки усеивали всю поляну и лес вокруг. И заросли травой, словно лежали здесь много лет. Тем не менее я точно знаю, что еще несколько дней назад все было цело.

Однако каменный храм уцелел. Внутри лежали и висели потрепанные кожаные мешочки, гниющие подношения едой, кусочки глины, два браслета, напоминающих грубых лошадей и сделанных из желтоватых резных кусочков — как мне показалось, из обработанных лошадиных зубов. На сером камне за храмом обнаружился свежий рисунок, метка, но не животное или иероглиф, которые я уже встречал. Рисунок был сложным и, конечно, символическим, но в высшей степени бессмысленным. Выполнен, соблазнительно, смесью угля и оранжевой охры. Мой набросок, на верху страницы, не может его правильно передать.

И никакого следа ржавшей лошади.

Свет ушел, пришла ночь. Никакого признака Ясень, никакого движения. Место мертво. Жутко. Мне нужно сделать вылазку в широкий круг, а потом вернуться сюда на ночь.

Он закончил писать и убрал книгу в рюкзак. Нервно оглянувшись, он опять вошел в густой лес и пригнулся, чтобы не удариться головой о ветки; там он заколебался, выбирая направление, а потом мерными шагами пошел от поляны, постоянно останавливаясь и прислушиваясь.

Он собирался сделать широкий круг, но, когда через несколько минут за его спиной внезапно и шумно взлетели птицы, привлекая его внимание, он остановился и молча застыл. Обняв темный ствол дерева, он внимательно вглядывался во мглу, наполненную разбитыми лучами света, в поисках любого движения.

Простояв около минуты и не увидев ничего, он поколебался и решил вернуться на поляну.

Крик женщины, испуганный и злой вопль, потряс его и заставил побежать.

На поляне, недалеко от каменных стен святилища, горел маленький костер. Высота пламени и резкое потрескивание прутьев подсказали Хаксли, что огонь только зажгли. В голове мелькнула мучительная мысль, что Ясень все время была около поляны, дожидаясь, когда он уйдет.

Он приблизился, низко пригнувшись, чтобы остаться незамеченным. Ясень металась, изгибалась и боролась, неясно освещенная собственным огнем. Кто-то вцепился в нее и бил, раз за разом. Хаксли слышал удары. Ее крик ярости сменился стоном боли, но она продолжала ожесточенно сражаться, крутилась грубая юбка, мелькали руки.

Хаксли уронил рюкзак и бросился на поляну. Процесс убийства прервался, и Ясень посмотрела на него сначала зло, а потом с изумлением. Лес за ней мерцал и переливался, и серо-зеленая человеческая фигура быстро сдвинулась вправо. Он все еще держал Ясень, и испуганная женщина споткнулась, когда серо-зеленый, запрокинув ее голову назад, потащил ее за собой.

— Отпусти ее! Немедленно отпусти ее!

Хаксли выхватил горящую ветку из коста. И тут же вскрикнул, уронив ее, когда пламя обвилось вокруг его пальцев, опалив волоски на коже. Он более тщательно выбрал ветку, горевшую только на конце…

И состроил гримасу, сообразив, что вся ветка словно нагрета до красного каления!

… и бросился на тень своего альтер эго.

Ясень душили. Ее тело развернулось, ее голые ноги дергались. Голова и верхняя часть тела скрылись в кустах. Она задыхалась, ее крики затихали.

Хаксли прыгнул в подлесок и ткнул горящей веткой в тень.

— Оставь ее! Я не дам тебе убить ее, ты меня понял? Немедленно прекрати!

Огонь на конце ветки погас. Он яростно тряхнул ветку, надеясь опять разжечь пламя, но жизнь из него ушла.

И тут его лицо пронзила боль, и он почувствовал, что летит на поляну. Он застонал, и попытался встать, но вся сила из ног куда-то делась, и он упал обратно, на локоть; он протянул руку и ощупал лицо, онемевшее и странно обвисшее вокруг челюсти.

Издали он услышал резкий треск, полу-крик, быстро затихший, крик умирающей женщины…

— О, бог мой, он убил ее… Я убил ее…

В его глазах вспыхнул огонь, он закричал и встал, опираясь на головню. Нога ударила его в живот и, согнувшись, он почувствовал новый удар, ногой или рукой, было трудно сказать, в голову, и опять упал на спину. Пламя опять разгорелось, языки огня прыгнули него куртку, и он хлопал по ним рукой, пока чужие пальцы не сомкнулись на запястьях и вздернули его вверх, заставив сесть, наполовину ослепленного мигающим желтым огнем, и…

Веревка вокруг его шеи!

Затягивается!

Он схватился за веревку и попытался ее снять, сумев прохрипеть:

— Перестань! Ты не прав! Немедленно перестань!

Его подняли, повернули, раскачали. Он попытался сохранить какое-то достоинство, но почувствовал, что ноги не опираются о землю, а желудок перевернулся. Серо-зеленый с удивительной силой закрутил его вокруг себя и, в конце концов, швырнул прямо в каменную стену святилища.

Он поднял голову, потом почувствовал, что наполовину в огне. Он отполз от тепла, но сохранил присутствие духа и швырнул сверкающие обломки и горящий камыш в расплывчатую тень, возвышавшуюся над ним. Они попали в цель, и он заметил темный силуэт обнаженного мужчины, наклонившегося над ним, его улыбку и угрожающий блеск в смотревших на него глазах.

Голос, похожий на бульканье воды, прошипел:

— Дай ей умереть…

— Животное! — Хаксли сплюнул. — Ты меня достал. Ты думаешь, что являешься частью меня. Бог мой, надеюсь, что не проживу столько, чтобы увидеть день, который…

— Стиии-веееен…

Это был животный вой, который разбил вдребезги концентрацию Хаксли. И ударил ему по нервам. Такое отчаяние было в этом крике, такая нужда и такая ярость. Серо-зеленая тень вернулась к своей задаче — убивать, — но на ее губах, на зеленоватых воротах ада, которые были выходом из ее сердца, на этом невидимом, но материальном рту, было имя сына, и любовь к сыну, любовь и страсть; ошибающаяся и обманутая тень сражалась и убивала, чтобы спасти жизнь…

— Стиии-веееен…

И снова вопль отчаяния, а потом создание вернулось к работе и с той же энергией, с той же силой начало раздирать лежащее перед ним на земле беззащитное тело человека, человеческого существа!

Хаксли с научным абстрактным интересом регистрировал процесс своей смерти, отключившись от…

Не осталось сил, совсем. И он ничего не может сделать.

Так что, увидев кожаную петлю, внезапно появившуюся вокруг шеи тени, он мысленно засвидетельствовал, что сила научного любопытства, живущего в человеке, больше, чем сила воли или необходимость выжить. Он зафиксировал наказание своего тела и мысль о том, как эта серо-зеленая тень, этот срез его сознания, его личности, потерявшаяся в чуждом мире, может призвать силы природы, чтобы стать материальной, целой и сексуальной…

Это был освободившийся зверь, создание, образованное из его сознания, мифа и мужественности, сущность, увенчанная силой его мыслей, его нуждами, его желаниями, его низменным голодом. И этот голод подстерег более высокий интеллект, который Хаксли гордо называл своим, осознание любви и любопытство, которые вместе образовали человека-исследователя, такого как Уинн-Джонс, молодой Кристиан Хаксли или сам Джордж. Бедный Джордж. Бедный старый Джордж.

Рассеянный свет от рассеянного огня ясно осветил два куска дерева и острую кость, висевшие на душащей петле; серо-зеленый человек вскрикнул и отступил, бросив собственную петлю, которую, с животной самонадеянностью, накинул на горло Хаксли; Ясень — одна рука безжизненно висит, вторая сомкнулась на петле — потянула тень назад. Жуткий крик тени утонул в неистовом верещании несчетного числа взлетевших птиц, поляна со Святилищем заполнилась листьями и перьями, а темнеющее небо — смазанными контурами кружащихся силуэтов.

В лесу появились лошади. Они фыркали, били копытами и трясли гривами, лесная страна наполнилась шуршанием, грохотом и стуком грубого камня и костяной сбруи, подвешенной на волосяных шнурках и растянутой смягченной коже… Они были повсюду, везде, и Хаксли ощупал колени, глядя на темный лес.

Повсюду движение. И звук, похожий на пение: быстрый бой барабанов, ритмический перестук костей и ракушек… Так знакомо. Он мог слышать мучительные крики мужчины и визгливый хохот, который так нервировал его во время недавней встречи. И все это происходило недалеко в лесу, почти вне поля зрения.

Ясень отпустила Сине-зеленого и стояла, покачиваясь, на краю поляны, согнув хорошую руку, которой выбивала неистовую дробь на крошечном барабане, прикрепленном к запястью. И позади нее свет… свет огня…

И через этот свет быстро прошла сутулая человеческая фигура, замотанная в плащ с капюшоном. Потом она побежала и исчезла в темноте.

В центре поляны сине-зеленая тень поднялась там, где упала, высокая, испуганная, руки тянутся из боков, голова поворачивается туда и сюда. И, опять, Хаксли увидел мужественную, сексуальную фигуру, с сильными мускулами и животной гибкостью. Она быстро отступила в сторону, пригнулась и крадучись пересекла поляну.

Лес уже горел, стремительные полосы огня вонзались в темноту. Сине-зеленый человек встал в полный рост, бросился к Хаксли и нагнулся к нему.

— Неправильно… — выдохнул он.

Хаксли отшатнулся, испуганный грубой силой, которая исходила от этого создания.

— Что неправильно?

— Я…

Хаксли пытался понять, но, из-за побоев и страха, голова отказывалась работать.

— Ты не должен был убивать Ясень… — сказал он.

Но создание просто не обратило внимание на его слова.

— Вернулся, — просто сказало оно.

— Что ты имеешь в виду? Что означает вернулся? Кто? — Хаксли попытался сесть. — Кого ты имеешь в виду? Меня? Тебя?

— Я… — сказал сине-зеленый человек, и ладонь, внезапно протянувшаяся к вздрогнувшему Хаксли, просто коснулась его губ, закрыла рот, помедлила, потом исчезла.

После чего сине-зеленая тень полетела к пылающей лошади, которая в это мгновение ворвалась на поляну, к ее спине было привязано одеревенелое тело, обернутое массой горящих тростников.

Жеребец заржал. Огромный жеребец. Выше в холке, чем высокий человек, гигантское животное, горящее, принесенное в жертву вместе с пылающим трупом, который скакал на нем в ад и дальше.

Казалось, что сине-зеленая тень упала под копыта, но потом расплывшееся пятно из цвета, света и тьмы без усилий прыгнуло за пылающее тело и крепко обняло его. Конь встал на дыбы, разбрасывая горящие листья тростника, огонь заполнил шумную поляну. Потом животное повернулось, сражаясь с болью и паникой, опять ударило передними копытами, тело на его спине задвигалось и затряслось, ночной ветер поднимал и развевал, как флаги, полосы огня.

И Сине-зеленый, сидя за трупом, ускакал из Святилища Лошади, ускакал в ад, ускакал домой через щель в межмировой ткани, ускакал в ту раннюю и почти смертельную встречу с лошадями, ускакал во время жертвоприношения.

Я уверен, что моя тень вернулась в свое законное тело, в ту версию меня, которая неосознанно и против своей воли потеряла свою темную сторону.

С исчезновением тени возникло, у меня, по крайней мере, чувство необузданного облегчения. Я увидел, как через поляну идет Ясень, раненая и побитая женщина, крошечный барабан в ее руке прижат к груди с почти настоятельной необходимостью.

Я понимаю, что она помогла мне. И я предполагаю, что она помогла мне только потому, что я помогал ей, что две формы Хаксли, с которыми ей пришлось иметь дело, совсем не одно и то же, что я — друг, а моя жестокая анима[8] — нет.

И ничто не закончено. Совсем. Я недооценил (как всегда) утонченную силу Ясень — мифаго-формы, шаманки и ведьмы — в странном обрамлении Райхоупского леса.

Она не посылала меня во время лошадей. Она — возможно из благодарности — привела время лошадей к святилищу… Она выбрала место события подальше от святилища, так что когда я сражался с первородным проявлением серо-зеленого человека, я, одновременно, наблюдал жертвоприношение с некоторого расстояния. Это существо в капюшоне, которое вошло в лес перед огнем… возможно, я сам, из более ранней встречи. Горящая лошадь, на которой ускакала к возвращению беглая часть моей личности, — та самая, которая прогуляла мое альтернативное присутствие в лесу…

Подумав об этом, я содрогнулся, но, безусловно, я и был объятым пламенем трупом; в том, другом мире, из которого пришел Серо-зеленый, изгнание в прошлое, которым наказала меня Ясень, закончилось жестоким убийством.

Серо-зеленый написал: «Я ехал на жеребце, когда он столкнулся с человеком в капюшоне. Я помню, что едва не упал. Лошадь понесла. На ее спине было два человека. Один живой (я), начавший очень сильно гореть. Один мертвый. Человека в капюшоне сильно ударило. Я упал, лошадь понесла».

Но на жеребце ехало только одно тело, горящее, и только животное стремление выжить умирающего кричащего человека с тростником разрешило одной части его анимы убежать, прицепиться ко мне, мучить меня.

Бедный Джордж. Бедный старый Джордж.

Эти мрачные мысли быстро унеслись в то мгновение, когда с радостью, почти детской в своей силе и простоте, я опять увидел Уинн-Джонса…

На поляну выбежали три гигантских жеребца с всадниками, привязанными к их спинам и покрытым природной броней: уже пылающие тростник и камыши. Бледный как мел труп объехал каменное святилище, белый всадник на черном жеребце, руки и ноги прибиты к деревянной раме, которая держит жертвы вертикально на грубом суконном седле. За ним последовал всадник, покрытый переплетенным терновником, за ним еще один в костюме из веток и ягод, который разрешал видеть только лицо, лицо трупа, пустое, как откос мелового холма.

Но четвертый жеребец нес на себе человека, покрытого останками животных, шкурами, лапами и головами полевых и лесных зверей — разинувшие пасть головы лисы, кота и свиньи, и шкуры серых, коричневых и снежно-белых созданий, кровавые и варварски снятые; все они были надеты на обезумевшего всадника.

Распятый на раме, но живой и настороженный, человек объехал вокруг поляны на спине жеребца, морда которого отчетливо выражала боль и пытку, которой он подвергался, а фырканье говорило о его ярости. Он бил копытом по земле, лягал камни святилища и все время косил глазами на лес, слушая уханье погонщиков, людей, которые гнали жертвы через лесную страну.

И у него на шее болталось ожерелье с тремя вещами — двумя кусочками дерева и костью!

— Эдвард! Бог мой, Эдвард!

Глаза человека, обмотанного останками зверей, расширились; хотя из губ не вылетел ни один звук, на лице внезапно появились узнавание и надежда.

Когда жеребец поскакал в сторону Хаксли, собираясь опять вернуться в лес, тот метнулся и встал прямо перед ним. Жеребец встал на дыбы и ударил в человека копытами, но тот уклонился в сторону, потянулся и сдернул распятого человека с огромной спины, обрушив на себя деревянную раму и Уинн-Джонса вместе с отвратительно пахшей слизью только что снятых шкур; оба человека упали, покрытые кровью и гнилью, а освободившийся жеребец ускакал в лес и исчез.

Хаксли развязал друга. Ясень поторопилась к ним, схватила Хаксли за рукав и быстро увела их в укрытие. Она также сорвала с ожерелье с его груди и показала, что Уинн-Джонс должен сделать то же самое.

Хаксли посмотрел назад и увидел, как на полене появились высокие загонщики, темные фигуры в свете умирающего костра, потрясавшие в воздухе оружиями с кремниевыми наконечниками и кричавшие на жеребцов и кобыл. Но очень быстро пенье и барабанных бой унеслись прочь, растаяли на расстоянии, стали намеком на звук, а потом полностью исчезли.

Где-то ночью, пока наполовину спящий Хаксли ежился около дрожавшего тела друга, Ясень скользнула в темноту, оставив обоих мужчин в одиночестве. Она забрала с собой ожерелье из дерева и кости, которое и привело Хаксли к самой древней версии Святилища Лошади. Но она оставила маленький барабан, который был привязан к ее запястью, и Хаксли потянулся и крутанул его, глядя, как маленькие камешки ударяют по туго натянутой поверхности с каждой стороны украшенного корпуса.

Подарок для Стивена? Или что-то для меня, что-то со скрытой силой? Он решил не бить в барабан, только не в этих лесах.

Они вышли на рассвете и наткнулись на ручей; Уинн-Джонс смыл с тела кровь и грязь, и с благодарностью надел запасную одежду Хаксли.

— Я потерял трубку, — печально пробормотал он, когда они начали долгую дорогу в Оак Лодж.

— Кто-то или что-то использует ее, как талисман, — сказал Хаксли, и Уинн-Джонс рассмеялся.

КОДА

Стивен бежал через луг чертополоха, пиная тощими ногами высокую траву. Пола его белой школьной рубашки свешивалась через ремень на короткие брюки из серой фланели. Он выглядел взволнованным — волосы растрепаны, на рубашке все пуговицы расстегнуты.

И он звал отца.

Хаксли рухнул на землю, съежившись за разбитыми воротами, которые почти не пускали на окраину лесной страны мутный ручеек, который становился таким глубоким в Райхоупском лесу. Он, сгорбясь, лежал посреди подлеска в темной скользкой области, где ручеек расширялся и углублялся на несколько дюймов, пробивая себе путь внутрь. Деревья здесь походили на часовых, они вытягивали руки-ветки внутрь и наружу, она нависали над ветхими воротами, и перекрученная масса похожих на змей корней делала вход еще более трудным.

Свет летнего полдня проник в мрачные ворота, ведущие в ад, и Стивен, наконец, добрался до высокого берега, спускавшегося к ручью. Здесь он опять позвал отца.

За ним появились Уинн-Джонс и Дженнифер, которые пересекли поле помедленнее. Хаксли приподнялся, посмотрел на них, посмотрел на дом…

Не так! Что-то неправильно…

— Отец небесный… Что случилось?

— Папочка!

Мальчик говорил совершенно серьезно. Хаксли опять посмотрел на него, стоящего на открытом воздухе. Но сейчас он мог видеть только его силуэт. И это волновало его. Стивен стоял на высоком берегу ручья, за зарослями ежевики и терновника, и за старыми воротами, установленными поперек русла для того, чтобы не дать скотине войти в опасный лес. Мальчик слегка нагнулся, стараясь увидеть отца в непроницаемой лесной тьме. Хаксли наблюдал за ним, чувствовал его тревогу и боль. Вся осанка Стивена говорила печальном и серьезном молодом человеке, отчаянно пытающимся наладить связь с отцом.

Неподвижный. Глядящий в мире, которого он, возможно, боится.

— Папочка?

— Стив. Я здесь. Жди там, я выхожу.

Мальчик с радостью обнял его. Дом вдали казался темной фигурой, едва прикрытой плющом. Большой бук за спальней мальчиков был точно таким же, каким Хаксли его помнил. Но поле полностью заросло — недели четыре прошло с того времени, как он ушел от него.

Что-то не так.

— Стивен, сколько времени меня не было?

— Два дня. — Мальчик очень обрадовался возможности поговорить. — Мы уже начали беспокоиться. Мамочка много плакала.

— Ну, я уже дома, парень.

— Мамочка сказала, что на меня кричал не ты…

— Да, не я. Призрак.

— А, призрак! — с радостью сказал мальчик.

— Да, призрак. И он вернулся в ад. А я — домой.

Его позвала Дженнифер. Хаксли, все еще лежавший на земле, смотрел, как она быстром идет к нему — лицо бледное, но губы улыбаются. За ней, пошатываясь, шел Уинн-Джонс, как человек, изнуренный суровыми испытаниями; он, похоже, не мог понять, почему Хаксли так испугался, достигнув края леса, и отказывается выйти на открытое пространство.

Прошло так мало времени, подумал Хаксли. Он встал, вышел из леса и взял Стивена за плечи. Мальчик, открыв рот, смотрел на отца, поняв, что тот собирается сказать ему что-то очень серьезное.

— Стивен… никогда не входи в лес. Обещаешь?

— Почему?

— Парень, не надо вопросов! Просто пообещай… ради Спасителя… пообещай мне, Стивен… никогда не входить в Райхоупский лес. Ни сейчас, ни потом, когда я умру. Ты понял меня?

Он, конечно, понял отца. Но он не понял, почему. Он сглотнул и кивнул, бросив нервный взгляд на густой лес.

Хаксли тряхнул его:

— Стив, только ради твоей безопасности… Я прошу тебя… даже не играй в лесу. Никогда!

— Обещаю, — испуганно и кротко сказал мальчик.

— Я не хочу терять тебя…

— Джордж! — крикнула Дженнифер, которая была уже близко. — Как ты?

Стивен плакал, слезы текли по щекам. На его лице застыл храбрый взгляд, он не рыдал и не расстраивался; только слезы текли.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал Хаксли и, прижав мальчика к себе, крепко обнял его. Руки Стивена оказались прижаты к бокам.

— Когда фермер в последний раз косил луг? — спросил он сына и почувствовал, как Стивен пожал плечами.

— Не знаю. Месяц назад? Мы тоже пришли и собирали сено. Как мы всегда так делаем.

— Да. Как мы всегда так делаем.

Дженнифер подбежала к нему и крепко обняла мужа.

— Джордж! Слава богу, ты цел. Пошли в дом, тебе надо умываться и освежиться. Я приготовлю еду…

Он выпрямился и дал Дженнифер увести себя домой.

Эдвард прочитал весь мой отчет о Лесе Кости и очень обеспокоен деталями и выводами. Он озадачен моим утверждением об «уничтожении мифаго в Волчьей лощине», которое я сделал, когда предупреждал серо-зеленого держаться подальше от Дженнифер. И он показался еще более озадаченным, когда я объяснил, что это был чистой воды блеф, чтобы выиграть битву. Серо-зеленый — я в альтернативной реальности — точно знал, что мой опыт в мифаго-мире Райхоупского леса слегка отличается от его, так что как он мог быть уверен, что хотя он не смог уничтожить агрессивных мифаго, я — другой Хаксли — не преуспел? Мне кажется, что было необходимо блефовать. Серо-зеленый был разочарован домом и держался в лесу, хотя, глядя в ретроспективе, мое решение едва не стало фатальным для Ясень. УДжи согласен, что Ясень — точнее, оригинальная версия мифа о Ясень — близко связана с лошадьми, возможно с самим Святилищем Лошади. В своей первоначальной форме она была шаманкой, обладавшей особой властью над неприрученными лошадьми в своей долине.

Мне очень жаль, что мне не удалось поговорить с ней о первоначальном мифе, сердце легенды: я спрашиваю себя, могла ли она…

— Папочка?

Хаксли сердито оторвал взгляд от дневника, слова, не вылетевшие из его ума, начали перепутываться.

— Что за черт?

Он повернулся на стуле, разозлившись на того, кто прервал ход его мысли. Стивен, одетый в халат, выглядел нервным и потрясенным. В руках он держал чашку с горячим шоколадом.

— Что случилось, сынок? Я работаю!

— Ты не мог бы рассказать мне историю?

— Какую историю?

Хаксли опять посмотрел на дневник и положил палец на последнюю строчку, пытаясь призвать слова, которые так быстро испарились из головы.

Стивен медлил. Казалось, он разрывался между желанием убежать вверх, в спальню, или остаться. Он широко раскрыл глаза, но на лице появилось хмурое выражение.

— Ты сказал, когда вернулся, что расскажешь мне историю о римлянах.

— Я такого не говорил!

— Нет, говорил!..

— Не спорь со мной, Стивен. Иди в кровать!

Стивен, покорно, вышел из комнаты.

— Спокойной ночи, — прошептал он, крепко сжав рот.

Хаксли вернулся к журналу, почесал голову, обмакнул перо в чернила и продолжил. Он писал об Ясень, описывал то, кем она могла бы быть:

…что-то знать о мифаго, которое, как я считаю, зовется Урскумуг? Хотя, вероятно, она происходит из значительно более позднего времени, чем то, когда родился этот первоначальный миф.

Эта мифаго, Ясень, может управлять временем. Совершенно невероятное открытие, которое необходимо подтвердить последующими исследованиями. Так что Райхоупский лес — не только хранилище легендарных созданий, сотворенных в наше время… это защищающаяся природа, которая деформирует время, играет с пространством и временем… Его физические качества могут быть переданы самим мифаго: магия Ясень — в ее время, скорее всего, только легенда — стала реальностью в этом мире. УДжи и я путешествовали во времени. Нас послали, по отдельности, к событию, которое произошло в холодном древнем прошлом, событию такой значимости (для умов тогдашних людей), что оно повлияло не только на наше пространство-время, но и на другие подобные времена, альтернативные, которые для нас являются фантазией и безумными сновидениями.

Лес открылся, на короткое мгновение, в измерения непостижимого. Серо-зеленый прошел через дыру, потом вернулся. Что касается меня… моя память пострадала, возможно под действием сна, похожего на многие другие сны… Я думал, что луг только что скошен, но, очевидно, это был сон, мои воспоминания исказились.

Райхоупский лес играет с людьми более изощренные игры, чем я мог себе представить.

Сейчас я дома, в безопасности, как и УДжи. Он говорит о «воротах», путях и проходах в мифические формы ада. Он одержим этой идеей, и утверждает, что сам найдет такой путь в лес.

Итак: два старых человека (нет! я не чувствую себя старым, только слегка уставшим), два усталых человека, каждый чем-нибудь одержим. И изобилие чудес, подлежащих исследованию, для чего нужно время, энергия и свобода от тех проблем, которые могут воспрепятствовать процессу интеллектуального познания этого удивительного места, существующего за лесной опушкой.

Хаксли завинтил колпачок на ручку, откинулся назад и яростно зевнул. Поздняя летняя ночь уже далеко продвинулась на своем пути к рассвету. Он перевернул страницу, заколебался — может быть вернуться на несколько страниц назад, перечитать? — потом захлопнул дневник.

Вернувшись в гостиную, он обнаружил читающую Дженнифер. Она мрачно посмотрела на него, потом заставила себя улыбнуться:

— Ты закончил?

— Да, на сегодня.

Она на какое-то время задумалась, а потом осторожно сказала:

— Ты должен давать обещания, которые не собираешься исполнять.

— Что за обещания?

— История, которую ты пообещал Стивену.

— Я ничего не обещал…

Дженнифер сердито вздохнула:

— Ну, если ты так говоришь, Джордж…

— Да, я так говорю, — сказал он более мягко. Возможно он забыл, что пообещал рассказать Стивену о римлянах. Возможно, в любом случае, он должен быть мягче с ребенком. Порывшись в кармане, он вытащил маленький барабан, который ему оставила Ясень.

— Посмотри на это. Я нашел его в Святилище Лошади. Утром я подарю его Стивену.

Дженнифер взяла барабан, улыбнулась, тряхнула его и выбила на нем стаккато. А потом вздрогнула:

— Странное ощущение. Очень странное.

— Старая вещь, — согласился Хаксли и добавил со смехом: — Трофей получше, чем последний, а?

— Трофей?

— Да. Ты помнишь… ты грубую кровавую кость в моем кабинете. Ты еще пнула ее и назвала трофеем…

— Грубую кровавую кость?

Она глядела на него пустым взглядом, ничего не понимая.

Хаксли какое-то время постоял, глядя на нее, у него кружилась голова. Наконец она пожала плечами и вернулась к книге. Он повернулся, вышел из комнаты, неуклюже вернулся в студию и открыл дневник на той странице, где Сине-зеленый оставил свою второе сообщение.

Запись была в полном порядке.

Но у него вырвался стон отчаяния и замешательства, когда, положив руку на страницу, на накарябанные строчки, он ощупал кончиками пальцев бумагу, на которой несколько дней назад были кровавые следы пальцев, смущающая и тайная часть записи Серо-зеленого.

И где сейчас не было крови. Совсем.

Он долго сидел, глядя в открытое окно, на сад и на лес за ним. Наконец он взял ручку, открыл дневник на последней странице и начал писать:

Мне кажется, что я не дома

И это сбивает меня с толку.

Может быть у Уинн-Джонса есть ответ

Я должен вернуться в Святилище

Я чувствую себя в полном порядке, но это не так

Совсем не дома

ТЕРН

Посвящается Джону Мерри

На закате, когда камнетесы и плотники из гильдии на сегодня закончили работу и устало потянулись в свои жилища в деревне, Томас Уайет остался у наполовину законченной церкви, слушая зовущий его голос каменного человека.

«Быстрее! Быстрее! — требовал и настаивал шепот. — Меня необходимо закончить раньше остальных. Быстрее!»

Томас, прятавшийся в темноте под галереей, был уверен, что призрачный крик можно было услышать на мили вокруг. Но сторож, старый Джон Тагворти, был почти полностью глух, а священник слишком занят священными ритуалами, чтобы заметить, как крадут его церковь.

Томас слышал и священника. То, как всегда на закате, дважды обошел вокруг новой церкви, держа в одной руке дымящееся кадило, а в другой — книгу. Он шел справа налево. Демоны и духи старой земли летели перед ним — птицы и летучие мыши в темнеющем небе. Священник, как и все, работавшие в церкви — за исключением самого Томаса — был чужаком в округе. У него были длинные волосы, темная, аккуратно подстриженная борода и необычный для монаха взгляд.

Он всегда говорил об исключительной святости места, на котором строили церковь. Он тщательно следил за работой ремесленников, молился на север и на юг, и его постоянно видели стоящим на коленях на самой вершине холма, словно изгонял древних духов, захороненных под ним.

Танцующий холм, так его звали. Раньше здесь стояла деревянная церковь, и кое-кто говорил, что сам Святой Петр установил ее первые столбы. А разве не Иосиф, носивший Грааль с кровью Христа, отдыхал на этом месте и изгнал демонов из земляного холма?

Но это был Танцующий холм. И, иногда, кто-нибудь называл его более старым именем, Инис Каладрив[9], остров старых огней. Были и другие имена, сейчас забытые.

«Быстрее!»— опять крикнул каменной человек из тайной ниши.

Томас почувствовал, как под голосом призрака затряслись холодные стены. Он и сам вздрогнул, когда почувствовал, как сила земли возвращается в вырезанные из известняка колонны, в только что установленные блоки. Всегда по ночам.

С подветренной стороны южной стены потрескивал и рассыпал искры костер сторожа. Священник, который уже спустился с холма и шел к деревне, внезапно остановился и посмотрел назад на наполовину построенный остов первой каменной церкви в округе. Потом исчез.

Томас вышел из темноты и постоял, глядя через пустую крышу на облака, небо и сияющую точку, которая была Юпитером. Сердце бешено стучало, но огромное облегчение уже коснулось его рук и ног, заполнило сознанье. Он улыбнулся, как всегда, и на мгновение закрыл глаза. Он подумал о том, что сделал. Он подумал о Бет и о том, что бы она сказала, если бы знала о его тайной работе; милая Бет; без детей, которые утешают ее, она еще более одинока, чем обычно. Но это не надолго. Лицо почти закончено…

«Быстрее!»

Еще несколько ночей. Еще несколько часов работы в темноте, и все усилия сторожа сохранить церковь окажутся напрасными.

Церковь будет украдена. И вором будет Томас!

Он пошел через мрак туда, где у боковой стены лежала деревянная лестница. Он приставил лестницу к высокой галерее — галерее прокаженных[10] — и взобрался по ней наверх. Втащив за собой лестницу, он, переступая через деревянные стружки, каменные осколки и куски кожи, отправился в самый дальний и самый темный угол. Отсюда на тихую церковь смотрели пустые лица из грубого известняка. Никакой раствор не скреплял блоки. Их держал только собственный вес, и они не поддерживали ничего кроме себя.

Уступая настойчивым мускулам Томаса, один из них сдвинулся, оторвался от остальных.

Сумерки уже закончились, но ночь еще не полностью опустилась на недостроенную церковь; в слабом сером свете от видел лицо того, кто был вырезан там. Он глядел на сделанную из листьев бороду, прищуренные раскосые глаза, широкие раздувающие ноздри. Он видел, как будут выглядеть щеки, как волосы станут колючими, как появятся белые и красные ягоды ведьминого терна на веточках, обрамляющих лицо…

Томас смотрел на Терна, и Терн в ответ смотрел на Томаса, с холодной улыбкой на холодных каменных губах. Голоса шептали в реальности звука, находящейся не в церкви и не в другом мире, но где-то между ними, в стране теней, голоса, движения и памяти.

«Меня надо закончить раньше остальных» — прошептал каменный человек.

— Так и будет, — сказал каменотес, доставая из кожаного мешка зубило и молоток. — Потерпи.

«Меня надо закончить раньше магических!» — настойчиво сказал Терн, и Томас раздраженно вздохнул.

— Я закончу тебя раньше магических. Их лица еще не согласовали..

«Магическими» были фигуры, которых Томас называл Апостолы. Двенадцать статуй, временно поставленные за алтарем — тела полностью закончены, но с гладким камнем вместо лиц.

«Я должен стать первым, иначе не смогу управлять ими» — сказал Терн.

— Я уже открыл тебе глаза. Ты сам можешь видеть, что другие лица еще не готовы.

«Открой их лучше».

— Хорошо.

Томас протянул руку к каменном лицу. Он коснулся губ, носа, глаз. Он знал каждую выпуклость, каждую бороздку, каждую отметку, оставленную его зубилом. Под его пальцами зерна камня были как галька на морском берегу. Он почувствовал нечто чужеродное под правым глазом, надо снять лишний известняк. И в короне Терна тоже что-то неправильное, дефект в мягком камне, который необходимо тщательно обработать, иначе она треснет. Пальцы пробежали по терновым губам, мужским губам, старое холодное дыхание слегка коснулось его, человек из лесной страны выдохнул воздух своего времени, воздух далекого прошлого. Томас опять коснулся глаз и почувствовал, как глазные яблоки задвигались — они хотели видеть лучше.

«Я в деревянной могиле, и между нами лежит тысяча лет, — сказал Терн. — Быстрее, быстрее. Верни меня назад».

В сгустившийся темноте, работая только на ощупь, Томас обрабатывал лицо, возвращая к жизни погибшего бога. В тихой церкви раздались последовательности резких нот, играла каменная музыка. Но о ней ничего не знал сторож, Джон Тагворти, сидевший у своего костра. Он мог бы заметить сальную свечку, горевшую над облаками, этой тихой летней ночью он мог бы почувствовать, как кто-то пукнул в далеком замке, но шум человека и природы давно перестал тревожить его чувства.

— Томас! Томас Уайет! Где ты, во имя Господа?

Голос, долетевший снизу, так потряс Томаса, что он уронил стамеску и порезался, отчаянно пытаясь поднять ее. Он долго молчал, яростно ругая Юпитер и банду ярких звезд, вывалившуюся на небо. Сейчас церковь превратилось в тень в темноте. Глядя через северную арку, он мог видеть человеческую фигуру, но это была только незаконченная деревянная статуя. Он протянул руку к тяжелому каменному блоку, который должен был покрыть каменным лицом, и тут опять услышал голос:

— Черт бы побрал твое брюхо, Томас Уайет. Это Саймон. Саймон, сын мельника!

Томас подполз к краю галереи и заглянул вниз. Там кто-то двигался. Бледное лицо Саймона повернулось и посмотрело на него.

— Я услышал, как ты работаешь. И над чем?

— Ни над чем. — солгал Томас. — Практикуюсь, пробую хороший инструмент на хорошем камне.

— Покажи мне лицо, Томас, — сказал более молодой человек, и Томас почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Откуда он знает? Саймону недавно исполнилось двадцать, он был женат уже три года, и, как у самого Томаса, у него не было детей. Конечно, он еще не был подмастерьем и работал на мельнице отца, хотя и проводил много времени в полях, как на семейных полосках, так и на полосках, принадлежавших Замку. Однако он страстно хотел стать камнетесом и членом Гильдии.

— Что за лицо?

— Спусти лестницу, — потребовал Саймон, и Томас, неохотно, дал лестнице соскользнуть вниз. Мельник, тяжело дыша, взобрался на галерею. От него пахло чесноком. Он изо всех сил вгляделся во тьму:

— Покажи мне зеленого человека.

— Объясни, что ты имеешь в виду.

— Брось, Томас! Все знают, что ты делаешь Хозяина Леса. Я хочу посмотреть на него. Хочу знать, как он выглядит.

Томас потерял язык. Его сердце то билось, то замирало, попеременно. Каждое слово Саймона вонзалось в тело, как нож. Все знают! Как может хоть кто-нибудь знать?

Терн говорил с ним и только с ним. Он потребовал, чтобы камнетес сохранил все в тайне. Тридцать дней Томас Уайет рискует жизнью, зная, что его не просто выпорют, но, почти наверняка, повесят за богохульство. Он рискует жизнью ради тайного мира. И все это знают?

— Если все знают, почему меня до сих пор не остановили?

— Я не имел в виду все, — сказал Саймон, слепо ощупывая стены в поисках работы Томаса. — Я имел в виду деревню. Там все шепчутся. Ты герой, Томас. Мы знаем, что ты делаешь, и для кого. Это возбуждает; это правильно. Я танцевал с ними на лесном перекрестке. И я носил огонь. Я знаю, сколько силы осталось здесь. Я могу поклясться именем Господа — и мне ничего не будет. Он не имеет власти надо мной или любым из нас. Он не принадлежит Пляшущему холму. Не беспокойся, Томас. Мы друзья… А!

Саймон нашел свободный камень. Тот был тяжелым, и Саймон громко кряхтел, когда, приняв на себя вес, аккуратно опускал его на пол. Отдывавшись, он протянул руку к каменному лицу. Но Томас видел, что юноша отдернул руку, его пальцы так и не коснулись драгоценного лика.

— Томас, в нем есть магия, — восторженно сказал Саймон.

— Только мастерство — работать по ночам, сражаться со страхом — достаточно одного мастерства, я бы сказал.

— В этом лице есть магия, — повторил Саймон. — Магия выкачивает силу из земли под собой. Она долбит Танцующий холм. Томас, в его глазах вода. Влага старого колодца. Лицо просто изумительно.

Он посражался с облицовочным камнем и поставил его на место.

— Хотел бы я, чтобы это был я. Хотел бы я, чтобы зеленый человек выбрал меня. Что за ужас, Томас. Честно.

Томас Уайет с изумлением глядел на друга. Неужели это действительно Саймон, сын мельника? Тот самый юноша, который уже десять лет несет Крест каждое Воскресение Христово? Саймон Мельник! «Я танцевал с ними на лесном перекрестке».

— С кем ты танцевал на перекрестках, Саймон?

— Сам знаешь, — прошептал Саймон. — Он жив, Томас. Они все живы. Они здесь, вокруг нас. Они никогда не уходили. Повелитель Леса показал нам…

— Терн? Ты его имеешь в виду?

— Его! — Саймон указал на скрытую нишу. — Он здесь уже несколько лет. Он пришел в то мгновение, когда монахи решили построить церковь. Томас, он пришел, чтобы спасти нас. И ты помогаешь… Я тебе завидую.

Саймон спустился по приставной лестнице. Незаметная ночная тень бросилась к высокой арке — в ней скоро будет установлена дубовая дверь, — пронеслась через взболтанную грязь холма, вокруг леса, и побежала туда, где темнела спящая деревня.

Томас, соскользнувший вслед за ним, поставил лестницу к стене. Он вышел на открытый холм и, едва прикрытый от костра сторожа, посмотрел на север, поверх леса, туда, где тракт, идущий по гребню холмов, казался высокой темной лентой на фоне бледного серого свечении облаков. Ниже тракта горел костер. Он знал, что видит лесной перекресток, где вымощенный камнем тракт, построенный еще римлянами, пересекал заброшенную дорогу между Вудхерстом и Бидденденом. Ребенком он играл там, хотя ему и запрещали ходить по сломанным камням заброшенной дороги.

Недалеко от пустынного перекрестка находилась поляна, на которой он и Уот, старший брат Саймона Мельника, часто находили холодные остатки огня и еды. Изгнанники, конечно, или саксонские рыцари, путешествовавшие с тайными поручениями по скрытым лесным дорогам. Других причин представить себе было невозможно. И там еще стояла старая деревянная виселица, на которой, похоже, вершилось лесное правосудие…

Содрогнувшись, он вспомнил, как однажды пришел на поляну и увидел распухший сероватый труп, свисавший с почерневшей виселицы. На плечах мертвого преступника сидели темные птицы, на лице не осталось ни глаз, ни носа, ни какой-нибудь плоти. Больше он никогда не приходил туда.

И вот сейчас на лесном перекрестке горит огонь. Точно такой же, как и тридцать ночей назад, когда Терн послал за ним девушку…

Он проснулся, когда кто-то снаружи произнес его имя. Его жена, Бет, спокойно спала на соломенном тюфяке, слегка повернувший на бок. Стояла темная ночь. Он натянул бриджи и накинул на плечи льняную рубашку. Шагнув наружу, он потревожил курицу, которая, зло кудахтая, отправилась искать другой насест.

Девушка была одета в темную одежду, голова покрыта шалью. Совсем юная, и протянутая к нему рука — мягкая и бледная.

— Ты кто? — спросил он, отшатнувшись назад. Она потянула его за собой. Он не хотел идти, частично из-за страха, частично из-за опасения, что его увидит Бет.

— Иагус горот. Фиата! Фиата! — Непонятные, странные слова. Похожи на слова из тайного языка, но это не он.

— Ты кто? — настойчиво спросил он, и девушка вздохнула, все еще держа его за руку. Потом показала на себя. Из-под шали сверкнули глаза. Волосы длинные, и он почувствовал, что они рыжие, цвета огня.

— Анут! — сказала она и указала вдаль.

— Терн. Ты идти с Терн. С Анут. Я. Идти. Томас. Томас к Терн. Фиата!

Она потянула его за руку, и он побежал. Она тут же отпустила его и, сгорбившись, побежала перед ним, ее юбки развевалась. Он спотыкался в темноте, а она, казалось, могла видеть каждую низко висящую ветку и каждый высокомерный корень бука, вылезший на тропинку. Они вошли в лес. Он сосредоточился на ее летящей фигуре, иногда крича, чтобы она шла потише. И каждый раз, когда он растягивался на земле, она возвращалась, беспокойно и нетерпеливо щелкая языком. Она помогала ему встать на ноги, и немедленно тянула в глубь леса, не обращая внимания на риск поломать ноги или лишиться головы.

Внезапно он услышал голоса, ритмичный бой барабана, потрескивание огня… и мелодичное журчание бегущей воды. Она привела его к реке, которая вилась через лес, потом текла через холмистые пастбища и впадала в Эйвон.

За деревьями он увидел костер. Анут опять схватила его за руку и потащила, но не на освещенную полянку, а к реке. Идя вместе с ней, он смотрел на пламя. Темные человеческие фигуры пробегали перед огнем. Похоже, они танцевали. Четкий ритм, словно одна кость бьет по другой. Голоса пели. Язык вроде бы знакомый, но невозможно понять ни слова.

Анут протащила его мимо освещенной светом костра поляны. Он вышел на берег реки, и она ускользнула в темноту. Удивленный, он повернулся и прошипел ее имя; но она исчезла. Он опять посмотрел на воду, поверхность которой, освещенная светом звезд и ущербного месяца, казалась живой. На краю воды рос терн с толстым стволом. Дерево тряслось и шевелилось под ударами вечернего ветра.

Внезапно терн оказался прямо перед изумленным Томасом Уайетом. Он рос, распрямлялся, вытягивался. Появились руку, ноги, зубы и глаза, отражавшие свет луны.

— Добро пожаловать, Томас, — сказало дерево.

Томас шагнул назад, испугавшись приведения.

— Добро пожаловать куда?

Терн засмеялся. Проскрипел человеческий голос, как у чахоточного ребенка:

— Томас, оглянись вокруг. Скажи мне, что ты видишь?

— Темнота. Лес. Река, звезды. Ночь. Холодная ночь.

— Томас, вдохни. Что ты почувствовал?

— Та же самая ночь. Река. Листья и роса. Огонь, я чувствую огонь. И осень. Все запахи осени.

— Когда ты последний раз видел и нюхал все это?

Томас вздрогнул, смущенный странной полуночной встречей.

— Прошлой ночью. Я всегда вижу и чувствую их.

— Тогда добро пожаловать в место, которое ты хорошо знаешь. Добро пожаловать в неизменное место. Добро пожаловать в осеннюю ночь, которую всегда знала эта земля и которой всегда наслаждалась.

— Кто ты?

— Меня знают под многими именами. — Он подошел ближе к затрепетавшему человеку. На фоне облаков корона из боярышника, со странными рогами, казалась сломанным деревом. Когда он говорил, шелестела борода из листьев и длинной травы. Все его тело тряслось, когда ночной ветер касался природной одежды, обвивавшей его торс. — Ты веришь в Бога, Томас?

— Он умер за нас. Его сын. На кресте. Он — Всемогущий…

Терн поднял руки в стороны и оставил их в таком положении. В холодной ночи он стал крестом, а его корона из шипов боярышника — оленьими рогами. Давно забытые старые страхи вновь обрушились на Томаса Уайета и заставили его задрожать. Голоса предков насмехались над ним. Его сознание смущали воспоминания об огненных словах, которые шептали на тайном языке.

— Я — крест Бога, — сказал Терн. — Коснись дерева, коснись острых шипов…

Томас протянул руку, но его действиями руководил кто-другой. Пальцы коснулись холодного плоти человеческого живота. Он почувствовал выпуклую мышцу в поперечной балке, кровавые концы шипов, торчавших из человеческой головы. Он нервно дотронулся до узловатого дерева на бедрах и до гордой ветки, поднимавшейся между ними — под его пальцами она возбудилась, природная страсть, никогда не умиравшая.

— Что ты хочешь от меня? — тихо спросил Томас.

Крест опять стал человеком.

— Ты должен сделать мое изображение в новом святилище. Сделать это святилище моим. Сделать его моим навсегда, независимо от того, кому будут поклоняться в его стенах…

Тамал посмотрел на Повелителя Леса:

— Скажи мне, что я должен делать…

«Все знают», сказал Саймон. Все в деревне. Передают шепотом друг другу. Томас — герой. Все знают. Кроме Томаса Уайета.

— Почему никто не сказал мне? — прошептал он ночи. Он поплотнее натянул куртку и втиснулся в тесное укрытие за стеной бастиона. Встреча с Саймоном потрясла его, очень сильно.

Отсюда, поверх мрачного бесформенного леса, он мог видеть север вплоть до Биддендена. Замок и деревни, которыми он владел, все они были позади Томаса. Он видел только звезды, бледные облака и огонь костра, вокруг которого проходил странный ритуал.

Почему костер, горящий в полуночном лесу, так часто призывает его? Почему ему так уютно представлять себе теплое свечение, исходящее из наваленных веток, шумную болтовню и смех тех, кто собрался в его призрачном свете? Он часто танцевал вокруг костра: на Вальпургиеву ночь, на прошлый День всех святых. Но эти костры зажигались в деревне. А тут… его душа парила, как счастливая птица, при мысли о лесном огне. Запах осени, прикосновение ночной росы, душевная близость с деревьями и растениями, и вневременные глаза, глядящие на танцоров. Там живут общей жизнью с лесом.

Почему он должен держаться на расстоянии? Все знают. Те самые жители деревни, которые носят умирающего окровавленного Христа по улицам Воскресение… там они носят маски вепря, оленя или зайца и прыгают через огонь. Он — Томас — герой. Они шепчутся о нем. Все знают о его работе. Как они перешли в старую веру? Неужели Терн являлся каждому из них?

Почему он не разделяет в ними эту новую старую веру? У него та же самая вера. Только он использует свое мастерство, а они танцуют для богов.

Другие не подпускают его к себе, глядят на него издалека, словно он сделан из того самого холодного камня, над которым работал. Знает ли Бет? Томас вздрогнул. Сколько времени он сидит здесь? Он почувствовал веревку на шее. Только одно слово, вышедшее наружу, один подслушанный разговор, один шепоток не тому человеку, и Томас Уайет станет серым трупом, подвешенным за шею, добычей для темных птиц. Глаза, нос и плоть на лице. Каждая черта лица, которую он высекает для Терна молотком и зубилом, они высекут на нем твердыми мокрыми клювами.

Судя по положению луны, он сидит у церкви уже несколько часов. И сторож Джон не прошел мимо. Сейчас, подумав о нем, Томас услышал его храп, словно доносящийся издалека.

Томас встал на ноги и аккуратно взвалил на плечо кожаный мешок, стараясь, чтобы железные инструменты не гремели и не сталкивались. Но, сделав несколько шагов по тропинке, тут же услышал движение в церкви. Сторож все так же храпел.

«Наверно Саймон, сын мельника, — подумал Томас, — вернулся, чтобы еще раз посмотреть на лицо бога лесной страны».

Раздосадованный и все-еще смущенный, Томас опять вошел в церковь и посмотрел на галерею, к которой снова была приставлена лестница. Он мог слышать, как движется камень. Потом наступила тишина и, через какое-то время, камень вернули обратно. Фигура подошла к лестнице и начала спускаться.

Томас изумленно глядел на нее, потом шагнул в полную темноту, когда священник оглянулся и поволок лестницу на место. И все это время Томас слышал его смех. Священник пошел через мрак, его длинная сутана крутилась, собирая грязь и опилки.

Даже священник знает! Это вообще не имеет смысла. Томас спал беспокойно, часто просыпался и слушал негромкое дыхание жены. Несколько раз он пытался разбудить ее и поговорить с ней, шептал ее имя и тряс ее за плечи. Но она не проснулась. На рассвете они встали вместе, но он так устал, что почти не мог говорить. Они съели черствый хлеб, смоченный холодной жидкой кашей. Томас налил их последний эль в глиняную чашку. Питье было более противным, чем каша, но он проглотил кислую жидкость и почувствовал в животе теплые иголочки.

— Наш последний эль, — сказал он уныло, постучав по бочонку.

— Ты был слишком занят и не успел сварить, — сказала Бет из-за стола. — А я не умею. — Она завернулась в тяжелый шерстяной плащ. Очаг посреди маленькой комнаты полностью умер. В дыре в потолке кружились серые пылинки пепла, освещенные взошедшим солнцем.

— Нет эля! — Он с отчаянием ударил чашкой по бочонку. Бет взглянула на него, удивленная его злостью.

— Мы можем взять эль у мельника. Мы сделали это раньше и заплатили нашим собственным, когда сварили его. Еще не конец мира.

— У меня нет времени варить, — сказал Томас, гладя на Бет через набрякшие покрасневшие веки. — Я работаю над кое-чем очень важным. Я думаю, что ты об этом знаешь.

Она пожала плечами:

— Как я могу знать? Ты никогда не говорил об этом. — Ее бледное милое лицо глядело на него. Она была хорошенькой, когда он взял ее в жены; она стала немного полнее, да, и мудрее на крутых жизненных поворотах. Бездетность не помутила ее разум. Она разрешила знахарке попотчевать ее травами и горькими снадобьями, привести к странным камням и странным иноземцам; она посещала аптекарей и докторов, и Томас работал на их полях, чтобы заплатить за визит. И, конечно, они молились. Сейчас Томас чувствовал себя слишком старым, чтобы заботится о детях. Жизнь с Бет его вполне устраивала, и печаль сделала их ближе друг к другу, чем у большинства знакомых пар.

— Все знают, над чем я работаю, — горько сказал он.

— А я нет, — ответила она. — Но я бы хотела…

Возможно он несправедлив к ней. Возможно она держится замкнуто и не слышала деревенские сплетни. Он решил соврать:

— Ты должна не говорить никому. Я работаю над лицом Иисуса.

— О, Томас! — восхищенно воскликнула Бет. — Это просто великолепно. Я так горжусь тобой. — Она подошла к нему и крепко обняла. Снаружи мастер-камнетес Тобиас Кравен позвал его, как и остальных, и он побрел к церкви на Танцующем Холме.

Сегодня он работал лениво и просто плохо. Стамеска скользила, камень дробился и он дважды вмазал молотком себе по пальцу. Он постоянно отвлекался от работы и думал о том, что видел ночью. Ближе к вечеру в церковь пришел священник и, как всегда, походил среди рабочих, оценивая достигнутый за день прогресс. Томас внимательно глядел на него, надеясь найти ходя бы один признак узнавания. Но тот только улыбался, потом принес к алтарю маленькое изображение Христа и молча молился больше часа.

На закате Томас почувствовал, что весь дрожит. Когда священник позвал ремесленников — включая Томаса — в розницу, чтобы угостить вином, Томас какое-то время стоял у двери, глядя на темное лицо Божьего слуги. Священник, протянув ему кружку, просто сказал, как всегда:

— Бог с тобой, Томас.

К нему подошел Тобиас Кравен. Его лицо было серым от пыли, одежду покрывал толстый слой грязи. Томас с трудом понимал его диалект и с подозрением относился к его жестам. Неужели сейчас окажется, что чужаки тоже знают о наполовину законченном лице лесного божества, находящемся за каменной дверью?

— Ты хорошо работаешь, Томас. Не сегодня, возможно, но обычно. Я наблюдал за тобой.

— Спасибо.

— Сначала мне не хотелось тебе разрешать работать камнетесом с нами. Но священник настоял на своем: в каждом ремесле по одному местному. Мне это показалось суеверием. Но сейчас я рад. И одобряю. Я понимаю, что это просвещенный жест — разрешить местному жителю, не члену Гильдии, показать свое мастерство. И ты показал, что ты — великолепный мастер.

Томас тяжело сглотнул:

— Быть членом Гильдии — большая честь.

Мастер Тобиас уныло посмотрел на него:

— Увы. Я бы хотел увидеть твою работу, когда тебе было двадцать, а не тридцать. Но могу написать тебе рекомендацию, и ты сможешь получить работу получше, даже в этом районе.

— Спасибо, — опять сказал Томас.

— Ты когда-нибудь путешествовал, Томас?

— Только в Гластонбери. Я совершил паломничество в третий год брака.

— Гластонбери, — повторил мастер Тобиас, улыбаясь. — Сейчас это прекрасное аббатство. Я только что был там. Я работал в Йорке и Карлайле, на соборах. Тогда, конечно, я еще не был мастером. Но это была воодушевляющая работа. Сейчас я мастер Гильдии, строю крошечные церкви в захолустье. Но это дает удовлетворение душе — однажды я умру, и меня похоронят в тени церкви, которую я сам построил. Мне приятно думать об этом.

— Пусть этого не будет еще много лет.

— Спасибо, Томас. — Тобиас осушил кружку. — А теперь, от работы на Бога к работе на природу…

Томас побледнел. Неужели он имел в виду поклонение лесу? Но мастер просто подмигнул ему:

— Спокойного сна!

Когда все остальные ушли, Томас выскользнул и-под покрова леса и вернулся в церковь. Сторож возился с костром. Облаков было меньше, чем вчера, и местность, хотя и темная, была видна на много миль вокруг.

Оказавшись внутри церкви, Томас посмотрел на галерею. Неопределенность заставила его заколебаться, он подумал и покачал головой.

— Пока я не пойму лучше… — прошептал он и повернулся, чтобы идти домой.

— Томас! — позвал Терн. — Томас, быстрее.

Странный зеленый свет заструился из камня церкви и заметался вокруг Томаса, как блуждающий огонек. Пальцы толкнули его вперед, но, повернувшись, он увидел только тень.

Терн зовет меня, опять.

Томас, глубоко вздохнув, приставил лестницу к галерее и забрался к наполовину законченному лицу. Терн улыбнулся ему. Прищуренные глаза искрились влагой. Казалось, что листья и сучки, образовывавшие волосы и бороду, шелестели. Камень пытался двигаться.

— Быстрее, Томас. Открой мои глаза получше.

— Я боюсь, — признался человек. — Слишком многие знают, что я делаю.

— Вырезай меня. Придай форму моему лицу. Я должен оказаться здесь раньше остальных. Быстрее.

Губы лесного бога подергивались, призрак тревожился. Томас протянул руку к камню и почувствовал его спокойствие. Это только резьба по камню. В нем нет никакой жизни. Он представил себе голос. Человек, который приказал ему вырезать, человек, одетый в одежду лесной страны. Больше он не будет рисковать, пока не уверится, что находится в безопасности. Томас спустился по лестнице. Терн звал его, но Томас не обратил внимания на его крики.

В его доме, посреди комнаты, горел теплый огонь, на котором стоял, дымясь, железный горшок с густым растительным бульоном. В бочонке был свежий эль, от мельника, и Бет обрадовалась, что он пришел домой так рано. Она сидела рядом с огнем на низком стуле и чинила старую одежду. Томас поел и, облокотившись о стол, выпил эля, потом разложил перед собой инструменты. Эль оказался сильным и вскоре ударил в голову. Он почувствовал, что голова закружилась, он словно отделился от тела. Тепло, ощущение опьянения, полный живот сморили его. Он медленно опустил голову на руки и…

Холодный порыв ветра схватил его за шею, наполовину разбудив. Кто-то произнес его имя. Сначала он решил, что Бет, но, выйдя из приятного забвения, узнал скрипучий голос Терна.

Огонь ярко горел, раздуваемый ветром, дувшим из открытой двери. Бет все еще сидела на стуле, но неподвижная и молчаливая, глядя на пламя. Он произнес ее имя, но она не ответила. Терн опять позвал его, и он посмотрел наружу, в темную ночь. И почувствовал внезапный холодок страха. Он собрал инструменты в мешок и вышел из дома.

На темной улице стояла высокая фигура, Терн; его рога чернели на фоне ясного неба. От него шел сильный запах земли. Он подошел к Томасу, его одежда из листьев зашуршала.

— Работа не закончена, Томас.

— Я боюсь за мою жизнь. Слишком много народа знает о том, что я делаю.

— Важно закончить лицо, остальное не имеет значения. Твой страх не имеет никакого значения. Ты согласился работать на меня и должен идти в церковь. Сейчас.

— Меня схватят!

— Тогда я найду другого. Возвращайся к работе, Томас. Открой мне глаза. Это необходимо сделать.

Он отвернулся от Терна и вздохнул. С Бет что-то не так, и это беспокоило его, но с ночной фигурой спорить было невозможно, и он устало потащился к церкви.

Вскоре деревня растаяла за ним, а церковь, наоборот, резко вырисовалась на фоне ночного неба. Ярко горел костер сторожа, приятная осенняя ночь пахла древесным дымом. Сам сторож, похоже, танцевал — во всяком случае Томасу так показалось. Томас вгляделся и быстро сообразил, что, пока Джон спал, его одежда занялась. Сейчас он тушил пламя, ударяя по своим леггинсам; его тревожные стоны напоминали вечерний крик кабана.

Смешное мгновение прошло, и Томаса охватил внезапный гнев. Слова Терна, словно острые ножи, оставили глубокие раны в его гордости: его страх не имеет никакого значения. Важна только работа. Его схватят, и это, конечно, не имеет никакого значения. Он будет висеть, медленно задыхаясь, на замковой виселице, и это не имеет никакого значения. Найдут другого!

— Нет! — громко сказал он. — Нет. Я не буду работать на Терна сегодня ночью. Сегодняшняя ночь — моя. Черт побери этого Терна. Черт побери это лицо. Я открою ему глаза, но не сегодня. Завтра.

Бросив последний взгляд на сторожа, который уже погасил огонь и опять улегся спать, он повернул обратно к деревне.

Но, подойдя к дому, он заметил через маленькое окно свет огня, и его гнев сменился внезапным страхом. Ему стало плохо, он захотел закричать и предупредить деревню. Голос в голове настойчиво требовал повернуться и идти в ночной лес. Дом, когда-то с радостью встречавший его, стал опасным и угрожающим. Он, казалось, был окружен аурой и вырван из настоящего мира.

Он медленно подошел к маленькому окну, прислушиваясь к потрескиванию и хрусту пламени. В воздухе плыл приятный древесный дым. Где-то в деревне лаяли собаки.

В нем росло зловещее предчувствие, которое удавкой затягивалось у него на шее; голова кружилась. Но он сумел взглянуть в окно. Он не упал в обморок и даже не закричал, хотя после того, что он увидел, часть его сознания, часть его жизни улетела от него прочь, бросила его, заставила высохнуть и состариться, заставила почти умереть.

Терн стоял спиной к огню. Его лицо закрывала яркая и ужасная маска из осенних листьев и шипов терновника, из-под нее вились темные волосы. Руки были обернутые вьюном и плющом, пронизанными веточками дуба, вяза и липы. За исключением этих клочков природной одежды он был совершенно обнажен. Черные волосы на теле придавали ему вид обгорелого ствола дуба, сучковатого и потрепанного временем. Его мужское достоинство было гладкой темной веткой, длиной с полено.

Бет стояла перед ним на коленях, опираясь локтями. Юбки валялись за ней на полу. Желтое пламя бросало мигающий свет на ее расплывшееся бледное тело, и Томас в отчаянии едва не закрыл глаза. Он сумел задушить в себе вопль страдания, но не мог не смотреть.

И, несмотря на боль, он не издал ни звука, когда Терн опустился на ждущую женщину.

Когда он подбежал к церкви, сторож уже стоял, держа в руке тяжелую палку. Томас Уайет сшиб его на землю и выхватил горящую головню из жаровни. Закинув мешок с инструментами на плечо, он вошел в церковь и поднял головню повыше. Лестница стояла у балкона. Бледное лицо поглядело на него, сверху вниз, и лестница задвигалась. Но Саймон, сын мельника, не успел. Отбросив горящее дерево, Томас прыгнул на приставную лестницу и стал подниматься.

— Томас, я просто глядел, — крикнул Саймон, а потом попытался отпихнуть лестницу. Но Томас уже вцепился в балкон, подтянулся и вытянул себя на галерею. Он не сказал ни слова Саймону, который отступил к стене, в которой лежал камень.

— Томас, ты не должен касаться его!

В темноте глаза Саймона казались сияющими сферами, наполненными страхом.

Том взял его за плечи и отшвырнул к балкону, а потом еще и ударил камнем.

— Нет! Томас, нет!

Более молодой человек перевалился за край балкона. Он сражался за жизнь, вися на кончиках пальцев.

— Обманут! — прокричал Томас. — Все обман! Околпачен! Рогач! И вы все знали! Вы все знали!

— Нет, Томас. Клянусь богом, все не так!

Томас схватил свой тяжелый молоток и взмахнул им. Левая ладонь Саймона исчезла с края, он оглушающе заорал от боли.

— У ней не было другого способа! — истерически завопил он. — Нет! Томас, нет! Она сама выбрала этот! Сама! Это подарок Терна вам обоим!

Томас опять взмахнул молотком. На краю балкона остались только кровавые пятна от перебитых пальцев, Саймон рухнул на пол и затих.

— Вы все знали! — крикнул Томас Уайет. Он вынул камень и и положил лицом вверх. Терн наблюдал за ним из темноты через полуоткрытые глаза. Томас видел каждую черту лица, каждую линию. Рот изогнут в насмешливой ухмылке, глаза прищурены, ноздри раздуты.

— Глупец. Глупец! — прошептал каменный человек. — Но ты не сможешь остановить меня.

Томас ударил ладонью по лицу. Удар отозвался болью во всем теле. Он взял зубило и поставил его перед одним из прищуренных глаз.

— НЕТ! — закричал Терн, его лицо искривилось и изогнулось. Камень вздрогнул и застонал. Томас заколебался. Из лица божества полилось зеленое сияние. Глаза расширились от страха, губы под маской поджались. Томас поднял молоток.

— НЕТ! — опять закричала голова. Из стены вытянулись руки, вспыхнул призрачный свет. Томас отступил назад, напуганный появившимся призраком, ужасным зеленым подобием самого Терна. Существо — наполовину камень, наполовину призрак — было привязано к стене церкви, но пыталось выйти из холодного камня, добраться до Томаса Уайета, убить его.

Томас поднял упавшие зубило и молоток, подбежал к лицу Терна и одним яростным ударом проделал глубокую борозду через правый глаз.

Церковь затряслась. С высокой стены упал каменный блок, ударив Томаса по плечу. Вся галерея заходила ходуном от боли и гнева Терна.

Он опять ударил. Левый глаз треснул, в камне появилась длинная трещина. Из раны начала сочиться жидкость. Крик из стены стал оглушительным. Под балконом вспыхнул желтый свет. Сторож уставился на Томаса, мстящего своему созданию.

А потом треснула вся боковая стена церкви, и галерея, на которой работал Томас, рухнула до высоты человеческого роста; Томас покатился по полу. Он попытался удержаться, но перевалился через край, царапая руками воздух. Кошмарный каменный крик Терна бил камнетесу в уши, воздух холодил кожу. Его полет прервал каменный пьедестал. И сломал ему спину.

* * *

Ужасный крик священника разбудил всю деревню. Слуга божий, спотыкаясь, выбрался из дома камнетеса, прижимая руки к глазам и пытаясь остановить поток крови. Он сорвал с себя деревянную маску, сбросил хрустящие коричневые листья терновника и дуба, открыв темные волосы и аккуратно подстриженную темную бороду.

Священник — священник Терна — повернул слепые глаза к церкви. Обнаженный, он, спотыкаясь и шатаясь, пошел к холму. За ним последовала возбужденная толпа крестьян, горящие факелы засветились в ночи.

Томас лежал поперек мраморной колонны, в нескольких футах от земли. Он не чувствовал свое тело, хотя легкие исправно прогоняли воздух через грудь. Он лежал, как искупительная жертва, руки за головой, ноги бессильно свешиваются. Сторож молча ходил вокруг него. В церкви царила тишина.

Вскоре священник подошел к нему, вытянув руки перед собой. Он наклонился к Томасу Уайету, и пробитые зрачки его глаз сверкнули.

— Значит ты умираешь?

— Я умер несколько минут назад, — прошептал Томас. Руки священника нежно погладили его лицо, из растерзанных глаз капала кровь.

— Придет другой, — сказал Терн. — Нас много. И работа будет завершена. Ни одна церковь не встанет, если не превратится в святилище истинной веры. Дух Христа найдет в Англии мало убежищ.

— Бет… — прошептал Томас. Он чувствовал, как птица жизни пытается вылететь из него. Факел сторожа уже гас.

Терн приподнял голову Томаса и приложил палец к сухим губам.

— Ты не должен был видеть, — сказал священник. — Это был подарок за подарок. Наши искусства, ритуал, плодовитость за твое искусство резать камень. Другой придет и заменит меня. Другой придет и закончит твою работу. Но теперь у тебя не будет ребенка. И у Бет.

— Что я наделал? — прошептал Томас. — Ради всего святого, что я наделал?

С высоты, с расстояния в тысячи миль прилетел звон зубила, ударяющего по камню.

— Быстрее, — он услышал, как Терн кричит в ночи. — Быстрее!

ИЗМЕНЯЮЩИЙ ФОРМУ

Англия, 731 год от Рождества Христа

(I)

Дождь прекратился, и Волкоглав откинул капюшон тяжелого плаща. Он повернулся к своему юному товарищу, который сражался с мокрой и липкой грязью дорожки.

— Тебе придется научить делать это получше, если хочешь остаться со мной, — сказал шаман.

Мальчик остановился и сдвинул тяжелый рюкзак в более удобное положение.

— Нам нужно укрытие, — пожаловался он.

— Мы могли остаться в укрытии, — возразил Волкоглав, — но я решил этого не делать.

Юный Черномаркер (имя, под которым он знал себя) пробормотал какое-то ругательство. Он сгорбился под тяжелым рюкзаком, в котором нес шкуры для палатки, разную еду и кремни, при помощи которых они разводили костер. Сам Волкоглав нес деревянные колья — для костра и навеса, ровно пять — и они были совсем не тяжелые; его собственный маленький рюкзак содержал инструменты, десять десять масок, перья и прочие мелочи.

Черномаркеру — невысокому толстому мальчику — было не больше десяти лет. Его научили писать в Кентерберийском монастыре, куда он попал младенцем после того как его родителей убил «человек с севера» (так ему сказали монахи). Сейчас, однако, он не знал, что лучше: тиранический режим монастыря или жизнь с загадочным незнакомцем, который нашел его, умирающего от голода, во время второй попытки побега из стен тюрьмы.

— Если я сломаю пальцы, — пожаловался Черномаркер, — вам же будет хуже.

— Если ты сломаешь пальцы и не сможешь писать, я оставлю тебя там, где ты был. В искусстве письма нет никакой магии…

— Но вы-то писать не умеете, — громко сказал мальчик, шлепая по грязи.

В ту же секунду толстая твердая рука схватила его за нос и стала выкручивать его голову до тех пор, пока шея едва не треснула. Затхлое дыхание Волкоглава ворвалось в его рот. Серые глаза, широкая усмешка, пристальный взгляд:

— Значит у тебя есть власть надо мной?

— Нет, сэр, — с трудом выдохнул Черномаркер. — Я просто устал и хочу есть.

Жестокая хватка ослабела. Высокий мужчина, маленький мальчик. Высокий внимательно оглядел маленького, и его голос потеплел:

— Да. Я тоже. Но мы уже почти пришли. Этот холм, перед нами…

— Танцующий холм?

— Да, я уверен.

Они оба посмотрели вперед, через серый день. Холм, окруженный густым лесом, был совершенно голым, словно мел под ним подступал слишком близко к поверхности, не давая земле возможность вырастить деревья. На самой верхушке стояла маленькое странное здание — разрушенное, разваливающееся, древнее.

— Никакого следа людей, — сказал Черномаркер, и, внезапно, на его бледном лице появилось выражение беспокойства. Он посмотрел вокруг, потом поглядел на темный лес и на мокрую землю.

— Уже давно никто не живет на Танцующем холме, — пробормотал шаман. — Они все на другой стороне. На южной. Вот почему мы подошли с севера. Мне нужно время, чтобы понять суть этого места.

— И демона? — с дрожью в голове спросил мальчик.

— Если здесь и есть демон, он живет в деревне. Не здесь.

Рядом лежало упавшее дерево. Кора мокрая, но все равно можно посидеть. Волкоглав подошел к нему.

— Садись, и приготовь лист бумаги. С этого времени мы будем все записывать.

— У меня задница промокнет!

Мужчина посмотрел на мальчика, который беспокойно пощупал тонкую ткань матерчатых штанов. Бог знает, какой он холодный и несчастный, и он не просил этого жуткого холода в животе. Волкоглав вздохнул, снял с себя тяжелый плащ. Он положил его на дерево, затем снял рюкзак со спины мальчика.

— Его лордство может садиться.

— Спасибо.

Без своего плаща Волкоглав являл странное зрелище: мужчина, у которого кожи и костей больше, чем мяса, одетый в сшитые вместе шкуры крыс, зайцев, рыси и выдры. Он достаточно пошлялся по христианскому миру и знал, что выглядит как человек по имени Иосиф, который носил многоцветный плащ[11]. Волкоглав был многоцветным волком, и его плащ был окрашен в цвета времени, плодородной земли, серого камня, красной крови, белой кости и серого неба, наблюдавшего за странствиями первых людей. Его магия, если это вообще была магия, была привязана к этим цветам — каждый лоскут шкуры грел не только тело, которое их носило, но и душу, притаившуюся в этом ходячем трупе.

Он был худощавый человеком без половины зубов, чьи руки напоминали узловатые корни колючей сливы. Свои белые волосы он связывал длинной красной лентой из льна; получившую косу он перекидывал через плечо, прикреплял к левой груди и часто гладил, на счастье, словно хвост лошади Эпоны[12].

Ползавшие по нему вши были худыми и умирающими от голода, потому что не могли сосать пустоту, составлявшую его тело. Они, если могли, перепрыгивали на Черномаркера, где надеялись пожить и попировать, но толстый мальчишка, который тщательно ухаживал за собой, ловил и давил их, жалуясь, что ослабел от потери крови. Когда он писал в дневник, он размазывал паразитов по пергаменту, на котором оставались его кровь и слова Волкоглава.

— Возможно ты бы хотел поесть прежде, чем мы начнем? — мягко сказал провидец.

— Да! — улыбнулся Черномаркер, широко открыв глаза.

Волкоглав повернулся к деревьям, понюхал воздух и тоже улыбнулся:

— В чаще, в четырех сотнях твоих жалких шагов на запад, пасется кабан. Совсем небольшой, чуть выше тебя, но старый. У него на груди старая рана от копья. Совсем легко убить. Сходи и убей его — голыми руками, — и мы приготовим его, съедим и начнем работать…

Подумав о клыках, которыми вепрь может распотрошить человека, мальчик решил остаться где был и не сдвинулся с гнилого ствола; он только посмотрел на своего мастера, вцепившись побелевшими от напряжения руками в сложенный плащ.

— Мне кажется, что сегодня у меня нет настроения охотиться на кабана… — сказал он.

— И у меня, — пробормотал провидец. — Да. Ты прав. Лучше быть голодным. Ну, что, за работу?

— Да.

Черномаркер достал гусиное перо и глиняный горшочек с чернилами, наклонился к толстому желтому листу пергамента, уже лежавшему на правом бедре, и приготовился писать. Волкоглав начал говорить:

Они призвали меня. Я пришел к их деревне.

Передо мной холм, на южной стороне которого когда-то зажигали костры. Еще здесь течет речка, за которой находится демон. Это место содержит в себе цвет и воспоминания. Лес когда-то пытались рубить, и я вижу могилы. Я не чувствую призраков, но в земле есть металл, и это не железо. Я наблюдал за полетом трех птиц. Что-то похоронено здесь, но, возможно, оно не имеет никакого отношения к демону. Я положил ладонь на землю, и по ней пополз жук, следуя линии жизни. Теперь я точно знаю, что встреча с демоном будет успешной. И я буду добрее к мальчику Черномаркеру. Он будет прекрасным Волкоглавом.

Волкоглав повернулся и, схватив мальчика за запястье, оторвал перо от пергамента. Черномаркер вздрогнул, а потом испугался, по-настоящему.

— Что означают эти последние знаки? — спросил взрослый мужчина.

— Последние слова?

— Что они говорят?

Сглотнув, мальчик прочитал последнее предложение:

— Написано сегодня на Танцующем холме Черномаркером.

— Это то, что я сказал тебе написать, но знаки этого не говорят. Покажи мне, как они говорят эти слова.

Пока Черномаркер пробегал пальцем по линии символов, Волкоглав смотрел в глаза мальчику и сразу увидел, что он врет. Ухо громогласно оборвали. И правда была быстро высказана. Линия исчезла, затемненная черной жидкостью, полившейся из пера.

Из разрушенного святилища на верхушке Танцующего холма Волкоглав посмотрел вниз, на скопище растерзанных палаток и укрытий, воздвигнутых у реки, с восточной стороны лесной страны. Он насчитал десять палаток, в том числе четыре более обустроенные: крыши из шкур, стены — деревянные загородки, набитые торфом или мешками с землей. Частокол, защищавший это кустарное жилье, был сделан из терна и ореха — слишком простой и непрочный. Громко залаяла собака; Волкоглав посмотрел на нее, через реку: костлявая тварь, наполовину дикая, изгнанная жителями. Мучимая голодом, она шныряла в зарослях.

— Это и есть деревня, преследуемая призраком? — спросил Черномаркер.

— Только жители. Сама брошенная деревня, их дом, находится немного подальше…

Горели два больших костра. Женщины, в серых и зеленых туниках, собрались вокруг них или на берегу реки. Там и здесь виднелись кучки мужчин, державших копья и маленькие щиты — фермеры-саксы нервно подражали воинственным предкам. Волкоглав заметил, что они раскрасили щеки и руки в военные цвета, по местному обычаю.

Над всем местом висело ощущение безнадежности. На ближайших полях стояла высокая пшеница вперемешку с сорняками, нетронутая, заброшенная.

— Они наверняка голодают, — задумчиво сказал шаман.

— Как и я, — отозвался Черномаркер.

Сама деревня, из которой они убежали, едва виднелась вдали, на пологом подъеме, за крутыми земляными стенами. Небольшая. Волкоглав напряг старые глаза, что разглядеть ее получше, и решил, что узнал остатки высокого деревянного палисада. Но даже отсюда он видел, что с очертаниями зданий что-то неправильно, что они какие-то странные. Над пустынной деревней висела дымка, словно воздух подогрела жара. Но стоял холодный день, даже для весны.

Святилище на холме, давно заброшенное по самым разным причинам, было посвящено темному богу. Разрушенное, деревянные стены сгнили, камни у алтарях, на которые когда-то вставали коленями, обветрились, символы, нарисованные на алтарях выцвели… и, тем не менее, какая-то сила еще жила здесь. Из угла на Волкоглава смотрело упавшее слепое лицо и, казалось, насмехалось над ним.

Помнишь меня? Может ли твоя древняя память вернуться в то время, когда Я впервые появился здесь?

Зернистый камень был потрескавшимся и поломанным. Но Волкоглав помнил его, помнил бога.

— Я ударил тебя рогом в два моих роста. Спустя несколько поколений я охотился на тебя в земле диких лошадей. Я размозжил тебе череп перед первыми полководцами. Их бронзовые кинжалы ничего не смогли сделать со мной. Я видел, как тебя разбили легионы; я стоял и просто смотрел. Ты не можешь испугать меня.

Усмешка гниющей головы древнего божества слегка увяла.

— Это важное место? — спросил Черномаркер.

— Похоже, нет. Мы будем сражаться с демоном, меняющим форму. А не памятью. Не с разбитым каменным богом.

— Что за бог? — нервно спросил мальчик.

— А какое имя тебе бы понравилось?

— Красная Ветвь[13].

— Мабатаг. Бог Холмов. Бог Глубокой Земли.

— Но Геката… — прошептал мальчик.

— Геката — его дочь. Она убила его много столетий назад.

— Значит он нам не опасен?

— Да, я так думаю. Но не могу пообещать.

Мальчик осторожно зашел внутрь.

Да, это действительно важное место. Здесь что-то произошло. И место сохранило в себе магию. Крестьяне, конечно, ничего об этом не знают. Они просто обрабатывают землю. Они поклоняются как старым богам, так и новым. Они следуют как старым путям, так и новым. Они потеряли связь с духом земли. Ну и налетчики с севера оставили свой след. Река могла помочь им уплыть так далеко от моря. Я ожидаю, что это место забыто. Металл в земле. Разрушенное святилище. Холм, который кричит забытыми голосами. Лесная страна, которая расширилась, чтобы покрыть шрамы этого места. Сейчас я чувствую здесь только мир. Тени молчат. Ничто не волнует их. Старые. И они тянутся вперед. Но демон пришел снаружи. И сейчас я понял, что это будет ужасная встреча.

Он прошел через грубую терновую изгородь, мимо нервных сторожей, прямо в круг палаток. Женщины схватили детей и столпились на берегу реки. Мужчины, выглядевшие злыми и усталыми, образовали квадрат вокруг незнакомцев, приготовив копья (некоторые даже с железными наконечниками) и ножи для атаки.

— Это жилище людей Гиллы?

Маленький человек, самый старший из всех, шагнул вперед. Его плащ был тяжелее, чем у большинства, и он надел одноцветную кожаную куртку на грязную льняную одежду.

— Я — Гилла. Это мои люди. И это был наш дом, пока в нем не поселился демон. А ты, значит, Волкоглав. Ты появился быстрее, чем я думал.

— Ты хорошо позвал, — сказал провидец. Черномаркер неловко переминался с ноги на ногу за его спиной, ему не нравилось быть окруженным сердитыми рыжеволосыми людьми. Волкоглав зашагал через квадрат, образованный людьми Гиллы. Вдруг он остановился, улыбнулся, вынул нож и стал резать дерн. Через несколько минут он углубился в землю и поднял вверх гниющую червивую голову волка.

Все мужчины расслабились. Сам Гилла покачал головой, потрясенный тем, что незнакомец так легко нашел символ призывания.

— Старое заклинание, — сказал Гилла.

— Я знаю, — мягко согласился Волкоглав. — Кто показал его тебе?

— Моя мать. Она видела необычные сны, и этим привлекала к себе магию. Она знала о том, что происходит далеко за пределами моих простых чувств. Теперь я знаю, что заклинание призывания работает, и покажу его своим сыновьям.

— Сварите голову, — приказал Волкоглав, бросая отвратительный предмет одному из мужчин в квадрате. — Кости отдайте мне, из остального сделайте густой суп. — Он повернулся и посмотрел на Черномаркера, который внезапно еще больше побледнел.

— И проследите, чтобы мой подмастерье выпил полную миску.

— Только не я. Я не голоден.

— Голод тут не причем. Ты хочешь быть Волкоглавом. Хочешь работать с волчьей магией. Так что тебе надо получше узнать вкус духа, с которым тебе придется работать.

Черномаркер, который с ужасом глядел на гниющий предмет на земле, позеленел.

Волкоглав и Гилла вошли под навес и сели на пол из тростника и папоротника. Они немного поели. Провидец выпил молоко, а Гилла — кислое вино, которое ему подали.

— Когда демон появился в деревне?

— Где-то двадцать пять ночей назад.

— Где он сейчас?

— Трудно сказать. Но в центре деревни есть глубокий колодец, обложенный камнями. Мы не первые, кто поселился здесь. Частично мы строим наши дома из остатков более старого города.

— Колодец… обложенный камнями… — негромко пробормотал провидец. Он прищурился и кивнул, словно что-то понял.

— Все это находится здесь уже много лет, — сказал Гилла. — Больше, чем я могу себе представить. — Он пожал плечами, нахмурился и посмотрел состарившимися глазами на шамана. — Почему демон появился именно сейчас?

— Кто-то что-то сделал с камнями, — негромко сказал Волкоглав. — Я много раз имел дело с такими невольными призываниями.

Какое-то мгновение в упор Гилла смотрел на него, потом кивнул:

— Да. На самом верхнем камне вырезали два имени. Я бы хотел надеяться, что причина не в этом.

— Два имени?

— Два молодых человека. Они победили в стычке с грабителями. Всего было двенадцать северян, двоих убили, и убийцы похвастались своей маленькой победой — нацарапали свои имена на одном из камней колодца.

— И где они сейчас?

— Все еще здесь, — сказал Гилла с болью в голосе. — Мы посадили их в колодец, как в тюрьму. И все изменения произошли вокруг них. Быть может сейчас они уже мертвы. Уже несколько дней мы не слышим их — они не зовут на помощь, не кричат от страха или о демоне-сыне.

— Демоне-сыне?

— Да, они это кричали.

— А как их зовут?

— Илгаван и Бадда. Мои сыновья.

Дождь пошел опять, и собравшая толпа бросилась в укрытие. Волкоглав поглядел на проливной ливень, понюхал мокрую землю и ощутил присутствие демона — странный дымный запах в мокром воздухе.

— Как я и думал, — сказал он. — Демон в колодце. Когда идет дождь, то появляются пузыри, и демон проникает в мир, неся с собой запах огня. Ты сказал, он изменяет деревню?

— Кошмарное зрелище. Самый обычный дом вдруг начинает выглядеть так, словно его растянула гигантская рука. Появился странный цветной камень и деревянные планки, темные и тонкие. Потом твердое стекло, как в церкви. А когда оно трескалось, осколки походили на лезвия. Однажды ночью появились каменные стены, совершенно белые, и упали до рассвета. И серебряные призраки, всегда: они носятся по деревне с бешенной скоростью, ужасные создания. Мы сбежали, как только смогли. Сама деревня одержима, а не только оба моих сына.

Волкоглав странствовал много поколений, но никогда не слышал ничего подобного. Но он не сказал об этом Гилле. Вместо этого он встал, надел свой плащ и накинул на лицо капюшон. Черномаркер скорчился в одной из палаток, наблюдая за железным котлом, в котором варился череп волка. Оттуда шел густой запах гнили.

— Оставайся здесь, — сказал ему провидец.

Значит ему надо найти какие-нибудь предметы, которые сопротивляются изменением демона. Шаман подобрал черный, сглаженный водой камень из реки и быстро проглотил его. И измазал запястья неизменившейся землей. Потом потолкался среди женщин, разглядывая их пожитки, пока не нашел каменную ракушку, окаменелую жизнь, тоже неизменную. Она уже была вделана в ожерелье, и он повесил его на шею.

Защищенный таким образом, он прошел через густой лес к пустынной деревне. Первым делом шаман осмотрел огромный частокол, стоявший на крутом склоне насыпи — и он оказался намного выше, чем могли построить люди Гиллы. Деревья, росшие на склоне — чудовищные, с черным стволом — были настолько причудливой формы, словно их изогнул ветер, дувший со всех четырех сторон сразу; их корни окружали и покрывали большие камни, на некоторых из которых были вырезаны символы и лица — работа демона, несомненно.

Волкоглав дважды обошел внешний край насыпи, потом вошел в деревню через восточные ворота. И опять раскрыл от изумления рот. Повсюду виднелись перекрученные дома из цветного камня с изогнутыми и наклонными стенами; их крыши являлись странной смесью соломы, которую он ожидал, и черепицы, которую он видел только на римских постройках. Отвратительные мерзкие рожи глядели на него со статуй, остатков рухнувших зданий, отовсюду.

В центре деревни стояла башенка, похожая на римские, но круглая; на ее остроконечной верхушке трепыхался красно-золотой флаг с изображением дракона. Все сооружение сверкало белоснежной белизной.

В воздухе чувствовалась сильная вонь — запах демона.

— Илгаван! Бадда! — позвал провидец, но ему ответило только молчание. Где-то там, в путанице невозможных зданий, лежал колодец с двумя заключенными в нем людьми. Но шаман не понимал, как ему войти в эту чащу из камня и дерева.

Он опять позвал, и земля содрогнулась. Разрушенные стены рухнули до основания, воздух треснул, словно бог Таран послал с неба свой тихий огонь. Внезапный порыв ветра отогнал дождь от провидца, и здание перед ним изогнулось на своем основании, по стене побежали большие трещины, сухая глина расслоилась и попадала вниз.

Волкоглав быстро отступил назад, обернув плащ вокруг плеч. Он сражался, стараясь не допустить путаницу в голову, но нервничал.

Через дождь проскакали всадники, маленький отряд на огромных белых лошадях; каждое животное покрывало тяжелая цветная попона. Упряжь грохотала, словно у легиона на марше. На жеребцах ехали серебряные люди, блестящие, но какие-то расплывчатые, словно они вырвались из ледяного ада.

Они, конечно, были нематериальны, словно туман, и расплылись, пока Волкоглав смотрел на них; тем не менее земля продолжала сотрясаться под топотом их коней. Провидец никогда не встречался с такими, но они были воинами, наверняка. Он видел похожих повсюду, от сухих башен Вавилона до холодных границ римской империи. Он присутствовал при пробуждении готов и смотрел, от алтаря, как высокие темноволосые люди в блестящих бронзовых доспехах триумфально скачут вокруг огромных камней этой самой страны, страны бритонов.

Он видел воинов всех веков и стран, но эти были из незнакомой ему области. Как и сам Волкоглав, они были призраками.

Помедлив, он пошел прочь от заколдованной деревни, пригибаясь под дождем, испуганный, но и заинтересованный встречей.

(II)

Низко держа голову под проливным дождем, с блестящим тощим телом, дикая собака устало бежала по берегу реки, бегло поглядывая то на палатки и несчастных фермеров, живших в них, то на густой лес, ограждавший берег. Черномаркер, несчастно сидевший на корточках около вонявшего супа из волчьего черепа, встал, натянул короткий плащ, взглянул на Гиллу — тот был занят собственными мыслями — и пошел в том же направлении, что и собака.

Мальчик был голоден и зол на своего мастера за бесконечные оскорбления. «Мне нужна еда. Неужели он это не понимает?» Живот бурчал, эхо отдавалось в пустых костях. Несмотря на дождь, в воздухе пахло древесным дымом, и этот запах заставил его подумать о хрустящей свинине, поджаренной на костре. Он держался за собакой, скользя по скользкому дерну там, где пес подходил близко к реке, и пробивался через боярышник и терн, слушая глухой шум дождя, бившего по весенним листьям деревьев.

Собака пересекла ручей прямо перед Черномаркером, и они оказались около насыпи, окружавшей захваченную демоном деревню. Секунду или две мальчик сидел под кустом, глядя сквозь орешник на идущую танцующей походкой фигуру мастера, обходившего высокую стену.

Волкоглав только однажды оглянулся, но, похоже, не увидел ничего, и исчез внутри. Спустя несколько мгновений земля содрогнулась, деревья на насыпи изогнулись, заворчали и потянулись к мальчику. Глаза Черномаркера расширились от потрясения и страха, и он быстро отступил к реке.

Собака поймала водяную крысу и вгрызалась в обмякшее коричневое тельце, не спуская жестокого угрожающего взгляда с мальчика: не подходи.

Замерзший Черномаркер съежился под деревом. Собака выла, доедая крысу, потом зарычала. Еще несколько мгновений, и она полностью сжевала маленькую тварь.

— Неужели даже хвоста не оставила? Проклятая тварь. — Он ткнул в собаку веткой. Собака спокойно поглядела на приближающееся оружие, и дерево ткнулось ей в голову. Вот тогда она встала и мягко ступая подошла к мальчику. Черномаркер вытянул руки и собака схватила запястье, сомкнув зубы на обнаженном теле, но не укусила.

— Кусай, — сказал Черномаркер. — Пусти кровь. Покажи свою независимость. Не будь как я — я слишком большой трус, чтобы сразиться со своим мастером.

Но дикая собака стала дикой не так давно, она еще помнила об огне и обществе людей. И она посмотрела на Черномаркера внезапно смягчившимися глазами.

Отпустив мальчика, она побежала через лес к земляной стене и перекошенной изгороди. Дождь барабанил по земле. В воздухе мелькали фигуры и призрачные образы. В лесу кто-то двигался; Черномаркер скорее чувствовал это, чем слышал. Он пригнулся, чувствуя, как по нему бегут мурашки, кожа на теле натянулась. Ливень хлестал, не переставая. Все его чувства мальчика, с лица стекала мягкая вода.

По лесу скакал всадник. И еще что-то прокладывало себе путь, совсем недалеко… Собака находившая под открытым небом, повела себя странно: она стала бегать кругами, словно ловя свой хвост, но, казалось, что-то вынюхивала. Потом прыгнула в воздух, вытянув лапы, упала и опять прыгнула, словно билась в закрытую дверь или пыталась подняться по крутому склону насыпи.

Собака посмотрела на Черномаркера. Потом повернулась и побежала вокруг деревни, визжа и лая, совершенно обезумевшее животное, потерянное и испуганное. Она опять прыгнула в воздух и упала, очень удивленная; похоже она что-то видела.

— Что ты видишь? — тихо спросил мальчик.

Собака не шевелилась. Она подняла спину, шерсть встала дубом. Зарычав, она неловко и странно попятилась. Потом отчаянно гавкнула, опять побежала вперед, прыгнула и упала на мокрую землю, царапая лапами воздух.

Мгновением позже Черномаркер услышал за спиной внезапный шум. Мальчик быстро обернулся и, попятившись на открытое место, увидел, как густые перепутанные заросли за ним раздалась и появилось огромное лицо, лицо собаки — из пасти чудовищной гончей сочилась слюна, похожие на ножи зубы сверкали.

Тварь прошла через лес, шагая как лошадь и расталкивая деревья, и не обращая внимания на застывшего, разинувшего рот мальчика. Она помечала территорию, и от нее пахло жестокостью и мочой — острый противный запах, исходивший от ее гигантских боков. За ней шел гигантский человек, полувооруженный, в килте и северном шлеме. Он взглянул на сжавшегося писца, потом натянул веревку, державшую огромную гончую.

— Кюнхавал, — выдохнул Черномаркер и тяжело осел на землю, когда человек и чудовищный зверь прошли через ворота не в деревню, а в ад; они скользнули в дождь, в никуда — только что они были здесь, а в следующее мгновение исчезли.

Дикая собака взбесилась. Она выла и каталась, ударяя лапами по воздуху, ее тело сгибалось и извивалась. Похоже, она умирала. Черномаркеру даже показалось, что он слышит треск костей. Неужели ее раздавила нога исчезнувшей гончей, собаки-демона?

— Кюнхавал. Великая Гончая… — снова прошептал мальчик. Он вспомнил сказки о животных, которые в монастыре рассказывали детям.

Кюнхавал, гончая из подземного мира, бегает на поводке своего хозяина-воина, великого рыцаря. И Волкоглав рассказывал ему об этом создании, но по другому поводу: он объяснял что надо делать, если хочешь увидеть преисподню. Маска Кюнхавала — вот способ увидеть бег охотничей собаки в царстве призраков.

Мальчик подошел к умирающей собаке. Вся ее дикость исчезла. Глаза потускнели, как и ее рассудок; быть может, она бежала вслед за Кюнхавалом в другой мир.

— Что ты видишь? — прошептал Черномаркер в мокрое ухо. — Хотел бы я знать, что ты видишь? — Дыхание собаки становилось все слабее и, наконец, остановилось. Черномаркер какое-то время гладил мертвую голову, вытащил тело на поляну, вынул нож и быстро снял шкуру с ее лица, сделав сначала разрез вокруг шеи, а потом расколов жестокую плоть на голове. Вспомнив, что делал в таких случаях Волкоглав, он очистил лицо собаки и соскреб кровь с грубой шкуры. Он сделал рамку из веток, связал их плющом и привязал свежую маску к грубому основанию.

Потом, нервно и осторожно, надел маску. Выйдя на открытое место, он посмотрел на на деревню и мир глазами дикой собаки, глазами Кюнхавала, Охотника из Преисподней.

Какое-то время он молчал, а потом заорал и стал бить воздух перед своим лицом.

Он оказался в замкнутом, почти лишенном воздуха месте и прыгал в яркую раскрашенную дверь; лапы ударялись о дерево, тело билось о мягкую материю, покрывавшую коридор, в котором он бродил, бушевал, скулил… и прыгал. И слышал голос, сначала жалобный, потом истерический: «Я хочу мою собаку. Верните мне мою собаку. Пожалуйста. Пожалуйста. Верните мне мою собаку…»

И почти сразу же он оказался в другом месте, тоже замкнутом, и в нем тоже почти не было воздуха. Он слышал, как собака бьется о его дверь. Перед глазами крутились образы воинов. Через темные леса скакали кони. Грохотали копыта. В этой странной тюрьме громко били военные барабаны. Оперенья стрел качались под ветром. Свет сверкал на блестящем серебряном вооружении.

И еще он чувствовал боль и голод. Черномаркер хорошо знал этот голод…

Опять голос, голос демона-ребенка: «Мерлин. Артур. Сэр Гавейн. Сэр Бедивер. Сэр Вулф. Придите ко мне. Придите сейчас. Сейчас».

Еще образы: высокие башни, мощные стены, глубокое озеро вокруг гордого замка, и Черномаркер/дикая собака мечется между мелькающих ног прекрасных высоких лошадей; огромных гончих — в десять раз выше его — посылают на охоту за оленями, а сами олени возвышаются как деревья над лесом; повсюду рев, крики, топот ног и копыт, и звон оружия… Гремит музыка, слышатся бессмысленные звуки, развеваются цветные флаги, из-под широких навесов появляются высокие серебряные люди…

Черномаркер так сильно испугался, что его вырвало. Однако он очень долго ничего не ел, и из него вышла только бледная кислая жидкость. Он побежал от холодной и мокрой земляной стены, срывая с лица маску, пытаясь заглушить писклявый голос демона-ребенка и изгнать из головы пугающие непонятные изображения серебряных людей и белостенных замков. Он спрятался на краю леса, забился в боярышник и ежевику, и уткнулся лицом в затхлые заплесневелые листья папоротника.

Демон коснулся его. Он прикоснулся к нему через дикую собаку. Он поймал его в ловушку, заставил стать собакой, собачья часть демона поймала его тело, заставила его скакать, извиваться и царапать лапами, как та бедная сумасшедшая псина.

Но этот голос. Бедный голос: «Я хочу мою собаку…» Такая печаль. Такой страх. Такое одиночество.

Кто-то быстро и угрожающе шел через подлесок. Черномаркер захныкал и заполз глубже в лесное чрево. Сильная рука схватила его за мокрые штаны и выволокла наружу. Он сам встал на ноги, и Волкоглав молча тряхнул его. Старик нагнулся к сморщенной собачьей маске, внимательно оглядел ее, потом взглянул на мальчика.

— Ты же обычный Черномаркер. Если ты будешь играть с магией, почувствуешь укус зубов демона.

Мальчик съежился в крепкой хватке своего мастера.

— Я видел воинов в полном вооружении, — сказал он. — Они сверкали, как луна в воде. Я видел белостенные замки. Я коснулся демона и собаки демона. Он очень молод.

Хватка медленно ослабела. Волкоглав опустился на землю. Сначала он удивился, услышав слова юного писца, но потом, похоже, обрадовался.

— Верно, — прошептал он. — Значит ты попил напиток из черепа…

— Нет! Не пил! И не буду. Хотя я и голоден…

Древние глаза разорвали душу юноши. Но старая магия поклонилась, во всей своей мудрости, признав юношеский талант.

— Ты сделал больше, чем смог я, — пробормотал шаман. — Если ты смог коснуться демона-сына, ты можешь найти способ запретить ему возвращаться в ямы земли. — Мужчина подобрал смятую маску и надел ее на ученика, потом положил ему руку на плечо. — Ты сказал, что голоден, верно?

— Настолько голоден, что могу съесть собаку… нет! Не собаку!

Волкоглав засмеялся, и его хватка на шее мальчика усилилась.

— Где находится тело этой гончей? — мягко спросил он, и содержимое желудка Черномаркера опять подступило к горлу.

(III)

Когда он закончил есть — маленькая миска густой похлебки и кусок овсяной лепешки — шаман начал диктовать:

Это очень странный демон. Либо он совсем молод — возможно форма Меркурия или Мэбдагды — или он проглотил душу ребенка, и эта душа сражается; все эти развалины — результат ее ночных кошмаров. Деревня гнется, перекашивается и производит впечатление абсолютно чуждого мне места. Эти здания из другого мира, прямиком из ада. Черномаркер настроился на ребенка демона. Перед его глазами встают другие образы, другие миры, он может видеть то, что не могу увидеть я. Значит он может смотреть через ворота, открытые демоном, прямо в ад. Я вижу только то, что демон посылает через ворота в мир. Я собираюсь призвать демона. Для этого я использую Черномаркера и «путеводную маску», которую он так умно сделал, и призову душу ребенка. Демон последует за ней и я уничтожу его.

С рукой, лежавшей на плече мальчика, Волкоглав шел по грубой тропинке между лесами, которая вела земляному укреплению. Стоял тихий день; сильный запах дождя перебивал запахи плодородной земли. Птицы безостановочно сновали среди деревьев, и Черномаркер нервно огляделся.

— Что заставило тебя убить собаку и сделать маску? — спросил Волкоглав.

Черномаркер крепко сжал мокрую шкуру и взглянул на сморщенное лицо собаки.

— Импульс, — сказал он. — Но ты рассказывал мне о десяти дорогах, ведущих в ад…. Я знаю о Кюнхавале… И я не убивал собаку…

Волкоглав улыбнулся, его худое лицо напряглось:

— Кюнхавал: собака бежит в неведомые земли. — Он кивнул, слегка гордясь тем, что его ученик воспринял так много из его тайного знания. — Это очень древние дороги. Я сам ношу с собой все «путеводные маски», но использую только призрака, Морндуна. Когда я попадаю в другой мир, я хожу в нем, как призрак. Но сегодня я попытаюсь вытянуть демона в наш мир. И ты будешь тем, кто его выманит.

Деревня изменилась еще больше. Каменные стены, башни которых еще недавно гордо возвышались над берегом, разрушились и сгнили, заросли терновником и перекошенными дубами, маленькими узловатыми деревьями, которые росли из трещин и упавших кирпичей. Но высокий столб с развевающимся флагом все еще стоял в центре укрепления, недалеко от домов и разрушенных стен.

Бледный плотный туман непроницаемой пеленой закрыл все вокруг и спокойно висел, несмотря на свист холодного ветра, проносившегося через развалины. Пока Волкоглав пробирался мимо разрушенных зданий, Черномаркер подпрыгивал и вздрагивал при каждом странном звуке. Он слышал, как ржут лошади, бегут собаки, трещат деревья и грохочет оружие.

Они подошли к колодцу; все тот же невозможный ветер бесшумно развевал изодранные клочки палаток и флагов. Повсюду лежали сломанные копья невероятной длины. Свет внезапно отразился от морды лошади, вырезанной из стали. Приглушенно блестели кости, среди которых валялись самые разные маски или, возможно, защитные доспехи для животных.

Черномаркер начал дрожать, и шаман, все еще слегка сжимавший его плечо, взглянул вниз. Лицо мальчика стало пепельным, мокрый рот приоткрылся. Волкоглав взял у него из руки грубую маску собаки, еще оглядел деревянную раму, связанную побегами плюща, и надел ее на лицо ученика.

Черномаркер вскрикнул, из него полились слова, вызывая внезапное волнение среди маленьких тварей, возможно птиц, прятавшихся в развалинах.

— Сэр Гавейн въехал в разрушенный замок, среди упавших камней которого лежали останки многих благородных рыцарей! Холодный ветер развевал боевые стяги, последнюю память о храбрых воинах. Сам король опечалился бы, увидев, сколько мест опустело за круглым столом!

Слова улетели в туманную тишину, но они, похоже, заставили завибрировать землю. Волкоглав слегка присел, заставив мальчика укрыться с подветренной стороны низкой стены. Из тумана вылетели пять всадников на черных боевых конях. Без шлемов, но в одинаковых блестящих нагрудниках. Каждый нес длинное копье, сделанное из бледного дерева. На скаку они смеялись и громко звали друг друга. Они появились из ниоткуда и растаяли в воздухе. Стена за спиной шамана начала рушится. Он отпрыгнул от нее, и расширившимися глазами глядел, как изменяющий форму заставил появиться на гнилом камне маленькую круглую башню.

Опасное место!

Но сейчас демон здесь. Он говорит через мальчика. Поет через мальчика. Слово сэргавейн ничего не значит, но остальное, то, что прокричал Черномаркер… похоже на историю, возможно.

— Что ты видишь? Что ты слышишь? — спросил старик. Его глаза блестели, когда он смотрел на поникшее лицо собаки и на расширившиеся от страха глаза своего ученика.

Внезапно Черномаркер начал тереть ноги, морщиться и дергаться, словно его ударили. Он закричал от боли. Похоже, на его тело обрушился поток ударов. Он заскулил, а потом почти проворковал:

— Не бей меня. Пожалуйста. Не бей меня…

Потом он зарычал, рассердился, повернулся к Волкоглаву и стал бить и царапать костлявого сгорбленного человека. Шаман схватил руки мальчика, не давая тому вонзить обгрызенные ногти в старое тело.

— Выпусти меня! — закричал ученик. — Выпусти! Отопри дверь! Не бей ее! Не бей маму! Выпусти меня! Перестань орать! Перестань орать на нее! Пьяный ублюдок! Я буду говорить с тобой на таком языке! Перестань орать на нее!

А потом третье изменение, и мальчик закричал. Его скрутило. Шаман разрешил мучимому и одержимому телу своего юного друга упасть, но продолжал держать его за руки. По щекам мальчика покатились слезы.

— Где вы? — всхлипнул он. — Почему вы не приходите? Гавейн… Артур… Где вы? Я зову вас заклинанием, из книги. Почему вы не приходите?

Только теперь Волкоглав прошептал Черномаркеру, точнее демону, который говорил через нежелающего это мальчика:

— Где ты? Как тебя зовут? Кто этот мальчик?

Черномаркер на мгновение замолчал, потом сумел выговорить, через мучительные рыдания:

— Меня зовут Стивен. Меня зовут Стивен. Ты Гавейн?

— Где ты? — настойчиво спросил провидец.

— Я живу в Джиллингеме[14]. Ты должен знать. Ты должен знать. Ты сражался, чтобы спасти это место. А сейчас спаси меня. Забери меня из этого дома. Пожалуйста! Забери меня от отца…

Прежде, чем Волкоглав успел что-то сказать, в Черномаркера опять вселился кто-то другой. Он забился в хватке своего мастера и громко закричал, словно читая какую-то книгу:

— В центре старинного города находится большой колодец, уходящий вниз не меньше, чем на сто футов. Сейчас в него можно попасть из погреба Селфриджеса[15] и его показывают по специальному требованию. Два камня из него, с нацарапанными на них именами, находятся в местном музее. Они известны как камни рыцарей. Имена Илгаван и Бадда считаются вариантами имен двух легендарных рыцарей короля Артура (Гавейна и Бедивера, в традиционном написании), которые пытались защитить Джиллингем (тогда называвшийся Крукомагум или каменный холм) от многочисленно превосходящих сил саксонского военачальника Гиллы.

Волкоглав с удивлением выслушал все это. Но, постепенно, даже эти — очень странные — слова приобрели некоторый смысл.

Джиллингем. Странное произношение, но, ясно, что имеется в виду дом Гиллы, эта самая деревня. Здесь поселился народ Гиллы. Артур? Очевидно, имя. Есть очень много мелких военачальников, которых так зовут. Волкоглав хорошо помнил высокого римского аристократа, который набирал в свой отряд всадников из Крукомагума, к востоку отсюда. Но это было несколько столетий назад. Его звали Павел, но он носил герб с изображением медведя, сцепившегося в смертельной схватке с драконом, и его называли Арторий из Красной Ветви. Артор. Странное имя Селла Фриджес шаман не узнал — оно звучало как имя какого-то бога и, возможно, имелся в виду храм этого неизвестного божества.

Но особенно заинтересовала Волкоглава форма этой песни. Точнее ссылка на «легенду».

Из какого места демон-сын воззвал к миру Гиллы и его народа? Почему использовал мальчика? Все эти мысли, все эти крики тревоги походили на ужас ребенка… или действительно были им?

Внезапно размышления шамана резко прервались. Черномаркер взвизгнул и завыл, как собака, упал на четвереньки и начал прыгать и скрести стену перед собой.

— Моя собака! Моя собака! — крикнул он на своем языке, потом залаял, жалостливо и испуганно.

Волкоглав несильно стукнул его по спине:

— Да! Ищи. Найди. Иди и найди демона. Вперед!

Мальчик/собака побежал прочь, уронив рюкзак с перьями, пергаментом и чернилами; он втиснулся в щель в разрушенной стене, проникнув в сердце развалин, этого постоянно меняющегося места. Он искал колодец. Искал перепуганных фермеров, которые после маленькой стычки и триумфального убийства нацарапали свои имена на колодезном камне.

Волкоглав последовал за ним и оказался в сыром месте с зловонной водой, скользкими зелеными стенами и отчетливым запахом зла.

Шаман не видел ничего, кроме раздавленных окаменевших тел двух людей, их серых мертвых лиц, на которых все еще можно было увидеть выражение смертельной боли, которую они испытали, когда их конечности всосал в себя камень колодца. Сейчас они были наполовину людьми, наполовину каменными скульптурами, вырезанными в серо-зеленом песчанике; их словно сделали те греки, которые так замечательно вырезали человеческое тело из твердого сердца земли.

Волкоглав заметил все это, но у него не было силы освободить этих людей из их каменной могилы.

Черномаркер встал прямо и поглядел вверх, на косой серый свет, пробивавшийся сквозь дыры в деревянной, покрытой соломой крыше.

Его лицо исказилось от боли, и он кинул собачью маску на пол. Наконец его губы задвигались и из них начали медленно выходить слова:

— Перед ним лежали высокие стены камелота… на скаку сэр-гавейн мог слышать звуки сражения… возможно турнир… он чувствовал быка на вертеле… ветер развевал сотни флагов над шатрами собравшихся рыцарей Артура… из каждой страны к белостенному замку прибыли великие воины… королева смотрела с высокой башни… белые шелковые платочки слетали со стен и рыцари с радостью ловили их…

— Хватит!

Волкоглав дал пощечину мальчику, и, внезапно, одержимость закончилась. Черномаркер выглядел удивленным, а потом испуганным. Тем более, что он чувствовал как движется земля и трещит камень…

Внезапно все стало белым, словно из стен и крыш выкачали все краски…

Внезапно задул летний ветер…

Внезапно поскакали лошади…

Казалось, в затхлом воздухе колодца плыли белые паутинки… Женский голос что-то нежно пел, но слова не имели смысла.

Черномаркер затрясся и выпалил:

— Это все в книге. Картинки. Слова. Это все есть в той комнате, в которой он заперт. Он переворачивает страницы. И там много призраков, могучие замки, башни, огромные лошади, серебряные люди. Он читает книгу заклинаний. Ой! Моя голова! Она так болит! И он так одинок!

Пока мальчик сражался с вызванной демоном болью, Волкоглав торжествовал. Книга заклинаний. Ну конечно! Когда демон глядит на изображения, сопровождающие каждое заклинание, мир изменяется. А когда он читает дьявольские рассказы о серебряных рыцарях и сражениях, когда он описывает тот мир, он изменяет мир в деревне Гиллы. В том, другом мире, имена двух этих людей написаны на Книге Ада, они сами создают историю. Это и есть связь. Когда демон ищет выход из тюрьмы, он изгибает врата — да, этот каменный колодец! — пытаясь освободиться, попасть в этот мир, где живут фермеры, дрожащие от его силы.

Как умно прикидываться ребенком, читающим из манускрипта страницы, написанные для детей.

Наверно Волкоглав проговорил эту мысль вслух. Черномаркер, который сначала смотрел на него ничего не понимая, а потом с ужасом, внезапно крикнул:

— Нет! Он не демон! Он просто ребенок. Как я. Мальчик, наказанный и запертый в комнату. Он где-то очень далеко отсюда, но он связан с нами через колодец. Настоящие демоны — люди, которые заперли его. Они мучают его. Он очень одинок. Только когда ему больно, он может убежать. Он пытается дотянуться до нас и попросить о помощи. Нет! Он не демон. И ты не должен делать ему больно.

— Ты одержим, — хрипло пробормотал провидец, глядя на исказившееся лицо ученика и на слезы в его глазах. — Я давно должен был это осознать. Демон уже на полпути в наш мир.

Черномаркер отступил и уперся в стену, в один из окаменевших трупов. Потянувшись рукой назад, он нащупал одно из нацарапанных имен, и тут же отдернул пальцы, скуля, как и раньше, когда он был наполовину собакой.

Волкоглав медленно, не спуская глаз с мальчика, подтянул к себе мешок с магическими артефактами. Он думал, прикидывая, как ему справиться с этим новым одержанием.

— Вы не понимаете, — выдохнул Черномаркер. — Вот если вы наденете маску призрака, ты, возможно, увидите то, что видел я.

Шаман вынул костяной нож, вырезанный из лопатки кабана. Отполированное лезвие было невероятно острым, свет тут же заиграл на нем.

Черномаркер всхлипнул. Он был не чета этому могущественному магу. Он помчался вдоль стены этой странной комнаты-колодца, поскальзываясь на скользких камнях пола. Мужчина погнался за ним. Мальчик выхватил свою собачью маску и держал ее у лица, лихорадочно привязывая плющ к голове. И, внезапно, он завыл, дико и громко. Глаза вспыхнули — они глядели из пути Кюнхавала.

— Я иду к тебе! — крикнул он, и другой мальчик перестал перелистывать страницы. Пес прыгнул на дверь. Он стал больше. Он стал злее. Тело ударилось о дверь, и дом содрогнулся. Мальчик спрыгнул с кровати, подбежал к двери и прислушался.

— Моя собака! Верните мне мою собаку!

Черномаркер опять прыгнул, растопырив передние лапы и вытянув когти. Он ударился в Волкоглава, ударился в дверь, и дверь открылась. Потом краткий миг боли, а потом любящие руки обняли его за шею, взъерошили шерсть на голове и щеках. Слезы счастья. Крики радости. Потом крики, громкие и злые, пьяные крики. Голос мужчины. Закричала женщина.

Но мальчик и его собака уже выскочили на лестничную площадку, прыгнули на крышу гаража, соскочили вниз и побежали к городу, где ревели машины и где ждала их свобода.

Мальчик, который прыгал через пороги

Человек в рогатом шлеме пришел с дальнего запада. Он шел по дорогам и лесным тропам, напрямик пересекал реки и ручьи, и никогда не искал брод. Судя по его одежде, он путешествовал через темные леса, в которых правил народ белгов[16]. Когда ветер дул от него, можно было почувствовать запах соли и моря, и было ясно, что только что он пересек широкий океан, разделявщий две страны. Из-под его странного шлема свисали волосы, прямые и огненно-рыжие. Под лучами солнца сам шлем, с короткими рогами и искрящимися украшениями, вспыхивал как золотой и, иногда, как серебряный. Хотя иногда он сверкал так, словно был сделан из бронзы. Но в нем не было ни кусочка железа, насколько мог видеть мальчик Кайлен.

К лесному сообществу народа Кассивелауна прилетело слово, и теперь только Кайлен и еще двое мужчин незаметно сопровождали идущего по холмам незнакомца, который иногда останавливался и внимательно оглядывал окрестности, в поисках дыма или, возможно, моря. Кайлен скрытно пробирался через подлесок, часто задерживаясь и наблюдая за рогатым человеком, который бегал и плясал на полянах. Мальчик никогда не видел никого — или ничего — похожего на незнакомца в темном плаще: он не ходил как воин, и не бегал, осторожно и пригнувшись, как охотник. Он бежал выпрямившись, и плащ развевался за спиной; в правой руке он крепко держал узкий, завернутый в шкуру предмет. Иногда он на самом деле прыгал в воздух, скручиваясь и крутясь, и, когда он касался земли, его плащ закручивался вокруг него. В эти мгновения он громко и торжествующе кричал, и эхо его крика проносилось по всей лесной стране и травянистым низинам, пугая темных хищных птиц, свивших гнезда на елях и ясенях.

В сумерках человек спустился с конной дороги и пошел через лес по звериным и охотничьим тропам, пока не добрался до высокого деревянного тотема, стоявшего там, где река разделялась на два рукава. Это место, точка начала обеих рек, считалось святым.

Спустя несколько минут он нашел деревню, хотя деревня ждала его начиная с полудня.

Он постоял за крепким частоколом перед открытыми воротами, разглядывая грязное скопление низких и круглых домов, сломанные загоны для животных, собак на привязи, возбужденно и истерически лаявших, кучку женщин в тусклых зеленых одеждах и детей, собравшихся в сарае и возбужденно глядевших на незнакомца через тонкие плетеные стены. Он посмотрел и на линию темноволосых людей, стоявших к нему лицом; каждый из них держал в руке копье и прижимал к груди щит. Между ними шумно сновали цыплята, утки и серые щенки, нарушая своей бестолковой беготней напряжение, повисшее в воздухе.

Человек сказал только одно слово, которое могло быть «Еда». Он сказал его громко и с таким выражение, что сразу стало ясно: его живот мучительно пуст.

Потом он сказал «Помогите» или что-то похожее. Он оглядел людей деревни и на мгновение его глаза вспыхнули. Он откинул назад плащ и поднял над головой длинный тонкий предмет. «Помогите», повторил он, поднес предмет к губам, а потом обнял, как мог бы обнять ребенка. «Рианна», сказал он, но имя было незнакомо Кассивелауну и его роду, и они не обратили на него внимание.

Наконец, староста, Кассивелаун — отец Кайлена — подошел к рогатому человеку, приветствуя его. Тот снял свой блестящий шлем и шагнул внутрь изгороди. Теперь стало видно, что вся его голова была исполосована мечом. Кайлен скривился при виде кошмарной раны и подумал, что чужеземец испытывает ужасную боль.

Пошел дождь, проливной, как всегда в этом лесу; на какое-то время он загнал людей и зверей в укрытие. Наконец он сменился слабым дождиком, похожим на брызги на море. Грозовые облака унеслись на восток, и небо прояснилось. Детей выгнали в сверкающий грязный пруд, который образовался на месте деревни, и они стали прокладывать в нем соломенные и деревянных дорожки. Закончив, они собрали животных, убежавших на край леса, загнали их обратно за стены деревни, и, освободившись, стали носиться среди деревьев.

Кайлен следил за ними издали. Вчера его избили два сына двоюродного брата отца, воина Эглина, который потерял зрение три года назад, во время разбойничьего набега. Эти два мальчика, злые и безжалостные, открыто издевались над своим отцом, называя его «слепая палка» и хвастались, что они могли бы давно снести ему голову, но это не стоит их усилий. Зато они сполна выместили свой гнев на Кайлене, со злобным весельем раздев и избив его. И они что-то вырезали у него на боку, но шрамы и царапины не давали увидеть что именно. Во всяком случае так сказал Фергус, друг Кайлин, когда промывал и зашивал его раны в тайном месте у реки.

— Не говори моему отцу, — сказал Кайлин, и Фергус засмеялся.

— И что он может сделать? Ничего! Он не может сделать ничего. Даже этому незнакому.

Кайлен зло рассмеялся и сказал, что он это знает, но всегда надеется, что, однажды, Кассивелаун вмешается и защитит своего сына от других деревенских мальчишек. Напрасная надежда.

Сейчас, вместе с Фергусом, он следовал за стаей, держась как можно ниже в подлеске, обрамлявшем узкую кабанью тропу. Другие дети храбро носились вдоль растоптанного папоротника, обдирая одежду о ежевику и терн, и шумно ударяя по деревьям и кустам палочками-мечами.

— Старый боров слышит их, — сказал Фергус. — Но не нападает. Пока не подумает, что это безопасно, и это будем мы. Давай поторопимся.

Второе предложение Кайлену не потребовалось. Он побежал вдоль тропинки, и только припадал к земле, когда видел перед собой качающиеся головы других мальчиков. И, конечно, его сердце остановилось, когда он осознал, что стоит прямо перед рощицей, в которой вепрь спокойно ждал, когда шум прекратится. Он чувствовал затхлый и вонючий запах зверя и слышал его быстрое, почти хриплое дыхание. Ему даже показалось, что он видит, как луч солнца блеснул на жестоких изогнутых клыках, и только тогда сообразил, что перед ним гигантский кабан, огромный зверь, пришедший сюда, вероятно, из самой чащи леса.

Кассивелаун знал, что он там, но в течении двух сезонов никто не имел право убивать кабанов. Это табу наложили из-за запекшейся крови друида Гламаха, которую он пролил в сезон Бела[17]. Этот кабан страшно много ел и являлся серьзной угрозой для деревни, пока был жив. Но только до сезона огней и, с благословлением Луга[18], он мог беспрепятственно кормиться в ближайших лесах.

Кайлен пробежал мимо и стал ждать Фергуса. Лицо Фергуса — невысокого мальчика, на два года младше жилистого сына старосты — стало красным от напряжения; свои желтовато-коричневые скользкие волосы он намазал животным жиром, который бежал по его щекам и таял на разгоряченном теле. В руке он держал крошечный деревянный нож, его лицо выражало такое детское возбуждение, что Кайлен почувствовал, что возбуждение опять охватывает его самого. Они пошли дальше, проломились через спутанный колючий подлесок, росший на болотистой земле, и оказались на более ясной тропе, петлявшей среди узловатых столов дубов и вязов; колокольчики покрывали землю ослепительным лазурным одеялом. Остальные мальчики уже прошли здесь, и Фергус побежал за ними, ныряя от дерева к дереву и прислушиваясь к далекому щебету птиц, потревоженных нежданными гостями.

Когда они оказались рядом с поляной, известной как Впадина старого камня, Кайлен повел их в обход. Закрыв руками шею, они пролезли через крапиву и нашли старый ручей, который сейчас, на середине лета, полностью высох. Оттуда они посмотрели через сухие папоротники и кусты роз на маленькую травянистую поляну, посреди которой торчал отполированный ветрами и дождями огромный камень, глубоко вонзившийся в землю. Перед камнем было построено маленькое деревянное укрытие. Как раз сейчас огненно-рыжий человек, раздетый до пояса, вбивал железные гвозди в покатую крышу. Не дом, но что-то вроде святилища.

Он крошечного костра, на котором жарилась рыба, поднимался дым. Завернутый предмет, обладавший, по-видимому, огромной ценностью для незнакомца, был прислонен к камню. Кайлен видел, что человек нарисовал на камне странные фигуры и символы, а также изображения животных. Он нарисовал их зеленой и синей краской, и еще нарисовал похожие символы на руках и груди. Кайлен знал, что о племенах на севере и на востоке, которые таким образом разрисовывают себя, но незнакомец пришел с запада, очень дальнего запада, и отец сказал, в присутствии Кайлена, что он из земли, лежащей за великим морем, и этой землей правит тысяча королей.

Он не говорил на их языке, хотя и знал достаточно слов, что показать, что ему надо. И он был беженцем, ему нужна была защита от злых сил из его родной земли.

Вскоре Кайлену надоело смотреть на него. Он пошел прочь от поляны, Фергус за ним, и они вместе отправились к реке. Незнакомец заинтриговал и озадачил их, и они знали, что Кассивелаун и другие жители деревни чувствуют напряжение, находясь рядом с ним, хотя он ни в коей мере не проявлял враждебность.

Внезапно их окружила толпа мальчиков, и Кайлен почувствовал жгучую боль в лице — кто-то из них бросил колючий зеленый орех. Раздался громкий смех, и крик детского гнева, за которым должно было последовать очередное избиение. Но Кайлен был не в настроении для драки, мгновенно овладел собой и с громким треском обрушил палку на голову главаря.

Он побежал, мальчишки за ним. Кайлен не знал, где Фергус, и его это не волновало. Бок все еще болел, а ударенная голова принадлежала тому самому мальчику, чей нож изрезал его бок. Они охотились за ним, крича и улюлюкая, но он твердо держался на ногах и быстро бегал, и лучше их знал путь к реке. Он пролетел через густые рощицы дубов и продрался через заросли ежевики, предпочитая боль от царапин на руках и ногах боли от бессмысленных побоев.

Там, где лес поредел, мальчики приблизились к нему, но он уже слышал воду, бегущую воду большой реки, и чувствовал себя в безопасности, хотя часть его сознания все еще этому удивлялась.

Он сбежал по берегу и пошел вброд, чувствуя, как холодная вода обжигает тело, вплоть до пояса. Течение было несильное, но мягкая грязь под ногами засасывала ноги. Он долго шел через реку, не меньше нескольких минут, и выбрался наверх только тогда, когда Думнорикс и его банда разрисованных мальчишек вывалилась из леса на берег. Показался Фергус, немного подальше, и покачал головой, неопределенно улыбаясь. Он сел на землю, как и сам Кайлен, и стал смотреть на медленное течение.

Мальчики какое-то время кидали камни, от которых Кайлен уклонялся с высокомерной легкостью, и даже бросил несколько назад.

— Только демон может пересечь эти пороги, — начал издеваться над ним Думнорикс. — Только одержимый может пересечь эту реку. Ты — зло, Кайлен, твой отец это знает, твоя мать это знает. Зло. Зло.

— Одержимый, одержимый! — закричали другие, а потом тоже стали издеваться: — Нерожденный, нерожденный! Воронье отродье, воронье отродье!

Все это Кайлен слышал сотни раз. Он просто сидел на берегу и усмехался, глядя на мальчиков, стоявших у спокойной воды, пока они не ушли.

Фергус спустился к самому краю воды и встал прямо напротив Кайлена:

— Кайлен, как ты пересек реку? — крикнул он и улыбнулся, немного нервно, словно не хотел услышать ответ.

— Я же говорил тебе, — сказал Кайлен, не со злостью, но с терпением, которое он решил сохранять для своего единственного друга. — Я перешел реку вброд. Вода совершенно спокойная. Почему бы тебе не попробовать? Это легко.

Фергус покачал головой. Он посмотрел на реку, потом на Кайлена и, похоже, смутился; ему было уже девять лет, но он выглядел совсем малышом и очень нуждался в Кайлене. Он касался тонкой палочкой в мешковатых штанах и изодранной рубашке, его руки и ноги покрывали царапины от ежевики и терна. Два мальчика, разделенные рекой, смотрели друг на друга, желая оказаться вместе и вполне сознавая, что их соединила дружба, несмотря на все превратности жизни в такой маленькой общине.

— Никто не может вброд перейти реку, — сказал Фергус. — Ты знаешь какой-то трюк, верно? Наверно есть путь через реку, который ты нашел, но мы не можем найти его. Скажи мне, где он… ну, скажи!

— Прямо перед тобой, — попытался убедить его Кайлен, и в его голосе и тоне проскользнула нотка отчаяния. Он встал и швырнул камешек в воду. Раздался всплеск, но вода была настолько спокойной, что рябь медленно распространилась вплоть до того места, где он стоял. Над спокойной поверхностью Кайлен заметил призрачный образ бурных порогов, но слышал он только журчание спокойной реки. — Пожалуйста, Фергус… Пожалуйста! Перейди. Честно, здесь не опасно, ну, совсем не опасно.

Фергус вздрогнул, обхватил себя руками и опять тряхнул головой. В его глазах светилась доброта, а улыбка говорила Кайлену, что все в порядке, и, хотя он не осмеливается пойти вброд, это никак не влияет на их дружбу.

«О, Фергус, — в отчаянии подумал Кайлен, — если ты найдешь в себе мужество не верить собственным глазам, переходи сюда, ко мне. Покажи другим мальчикам, что я вовсе не злой дух. И это убедит моего отца, что вещи, которые я вижу, не ненормальные и не неестественные. Мой единственный друг, подтверди мое слово. Тогда все изменится и старосте деревни не надо будет оставаться в лесу, стыдясь своего сына».

Но Фергус уже услышал, как в лесу кто-то движется; он быстро махнул Кайлену на прощание и скользнул в мрак подлеска. Кайлен увидел фигуру, шедшую вдоль реки и прячущуюся в темноте и зарослях ежевики. На мгновение сверкнуло солнце, отразившееся от толстых рогов шлема. Но блеск тут же исчез, когда налетевший холодный ветер взбудоражил все, включая реку. Кайлен еще какое-то время посидел, пытаясь увидеть рогатого незнакомца, но тот уже ушел.

Ветер утих, и только тогда Кайлен сообразил, что ветер был неестественным: не легкий летний ветерок и не буря, предвещающая проливной дождь. Этот ветер напоминал дыхание, он дул по широкому кругу так, что ветки деревьев двигались в одну сторону, а за рекой — в противоположную; он был теплым, словно мимо пролетел какой-то дух, и Кайлен почувствовал, как волоски на шее встают дыбом от мрачного предчувствия. Он посмотрел вверх по реке, потом вниз, но не увидел ничего, за исключением широкого неторопливого потока воды, извивавшегося с севера на юг.

Лес за ним казался сверхъестественно тихим. Маленькие звериные тропинки вели сквозь него к далеким холмам и заросшим долинам, по которым народ Кассивелауна никогда не осмеливался ходить. С верхушек деревьев, росших на деревенском берегу реки, можно было увидеть эти холмы, затененные облаками и зеленые, с отчетливо выделявшимися дорогами. Но на эти дороги не ступала нога жителя деревни, и никто не помнил, кто-нибудь когда-нибудь путешествовал по ним. Были те, кто пытался найти их — они обещали легкий проход на север в по-настоящему густые дикие леса, где не жил никто и могла быть хорошая охота. Но как только путешественник приближался к холму, он находил непроходимый барьер — пороги, утесы или непроходимые болота. Земля за порогами была загадкой, и мальчик отчетливо видел, что за иллюзией таилась опасность.

Кайлен только один раз, совсем недавно, рискнул углубиться в густой лес. Он постоял на поляне у забитого деревьями русла ручья и посмотрел на склоны холма. Ему показалось, что он слышит звуки деревни, находившейся по ту сторону. Но, когда он попытался пересечь ручей, на него напал такой страх, что он повернулся и со всех ног побежал к реке.

Странно, но он знал, что этот страх — больше, чем глупость, и больше, чем иллюзия, что он охраняет этот кусок земли от остальных жителей деревни.

Тем не менее, даже сейчас, стоя лицом к мрачной лесной стране, он чувствовал какую-то тревогу. Он глубоко вздохнул, бросил камешек в сторону деревьев, сделал к ним пару шагов и стал пробиваться сквозь заросли папоротника, пока полностью не скрылся в их листвы.

Наконец глаза привыкли к полумраку, и он увидел металлический тотем, стоявший там. Высокий, на тонких ногах, с раскинутыми руками, с широкими и мертвыми глазами… Через листву пробился луч солнца, и Кайлен увидел, что тотем был металлический, посеребреный, словно на краю племенной земли стоял железный бог. Послышался звук, словно где-то далеко завыла банши, и он испуганно огляделся.

Кайлен вошел в лес немного глубже, осторожно выбирая дорогу. Лес неестественно молчал, не щебетали птицы, не дул ветер. Кайлен почувствовал, что за ним наблюдают.

Около забитого деревьями русла ручья на него опять напал сердце раздирающий страх, но он победил его, перешагнул через гниющие ветки и стволы деревьев, и через несколько шагов оказался на заросшей крапивой поляне.

И тут он увидел нечто удивительное — развалины здания, сделанного из камня. Оно было чуть ли не выше дуба, с прямосторонними окнами, идеально прямыми. Лианы, плющ и трава росли через это странное сооружение, добавляя ему ауру заброшенности.

Кайлен слышал о каменных зданиях — говорили, что северу отсюда дома делали из белых камней, поставленных один на другой; а за океаном, в тех землях, где солнце светит весь год, живет раса воинственных людей, которые строят каменные дома, достающие до облаков.

Разрушенное здание окружала тонкая полоска железа. Она негромко гудела. Кайлен коснулся ее и почувствовал неприятное покалывание на коже; он отшатнулся.

В следующее мгновение летучая мышь бросилась на него с неба, громко крича. Крик так сильно ударил его по уху, что Кайлен сам заорал, как резаный, повернулся и побежал, глядя, как огромная ночная тварь, раскинув широкие крылья, сделала пару кругов среди деревьев, все еще испуская сверхъестественный крик. Потом она улетела в лес, наверно вернулась на свой насест, где отдыхала днем.

Кайлен перевел дыхание, приказал рукам перестать дрожать, потом, вздрагивая на каждом шагу, вернулся к реке и быстро пересек ее.

Какое-то время он постоял на берегу, глядя на воду. Сейчас он видел огромные пенящиеся пороги. Из реки торчали зазубренные камни, разбивавшие поверхность ужасающего потока — они сломают любого человека, если он поскользнется и ударится о них. Кайлен глядел на бушующую, покрытую пеной реку и затягивающие водовороты, и, сквозь них, видел настоящую безмятежную реку. Он никогда не понимал, почему только он может видеть сквозь иллюзию, как никогда не понимал, кто сотворил ее и зачем.

Но сейчас он был мокрый и холодный. Сердце все еще прыгало, как ненормальное, а внутренности скрутил страх; он не боялся так даже тогда, когда на него несся неистовый дикий вепрь.

* * *

Каждый день рогатый человек приходил в деревню за едой и питьем, и каждый день он садился и пытался общаться с Кассивелауном и остальными. Чувство неловкости можно было почти потрогать пальцами. Никакой мужчина не сидел без меча, даже чужак — все чувствовали напряжение и опасались внезапной вспышки ярости. Желая отблагодарить деревню за помощь, он провел весь день, восстанавливая разрушенный сарай, большое соломенное здание выше человеческого роста; когда снег покроет лес и земля станет твердой как камень, в нем можно будет держать стадо овец.

Работа была закончена очень быстро; чужеземец хорошо знал свое дело, и, конечно, когда он выразил свою признательность, работая час в одиночку, другие помогли. Он надел шлем на голову и, ближе к сумеркам, вернулся в лес; его черный плащ плыл за ним. Когда Кайлен рискнул вернуться на поляну, стоял уже поздний вечер, но он все равно услышал звуки стройки — чужак перестраивал это церемониальное место для своих целей.

Через неделю стук молотка прекратился, и чужестранец исчез. Никто не рисковал подходить к поляне: Кассивелаун предупредил, что с тех пор, как рогатый человек потребовал поляну себе, она его, пока он сам не скажет иначе.

То, что он построил, было храмом, святилищем, могилой… в которой он похоронил что-то для него более драгоценное, чем сама жизнь. Никакому жителю деревни — мужчине, женщине или ребенку — не было разрешено вмешаться в погребение, пока чужак не уедет и не заберет с собой воспоминания, оставив на Впадине старого камня памятник, который перейдет деревне.

* * *

Прошла неделя. Кайлен почти не спал по ночам ночей — как из-за дождя, так и из-за продолжающего разочарования Кассивелауна в своем сыне. И тут прилетела весть, что с запада, по конной дороге, приближаются воины. Рыжеволосые, в черных плащах, с оружием. Они ищут человека в рогатом шлеме, они хотят его убить.

Когда принесли новость, Кайлен сидел на полу в углу отцовского дома. У него была лихорадка, горло горело. И он был глубоко несчастен, потому что друид рекомендовал целую неделю морить его голодом, чтобы помочь болезни и дать возможность тому, кто наслал на него это зло, избавить от него светлый мир.

— Темный мир может завладеть телом, которое не сопротивляется, — сказал он отцу Кайлена и намазал ужасно пахнувшей мазью свои губы, глаза и уши, и еще отрезал клок намасленных волос. Волосы шаман привязал к кости кролика и медленно сжег их на огне. Кассивелаун глядел на все это, сидя ближе к теплу. Свет огня освещал его сильные печальное лицо и наполненные гневом и сожалением глаза, в которых не было даже намека на жалость к сыну.

— Неужели нет способа избавиться от одержания? Сделать его таким же, как мы, человеком среди людей?

Друид, сидевший на корточках, евший еду отца и наблюдавший за горящими волосами, покачал головой. Он был совсем не стар, но жидкие седые волосы и неподстриженная борода придавали ему вид дикого старика. Его синяя шерстяная туника была обрезано по колено. Вокруг шеи и на предплечьях он носил ожерелья из костей животных и искрящие бронзовые браслеты. И, конечно, он разрисовал тело грязью из далеких рек, текущих к морю. Грязь должна была защитить его от злого духа, завладевшего Кайленом; именно этот дух давал возможность мальчику прыгать через воду и безопасно проходить через острые пороги, которые называли Волчьими зубами.

* * *

— Это только холм, — сказал Кайлен (двумя годами раньше). — Невысокий холм, с валунами. Нет никакого утеса! — Он прошел среди приземистых деревьев и торчащих камней, и поднялся по склону. Народ деревни, устрашенный, попятился назад. Когда Кайлен пошел дальше, друид, Гламах, выкрикнул поток заклятий на него и сделал пассы руками, которые должны были осудить Кайлена на темные огни.

Потом, когда шок прошел и осталось только возмущение, Кайлен нашел своего друга. Фергус сначала боялся, потом заинтересовался и, наконец, закричал на своего друга и признался, что ничего не понимает.

— Но как это выглядело? — спросил Кайлен

— Разве ты не видишь их? — умоляюще спросил Фергус, указывая на холм, а потом объяснил, что перед ними отвесный утес, в основание которого воткнуты заостренные деревянные колья, на которые нанизаны кровавые тела мужчин и женщин; под кольями валяются трупы и множество костей, в воздухе висит сильная вонь от разлагающихся тел. Тот, кто живет на вершине утеса, очень опасен. Но Кайлен прошел через колья и трупы, подошел к утесу и прошел через камень, словно его вообще не было.

Кайлен прищурился и пристально вгляделся в холм. Когда облако затмило солнце, ему показалось, что он видит колья; но это было похоже на сон, на призрачный образ, который быстро исчез.

* * *

— Его необходимо убить, — сказал друид. Злые глаза, в которых отражался красный свет огня, смотрели на Кайлена через всю комнату. — Но убить правильно. И я еще не решил, как лучше всего пролить его кровь ради блага деревни и счистить пятно одержания, которое лежит на ней.

Кассивелаун, в котором слова друида, похоже, разожгли воинственный гнев, встал, пересек комнату и уставился на сына, а потом ударил его с такой силой, что Кайлен закричал. Крик раздул огонь ненависти и досады, и Кассивелаун ударил опять, и еще раз; от постоянных ударов у него закружилась голова. Когда приступ ярости прошел, рыдающий Кайлен опять скорчился в углу. Друид подошел к нему и, бормоча тайные слова, обтер его лицо едкой жидкостью и успокоил мальчика.

Боль ушла, но не ненависть. Кайлен решил, что должен сбежать из деревни в свою особую землю за рекой, землю, в которую никто из деревенских не посмеет войти.

Когда настала темнота, он встал и вышел наружу. Пасмурное небо, тихий и темный лес. Он быстро пробежал через деревню и вошел в лес. И только тут заметил маленького быстроногого Фергуса, увязавшегося за ним.

— Я слышал, как тебя били, — признался тот. — Что ты собираешься делать?

— Пересечь воду и жить там. Единственное безопасное для меня место. Друид сказал, что меня надо убить, особым способом.

Фергус скорчил гримасу:

— Ужасно, ужасно. Я видел этот особый способ. Ужасно.

— Не надо рассказывать, сам знаю, — мрачно сказал Кайлен. Но он был рад компании Фергуса. Это делало жизнь терпимой, если не привлекательной.

— Я пойду с тобой за пороги, — сказал Фергус, и даже в сумерках Кайлен увидел, что его друг плачет.

— Я очень рад, — сказал он. — Там ты будешь в безопасности. А когда мы вырастем, то наведаемся в деревню и украдем себе женщин. Это научит их уму разуму.

— Хорошая мысль, — сказал Фергус, вытирая глаза рукой. Кайлен видел, что он боится, по-настоящему; заявив, что он пересечет реку, Фергус отрезал себе путь назад. Фергус печалится о своем друге, с которых там плохо обращались в деревне, но сейчас он боялся своей опрометчивости.

Кто-то зашевелился в последнем доме деревни, и очень скоро Кассивелаун заметит, что его сын-демон сбежал. Впрочем до полуночи никто не рискнет побеспокоить Кассивелауна; но Кайлен подозревал, что они не дадут ему уйти из деревни, пока не убьют. Так что сейчас или никогда, у него остался последний шанс на свободу и мир.

Они побежали по кабаньей тропе, пересекли рощу, не заметив никого, хотя слышали, что где-то недалеко сонно сопит зверь. И, совершенно не собираясь, очутились на Впадине старого камня, где стоял маленький деревянный храм. Кайлен остановился, от удивления тяжело дыша. Он намеривался идти к реке и не понимал, как очутился здесь. Фергус слепо следовал за ним; он не хотел оставлять друга, но и не хотел слишком напрягаться и думать о том, что происходит.

Было довольно темно, но свет полной луны пробивался через тонкие, уносимые ветром облака и освещал святилище, которое построил себе чужеземец. Достаточно высокое и широкое, оно было построено вокруг камня, стоящего посреди поляны.

Внутрь вел дверной проем, широкий и открытый. Кайлен заметил, что на полу стоит горящая сальная свечка; однако ее желтое пламя не позволяло видеть почти ничего. Деревья для святилища были срублены совсем недавно, и чужеземец умело вырубил из них толстые прочные доски, которые еще блестели, не потемнев от смолы и дождей. И на них не было вырезано ничего, хотя, естественно, должны были находиться символы богов, и прежде, чем чужеземец закончил постройку.

Кайлен чувствовал, что, в любом случае, ему нечего терять, и он храбро подошел ко входу в святилище; Фергус нервно шел за ним. Кайлен слегка пригнулся и вошел внутрь.

Камень поднимался прямо из земли; пол заменяли грубая трава, ветки терна и крапива. Внутри пахло свежей землей, хотя рядом с дверью приятно пахло свежесрубленным деревом, а у камня затхло пахло могилой и скалой; даже серая пыль, лежавшая повсюду, источала безошибочно узнаваемый аромат.

К камню было прислонено копье, и Кайлен взял свечку, чтобы получше его рассмотреть. Он был полностью уверен, что оно и было завернуто в защитные шкуры. То самое драгоценное оружие, которое человек в рогатом шлеме принес из земли королей, скрыл от преследователей и, несомненно, спас от тех, кто собирался использовать во зло силу, которая в нем содержится.

Кайлен, не колеблясь, взял его и взвесил в руке; длиной почти с человека и достаточно легкое, оно было сделано из какого-то темного дерева. Там, где к концу древка крепился широкий наконечник в виде листа, были вырезаны кольца и узоры. Железный наконечник, волнистый и зазубренный, делился пополам центральным ребром, по обе стороны от которого был нацарапан глаз. Копье, конечно, предназначалась не для взрослого воина — слишком маленькое, — но для ребенка. Детское метательное оружие, на поле боя такое же смертельное, как и любое другое, копье принца.

Мимо Кайлена протянулась рука и забрала у него оружие. Кайлен вздрогнул от неожиданности, ахнул и, повернувшись, обнаружил, что смотрит на тяжелое лицо чужеземца, который второй рукой крепко держал Фергуса, зажимая ладонью ему рот.

Кайлен попытался было сбежать, но мужчина загородил ему дорогу копьем. Потом, внезапно, он отпустил Фергуса и, улыбнувшись им обоим, поднял палец к губам и осторожно положил копье обратно на камень. Он сел на корточки, потом посмотрел на Кайлена, который был высоким парнем. В свете свечки блестели дикие глаза и сверкали белые зубы; его дыхание оказалось приятным, словно он только что ел ягоды. Сильные, хотя и мягкие ладони. Он смотрел то на одного, то на другого, но больше на Кайлена.

— Давай, — сказал он. — Говорить. Давай, говорить. — Он встал, взял копье и вышел из святилища. Кайлен, немного поколебавшись, последовал за ним, и Фергус (который импульсивно схватил руку Кайлена, словно искал защиты от того, кого он смертельно боялся) также пошел вслед за чужеземцем. Они вышли в освещенную луной ночь и углубились в лес.

Сначала они шли, и Кайлен без труда поспевал за чужеземцем по заросшей звериной тропке и через заросли ежевики. Фергус регулярно отставал, но каждый раз, когда они выходили на лесную поляну, он подбегал к Кайлену и дергал его за рубашку, давая знать, что он опять здесь. Рогатый человек, шлем которого сверкал в свете луны, шагал и шагал, и Кайлен чувствовал, что он идет все быстрее и быстрее; за его спиной развевался плащ, который пытались поймать ветки кустов и шипы роз, но он всегда вырывался от них. Внезапно человек издал птичью трель, но низкую и долгую. Он поднял руки и, не прекращая идти, сказал только одно слово: «Следуй», после чего побежал.

Кайлен тоже побежал, Фергус за ним, и они оба видели, как рогатый мужчина высоко прыгал, низко приседал, скручивался и поворачивался на бегу до тех пор, пока не стал источником грохочущей, спотыкающейся и кричащей темноты; шлем, металл на поясе и браслет сверкали и вспыхивали в бродячем серебряном свете. Плащ, крутившийся вокруг его тела, временами казался крылом, а временами — летящим одеянием темноты, и лес оглашался звуками его шумного бега, а также криками и смехом мальчишек, бежавших за ним.

Кайлен, подхвативший дух дикого танца, прыгал, крутился и потрясающе приземлялся, стараясь сохранить равновесие. Он ударял по веткам и стволам деревьев, и размахивал руками, пробиваясь через папоротник и плотные заросли цветов, поросшие мхом; он чувствовал все в лесу, давая ночной росе промочить свою одежду и кожу. Рогатый человек прыгал все выше, касаясь веток, находившихся на высоте двух его ростов, и, иногда, Кайлен думал, что он не бежит по земле, а летит по воздуху. Человек прыгал в лесное небо и, казалось, бегал по листве, и только потом мягко приземлялся и кружился в темноте, раскинув руки.

Наконец, полностью запыхавшиеся, они выбежали к реке, и только тут Кайлен сообразил, что эта та самая иллюзорная река, которая охраняет его личное убежище. Рогатый человек продолжал свой дикий танец, заложив широкий совершенный круг. Но в то мгновение, когда они почти повернули к поляне, человек остановился и смочил водой свое вспотевшее лицо.

Кайлен почти слышал шум бегущей воды, но словно на краю сна наяву, очень далекий, нереальный, неузнаваемый. Он посмотрел на Фергуса, и тот радостно улыбнулся, сказав без слов, что перейдет реку в следующий раз, когда Кайлен пойдет.

Чужеземец сорвал с дерева полоску коры и кинжалом проделал в ней две дыры, для глаз, поднес получившуюся деревянную маску к лицу и через разрезы посмотрел на обоих мальчиков. И заговорил с ними, на их языке, идеально выговаривая слова, волнуя их текстурой звука, мягкого, но глубокого, диким звуком лесной страны. Говоря, он держал маску перед лицом, закрывая от них губы.

— Она была такой же молодой, как и вы, и полной чуда жизни. Девочка, настолько прекрасная, что похищала каждое сердце, и ее искал каждый король нашей угнетаемой королями. Ее звали Рианна. Она была не дочкой короля, но принцессой, и сам король охранял ее, пока его солдаты уничтожали ее деревню и убивали всех ее родственников. Очень сострадательный король, который посмотрел на нее, нежное дитя, и больше никогда не посылал свою армию в эту землю. Вместо этого он построил огромную каменную крепость, и большой город вокруг нее. В городе жил великий народ, и Рианна была его королевой, не по праву рождения, но благодаря своему сердцу. Никакой мужчина и никакая женщина не могли оторвать взгляд от юной Рианны. Ребенок, который родился, чтобы стать королевой, королева, которая родилась, чтобы стать богиней.

Но великая северная страна и ее великий король послали темное войско из бесчувственных людей, людей войны. Они хлынули через холмы, взяли каменную крепость и предали мечу все благородные семьи. Они охотились за ними по холмам и болотам, и подчинили себе всякий город, расцветший за время мира. Так происходят дела в нашей земле, и король той страны повел себя неправильно, не готовясь к бою и не желая сражаться. Тем не менее никто из его людей не осудил его, хотя он и предал их. Только одно не давало умереть надежде. Рианна. Она сумела спастись от резни и преследования. Как раз накануне вторжения из ночи вышел человек, которого послала сама земля, забрал девочку из крепости, и они вместе убежали оттуда. Рианна успела только взять одежду и свое детское копье — символ того, что она является приемной дочерью короля.

И вот чем все закончилось, для нее: человек, посланный землей, глиняный человек, вставший из могилы, чтобы спасти ее от жестокости северян, принес ее в глубокую, затянутую туманом долину, в которую не забирались даже дикие животные, напуганные пустотой места. Но туда же пришел и другой, один из воинов темного войска; он слишком хорошо знал опасность, которая могла бы исходить от девочки, если бы она вернулась, стала королевой и повела народ против захватчиков. Он нашел ее и раньше, чем страж сумел что-то предпринять, ударил ее этим самым копьем, и еще повернул наконечник в сердце, чтобы увериться, что сделал свое злое дело до конца. Но глиняный человек успел, при помощи магии, перенести в копье еще живую душу Рианны. Здесь она и живет, и, пока она жива, люди ее родной земли живут в надежде. Вот копье. Вот Рианна. Я принес ее в эту землю, для безопасности, чтобы воздвигнуть для нее святилище, чтобы защитить ее на те годы, пока шторм треплет нашу страну.

Человек в рогатом шлеме замолчал и убрал маску с лица. Теперь Кайлен увидел его слезы и то, как он молча поднимает наконечник копья к губам и целует железо, когда-то попробовавшее кровь его юной королевы. Чужеземец взглянул на реку, потом опять поднес маску к лицу:

— Это место я увидел во сне. Есть и другие места, похожие на него, тайные, охраняемые. Могущественные места. Но мне показали именно это.

Кайлен, странно взволнованный, наблюдал за ним. Точно так же он, глядя на пороги, видел только настоящую реку со спокойной водой; человек говорил, текли печальные слова, текли и утекали прочь. Кайлен осознавал скорее поток, скорее приятный язык, родной язык чужеземца; он осознавал и другой поток, мощный поток совсем не романтичных образов: холодная серая крепость, безлюдные, продуваемые ветром пустоши, кровавая битва, самодовольный предводитель, мрачный убийца, ночной побег испуганной плачущей девушки и наемник, посланный убить ее и быстро и жестоко добившийся цели.

Время идет быстрее, чем его может воспринимать рассудок, и Кайлен вздрогнул, услышав первый хор лесных птиц, отмечающих наступление рассвета. Оказывается, он заснул сидя. Повернувшись, он увидел свет на востоке, над деревьями, над водой. Фергус спал, и Кайлен ухмыльнулся, увидя это. Рогатый человек тоже улыбнулся, и Кайлен повернулся к нему:

— Значит ты маг, человек с темными силами, использующий их для доброй цели…

Чужеземец наклонил голову и сказал из-за маски:

— Темные силы? Только не я. Не считая силы бежать без остановки.

— Тогда почему ты пришел, чтобы спасти ее, почему вышел из-под земли? Ты же почувствовал, что нужно спасти ее, унести в безопасное место?

Человек в рогатом шлеме горько и безрадостно рассмеялся:

— Ты неправильно понял меня, юный Кайлен. Я тот, кто преследовал их. Я тот, кто убил ее.

* * *

Пять человек, пять гончих псов спустились с дороги и, вслед за человеком, которого они преследовали, шли по полянам через лес, пока не нашли деревню. Около часа они говорили с Кассивелауном, но деревня была слаба по сравнению с закаленными солдатами, вроде этих. Кассивелаун достаточно спокойно поговорил с одним из них, который слегка знал язык деревни; ни при каких обстоятельствах он не согласился бы выполнить все их капризы, но с самого начала было ясно, что он не будет мешать в их поисках. Каждый из мужчин был крепко сложен и носил тяжелую бороду и длинные волосы, связанные позади зеленой лентой, пышные и несмазанные жиром. Каждый из них нес на спине круглый щит, сделанный из ольхи и уплотненной кожи и подбитый железом, боевое копье и метательные дротики. И у каждого на поясе висел богато украшенный меч, рукоятка которого была отделана золотом и серебром. Увидев их, никто бы не усомнился ни в их знатности, ни в воинском статусе.

Кайлен видел их, когда он, ни о чем не подозревающий, выходил из леса. Он немедленно повернулся и ринулся к Впадине старого камня, в святилище Рианны, потому что Кассивелаун указал путь на поляну, и охота началась.

Страж святилища услышал, как Кайлен бежит к нему через рощи по старой кабаньей тропе. Сам кабан ушел две ночи назад в другую часть леса, возможно устав от непрестанной беготни неподалеку от себя. Когда запыхавшийся Кайлен с криком вылетел из-за деревьев, мужчина уже держал копье в руке и бежал к реке.

Рогатый человек запнулся, Кайлен догнал его и помог встать на ноги. Звуки шагов преследователей были отчетливо слышны; они, похоже, заранее знали каждое действие жертвы и каждый поворот на его пути. Они последовали за ним через две земли и океан, и ни разу не сбились с пути.

Человек поднялся на ноги, но он подвернул ногу. Посмотрев на Кайлена безумным взглядом, в котором был жуткий страх, но не за свою жизнь, он бросил Кайлену копье, схватил его за грудки и приказал бежать как можно быстрее и пересечь иллюзорную реку:

— Там она будет в безопасности, с тобой. Береги ее Кайлен. Береги маленькую Рианну так, как я берег с тех пор, как забрал ее жизнь.

Кайлен повернулся и полетел, а мужчина заковылял за ним, медленно, морщась от боли.

Кайлен быстро добрался до реки. Вцепившись в копье, он пробежал по мелководью и, мокрый и холодный, оказался на другой стороне. Он слышал крики детей, приближавшихся по дальнему берегу, но видел только Фергуса, бежавшего к нему со слезами в глазах.

А потом между деревьями показался рогатый человек. Он громко вскрикнул и упал на колени, его лицо исказилось от боли, но он все же нашел в себе силы улыбнуться. Какое-то мгновение он смотрел в глаза Кайлену, а потом поднял к нему руку:

— Рианна! — кричал он снова и снова, пока за ним не появился огненно рыжий человек и ударом меча не перерезал кости и сухожилия на его шее. Звук имени Рианна умер на губах, ветер унес то, что от него осталось, и темная кровь хлынула на землю.

Кайлен побежал от реки в лес и сразу почувствовал укол страха, страха неведомого, страха магической силы, которая стерегла холм и окружающий его лес от смертного человека. Он сел на землю, положил копье на колени и взялся ладонью за еще дрожавший холодный металлический наконечник. Охотники прошли по берегу вверх по течению, потом вниз, но так и не рискнули пересечь реку; их всех охватил страх за свою жизнь, вызванный не сильным течением и порогами, а магической стеной, смутившей их чувства.

Они звали его на своем странном текучем языке, иногда умоляя, иногда угрожая. Думнорикс и четверо деревенских мальчишек скорчились на земле в нескольких ярдах от них, боясь подойти ближе. Только Фергус стоял, глядя на Кайлена распширившимися, наполненными страхом глазами.

Кайлен крепче сжал копье. Здесь он был в безопасности, как и память о Рианне. Он знал, что никогда не вернется домой, сколько бы ни жил. Он останется здесь и будет охранять ее, и, когда придет время, земляной человек придет за ней и заберет ее домой.

Но как он мог забыть о Фергусе, который был его единственным другом на протяжении недель и месяцев боли? Фергусе, который ставил свою дружбу с Кайленом так высоко, что решил прорваться через магической барьер и последовать за Кайленом через реку.

— Подожди меня! — крикнул Фергус, и Кайлен в замешательстве вскочил на ноги и с криком «Нет, назад! Нет, Фергус, не сейчас, не сейчас!» подбежал к краю воды, крепко держа копье в правой руке.

— Я иду с тобой, — крикнул в ответ Фергус, его лицо выражало замешательство и панику. Он был уже по голень в воде. — Я сказал, что пойду с тобой, и я иду. Я не боюсь, Кайлен, действительно не боюсь. Я пересеку реку, и мы убежим вместе, как договорились.

Он зашел глубже, и река поднялась против него. Он шел к порогам, в глазах стояли слезы, лицо искажено страхом. Люди, убившие чужеземца, молча наблюдали за ним, опасаясь за жизнь мальчика и удивленные его мужеством — они не понимали зачем он собирается рискнуть жизнью в самых опасных водах, которые они когда-либо видели.

— О, Фергус, нет… ты должен слушаться меня. Вернись, пожалуйста! Не иди за мной, не выдавай меня… вернись!

Но мальчик упрямо шел дальше, страх затмил его рассудок, храбрость и чувство чести ослепило его, и, к ужасу Кайлена, он не слышал страшных слов своего многолетнего друга.

И Кайлен понял, что очень скоро все на берегу узнают, что пороги и быстрое течение — иллюзия. Вот тогда больше не будет убежища для мальчика и безопасного места для духа девочки, которая однажды сможет вернуть дух жизни народу, такому же далекому и чужому для Кайлена, как и его собственный.

И, тем не менее, остановить его… неужели ему придется разорвать себе сердце и душу и пожертвовать другом ради свободы? Но даже и тогда все будет возможно. Но как может Кайлен спастись, не используя это самое копье, символ мира и сострадания, символ всего, что может сделать нацию великой в другие, более счастливые времена?

И как только он подумал об этом, в его сознании опять возникли отчетливые образы — убийство, бегство, хладнокровный убийца плачущей девочки, мужчина, дорого заплативший за свое преступление, человек, которого угрызения совести и осознание красоты той, кого он убил, превратили из наемника в стража. Он убежал с копьем, создав в уме легенду о сверхъестественном существе в наконечнике. Но там нет никакой магии, сообразил Кайлен. Копье — холодное, смертельное оружие — было всем, что осталось от нее. Именно рогатый человек являлся угрозой для тех, кто преследовал его, человек с памятью, которую надо было уничтожить. Сейчас он мертв, и оружие стало простым оружием. Будет оно уничтожено или нет, это не изменит память о Рианне в далекой земле. Это копье или другое, какая разница, а вот слова, легенда — это действительно важно.

Достаточно взрослый, чтобы осознать эту простую правду, Кайлен был слишком молод, чтобы сообразить — чем проще символ, тем лучше он служит иллюзии надежды. Он швырнул копье на другой берег и равнодушно смотрел, как чужеземцы уничтожают его. К тому времени, когда Фергус, с сияющим лицом, вышел на ближайший берег, чужаки уже ушли.

Кайлен отвернулся от своего друга и спокойно пошел от реки.

Время дерева

Тундра

Все знаки говорят о том, что долгая зима идет к концу. Огромное пространство тундры, странного голубоватого оттенка, все еще мерцает и дрожит под кусачими ветрами раннего утра. Тем не менее на юге, ниже вспухшего холма с глубоким озером посреди, Пупа, уже видны признаки зелени. Я уверен, что свежая и энергичная трава уже начала распространяться по земле. С мой постоянной точки зрения трудно смотреть далеко на юг, но иногда запах новых лугов и цветов сменяет холодный и жалящий зимний ветер и вонь тундры.

И мне не так холодно.

День разгорается, и тундра слегка подсыхает. Ее скользкий блеск тает, и я представляю себе, что воздух наполнен жужжанием и гулом насекомых. Озеро, однако, остается полным. Я бросил игру — попытки осушить его. Вода богатая и застоявшаяся. Я не могу видеть достаточно ясно, но я представляю себе густую, изобилующую паразитами зелень, которая кормится медлительной и мертвой жизнью, падающей в мрачные глубины озера. И, как доказательство приближающейся весны, на его краях ростут тростники. Опять, мне тяжело видеть детали, но их крошечную поросль трудно не заметить, и ветер из северных пещер хватает и дико трясет высокие головки тростника.

Я подозреваю, что мигрирующая птица-жизнь уже поселилась на берегах озера. Если бы я увидел ее, то, конечно, не сомневался бы. Однако кое-что не вызывает сомнений: я чувствую темное движение на просторах тундры, в маленьких долинах между Грудными холмами. Это ближе к моей точке наблюдения, и здесь моя лупа более эффективна: я могу точно сказать, что от земли отделилась тень. Быть может это ничего не значит, и это просто тень от облака. Но мне кажется, что я являюсь свидетелем первой миграции — возвращаются стада каких-то оленей, возможно северных. Мои сны часто наполнены странными дикими криками.

Появление березы

Начали появляться первые леса, которые принесли с собой странное чувство боли и новое ощущение времени. Я осознал, как долго жил по времени пустых равнин; столетия тишины, только шум ветра и шелест воды. Как медленно текло время, следуя за уходом льда с севера земли. Застоявшееся время, чем-то похожее на застоявшуюся воду на торфяных болотах. Приостановленное время. От восхода солнца до восхода луны, земля шептала и вздрагивала, высыхала и опять становилась мокрой, но ничего не менялось. Готовая вырваться наружу жизнь лесов спала под кожей земли, клетки были спокойны, как болото.

Внезапно начала появляться жизнь, и, наконец, я начинаю жить по времени деревьев. Все изменяется. Я чувствую, как время колеблется, словно его треплет ветер, чувствую жизненный смысл времени, чувствую, как оно растягивается. И это больно. Это привносит странный дискомфорт как в саму землю, так и в восприятие земли. Леса начали быстро расти. Стволы становились все толще и поднимались все выше. Они распространялись, занимали все большую площадь, они дрожали от верхушки до корней. Они впитывали память леса из клеток, ждавших под землей, они выпивали генетической код, они жадно съедали массу молчаливых хромосом.

Тишина? Ее больше нет. Дерево внутри человека — забытая часть истории, тайное присутствие первозданного растения — пустило корни в человеческую плоть, и березовые рощицы начали распространяться. Они появились в долинах Таза, покрыли пологие склоны Мужского холма. Они достигли хребта Бедра, спустились вниз, насколько смогли, по острому хребту Кости на равнину Икры. Пересекли равнину Таза и добрались до озера в пупке. Пупа.

Вода сверкает новым и привлекательным светом. Сейчас она серебряная. Затхлый запах исчез. Когда я погружаю палец в глубину и пробую воду на вкус, она кажется сладкой. Вся грязь улетает перед согласованным наступлением берез и елей.

Я живу по времени деревьев, и, тем не менее, понятия не имею, как сравнивать это время со временем мира за пределами этой земли. Для меня — глядящего с севера — день остального мира кажется… сколькими же годами, по времени этого леса? Двумя сотнями? Тремя?

Каждый день зимняя лесная страна еще немного протягивается на север, окружает озеро, покрывает впадины равнины Солнечного сплетения, распространяется вдоль Грудинной долины и забирается на Грудные холмы, и даже поднимается на невысокие курганы (похожие на могильники какой-то забытой цивилизации) с буграми на вершине. Трудно видеть эти зимние деревья, тем не менее их корни — как шипы, воткнутые в плоть. А сами они похожи на колючки. Это еще редкий лес, сражающийся за жизнь в холодном воздухе, пожирающий и приручающий кислую землю, которую так много столетий покрывала кожа.

Прошло очень много времени с отступления льда. Разделяя время между деревьями и землей, я начал забывать событие, которое ускорило движение льда. Ледовый период стирается из памяти, как и событие, которое все это начало. Иногда я стараюсь сохранить в сознании эти нереальные образы: «холодильная камера» моего университета; лаборатория высоких технологий, где я работал над исконной ДНК, последовательности генов которой сохраняют воспоминания о первобытном окружении; кодоны, содержащие странное эхо давно исчезнувшего мира; внезапная тревога в холодильной камере; мое удивление, потом скольжение; дверь, захлопнувшаяся передо мной; ощущение льда, наросшего на лицо и плечи.

Я знаю, что меня выволокло из морозильника, но я не помню, как меня спасали. Я знаю, что лед толщиной в миллиметр покрывал меня с головы до груди; потом он медленно растаял, но это прерванное движение льда каким-то образом активировало скрытую память в земле подо мной…

Вот так появились леса. Это было невозможно предусмотреть. Зато теперь можно увидеть, как все это будет развиваться!

Пришествие дикого леса

В этот микромире воцарился более мягкий климат. За пределами моей комнаты холодно и идет дождь, обычный день начала лета. Внутри сухое приятное тепло занимает тот самый объем, который стал микросредой дикого леса. Раньше березовый лес владел высотами на севере, но сейчас там уже много чудесно пахнущих сосен.

Я весь зарос щетиной. Зудит там, где деревья появились на более мягкой коже под подбородком. Когда волосы человека-земли выпадают, остаются очень чувствительные места. Иногда я спрашиваю себя, не растут ли деревья из фолликулов самих волос. Линия деревьев обрывается под губами, однако она уже распространилась настолько, что покрыла щеки. Макушка облысела и стала холодной на ощупь, словно зима все еще правит там. Когда я чешу щеки, я спрашиваю себя, какой урон я могу нанести, но через лупу и в зеркале вижу гордые еловые рощи, сохранившиеся после жестокого касания Гиганта, на чьем теле начал развиваться этот мир.

Самые высокие деревья торчат из кожи не больше, чем на долю миллиметра. Однако их столько, что мое тело мерцает зеленым; лиственный полог довольно плотный. Но вокруг озера Пуп и ниже, на долинах Таза, гребнях бедра и обрубке Мужского холма, лес становится более ласковым; он сверкает как лиловый бархат и мягкий на ощупь. Дикий лиственный лес заменил вечнозеленый кустарник. Деревья приобрели крону и сражаются за свет. Ясно видны дубы и вязы. Большие ольховые рощи теснятся вокруг Пупа. На окраине земли стоит ореховая роща, на ощупь похожая на наждачную бумагу. Шрам от аппендицита покрыт зарослями грубого терна, и его больно касаться, несмотря на незначительные размеры шипов. Там, где земля холоднее, за линией Одиннадцатого Ребра, разгорелась битва между соснами и сверкающими рядами граба и ясеня. Но дикий лес распространяется на север, и более низкие долины густо заросли высокими деревьями; некоторые из них — настоящие гиганты, поднимающиеся выше листвы больших дубов и вязов; они тянутся вверх, уничтожая все вокруг себя.

Иногда я провожу руками над землей, давая возможность наступить темноте, и лью воду на кожу — потопы. Для удобства я смачиваю себя — дожди, иногда шторма. Я хочу узнать, как лес воспринимает эти действия. Я перестал потеть. Кожа стала пахнуть соком и подлеском. И я совершенно не испытываю дискомфорт. По складкам тела течет вода — ручейки и маленькие речушки, которые обеспечива ют питание корням деревьев, выросших на теле. Я ем консервы. Иногда мне больно ходить. И ничего не выросло у меня на спине, оставшейся чистой, незавоеванной территорией. Ложась спать, я ложусь на спину, раскидываю ноги, развожу руки в стороны, и в таком положении испытываю чудесное чувство покоя, представляя себя дремлющим богом.

Ниже подбородка, ниже расслабленного лица мира, происходит ужасная борьба за свет. Мое сознание заполнено звуками дикого леса — криками и треском растущих деревьев. Первыми звуками мира. Среди них я слышу песни птиц, вой волков и тайные движения в мокром густом подлеске.

На рассвете все затихло; от Холма Глотки до Скал Фаланги на дальнем юге, земля, покрытая богатой и дрожащей зеленью, впитывает свет. Земля поднимается и опускается с размеренной регулярностью, мягкий ветерок пробегает через девственные пространства леса, хватая по дороге ветви гигантских вязов, высоко поднимающиеся над лиственным пологом — сторожевые башни, стражи тайного нижнего мира.

Конец вязов

В воздухе чувствовался намек на дым, примешавшийся к острому запаху гниющей еды и нестиранного белья. Я привык к смраду собственного разложения, и этот новый запах остро ударил по ноздрям. Передо мной плыли струйки дыма, освещенные косыми лучами солнца наружного мира.

Боль! Острая боль, которая застала меня врасплох. Она пришла из области вокруг озера. Через лупу я могу видеть, что дым струится именно оттуда. Боль, сконцентрированная на крошечном участке, казалась болью от укола булавки, огненной булавки.

Может быть только одно объяснение… Кто-то прочищает лес!

Трудно разобрать детали. Жгут на берегах наполненного до краев озера, которое ярко блестит под лучами рассветного солнца. Теперь я должен принять решение. Потушить огонь? Но тогда я рискую уничтожить кого-то или что-то, жгущего лес. Но если я не остановлю их, они опустошат землю.

Есть и другие огни. Пока шел день в настоящем мире, струйки дыма появились на паху, справа, а потом из чащи дикого леса на животе и из двух мест на правой ноге. Боль от них пока переносима. Хотел бы я знать, связаны ли эти общины?

Они начали валить большие вязы. Через лупу я увидел, как один из них упал, крошечный обломок, не больше, чем подстриженный ус, но, тем не менее, величественный. Мне кажется, что те, кто расчищает дикий лес, построят и первые жилые дома.

Первые тотемы

Во сне я могу слышать возгласы и странные песни выжигателей леса. По ночам они поют и танцуют вокруг дымящихся костров на полянах, которые выжгли днем. Они надевают на себя грубые красные шкуры и головы животных. Люди у озера — Клан Колючего Вепря. Самый молодой и самый сильный мужчина несет тушу огромной дикой свиньи; его тело проткнуто острыми клыками, он танцует и выкрикивает мольбы к существу, которое считает своим предком. Они называют себя Калокки. Во сне я чувствую присутствие сорока — или даже больше — членов клана. Они живут в домах, сделанных из кости и дерева, с крышами из веток, промазанных озерной грязью. На рассвете они охотятся. Они строят грубые лодки, и я чувствую, что покрытое туманом озеро — их священное место. Они пересекают озеро и бросают в воду огромные деревянные резные фигуры. Когда они поют на поверхности самого Пупа, я лучше всего слышу их голоса.

Кажется, я совсем не ощущаю голода. Лес сам поддерживает меня, добывая питательные вещества из воздуха и света. Мою комнату наполняет прекрасный туман. Звуки внешнего мира растаяли. Нет ни света, ни тепла, за исключением того, что течет через окно.

По полу, среди обломков, снуют всякие создания. Иногда я слыша стук, но он проходит: у двери появляются люди, возможно друзья или коллеги, но я не могу пошевелиться, чтобы ответить им. Время слишком драгоценно. Телесный лес слишком хрупок.

Жители озера сражаются за выживание, Их атакует Клан Волка. Во сне я чувствую боль. Они сожгли дом, и только потом ушли. Но голодный и беспокойный Клан Волка прячется в чаше дикого леса, наблюдает за жителями берега озера и ждет свой час.

И все это мельком — в своем беспокойном сне я наполовину вижу, наполовину чувствую эти сцены. Ночью земля содрогается. Не сомневаюсь, что это волнует Калокки.

Если бы я мог пообщаться с ними. Если бы их слова можно было услышать…

Я проношу руку над озером. Я направляю на них лупу, гляжу на них через скругленное стекло. Возможно они видят мое лицо. Хотел бы я знать, какими они представляют себе небеса.

Строители храма

После недель дыма и пыли, загрязнивших мою комнату, возникла более чистая земля, густой дикий лес заметно поредел.

Уже некоторое время я чувствую, как они передвигают большие камни. Кланы организуются. Они вытаскивают из леса пылевые монолиты и придают им форму; они работают днем и ночью, напевая инструкции жрецов. На самом краю озера они строят большой круг из массивных валунов. Еще никогда они не создавали более могучий каменный круг. Они зажигают огонь и танцуют в кольце. С юга, из холодных лесов Грудной долины приходят путешественники, чтобы посмотреть на огромное сооружение. Приходят и люди с севера, через опустевшие земли под равниной Коленной чашечки. Даже эти темные общины, чей лес лежит на краях мира, слышали о Великом Каменном Кольце Пупа. Во сне я отчетливо слышу крики и напевы клятвенных обещаний. Они поют, поклоняясь богам. Они танцуют, поклоняясь силе леса и озера. И они собираются устроить жертвоприношение…

Ритуальное жертвоприношение

Ее страшный крик предупредил меня. Наполовину во сне, наполовину наяву я чувствую, как бьется ее сердце. В их мире начинается рассвет, тяжелый холодный туман повис над огромной поляной и озером. Звучат костяные рога, стучат кости, жестоко бьют кожаные барабаны, заставляя весь берег озера содрогнуться в ожидании будущего убийства.

Она очень молода. Ее связали ветками ивы — руки за спиной, ноги привязаны к деревянным кольям. Голову закинули назад, тело обвили плющом и лианами. Связанную и беспомощную, ее положили в лодку на кровать из листьев. И столкнули лодку на воду. Юный мужской голос воззвал к ней. Загремели барабаны, через рассветный туман жутко ударили костяные горны. Заколебались тростники у побережья Пупа.

Вскоре я почувствовал, как середина озера неподвижно застыла. Что-то крутилось вокруг головы, издавая странное жужжание. Голоса гудели. Девушка боролась, но ветви держали крепко, она не могла даже согнуть палец. Вокруг шеи обвился ремень, затянулся и ее сердце закричало, зовя на помощь. В висках забарабанила кровь. Удар дубовой дубины раздробил ей череп, и вода озера смешалась с кровью. Девушка погрузилась в озеро, лицом вниз, и под весом камня опустилась на дно.

Я чувствую, как она входит в меня. Она, умирающая, кажется самим совершенством. Ее жизнь течет вертикальной струйкой тепла на поверхность озера, на которой прыгает маленькая лодка и священники ожидают знаков, что их жертва принята. Она падает в мусор, собравшийся в пупке, ее глаза закрыты. Что-то скользит в мое сознание.

Похоже, она поднимается из тела и бежит…

Путешествие в подземный мир

Где она бежит?

Она, похоже, бежит по призрачному лунному лесу. Деревья сверкают белым. Они образуют крышу и стены большого извилистого прохода. Где это?

Лунный лес сомкнулся вокруг нее. Она продолжает скользить среди освещенных лунной веток. Сверкают лунные озера. Она проплывает над ними. Она путешествует через пещеры подземного мира, по спиральным тропинкам, влетает в темные пещеры и вылетает из них, земля под ней поднимается и двигается, словно пульсирующее тела какого-то огромного существа.

И все время она движется на север, в место, где когда-то лед тяжело лежал на камне, очищая землю и питая семена под собой. Это то место, где гудят деревья и горят костры, где длинные полосы и яркие вспышки огня пробегают по корням и веткам. Это тот огненный лес, где громко поют голоса предков, где смотрят лица и движутся тела, где по густому лесу пробегает эхо образов всего мира.

Она горит в огне. Она течет и тонет в огненных деревья. Она течет через лес, вытягиваясь и истончаясь, касаясь завитков семян в тех местах, где лес существует вместе с творениями прошлого, где хватают и хранят генетические коды, где их искажают и воспроизводят.

Богородица хромосом

Волк угрожает Кабану.

Она имеет в виду, что война между кланами убивает ее народ. Она плывет туда, в семена-коды леса, окруженная нуклеотидами, питаемая рибосомами, одним своим появлением рассылая стрелы РНК. Что я могу ей сказать?

РАЗОЖГИ ОГОНЬ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ГОРЯЧЕЕ, ЧЕМ ТОТ, КОТОРЫЙ ТЫ ЗНАЕШЬ. РАСПЛАВЬ КАМНИ. ПУСТЬ НЕКОТОРЫЕ КАМНИ ПОТЕКУТ, КАК ВОДА. КОГДА КАМЕНЬ ПОТЕЧЕТ, ЕГО МОЖНО СГУСТИТЬ, ОН СТАНЕТ БЛЕСТЯЩИМ И ИЗ НЕГО МОЖНО СДЕЛАТЬ БОЛЕЕ ЛУЧШИЙ НОЖ, ЧЕМ ИЗ КОСТИ ИЛИ КРЕМНЯ.

Я должна вернуться к домам Вепря. Я должна вернуться из пустой страны. Я должна отдать им это видение.

Как я могу помочь ей? Она — призрак в человеке-лесe, машине, лежащей на кровати в тошнотворной гниющей комнате. Лес, растущий над ней, считает ее мертвой. Лес, под которым она находится, считает ее мертвой. Лес, в котором она находится, — место духов, и она сама — призрак.

ТЕКИ В РЕКИ МИРА. ТЕКИ В СОК. Я ПРОВЕДУ ТЕБЯ ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ПЕЩЕРЫ. Я ПРОВЕДУ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ ПЕЩЕРЫ В МУЖСКОЙ ХОЛМ. ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ К СВОЕМУ НАРОДУ ИЗ ПОДЗЕМНОГО МИРА БОЛЬШИМ ПОТОКОМ.

Она вытекла из корней огненного леса, втекла в кровь и помчалась по каналам, в которых тек сок из тканей и органов земли. Я почувствовал возникновение потока и подъем Мужского Холма. У озера Калокки в ужасе глядели на небо. Огромная тень пересекла землю. Выше всех горных потоков открылась пещера. Озеро переполнилось. Калокки, убегая от наводнения, вскарабкались на гигантские деревья. К ним вернулась обнаженная богиня, призрачно белая, плывущая по волнам, принесшая видение из мрачных огненных равнин Ада.

Гнев богов

Я проспал слишком долго. Прошло слишком много времени, и меня разбудили клыки голода. Но ведь лес изгнал из меня голод и жажду, разве нет? Он подпитывал меня, как все леса подпитывают землю. Откуда взялся голод?

Калокки ушли. Они исчезли из моих снов. С их уходом пришло время отдыха и сна. Я разрешил миру на моем теле расти и цвести своим, неумолимым путем.

И вот, сейчас, я ужасно чешусь. Я покрыт растрескавшейся коркой, как при экземе. Кожа кое-где лопнула, из нее сочится густой вонючий гной. Что же произошло? Большие пространства Грудной долине и плоскости Живота превратились в пустыню. Дикий лес существует только кусочками, маленькие, амебные пятнышка зелени в оранжево-желтой пустыне. И даже через эту зелень я вижу большие линии и мазки красного — дороги, возможно, хотя те, кто едут по ним, настолько малы, что я не могу их видеть.

Над пахом видит тяжелый смог. Непроницаемый дым, маслянистый и пахнущий серой… Воздух в комнате полон далеким гулом, как от машин. И даже пока я смотрю край леса еще больше сократился. Чесотка усилилась. И боль в кишках.

Кто-то глубоко зарылся в брюхо этого мира. Хотел бы я знать, что он там ищет.

Я проспал слишком долго. Я слишком много времени давал миру развиваться самому. Я не могу встать из-за чесотки. Когда Калокки выжигали леса, боль походила на укол булавки, но разрешив им захватить весь мир, я получил экзему, и это чересчур.

Я давлю и сжимаю, чешу и чищу. Я сдуваю дым, стоящий над пахом. Я соскребаю болящую кожу и твердую коросту городов. Черные и отвратительные остатки наполняют кончики пальцев и я соскребаю их зубами.

Вскоре на земле наступает тишина. И покой.

Я должен запасти еду, на какое время, но травянистые долины скоро опять покроют мир. И, тогда, первые семена леса дадут ростки и дикий лес вернется.

И я опять буду мечтать под древним светом.

Маг

Сидя на корточках во входе в пещеру-святилище, Одноглазый, художник, дрожал, пока над головой скользили черные грозовые облака и ветер с северных ледяных пустошей стегал по травянистым лугам, изводя их пронизывающими прикосновениями.

Племя должно было собраться вместе до того, как темнеющие небеса могли пролить дождь и ударить молниями; тогда они будут толпиться у подножия утеса и выть, жалуясь на свои беды. Когда дождь пройдет, женщины выйдут из палаток, вторгнутся в пещеру-святилище и начнут кричать на Одноразового, потому что они все вымокли, а он этого не остановил.

Он сидел на корточках, глядя через луга на тростники в человеческий рост, которые колебались и танцевали под кусачими ветрами. Глупые женщины, подумал он. Глупые, глупые женщины. Они должны понимать, что он рисует для духа охоты, а не для их удобства. Они должны благодарить его за то, что их мужья приносят домой зубров, оленей и, все чаще, северных оленей, убежавших от снегов северных долин.

— Одноглазый! — прокричал детской голос. Одноглазый посмотрел вниз, туда, где маленький мальчик карабкался по склонам утеса к пещере.

— Уходи, ребенок. Убирайся! — зло крикнул старик. Но он знал, что это бесполезно. Мальчик, коричневый и грязный, вскарабкался ко входу в пещеру и, тяжело дыша, уселся на корточки. Пустой глаз Одноглазого посмотрел на него, но будущий художник больше не боялся, как когда-то.

— Я хочу рисовать.

Одноглазый разрешил седым волосам упасть на здоровый глаз, упрямо и раздраженно стиснул зубы и покачал головой:

— Уходи, ребенок. Жди охотников. — За утесом выл ветер, темное небо стало ощутимо темнее.

— Я хочу рисовать. — С открытого детского лица на старика глядели большие честные глаза. Мальчик был весь в грязи, в его прямых волосах запуталась трава — следы более ранних занятий. — Мне надоело делать такое. — Он бросил плохо сделанный каменный топор, который держал в руке; тот загрохотал по склону и тяжело приземлился среди столпившихся внизу женщин. Одна из них поглядела вверх и что-то зло прокричала. Она чистила шкуру, кровь запятнала ее локти. Женщины сидели вокруг едва горевшего костра, из кучи пепла мрачно торчали закопченные кости и наполовину сгоревшие щепки. Девочка-подросток, недоразвитая и угрюмая, шевелила умирающие угольки копьем.

— Я хочу нарисовать медведя, — зло сказал мальчик в пещере-святилище над ее головой. — Одноглазый, пожалуйста. Разреши мне нарисовать медведя. Ну, пожалуйста.

— Смотри, — рявкнул Одноглазый и показал куда. Серое небо пересекали черные силуэты — возвращались охотники. Они шли медленно, крепко сжимая копья; на плечах они несли убитых животных. Их вел Тот-Кто-Носит-Красное-Копье. Злое, исполосованное шрамами лицо, из царапин на щеках текла кровь. Он махнул выкрашенным красной охрой копьем, и женщины приветственно закричали в ответ.

«Красное Копье, — подумал Одноглазый. — Как я бы хотел, чтобы зубр достал тебя». Высокий охотник вошел в лагерь. На его плечах лежал олень. Он сорвал с себя меховую шкуру и кожаную тунику и шел голым; черные волосы покрывали все его тело, от шеи до кончиков пальцев ног, фактически заменяя мех. Он не знал о смертоносных мыслях старика над его головой. Сегодня он не убил зубра, так что, с его точки зрения, сегодняшняя охота была неудачной, и он был очень зол.

Мужчины свалили свою добычу у подножия утеса, потом приволокли от костра шкуры и корзины с топорами. Женщины сгрудились у пологого выступа утеса и хихикали, когда охотники покрывали их упругими шкурами, строя грубые палатки напротив основания утеса. Мужчины вбивали в шкуры особые острые колышки, прикрепляя их к земле, и подпирали в середине копьями. Небо потемнело еще больше, вдали перекатывался гром, трава шептала и пела, словно поклонялась стонущему ветру.

— Спускайся, — рявкнул Одноглазый. — Иди в свою палатку. Оставь меня в покое, щенок. Оставь меня.

Вместо этого мальчишка метнулся в глубь пещеры и засмеялся, когда Одноглазый вскрикнул от удивления. Мальчик ждал, что художник пойдет за ним, но Одноглазый внезапно замолчал, глядя на склон ниже себя. Послышался звук, словно кто-то карабкается в пещеру. Мальчик подкрался ко входу и задрожал, увидев, что к ним взбирается его отец.

Тот-Кто-Носит-Красное-Копье сел на корточки рядом с Одноглазым и зарычал:

— Старик, что случилось сегодня с твоей магией? Почему я не убил зубра? — Одноглазый посмотрел на рот, растянутый в ужасной усмешке, на прищуренные глаза Красного Копья, и в его сердце вселился страх. Он подался назад, но сильная волосатая рука протянулась и схватила его за шею. Охотник что-то прорычал и так сильно сдавил шею, что кость едва не треснула, потом, внезапно, освободил художника и осмотрел пещеру.

— Рисунки! Картины! — Твердые глаза повернулись к Одноглазому. — Зверей убивают только копья, ты, старый дурак. Копья, камни… и это. — Он поднял голые руки, пальцы которых согнулись от страшной силы, таившейся в них. — Старик, я убиваю зубров голыми руками. Я сворачиваю им головы, хотя их шеи вдвое толще моего тела. Я кручу их до тех пор, пока кости не хрустнут и не расколются, мышцы не порвутся и кровь не хлынет на меня. Рисунки! Ха! — Он ударил Одноглазого по лицу. — Если бы они, полные придурки, не верили бы в эту чушь, я бы убил тебя. Я бы сломал тебе шею двумя пальцами, большим и указательным. Я бы разорвал тебя напополам и бросил бы твое бесполезное тело стервятникам. Я бы отдал тебя Ворчунам, чтобы они тебя сожрали.

— Я рисую охоту, — пробормотал Одноглазый. — Мои рисунки защищают тебя. Они дают тебе власть над зверями.

Красное Копье засмеялся. Позади него появился другой охотник, который только что вскарабкался в пещеру, и коснулся рукой жестокого человека:

— Твоя жена поет для тебя, Красное Копье. Она горит желанием.

— Слышал, старик? — проворчал Тот-Кто-Носит-Красное-Копье. — Моя жена поет для меня. Я могу иметь любую женщину в племени, если захочу. Потому что я — лучший охотник! — Он постучал по своей голой груди и пододвинулся к художнику; от него сильно и тошнотворно пахло. — Я охочусь оружием, а не твоими картинками… — Он набрал в руку грязь и кинул ее на охряные стены. Потом взял сына одной рукой, бросил его на склон, соскользнул за ним вниз и исчез в палатке.

Второй охотник с симпатией посмотрел на старика:

— Сегодня он не убил зубра. Прости ему его гнев.

Одноглазый покачал головой:

— Он наполовину Ворчун — это многое объясняет, — пробормотал Одноглазый. Гром ударил совсем близко, ветвистая молния вспыхнула на черных небесах к северу от них. — Он насмехается над магией моих картин. Рисунки приносят удачу, приносят убийство. — Художник посмотрел на забрызганного кровью охотника. — Они не говорят кто убьет. Они просто приносят убийство в племя. Он должен это понять… — Одноглазый отвернулся. — Но, боюсь, он никогда этого не поймет… он просто не в состоянии это понять, как никто из племени его отца не понимает, что у зверей и людей есть душа.

Охотник кивнул:

— Он понимает только убийство. И скоро, Одноглазый, он убьет тебя. Будь поосторожнее.

Охотник повернулся, чтобы уйти. Одноглазый протянул к нему руку и остановил:

— Сколько убили сегодня? В точности?

— Десять, — ответил охотник. — Более, чем достаточно. Но завтра мы опять уйдем к стадам. — Его взгляд метнулся за Одноглазого, на стены пещеры. — Нарисуй нам удачу, старик.

Он ушел, и началась буря, дождь лился сплошным потоком и барабанил по туго натянутым крышам палаток. Женщины стонали и плакали, мужчины смеялись и любили. Одноглазый сидел в темной пещере и напряженно думал о десяти мертвых животных, которых он нарисовал накануне.

Всегда одно и то же. Убивают ровно столько, сколько он нарисовал. И, тем не менее, он чувствовал, что у него нет настоящей силы. Но, однажды, к одному из членов племени придет настоящая сила, и тогда, отсюда и до морей на юге, звери будут во власти человека, и люди, возможно, больше не будут под властью движущегося с северных пустошей льда. Это племя никогда не умрет, понял Одноглазый, только не с внутренней силой, содержащейся в нем, скрытой где-то в телах охотников.

Как только солнце появилось над восточным горизонтом, мальчик вскарабкался в пещеру-святилище. Одноглазый уже работал, рисуя фигуры охотников при помощи обожженной огнем палочки.

— Почему ты не рисуешь их полными? — спросил мальчик, поглощенный появляющимися изображениями охоты. — Почему они все тонкие? И черные?

— Люди, они черные, — загадочно ответил Одноглазый. Перестав рисовать, он взглянул на мальчика, потом поднял взгляд на вход в пещеру: — Внутри… мы тонкие и мелкие. — Он опять посмотрел вниз, на мальчика. — Звери убивают других зверей зубами и клыками, естественным путем. Но человек убивает не только руками. Он использует копья и пращи, ловушки и сети. Человек — больше чем животное, но он потерял доброту. — Старик посмотрел на цветные изображения животных. — У них есть доброта, они полные и целые. А человек — мелкая тварь. — Он повернулся к мальчику. — Вот почему я рисую охотников тонкими.

Мальчик не понял слов старика, но знал, что тот прав. И когда он станет великим художником и будет, магически, загонять зверей в ловушки и наводить на них копья братьев, он будет следовать традиции Одноглазого.

— Дай мне нарисовать. Пожалуйста. Дай мне нарисовать.

Одноглазый что-то раздраженно пробормотал, но передал мальчику желтые и красные краски, которые сделал на рассвете. Мальчик окунул в них пальцы и сделал на стене желтое пятно. Потом, левой рукой, взял обожженную палочку и вокруг пятна нарисовал силуэт. Он хорошо помнил, как выглядели ребра зубра и нарисовал их. Подом добавил ноги и наполненные силой мышцы зверя. Одноглазый сосредоточился на собственном рисунке, но время от времени поглядывал на зубра, который обретал форму в руках мальчика. Наконец он совсем перестал работать и только смотрел, как его юный ученик рисовал копье, глубоко вонзившееся в шею животного.

— Хорошо, — признался Одноглазый и улыбнулся: — У тебя есть талант.

Мальчик засиял:

— Можно нарисовать медведя? Пожалуйста?

Одноглазый непреклонно покачал головой:

— Медведь охотится на людей, и его нельзя рисовать на стене пещеры-святилища — он за пределами нашей магии.

— Медведь — самый обычный зверь, — попробовал поспорить мальчик.

— Медведь — больше, чем зверь. Мы рисуем только тех животных, которые убегают от человека. Но не тех, кто нападает на него. Понимаешь?

Мальчик разочарованно кивнул.

— Старик! — в пещеру вполз Тот-Кто-Носит-Красное-Копье. — Скольких мы сегодня убьем, а, старик? — издевательски спросил он. — Ты, вниз! — Он зло посмотрел на сына и тот поспешно выскользнул из пещеры. Красное Копье показал Одноглазому кулак: — Если он будет слишком часто приходить сюда, я начну думать, что ты мешаешь ему стать великим охотником, похожим на меня. И я буду вынужден убить тебя… слышишь меня?

Он исчез до того, как Одноглазый сумел ответить. Охотники собрали копья и меховые накидки, и отправились от утеса на равнину, туда, где оно могли найти зубров и оленей, а также еду для дороги домой — животных поменьше.

Мальчик, ухмыляясь, вернулся в пещеру. Одноглазый, не обращая на него внимания, стоял у входа, глядя на далекие фигуры. Как бы он хотел идти вместе с ними! Он услышал, как мальчик за его спиной скребет стену. Пускай. Наконец мальчик перестал скрести и наступила тишина. В конце концов Одноглазый оглянулся:

— Что ты рисуешь, малыш?

Мальчик не ответил, продолжая работать. Одноглазый подполз к нему.

И задохнулся от ужаса. Он отбросил мальчишку от стены и попытался стереть из изображения охоты полностью нарисованного человека.

— Нет! — закричал мальчик, но потом замолчал. Охряная краска была слишком сухой — художнику удалось стереть только руку. Он посмотрел на зубра с копьем в шее, потом на мальчика и его покрытое пылью лицо побелело от страха.

Когда охота вернулась, один из охотников был мертв. Но они принесли его, растянутым на мехах, и положили на два перекрещенных шеста. Его левая рука была оторвана над локтем и он умер от потери крови. Одноглазый услышал слово «медведь» и понял, что произошло. Потом его взгляд перешел на убитых животных и нашел зубра, в шею которого глубоко вонзилось копье.

Той ночью все женщины горевали. Охотник лежал в мелкой яме на краю лагеря, и его жена втерла охру в его холодное как лед тело, плача и стоная каждый раз, когда проносила руку над сильной грудью мертвого мужа. Ярко горел огонь, освещая мрачные вытянутые лица детей и женщин, сидевших на корточках вокруг него. Красное Копье сидел в стороне от племени, его взгляд вновь и вновь пробегал по темному входу в пещеру и по сидящему на корточках Одноглазому, который глядел на собрание.

Внезапно он прыгнул к огню, и пнул горящую ветку:

— Старик, что сегодня случилось с твоей магией? — проорал он, глядя на фигуру в пещере. — Почему ты не спас его? — Он повернулся и посмотрел на мертвого охотника; в его глазах стояли слезы, но скорее слезы разочарования и гнева, чем печали. — Он был хорошим охотником. Он убил для племени много зверей. Почти так же много, как я! — Резко повернувший, он поднял огромный стиснутый кулак: — Старик, если твоя магия работает, почему ты не спас его?

Из кольца выпрыгнул охотник и схватил Красное Копье за плечи:

— Одноглазый не может знать то, что невозможно узнать. Он просто загоняет духов животных в наши ловушки!

Тот-Кто-Носит-Красное-Копье отбросил охотника прочь.

— Он не делает ничего! — зло крикнул он. — Нам больше не нужен Одноглазый и его глупые рисунки.

Когда он бежал через круг сидящих охотников и их жен, вытянулась рука и толкнула его. Он яростно крутанулся на земле и потянулся к женщине, которая оскорбила его. И уставился на спокойное лицо своей жены, карие глаза дерзко смотрели на него.

— Оставь старика в покое, — тихо сказала она. — Он никому не вредит и многие верят, что он обладает магической силой. Для чего терять энергию и уважение, убивая полезных людей? — Ее улыбка стала последней соломинкой, которая охладила огонь ярости в охотнике. Он бросил на Одноглазого злой взгляд и потряс кулаком. Но он уже решил пощадить его.

В пещере-святилище горел факел из высушенного дерева. Где-то в тундре выла стая волков; чем ближе подходил рассвет, тем больше их вой удалялся на юг. Одноглазый не обращал внимания на их крики, как не обращал внимания на вой ветра и шум камней, катившихся по склону за входом в пещеру. Он работал над картиной. Мальчик на коленях стоял рядом с ним и внимательно смотрел. Он просил дать ему нарисовать, но Одноглазый сказал «нет», еще не время. Предвкушение заставило мальчика молчать, и сейчас он просто смотрел, как животные появляются на стене пещеры, поверх тех животных, которые были нарисованы раньше; это не имело значения, поскольку тех животных давно убили и они были только пятнами охры, без всякого значения и последствий.

Работая, Одноглазый поглядывал на внимательного мальчика. И тогда в глазах старика появлялось странное выражение, выражение восхищения и страха.

Далеко за полночь, когда мальчик уже начал зевать, Одноглазый сел на корточки и протянул своему ученику обожженную палочку. Художник, плотно завернутый в звериные шкуры, дрожал, когда водил рукой мальчика по изображению людей на стене. Мальчик, с меховой накидкой на плечах, даже не замечал его дрожи. Он был в восторге.

— Рисуй… твой отец, он здесь. Правильно, — выдохнул Одноглазый, когда рука мальчика обрисовала крошечный силуэт. — Так… арка спины, правильно. Руки подними вверх… нет, не останавливайся…

— Я не понимаю… — пробормотал мальчик.

— Гляди, — объяснил художник. — Видишь, как он пугает зубра и тот бежит в ловушку; звери бегут перед ним, хотя он безоружен. Красному Копью не нужно оружие.

Мальчик удовлетворенно кивнул и продолжил рисовать.

— Завтра, — сказал Одноглазый, — я пойду вместе с охотниками. — Ты удивлен? — Его усатое лицо расплылось в улыбке при виде выражения на лице мальчика. — Когда-то, много лет назад, я был охотником. Эта охота… видишь, как она распространяется по стене. Завтра будет большой день для племени. Будем много убийств… — Он замолчал. — Очень много. И, поэтому, я хочу присоединиться. А сейчас… — Он взял крошечную руку и поставил ее на стену. — Нарисуй меня. Вот здесь, позади твоего отца. Нарисуй мне копье. Увидь, как я бросаю его в зубра, которого пугает твой отец…

На серой стене появилась крошечная фигурка. Взволнованный мальчик нарисовал все то, что сказал ему старик. И его лицо светилось, когда он закончил. Одноглазый был полностью удовлетворен. Мальчик опять уселся рядом со стеной, и Одноглазый посмотрел на картину охоты, на мечту об убийстве, которое ожидалось завтра. И это нарисовала волшебная рука мальчика! Он закрыл глаза и уснул.

Уверившись, что художник уснул, мальчик подполз к стене и взял в руку обожженную палочку. Он нарисовал, очень тщательно, еще несколько охотников. Но он устал, и они получились не такими, какими были должны — слишком маленькими, слишком сгорбленными… похожими на Ворчунов. Недовольный тем, что он сделал, мальчик стер их. Но они остались, тени на стене.

Тонкий туман висел над травянистыми равнинами, когда охотники, за которыми шел Одноглазый, отправились к пасущимся стадам. В воздухе пахло снегом, и женщины, плотно закутанные в меха, настояли, чтобы их мужчины поплотнее накинули шкуры на плечи, и еще привязали их дополнительными веревками, чтобы те не упали. Ноги тихо шагали по холодной росистой траве, отряд быстро ушел от утеса и растворился в тумане.

Мальчик смотрел, как они идут и, когда они скрылись из вида, вскарабкался в пещеру-святилище и исчез внутри.

Несколько часов охотники молча шли по покрытой туманом земле, когда ими овладело первое чувство беспокойства. Туман стал гуще, они с трудом видели в нескольких шагах от себя. Они собрались вместе, и Красное Копье сделал им знак молчать. Одноглазый, чье дыхание вылетало туманными облачками в холодное утро, посмотрел на него и насторожил уши, прислушиваясь к слабому ветру.

Вокруг них что-то двигалось и шуршало, невидимые ноги мягко ступали по замерзшей траве.

Охотники поежились. Неужели это Ворчуны, приземистые уродливые люди, жившие в тени движущихся снежных стен? Сжимая окрашенное красной охрой копье, Красное Копье жестом приказал отряду двигаться. Одноглазый, чье копье уже было готово колоть, с бьющимся сердцем последовал за ними, но теперь он глядел в оба. Ворчуны были непредсказуемы. Они могли пройти мимо, могли и напасть. Договориться с ними было невозможно.

Когда охотники подошли так близко, что можно было слышать чваканье зубров, они рассредоточились. Белая стена по-прежнему отделяла их от всего, что лежало впереди или сзади. Каждый охотник превратился в смутный серый силуэт, движущийся через туман — копье наготове, голова поворачивается из стороны в сторону. Звук созданий, рыщущих позади, стал громче.

— Смотрите! — выдохнул охотник, находившийся рядом с Одноглазым. Все остановились и повернулись. И то, что они увидели, заставили их завыть от страха…

Белые силуэты, бегущие через туман. Призраки, мерцающие и колеблющиеся, то видимые, то невидимые. Призрачные копья высоко подняты, рты открыты в неслышном военном крике. Ворчуны, призраки, духи отвратительных созданий, умерших от рук охотников за прошедшие годы.

Одноглазый побежал. Изо всех сил, очень быстро. Он знал, что другие охотники, расширив глаза и тяжело и быстро дыша, бегут за ним; они постоянно поворачивались и разглядывали призраков, которые преследовали их.

Почти сразу они очутились среди зубров. Плотный воздух приглушил их появление, совсем не тихое, и животные были застигнуты врасплох. Огромная черная голова зубра уставилась на Одноглазого, и поряженный зверь на мгновение застыл. Потом фыркнул, повернулся, неуклюже поскакал прочь и исчез из виду.

Слева послышался крик и звук разрываемого тела. Одноглазый бросился туда и увидел охотника, простершегося на земле; его бил рогами чудовищный предводитель стада. И через туман к измочаленному человеку, на которого смерть уже накинула свою вуаль, бежали белые призраки умерших.

Одноглазый попятился, бешено глядя то вправо, то влево, в поисках выхода. Безмолвные фигуры были везде, сейчас он отчетливо видел их крошечные глаза — черные кружки на их белых призрачных лицах. Их тела, приземистые и крепкие, были обнажены, огромные выступающие вперед лбы придавали лицу странное выражение — казалось, что они слепы.

Они бежали через туман, призрачные копья вылетали из призрачных рук, неслышно пролетали мимо охотников и исчезали, улетая из вида. Взбешенный зубр фыркнул и заметался среди охваченных ужасом охотников. Одноглазый выскочил к потному боку животного поменьше; тот, увидев человека, повернулся к нему. Одноглазый ударил его копьем и почувствовал, как конец копья коснулся тела. Зубр заревел и загрохотал прочь. Одноглазый остался один, окруженный движущейся белой стеной. Он видел, как призраки подбираются все ближе — тела изогнуты, рты раскрыты в беззвучном гневном крике.

За собой он услышал грохочущий топот огромного зубра и отбежал в сторону, уходя от галопа обезумевшего зверя. Где-то вдали закричал охотник, но крик резко оборвался, когда острый рог зубра ударил его в сердце. Одноглазый побежал на крик, пробегая мимо растерянных и охваченных ужасом охотников; они стояли спокойно, почти готовые к смерти, забравшей так многих из племени.

Зубр фыркнул совсем рядом и вынырнул из тумана, его бок задел Одноглазого, и тот покатился по земле. Поднимаясь на ноги, он услышал новый звук и задержался, стоя на коленях и неглубоко мучительно дыша. По туго натянутым бриджам струилась кровь, но он не чувствовал боли.

Послышалась угрожающее рычанье; за всю свою долгую жизнь он никогда не слышал ничего похожего. И оно было близко, очень близко. Где-то закричал охотник, но это был крик ужаса, не смерти. Одноглазый прыгнул на ноги и сгорбился, твердо держа копье направленным туда, откуда приближалось нечто огромное и громоздкое. Из тумана выбежал охотник с лицом вымазанным кровью и потом, открытым ртом и широко распахнутыми глазами; наверно именно он так громко кричал. Копья у него не было. Он пробежал мимо Одноглазого, даже не заметив его, и исчез в тумане. Спустя мгновение Одноглазый услышал ворчание и выдох. Охотник появился опять, он шатался, в его животе глубоко сидело окрашенное красной охрой копье.

Опять послышался рев приближающегося зверя, на этот раз ближе. Одноглазый попятился, его единственный глаз обшаривал туман в поисках любого признака того, кто это может быть. Опять появились призраки, танцевавшие к упавшим духом охотникам, и сейчас казалось, что они почти… насмехаются.

За спиной Одноглазого фыркнул зубр. Он резко повернулся, но не увидел ничего. Тогда он пошел вперед, прислушиваясь к каждому звуку чудовища за своей спиной, и пришел к Тому-Кто-Носит-Красное-Копье. Лучший охотник племени стоял спиной к Одноглазому, согнувший, ожидая зубра и собираясь бросить ему вызов. Одноглазый услышал, как тот фыркает в тумане, и сообразил, что зверь может появиться в любое мгновение, после чего Красное Копье либо убьет, либо будет убит. Но этому не бывать! Вспомнив, какой он нарисовал охоту и то, что он вложил жизнь Красного Копья в собственные руки, Одноглазый двинулся вперед.

Он поднял копье повыше и изо всех сил метнул его в середину обнаженной спины охотника. Красное Копье закричал и выгнулся назад, и Одноглазый увидел копье, на два фута вышедшее из груди лучшего охотника племени. Кровь хлынула на блестящие от пота ноги, и через несколько мгновений обнаженный труп Красного Копья лежал у ног Одноглазого.

В тот момент, когда он уже хотел осквернить тело рубилом, на Одноглазого упала тень, и он застыл. Выпрямляясь, он сообразил, что за его спиной кто-то тяжело дышит, и он слышит утробный рев дикого зверя…

— НЕТ! — заорал он, резко поворачиваясь и с ужасом глядя на черного зверя, нависшего над ним. — НЕТ! — Его руки взлетели к лицу, он попятился и спотыкнулся о тело Красного Копья. Монстр шагнул вперед, встал на задние лапы и потянулся вниз передними. Сверкнули когти, длиной в предплечье человека, и вонзились в художника, схватив его чуть ниже горла; потом зверь разорвал человека сверху донизу, распотрошил его и, последним толчком окровавленных лап, отбросил его на двадцать футов. В последнюю секунду жизни, уже лежа на траве, Одноглазый успел оценить своего убийцу. Похож на медведя, но все-таки не медведь — морда длинная и перекошенная, слишком длинные зубы, и слишком белые. Глаза огромные и внимательные, глаза мертвого человека, а не живого зверя. И мех… непохожий на мех других медведей, которых художник когда-либо видел. Он был черный и красный. Черный и красный!

А потом осталась только боль, страшная боль и вид собственной крови и внутренностей, выплеснувшихся на траву. Потом темнота, темнота смерти.

* * *

Сидя на корточках во входе в пещеру-святилище, мальчик дрожал, пока над головой скользили черные грозовые облака и стегал ветер с северных ледяных пустошей, прогоняя туман и открывая травянистые луга глазам доведенных до отчаяния женщин.

Охотники вернулись поздно, очень поздно. Испуганные женщины плакали и выли. Они разожгли огромный костер, маяк для их мужчин, и вскоре, усталые и окровавленные, без копий и без добычи, несколько выживших охотников вернулись в лагерь.

Мальчик заполз в глубь пещеры, туда, где горел маленький костер, освещавший рисунки и картины на стене. Он протянул руку и обвел фигуру отца, потом перенес палец на фигуру Одноглазого, готового бросить копье. Затем пальцы мальчика нащупали фигуру огромного медведя, стоящего на задних лапах, его тело было нарисовано красной охрой и черной обожженной палочкой, а белые зубы — корнем камедного дерева. Мальчику потребовалось много времени, чтобы нарисовать медведя, и он очень гордился рисунком. Он даже не знал, что его медведь не слишком походил на настоящих медведей, рыскавших по тундре — он никогда не видел ни одного.

Он уселся на пол и еще раз посмотрел на огромную фигуру, которая, казалось, стремилась к маленькому Одноглазому, танцуя среди других охотников, которых мальчик нарисовал раньше.

Потом мальчик засмеялся, протянул руку и закрасил черным изображение своего учителя. Одноглазый не вернется. Теперь у племени новый художник.

Скэрроуфелл

1

В темноте, в мире ночных кошмаров, она пела короткую песню. В маленькой комнате, за задернутыми шторами, ее слабый испуганный голос шептал во сне:

Ах мамочка, что за дура я была…

Три юноши… посватались ко мне…

Двое не видели… один был слеп…

Ах мамочка, что за дура я была…

Без мелодии, без времени, без конца повторяемая в ночи, и вскоре ночной кошмар стал еще хуже. Она сбросила на пол одеяло и стала звать маму, все громче и громче: «Мама! Мама!», пока не села в кровати, тяжело дыша и плача.

— Тише, дитя. Я здесь, рядом с тобой. Теперь помолчи. Постарайся опять уснуть.

— Я боюсь, боюсь. Мне приснился ужасный сон…

Мама села на кровать, обняла ее и стала раскачиваться вперед и назад, вытирая пот и страх с ее лица.

— Успокойся… успокойся, сейчас. Это только сон…

— Слепой мужчина, — прошептала она и вздрогнула, когда подумала о том, что мама крепче схватила ее, более успокаивающе. — Слепой мужчина. Он опять появился…

— Это только сон, дитя. Бояться нечего. Закрой глазки и спи. Спи, дитя мое… спи. Вот. Так лучше.

Она все еще пела, очень тихим, очень слабым голоском, когда опять плыла через сон: Три юноши… посватались ко мне… один был слеп… один был мрачен… за третьим следовали чудовища…

— Тише, дитя…

Она проснулась с криком:

— Не дай ему забрать меня!

2

На самом деле никто из детей в деревне не мог отличить один фестиваль от другого. Им говорили, что надевать, что делать и что есть, и когда формальности заканчивались, они убегали в свое тайное место, в тень старой церкви.

Однако было и исключение. «Канун Повелителя» считался лучшим фестивалем. Даже если ты не знал, на какой день он приходится, его знаки были повсюду в деревне.

Джинни знала эти знаки наизусть. Мистер Бокс, владелец «Красного Оленя», весь этот день будет ругаться, пытаясь возвести брезентовый навес в саду своего паба. Здесь будет убит и зажарен бык, и будут отдыхать танцоры. На другом конце деревни мистер Эллис, управлявший «Кустом и Шиповником», поставит за зданием пустые бочонки, которые будут использоваться как сидения. В этот день деревня всегда наполнялась незнакомцами, приехавшими на танцевальный фестиваль, и эти незнакомцы выпивали море пива.

Церковь тоже подготовят к празднику. Мистер и миссис Мортон, которых никто не видел иначе, как в выходном костюме, наденут комбинезоны и вторгнутся в холодную церковь с метлами, щетками и корзинами. Мистер Эшкрофт, священник, соберет поздние летние цветы, а еще подстрижет кладбище и наведет на нем порядок. Это будет опасное время для детей, поскольку он подойдет очень близко к их лагерю, находившемуся сразу за железными воротами кладбища. Здесь, между церковью и земляными стенами старой саксонской крепости — деревня была стояла внутри их кольца — находился старый, заросший деревьями ров, в котором дети и устроили себе лагерь. Их маленькая полянка лежала совсем рядом с дорогой, которая шла из церкви, проходила через земляную стену и уходила к фермам.

Были и другие признаки приближающегося фестиваля, но они происходили вне маленькой общины. Во-первых, всегда казалось, что деревню накрыла тень. И, наоборот, местность, находившаяся далеко, за облачным покровом, светилась странным светом. Джинни любила стоять на высокой стене рядом с церковью и через сгрудившиеся деревья, покрывавшие кольцо земляных укреплений, смотреть туда, где лучи позднего летнего солнца падали на Уитли Нук и Мидлберн. Над высокими склонами долин, в которых лежали эти деревни, всегда плыли облака, а по полям, казалось, тек блестящий поток.

Ветер всегда дул из Уитли Нук по направлению к Скэрроуфеллу, деревне Джинни. И за день до фестиваля «Канун Повелителя» этот ветер всегда приносил звуки музыки, с которой танцоры шли по ту сторону реки, через подлесок и в обход его. Они останавливались в каждой деревне, чтобы собрать еще больше танцоров и музыкантов (и выпить еще больше), и приготовиться к последнему триумфу в самом Скэрроуфелле.

Музыка то слышалась, то замолкала, намек на скрипку, далекий стук барабанных палочек, слабый перезвон маленьких колокольчиков, которых танцоры вешали на одежду. Когда налетал порыв ветра, можно было слышать полные музыкальные фразы, веселые ритмичные звуки. Вместе с ними доносились и голоса танцоров, певших народные песни.

Джинни, опасно балансируя на вершине стены, приплясывала под эту музыку — ветер раздувает волосы, рука держится за сухую ветку ясеня.

И вот появились танцоры — Узеры, Пайкеры и Такеры присоединились к местным Скэрроуменам; значит, настал «Канун Повелителя», стаи птиц должны взлететь в небо и понестись над долиной. И, точно, когда она посмотрела в темное небо над Скэррофеллом, там уже были тысячи птиц, рисовавших во тьме струящиеся спиральные узоры и что-то неслышно кричавших. Но через какое-то время они устремились на север, подальше от колокольчиков, подальше от барабанов, подальше от криков Узеров.

Появился Кевин Симондс. Он обежал вокруг серостенной церкви, посмотрел наверх и начал бешено размахивать руками.

— Гаргулья! — прошипел он, и Джинни едва не закричала от неожиданности. Она покачнулась, но успела спрыгнуть со стены. «Гаргульей» они называли мистера Эшкрофта, священника. Когда, спустя секунду, старик действительно появился, они уже втиснулись в железные ворота и спрятались в кустарнике. Но священник был слишком занят — он клал на каждое надгробие погребальный венок, сделанный из цветов и пшеничных колосьев, — и не заметил тяжело дышащих детей, находившихся за поляной, в густом переплетении терна и ясеня.

Джинни провела их через деревья, росшие во рву, и они выбрались на открытое место. Потом она поднялась по невысокому земляному склону и посмотрела на лежавшее за ним поле, посреди которого стоял круг высоких вязов. Грязная коричневая кобыла — вероятно одна из ломовых лошадей мистера Бокса — скакала, брыкаясь, через поле, за ней, спотыкаясь, бежал белый жеребенок. Девочка так пристально наблюдала за жеребенком, что не заметила самого мистера Бокса, который вынырнул из кольца деревьев. На нем был грязный голубой фартук, но он, не отрывая взгляда от земли, быстро шел через поле к церкви. Каждые несколько шагом он останавливался и ворошил ногой траву. Не поднимая взгляда, он прошел через щель в земляной насыпи — старые ворота — и прошагал на расстоянии вытянутой руки от затаивших дыхание и припавших к земле Джинни и Кевина. Он остановился только у железных ворот, осмотрел их, потом обошел церковь и исчез, из вида и из мыслей.

— Они уже насадили быка на вертело, — сказал Кевин, облизывая в предвкушении губы. Его глаза блестели. — Самый большой за все время. Каждому достанется по два куска, по меньшей мере.

— Фу! — сказала Джинни, почувствовав тошноту при одной мысли о сером жирном мясе.

— И они уже начали разжигать костер. Ты должна пойти и посмотреть на него. Он будет просто гигантским! Мать сказала, что такого большого еще не было.

— Обычно я чищу картошку, которую потом пекут на костре, — сказала Джинни. — Но в этом году меня не просили.

— Звучит так, словно тебе повезло, — заметил Кевин. — Но это точно будет большой день. Самый большой из всех. Особый. Самый особый.

— Моя мама ведет себя странно, — вздохнула Джинни. — И у меня был ночной кошмар…

Кевин посмотрел на нее, но не дождался объяснения или бо́льших подробностей.

— Моя мать говорит, — сказал он, — что это самый особый «Канун Повелителя» из всех. В деревню вернется старик.

— Что за старик?

— Его зовут Цирик или что-то в этом роде. Он давно ушел из деревни, но завтра вернется и все очень взволнованы. Они целую вечность пытались заполучить его, но, на этот раз, он согласился. Во всяком случае так сказала мама.

— А что в нем такого особого?

Кевин не был уверен:

— Она сказала, что он — что-то вроде героя.

— Фу! — Джинни с отвращение сморщила нос. — Наверняка он весь в шрамах.

— Или слеп! — подхватил Кевин, и лицо Джинни побелело.

Третий ребенок пролез через железные ворота и спустился в углубление между земляными стенами, почесывая лицо там, где поцарапался о колючий терновник.

— Башня! — возбужденно прошептал Мик Фергюсон, не обращая внимания на царапину. — Пошли, пока старый Горгулья занят, раскладывая венки.

Они осторожно вернулись на кладбище и поползли на животах к крыльцу, заслоняясь от священника высокими земляными холмиками, насыпанными над каждой могилой. Пригибаясь за всеми памятниками — но не касаясь их, — они, в конце концов, добрались до только что отполированного, но все равно мрачного храма. Небо было закрыто тучами, но, все равно, через витражи лился яркий свет. Алтарь, украшенный цветами, выглядел по-другому, чем обычно. Мортоны чистили купель в боковой капелле; ведро с колодезной водой уже было готово наполнить ее. Работая, они разговаривали между собой, и не услышали почти бесшумных шагов трех детей.

Кевин провел их по истертым ступенькам спиральной лестницы прямо на конусовидную крышу церковной башни. Они отвернулись от гротескной каменной фигуры, сторожившей дверь, хотя Кевин не удержался и потрогал ее морду, как делал всегда.

— На счастье, — объяснил он. — Мать говорит, что камню нравится, когда им восхищаются, как и всем нам. Если не обращать на него внимание, он может прокрасться ночью в деревню и кого-нибудь убить.

— Заткнись, — резко сказала Джинни, глядя на монстра уголком глаза.

Майкл рассмеялся.

— Не будь такой пугливой, как зайчиха, — сказал он, протянул руку и позвонил в маленький колокольчик, висевший у ней на шее. Ее колокольчик призраков.

— Это маленький колокольчик, — нервно заметила Джинни, — а это большой каменный демон. — «Почему я так боюсь?» — спросила она себя. Он часто бывала здесь и никогда не сомневалась, что каменное чудовище, как и все демоны, не может напасть на искренне верующих, и что колокольчики, книги и свечи являются надежной защитой от приспешников дьявола.

Ночной кошмар очень тревожил ее. Она вспомнила, что несколько лет назад почти такой же кошмар приснился Мэри Уайтлок — та призналась в этом всей банде, когда они праздновали украденный кусок пирога в их лагере. Джинни не очень любила Мэри. Однако, когда после фестиваля та внезапно исчезла, Джинни очень расстроилась…

«Нет! Выбрось эту мысль из головы», твердо сказала она себе. Джинни повернулась и нагло посмотрела на средневекового монстра, сторожившего дверь в церковь под ними. И засмеялась, потому что его можно испугаться только тогда, когда думаешь, насколько он ужасен. На самом деле он выглядел почти нелепо: разинутый V-образный рот, вывалившийся язык, остроконечные уши, впалые щеки, единственный, но широко раскрытый глаз и выдолбленный зрачок…

В деревне под ними бурлила жизнь. Куча для костра на маленькой площади перед церковью поднималась до по истину монументальных высот. Остальные дети помогали громоздить в нее вязанки дров и сломанную мебель. Посреди кучи торчал большой кол, который использовали, чтобы удержать большую часть деревянных предметов на месте.

На некотором расстоянии от будущего пламени костра была отгорожена большая область для танцев. Ворота церкви увили розами и лилиями. Сам Гаргулья уже увел паству от службы на «Канун Повелителя» к местам празднества. Джинни захихикала, вспомнив, как он выглядит: темная, доходящая до коленей сутана, белые костистые ноги, прыгающие и дрыгающиеся вместе с Узерами и местными Скарроменами; колокольчик на каждой лодыжке придавал ему вид дурака, каким, по ее мнению, он и являлся.

На дальнем конце деревни дорога из Уитли Нук прорезала южную стену старой земляной крепости и вилась среди покрытой черепицей коттеджей, в одном из которых жила Джинни. И здесь уже горели два маленьких костра, по обе стороны старой дороги. Ветер подхватывал дым и уносил его из долины. Стоящие на церковной башне дети наслаждались запахом горящего дерева.

И они слушали музыку танцоров, которые все еще кружили между Уитли Нук и Мидлберном.

Завтра они будут здесь. Даже издали было видно, как лучи солнца освещают их белые костюмы и вспыхивают на мечах, поднятых высоко в воздух.

Узеры идут. Такеры идут. Скоро в деревню придет дикий танец.

3

Она проснулась как от удара, заплакала, а потом мгновенно замолчала, увидев пустую комнату и яркий свет дня, вползавший внутрь над плотными шторами.

Сколько времени? В голове еще играла музыка, звенели колокольчики, били кожаные барабаны, глухо сталкивались деревянные потешные шесты. Но сейчас снаружи все было тихо.

Она свесила ноги с кровати и задрожала, когда к ней вернулось неприятное эхо прилипчивой песни, песни из ночного кошмара.

Оказалось, что она бормочет слова, которые преследовали ее ночью. Словно она должна была повторить мрачный припев перед тем, как тело разрешит ей снова двигаться, снова стать ребенком…

«Ах мамочка… три юноши… двое не видели… один был слеп… ах мамочка, ах мамочка… мрачноглазые придворные… слепой танцует… за ним следуют чудовища, чудовища танцуют…»

Издали донесся звон церковного колокола, низкий многократный благовест, пять ударов и шестой, на мгновение отсроченный.

«Пять ударов для Повелителя, и один для огня! Не может быть, что пришло время. Не может быть! Почему мама не пришла и не разбудила меня?»

Джинни подбежала к шторам, отдернула их и посмотрела на пустынную улицу, а потом вскарабкалась на подоконник, чтобы посмотреть на площадь через верхнюю часть окна.

Площадь была полна неподвижных фигур. Вдали слышалось пение паствы. Служба в честь «Кануна Повелителя» уже началась. Началась! Процессия уже прошла мимо дома, она узнала об этом только в полусне

Она с возмущением закричала и вылетела из спальни в маленькую гостиную. Судя по часам на каминной полке, полдень уже прошел. Она проспала… она проспала пятнадцать часов!

Схватив одежду, она быстро натянула ее на себя, даже не расчесав волосы, хотя и символически попыталась почистить туфли. Это «Канун Повелителя». Сегодня она должна быть умной. Она перерыла все, но не нашла ожерелье с колокольчиком. Она надела красные туфельки и платье в цветочек, набросила на плечи розовый шерстяной кардиган, схватила замысловатую шляпку, посмотрела на нее и забросила на вешалку… и вылетела из дома.

Джинни побежала к церковной площади по той самой дроге, по которой должна была пройти колонна танцоров. Она чувствовала в глазах слезы, слезы разочарования, гнева и раздражения. Каждый год она глядела на эту процессию из своего сада. Каждый год! Почему мама не разбудила ее?

Она любила шествия, ряды танцоров в белых плащах и черных шляпах, ленточки, цветы, колокольчики, привязанные к щиколоткам, коленям и локтям, мужчины на палочках с лошадиными головами, дураки со свиными пузырями на палочках, женщины в кружащихся юбках, Такеры, Пикерманы, Узеры, чернолицые Скэрроумены… все они идут мимо дымящихся костров к южным воротам, каждый поворачивается и делает знак мира, а потом прыгает и приплясывает по дороге, умудряясь бить в барабан, меланхолически плакать на скрипке, брать печальные аккорды на аккордеоне или испускать трели на губной гармошке.

И она это пропустила! Проспала! Осталась в мире ночных кошмаров, где ее преследовал призрачный слепой…

На бегу она плакала от разочарования!

Она остановилась на краю площади и, переведя дыхание, стала выискивать глазами Кевина, Мика или любого другого из их маленькой банды, имевшей лагерь в земляных стенах старой крепости. Но она не видела их. Тогда она перевела взгляд на ряды молчаливых танцоров. Они распределились по площади и стояли, линии мужчин и линии женщин, лицом к покойничьим воротам на кладбище и открытым дверям церкви. И они стояли в абсолютном молчании. Казалось, они даже не дышали. Иногда, прокладывая себе дорогу в церковь, где беспокойно жужжал голос Горгульи, она задевала одного из них, и тогда звенел бубен или устало вздыхал аккордеон. Мужчина, державший инструмент, взглядывал на нее и улыбался, но она знала, что не стоит беспокоить Скэрроуменов, когда из церкви доносится голос священника.

Пригнувшись и сделав знак мира, она прошла через ворота, под лилиями и розами, перепрыгнула через порог и влетела в мрачную, заполненную народом церковь.

Священник уже заканчивал проповедь, обычную скучную проповедь в праздничный день.

— И мы клянемся, — нараспев произнес мистер Эшкрофт. — Мы клянемся верить в жизнь после смерти, клянемся верить в Бога, который больше, чем само человечество…

Она увидела Кевина, который стоял, ерзая, между родителями, четыре скамьи вперед. И нет даже следа Майкла. Но где же ее мама? Впереди, почти наверняка…

— Мы верим в воскрешение Мертвого и верим в искупление. Вместе с теми, кто умер до нас, мы клянемся, что соединимся с ними в великой Славе нашего Повелителя.

— Кевин! — прошипела Джинни. Кевин заерзал. Священник продолжил жужжать.

— Мы клянемся все этим, и мы верим во все это. Наше время в физической реальности — время испытания, время поверки, проверки нашей чести и нашей веры, веры в тех, кто ушел не на совсем и ждет, чтобы воссоединиться с нами…

— Кевин! — опять позвала она. — Кевин!

Ее голос прозвучал слишком громко. Кевин оглянулся и побелел. Его мать тоже оглянулась, потом опять повернулась к проповеднику, использовав локон его курчавых волос, чтобы показать, что она имеет в виду.

Его крик даже услышал сам Гаргулья, которые слегка заколебался, но потом закончил проповедь:

— Этот ослепительный свет стоит за праздником «Канун Повелителя». Не думайте о Смерти, думайте о Жизни, которую наш Повелитель приносит нам.

Где же ее мама?

Перед тем, как она успела подумать еще, чья-то рука схватила ее за плечо и потянула назад, к порогу церкви. Она, протестуя, посмотрела вверх и увидела мрачное лицо мистера Бокса, глядевшее на нее.

— Джинни, выйди наружу, — сказал он. — Немедленно.

Внутри паства начала распевать молитву Повелителю.

Он толкнул ее к розовым воротам, за которыми Узеры и Скарроумены ждали окончания службы. Чувствуя себя несчастной она пошла к ним и, проходя мимо самого близкого к ней мужчины, ударила в его бубен. На тихой летней площади раздалось громкое звяканье бубенчиков.

Мужчина не пошевелился. Она остановилась и вызывающе уставилась на него, потом опять ударила в бубен.

— Почему вы не танцуете? — крикнула она ему. Он не обратил на нее внимание, и она крикнула опять: — Почему вы не играете? Играйте! Танцуйте по площади! Танцуйте! — Ее голос сбился на пронзительный крик.

4

Сумерки так и не настали. За несколько минут ранний вечер перешел в темную ночь, и факел зажег костер; пламя впечатляюще взметнулось вверх, остановив всякую деятельность. Сияющие угольки устремились в беззвездное небо, и деревенская площадь задохнулась от сладкого запаха горящего дерева. Исчезли последние запахи жаренного быка, скелет животного разрубили на куски рядом с «Красным Львом». Несколько пенсов за фунт костей вместе с остатками мяса. Перед «Кустом и Шиповником» мистер Эллис вымел сто фунтов бутылочных осколков. Мик Фергюсон привел банду детей, и они покатили пустой бочонок к южным воротам, где все еще дымились огни.

Танцы прекратились. Люди теснились вокруг огня. В пабах раздались недовольные голоса, когда танцоры и туристы наперебой требовали новые порции эля. Этим днем правил управляемый хаос, в центре которого находился костер, чей свет подчеркивал впечатляющие детали убранства серой церкви и болотистая зелень посреди площади. Позади высоко взметнувшейся церковной башни царила темнота, хотя люди в белых плащах и черных шляпах, негромко разговаривая, непрерывно ходили через покойничьи ворота и вокруг церкви, и рассеивались, вновь появляясь на площади. Здесь они опять били в барабаны, бубны и другие музыкальные инструменты, и размахивали поддельными мечами.

Джинни бродила между ними.

Она никак не могла найти мать.

И она знала, что что-то неправильно, совсем неправильно.

Она слегка успокоилась, когда бородатый малый опять позвал танцоров морриса, и двенадцать крепких мужчин, ни один из которых не жил в Скэрроуфелле, выбежали из «Куста и Шиповника» и, звеня колокольчиками, побежали на танцевальную площадку. Здесь они засмеялись и, под нытье аккордеона, устроили потешный бой на дубинках. Потом они выстроились в линию и, звеня колокольчиками и дрыгая ногами, засмеялись опять и начали подпрыгивать в ритме танца, известного как «Гнездо кукушки»[19]. Человек в мешковатой, украшенной цветами одежде и большом вычурном колпаке запел грубую песню. Как только он начал петь, размахивая кустистой рыжей бородой, все залились смехом. Поверх сюртука он надел передник, и очень часто поднимал его, демонстрируя длинный красный баллон, привязанный между ног. На его конце были нарисованы глаза и ресницы. Зрители ревели каждый раз, когда он так делал.

Когда Джинни шла по через ярмарку к этому новому центру развлечения, к ней подошел Мик Фергюсон, который скалился и, наклонившись вперед, изображал горбуна из «Собора парижской богоматери», преувеличенно хромая и крича:

— Колокольчики. Колокольчики. Звякающие колокольчики…

— Мик… — начала было Джинни, но он уже сверкнул на нее нервной улыбкой, затесался в хаотическое движение толпы, подбежал к костру и, наконец, исчез во мгле за ним.

Джинни смотрела, как он уходит. «Мик, — подумала она. — Мик… почему?..»

Что происходит?

Она подошла к танцорам. Бородатый певец и Кевин нервно повернулись и кивнули ей. Мужчина пел:

Кто-то любит девушку красивее цветка

А кто-то любит девушку стройнее тростника…

— Я пропустила процессию, — сказала Джинни. — Не проснулась вовремя.

Кевин поглядел на нее, выглядя несчастным.

— Мать приказала мне не разговаривать с тобой… — признался он.

Она подождала, но Кевин решил, что осторожность — лучшая часть трусости.

— Почему? — спросила она, обеспокоенная его словами.

— Ты отверженная, — пробормотал мальчик.

Джинни была потрясена:

— Почему меня отвервергли? Почему именно меня?

Кевин пожал плечами, и посмотрел на нее странным ужасным взглядом, взглядом взрослого мужчины, высокомерным и ехидным.

Человек в отвратительной одежде продолжал петь:

Но мне дай девчонку, что вертится ужом,

Когда играю я с ее кукушкиным гнездом…

Кевин отшатнулся от Джинни, повторяя «ку-ку», «ку-ку».

— Очень грубая песня, — сказала Джинни.

— Ты кукушка, ты кукушка, — стал дразниться Кевин.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — сказала растерянная Джинни.

— Кукушка, кукушка, кукушка, — продолжал Кевин, потом ткнул ее в пах, злобно хихикнул и понесся к пылающему костру. Слезы было навернулись на глаза Джинни, но она так рассердилась, что слезы высохли.

Она взглянула на певца, все еще не полностью понимая, что происходит, хотя точно знала, что он поет грубую песню — мужчины, глядевшие на него, гоготали, как ненормальные. Немного подумав, она ускользнула к церкви.

Стоя у покойничьих ворот, она смотрела на вспышки огня, освещавшего лица толпы, беспокойное хождение взад и вперед, пляски и прыжки… слушала смех, музыку и далекое завывание ветра, раздувавшего огонь и заставлявшего пламя яростно и опасно наклоняться к югу. И спрашивала себя, где, во всем этом хаосе, должна быть мама.

Мама всегда поддерживала ее, она была так добра с ней, так ласкова. Джинни жила в доме на старой дороге с того времени, когда ее настоящие родители погибли в огне. И по ночам, когда домом завладевал ночной кошмар, мама всегда утешала Джинни. Очень скоро Джинни начала считать ее своей настоящей мамой, и вся печаль и горе быстро растаяли.

Где же Мама? Где она?

Она увидела мистера Бокса, который медленно шел через толпу, держа печеную картофелину в одной руке и стакан пива в другой. Она побежала за ним и дернула его за сюртук. Он едва не задохнулся своей картофелиной и нервно оглянулся, но тут же услышал ее голос и, хмурясь, нагнулся к ней. Отбросив прочь остатки картофелины, он поставил стакан на землю.

— Привет, Джинни, — озабоченно сказал он.

— Мистер Бокс, вы видели мою маму?

Он опять с беспокойством посмотрел на нее, его доброе лицо превратилось в беспокойную маску, борода дергалась:

— Видишь ли… сегодня она готовится к приему.

— Приему кого? — спросила Джинни.

— Ну, Цирика, конечно. Героя войны. Человека, который придет к нам. Он, наконец-то, согласился вернуться в деревню. Предполагалась, что он придет три года назад, но он не сумел.

— Мне до него нет дела, — сказала она. — Где моя мама?

Мистер Бокс успокаивающе положил руку на ее плечо и покачал головой:

— Почему бы тебе не пойти и не поиграть, ребенок? Именно это ты и должна делать. Я только владелец паба. Я не Организатор. Ты не должна… ты не должна даже говорить со мной.

— Меня отвергли, — прошептала она.

— Да, — печально сказал он.

— Где моя мама? — упрямо спросила Джинни.

— В деревню придет важный человек, — сказал мистер Бокс. — Великий герой. Большая честь для нас… и… — Он заколебался, но все же добавил, тихим голосом: — И он принес с собой то, что сделает эту деревню более надежным местом…

— Что именно? — спросила Джинни.

— Некоторое знание, — ответил мистер Бокс и пожал плечами: — Это все, что я знаю. Как и все окрестные деревни, мы должны сражаться, чтобы сдержать захватчика, и это тяжелая битва. Мы все долго ждали этой ночи, Джинни. Очень долго. Мы поклялись этому человеку. Очень давно, когда он сражался, чтобы спасти деревню. И сегодня мы исполним ту клятву. Каждому из нас отведена своя роль…

Джинни нахмурилась.

— И мне? — спросила она, и поразилась, увидев, как большие слезы потекли по щекам мистера Бокса.

— Конечно, Джинни, и тебе, — прошептал он и, кажется, подавился словами. — Я удивлен, что ты не знаешь. Я всегда думал, что дети знают все. Но все это работает своим путем… есть правила… — Он опять покачал головой. — Мне не сообщили… я не знаю.

— Но почему все так ужасно относятся ко мне? — спросила Джинни.

— Кто это, все?

— Мик. И Кевин. Он назвал меня кукушкой…

Мистер Бокс улыбнулся:

— Они просто тебя дразнят. Им сказали кое-что о том, что произойдет сегодня вечером, и они ревнуют.

Он выпрямился и глубоко вздохнул. Джинни посмотрела на него, его слова медленно проникали в нее:

— Вы хотите сказать, что сегодня вечером что-то произойдет со мной?

Он кивнул.

— Ты избрана, — прошептал он. — Когда твои родители были убиты, к тебе послали Мать, чтобы приготовить тебя. Сегодня вечером тебе придется сыграть очень особую роль, Джинни, и это все, что я знаю. Сейчас иди и играй, ребенок. Пожалуйста…

Внезапно он посмотрел в сторону от нее, на танцоров. Джинни тоже посмотрела на них. Пять мужчин смотрели на нее и мистера Бокса, двух из них она узнала. Один из танцоров слегка покачал головой, и мистер Бокс быстро убрал руку с плеча Джинни. И тут к ним пошла женщина, платье которой было украшено настоящими цветами, а лицо напоминало камень. Мистер Бокс грубо оттолкнул Джинни от себя. Убегая оттуда, на всякий случай, она услышала, как женщина сильно ударила мистера Бокса по щеке.

5

Костер горел. Он давно уже должен был стать сияющей кучей углей, но все еще горел. И у Скорроуменов уже давно должны были кончиться силы, но они все еще плясали. Через наполненный дымом холодный ночной воздух плыли сияющие искорки. Звенели колокольчики, слышался стук дубинок. Ветер приносил голоса и смех, танцоры упрямо танцевали и танцевали моррис.

Вскоре они образовали большой круг, вытянувшийся вокруг огня, и яростно и быстро прыгали, подчиняясь жесткому бесконечному ритму барабанов и скрипок. Плясали вся жители деревни и все гости, мужчины и женщины в анораках и свитерах, дети в вязаных шапочках и подростки в джинсах и кожаных куртках; все они смешались с бело-черными Узерами, Пикерами, Такерами и остальными.

Вокруг горящего огня, спотыкаясь и шатаясь, и весело крича, когда целый кусок круга валился в грязь. Вокруг и вокруг.

Звон колокольчиков, стук барабанных палочек, визг скрипок, морская мелодия аккордеона…

Ровно в десять дикий танец резко оборвался.

Молчание.

Мужчины сняли колокольчики с ног и бросили их в огонь. И швырнули в пламя дубинки. Скрипки разбили о землю, остатки отправились туда же.

Аккордеоны, объятые пламенем костра, перестали играть.

Цветы из волос. Колпаки с голов. Розы и лилии с покойничьих ворот. Воздух внезапно наполнился резким ароматом… ароматом трав, лесных трав.

В этом молчании Джинни подошла к церкви и метнулась через ворота в темноту кладбища… И между длинными холмами к железным воротам…

Кевин уже был там. Он подбежал к ней, глаза широко открыты, дикий взгляд.

— Он идет! — прошипел он, затаив дыхание.

— Кто? — прошептала она.

— А ты куда бежишь? — спросил он.

— В лагерь. Мне страшно. Они перестали танцевать и сожгли свои инструменты. Так и произошло три года назад, когда Мэри… когда… ну, ты знаешь…

— Почему ты так боишься? — спросил Кевин. В его глазах отразился яркий свет костра. — От кого ты бежишь, Джинни? Скажи мне. Скажи мне. Мы друзья…

— Что-то неправильно, — всхлипнула она. Внезапно она обнаружила, что схватила мальчика за руку. — Все ужасно относятся ко мне. Ты ужасно относишься ко мне. Что я такого сделала? Что я сделала?

Он покачал головой. Из-за пламени костра казалось, что его темные глаза пылают. Внезапно он взглянул за нее. И улыбнулся. Потом опять посмотрел на нее.

— Прощай, Джинни, — прошептал он.

Она повернулась. Кевин метнулся мимо нее и исчез в толпе людей в масках, стоявших вокруг нее. Они подошли так тихо, что она ничего не услышала. Их лица-маски походили на черных свиней. Глаза горят, рты усмехаются. Одеты в белое и черное… Скэрроумены.

Внезапно Кевин завыл. Джинни решила, что его наказывают, потому что говорить с ней запрещено. Она прислушалась, и потом на секунду… только на секунду… все притихло, все замолчали, предчувствуя. И она отреагировала, как в таком положении отреагирует любой чувствительный ребенок.

Джинни открыла рот и завизжала. Но едва ее визг всколыхнул ночной воздух, как сильная твердая ладонь зажала ей рот, приглушив крик. Она, не сдаваясь, повернулась и стала брыкаться, пока не сообразила, что сражается с Мамой. С Матерью, которая сняла с себя римское ожерелье и железные обереги. Без них она казалась голой. На ней было зеленое платье, и она крепко держала Джинни.

— Тихо, ребенок. Твое время скоро придет.

Железные ворота были открыты. Джинни посмотрела через них, в темноту, через травянистые стены старой крепости, в круг больших вязов.

Там был свет, и этот свет приближался. Перед светом несся ветер, легкий и холодный, как лед, ветер, от которого пахло сладостью и гниением, в высшей степени противными. Джинни состроила гримасу и попыталась отшатнуться, но руки Мамы крепко держали ее. Он взглянула через плечо, на площадь, и вздрогнула, увидев, что Скэрроумены глядят на нее в упор из ночной пустоты.

Двое из них держали высокие ореховые шесты, обвитые побегами плюща и омелы. Они шагнули вперед и поставили шесты так, что образовали между собой ворота. Джинни глядела на все это и содрогалась. И ее затошнило, когда она увидела, что Кевина держат другие Скэрроумены. Мальчик был перепуган. Похоже, он молил Джинни о помощи, но что она могла сделать? Его мать стояла рядом, молча плача.

Внезапно налетел порыв ветра, и первая из теней прошла через ворота так быстро, что она с трудом это поняла. Она появилась ниоткуда, частично мрак, частично холод, высокая фигура, которая не прошла, а проплыла через железные ворота. Глядеть на нее было все равно, что глядеть в бездонный мир тьмы; она мерцала, затуманивалась, колыхалась и двигалась, балансируя между тем миром и реальным. Только когда она прошла через ореховые шесты, которые держали Скэрроумены, а потом в мир за ними, она приобрела форму, которую можно было назвать… призрачной.

Где-то очень далеко голос священника пропел приветствие, и Джинни сумела разобрать слова:

— Добро пожаловать обратно, в Скэругфелл. Мы выполнили нашу клятву. Твоя жизнь начинается вновь.

За первой тенью последовала вторая, поменьше, и вместе с ее темнотой и холодом пришло рыдание, словно заплакал ребенок. Но плач далекий и колеблющийся. Джинни увидела, как эта вторая тень тоже приняла форму за Скэрроуменами и потекла в деревню.

Когда обе тени исчезли, Скэрроумены опять сомкнули ряды, и тут издали, с площади, от жарко горевшего огня, раздался неземной вой — кошмарный ветер, казалось, приветствовал каждого новоприбывшего. Джинни не могла сказать, что произошло с призраками, и ее это не интересовало.

Рука Матери коснулась ее лица, потом плеча, заставила ее повернуться и опять посмотреть на железные ворота.

— Эти двое из его рода, — прошептала Мать. — Они тоже умерли за нашу деревню много лет назад. Смотри! Это Цирик…

Тень, которая приближалась из-за ворот, не походила ни на что, что Джинни могла себе вообразить. Она не могла даже сказать, был ли он животным или человеком. И он был огромен. Двигаясь, он раскачивался и, казалось, с трудом приближался через тьму, словно его волокли. Расплывчатый силуэт, тень на тьме, пустота на фоне света, мерцающего среди деревьев. Похоже, что из его головы тянулись ветки и завитки. И он что-то говорил — словно вода клокотала в невидимом колодце.

Она видела только его, в мире вообще не осталось ничего, кроме него. Он него страшно воняло. Его единственный глаз сверкал в свете костра.

Один был слеп… один был мрачен…

Ей показалось, что, увидев ее, он засмеялся и посмотрел за деревья и земляные стены, окружавшие церковь.

Он вытолкнул что-то вперед, тень, человека, пропихнул его через железные ворота. Джинни захотелось закричать, когда она увидела эту тень с вывихнутой челюстью, пустыми глазницами и сползшей плотью. Изорванное существо похромало к ней, подняв руки и вытянув костяные пальцы… череп открыл рот, приглашая… приглашая ее к поцелую, который, знала Джинни, будет концом ее жизни.

— Нет! — закричала она и бешено забилась в руках Матери. Мать, казалось, разозлилась.

— Даже сейчас он издевается над нами! — пробормотала она, а потом крикнула: — Отдайте Жизнь за Мертвого! Отдайте ее сейчас!

Стоявший за Джинни Кевин внезапно закричал, а потом побежал к железным воротам, плача и крича, увлекаемый невидимой рукой.

— Не дайте ему забрать меня! Не дайте ему забрать меня! — кричал он.

Он пробежал мимо ужасной фигуры и вошел в мир за воротами. Воздух схватил его и унес в темноту, как лист, подхваченный штормовым ветром. Через мгновение он исчез.

Огромная тень отвернулась от проглотившей Кевина темноты и потекла к кругу вязов. Руки мамы, лежавшие на плечах Джинни, толкнули ее вперед, в объятия призрака.

Внезапно призрачный труп остановился, его руки опустились. Широко раскрытые глаза смотрели в никуда, в небытие. Из его костей послышался голос:

— Это она и есть? Разве она из моего рода?

Мать громко ответила, что это действительно она. И она действительно из рока Цирика.

Тень, казалось, повернула голову и стала внимательно разглядывать Джинни. Она какое-то время глядела на девочку сверху вниз, потом накинула на голову изорванный капюшон. Капюшон скрыл ее лицо. И все создание начало таять, уменьшаться, съеживаться. Джинни услышала, как мама сказала:

— Пятнадцать сотен лет во тьме. Твоя жизнь спасла деревню. Наша клятва исполнена, ты вернулся. Добро пожаловать, Цирик.

Что-то извивалось под изодранным капюшоном.

— Вперед, дитя, — сказала Мать. — Возьми зайца. Возьми его!

Джинни заколебалась. Она посмотрела кругом. Скарроумены, похоже, улыбались под своими масками. Рядом стояли еще две девочки. Каждая из них держала дрыгающегося зайца. Мать отчаянно замахала руками:

— Джинни, давай. Страх окончился, на сегодня. Ты больше не отверженная. Только ты можешь коснуться зайца. Ты — из его рода. Цирик выбрал тебя. Быстро возьми его. Принеси его. Принеси его сюда.

Джинни, на спотыкающихся ногах, шагнула вперед, протянула руку под вонючие лохмотья и нашла перепуганное животное. Прижав коричневого зайца к груди, она почувствовала поток из прошлого — голос, мудрость, дух человека, который вернулся. Деревня сдержала обещание, данное пятнадцать сотен лет назад, когда он отдал жизнь за Скэругфелл, также известный как Место Матери.

Цирик вернулся домой. Великий охотник вернулся домой. Теперь у Джинни есть он, а у него — Джинни, и она станет великой и мудрой, и Цирик будет ее губами говорить мудрые мысли, которые он узнал в Темноте. Заяц умрет в свое время, но Цирик и Джинни будут делить человеческое тело до тех пор, пока оно не уйдет само.

И Джинни почувствовала огромную радость, увидев образы той древней земли, увидев крепости, холмы, дороги и лесные святилища — все они текли в ее сознание. Она услышала лай гончих, ржанье лошадей и песни жаворонков, она почувствовала холодный ветер и вздохнула запахи великих лесов.

Да. Да. Именно для этого она родилась. Ее родители пожертвовали собой, чтобы освободить ее и дать Матери приготовить ее к этому мгновению. И когда Отец приводил Цирика на край темного мира, тот связывался с ней и она видела ночной кошмар.

Отец! Отец наблюдал за ней, как часто говорили все в деревне. Именно Отца она видела, редкие образы Повелителя, который всегда приносит возвращающегося мертвого к месту празднования «Кануна Повелителя».

Цирик долго шел домой, очень долго. Потребовалось много времени, чтобы уговорить Повелителя освободить его, разрешить ему передать деревне знание, которое он накопил, живя в темном мире, помочь Скэрроуфеллу и его жителям защищать глаза и умы от вторжения путаницы и неразберихи. Но даже и тогда Цирику пришлось ждать, долго ждать… пока Джинни не выросла. Его род. Он выбрал ее проводником.

Джинни, его новый защитник, бережно прижала животное к груди. Заяц дергался в ее объятиях, но в его глаза сияла радость.

На мгновение она почувствовала печаль, ей было жалко бедного преданного Кевина, но это быстро прошло. И когда она ушла от ворот, она добровольно присоединилась к молитве Повелителю, ее полный энтузиазма голос взлетел вверх, запел вместе с громыхающей толпой:

Наш Отец, который в Лесу

Имя твое — Рогатый.

Королевство твое — Лес, Воля твоя — Кровь

Что течет как по поляне, так и по Деревне.

В сей день дай нам Поцелуй Земли

Прости нам наши Злодеяния.

Уничтожь тех, кто замышляет зло против нас

И уведи нас в Другой мир.

В Королевство Теней, которым ты правишь, там твоя

Сила и Слава. Ты — Олень, который охотится

С нами, а Мы — земля под ногами твоими.

Дроха Неметон[20]

Время за старостью

День перед запланированным экспериментом начался с того, что Мартину и Ивонн, нашим обоим ИМА-клонам, в последний раз разрешили войти в наблюдательную лабораторию.

Как и обычно, они вызвали хаос, носясь по маленькой комнате с раскинутыми руками и неожиданно поворачивая, пока все техники не вцепились в оборудование, спасая свою жизнь. Когда Мартин, совсем маленькая фигура, одетая в белое, пробегал мимо меня, я исхитрился схватить его и твердо усадить на скамью, стоявшую у стола с клавиатурой. Ивонн завизжала (как тормоз) и остановилась за мной, решая, каким образом прыгнуть мне на колени. Я ожидал справа, но она выбрала слева, и я вскрикнул от боли!

Через стекло шлема она смотрела, как я печатаю. Мартин, сидевший невероятно тихо, изучал плакаты и картинки на стенах, выгибая защитный шлем так, чтобы видеть дальше в каждую сторону. Я сказал ему этого не делать, поскольку уплотнитель ослабнет, если повернуть голову больше, чем на сто восемьдесят градусов.

Я печатал доопытный отчет в журнал «Nature», пытаясь подобрать достойное название.

Ивонн смотрела, как работают мои пальцы, и достаточно часто добавляла свою букву. Таким образом я напечатал:

НОВОСТИЗ: УЧЕ НЬЕКИ НА УСК£ОРЕН'1/3ИИ

ЖИКЗНЬ ПРИ ПО%МОЩИ ХИМБИИ

— Что это означает? — спросила она, указывая на строчку.

— Немного больше, чем я собирался написать, — ответил я. «Жикзнь» мне даже понравилась. Я прочитал ей настоящий заголовок, и Мартин сорвался со скамьи, гудя, как мотоцикл и соответствующим образом махая руками, и вновь понесся вдоль лаборатории.

Только средних лет няня (ее глаза смешно распахнулись, когда человек-мотоцикл столкнулся с ней) сумела остановить его; она подобрала его и понесла, жалующегося, в маленькую кабину дезактивации. Оставаясь снаружи, она ждала, пока воздух стерилизуется, потом приказала ему раздеваться. Мартин опять стал жаловаться, но послушно снял с себя защитный костюм, и няня, вставив руки в перчатки-манипуляторы, протянула их в кабину и стала выполнять различную профилактику, которой наши субъекты подвергались каждый день; Мартин почти мгновенно перестал истерить.

Эксперимент начался на следующее утро.

Первые этапы, конечно, являлись ознакомительными процедурами — оба наших объекта знакомились с замкнутой окружающей средой, которое будет их домом на остаток их естественной и неестественной жизней. Мне было почти тоскливо глядеть на детей, зачатых, выросших и повзрослевших до возраста шести лет в Искусственном Моррис-Амнионе[21], которым предстояло заключение во второй матке, на этот раз для добра.

Окружающая среда представляла из себя замкнутую область в четверть мили в ширину и ровно четверть мили в длину. В середине, прямо за нашей лабораторией, находился парк с деревьями, скамейками и кустами. Это был центр всего окружения и область, в которой Мартин и Ивонн должны будут проводить большую часть времени. За парком находился поддельный город, дома и офисы, детализированные снаружи, но пустые внутри. Только десять зданий были закончены: дома родителей наших объектов, дома, с которых они будут жить после свадьбы (два, один намного больше другого) и офисы, в которых они будут работать всю жизнь.

Их привели в парк и оставили одних, под легким гипнозом, который должен был оградить их от понимания того, что город фальшивый.

Мартин, к нашему удивлению, воспринял окружающую среду с тревогой и опасениями. На открытом пространстве парка ему было неуютно — он не боялся его, но чувствовал себя несчастливым; мы не ожидали, что это произойдет с ним.

Я внимательно наблюдал за ним во время фазы ознакомления. Вначале он очень медленно ходил среди деревьев, очевидно сомневаясь, что нечто настолько неорганизованное вообще может работать. Он небрежно осмотрел город, просто приняв его существование. Потом он вернулся в парк, и я смотрел, как он сдирает кору с бо́льшего из двух дубов, которых мы вырастили. Он провел много времени, внимательно разглядывая тщательно подобранную микрофауну, которая кишела под содранным куском коры. Он, конечно, понятия не имел об искусственности экологии (по необходимости), хотя ему было очевидно — и мы не стали скрывать это от него, сделав исключение только для города — что природная среда неестественна. Но для того, чтобы ознакомление возымело эффект, ему не надо было знать, насколько она неестественно.

Ивонн, в отличие от избранного ей спутника, мгновенно освоилась со средой, и нам пришлом поднапрячься, чтобы вернуть ее в лабораторию. Это походило на игру: три или четыре техника в стерильных костюмах гонялись за одной девочкой в стерильном костюме внутри и снаружи всех каркасов, составлявших город. Вечером, когда я разговаривал с ней и вживлял ей один из бесчисленного числа контрольных устройств, которые будут сопровождать ее до самой смерти, она рассказала, как замечательно-свободно чувствовала себя, сидя на настоящей траве и собирая настоящие живые цветы. Мне было неприятно думать о том, что маленькая девочка, знавшая до этого времени только стерильность и бесплодность, сейчас находится в эквивалентном куске нереальности, и это вся реальность, которая ей понадобится. Она тосковала по внешнему миру, ей очень хотелось увидеть природу, и, возможно, ей не хватало инстинктивно осознаваемого ощущения ветра и дождя на своем лице. Так что она очень обрадовалась парку, воплотившем все ее мечты. И она сидела посреди нашего искусственного сооружения, наполовину осознавая этот факт, но находя его полностью подходящим.

Ивонн была очень упитанной девочкой, круглолицей и хорошенькой. У нее были темно-карие глаза и впечатляющее зрелище на голове — она завивала волосы в кудряшки; однако, повзрослев за последние несколько месяцев, она жаловалась, что волосы становятся жирными. Так что к тому времени, когда мы закрыли ее в искусственном мире за лабораторией, она стала носить прямые волосы, что ей не шло. Она быстро стала довольно жирной — хотя ничего такого, что не исчезло бы с взрослением. Тем не менее ее это совершенно не беспокоило, в то время как Мартин очень естественно — и почти патологически — стыдился своих выпирающих ребер.

Стоял май 94-го, на нас надвигалось лихорадочное лето. Окружение выглядело приглашающим, и в последние недели, пока дети и персонал яростно заканчивали последние приготовления ко Дню Закрытия, считалось почти преступлением то, что холодный парк должен был оставаться запретной зоной. В конце концов, экологической статус «свободен от болезнетворных микробов» подтверждался каждый день, и Мартин с Ивонн проводили время внутри, не одевая защитных костюмов.

Ближе к августу, когда атмосфера в лаборатории стала почти невыносимой, оба наших объекта полностью освоились в окружающей среде. Мы смотрели, как они играли и исследовали свою новою территорию, причем Мартин постепенно подбирался к ее границам, но все равно оставался несчастлив. Мы изнемогали от жары и спрашивали себя, кто является настоящим хозяином положения.

Как раз в это время к нам присоединилась последний член команды, молодая девушка, Жозефина Грейстоун. Два года назад она закончила базовую подготовку и принесла в лабораторию не только целесообразный подход, но и большой энтузиазм в области биологии; благодаря ней мы почти каждый вечер собирались на посиделки, во время которых оценивали, в целом, целесообразность биологического подхода.

Вскоре она заинтересовалась Реймондом МакКриди, около тридцати пяти лет, неженатым и необщительным, полностью погруженным в работу — к большой выгоде для научного сообщества, но к ущербу для личных связей между членами различных команд. МакКриди возглавлял нашу команду и дал начальный импульс этому особому эксперименту; кроме того, благодаря его давлению, Фонд Рокфеллера предоставил нам необходимые средства.

Жозефина изо всех сил пыталась вытащить МакКриди из его защитно-пробирной оболочки, и, действительно, еще до начала полной программы он стал настолько дружелюбным, что мог поговорить на темы, не связанные с биологией; но любому эмоциональному вовлечению было суждено остаться только мечтой Жозефины. А когда началась полная программа, МакКриди сосредоточился на руководстве двумя человеческими объектами, находившимися за стеной наблюдения.

В сентябре началась программа глубокого гипноза: часы и часы психологической и фактологической адаптации. Обеспокоенность Мартина была захоронена очень глубоко в его мозгу. В тестах, которые мы проделали за следующие несколько дней, появились признаки того, что он сможет принять окружающую среду, и она станет настолько близким ему, что он будет в состоянии побороть неопределенность, если она вернется в его сознание.

За три недели до первой из процедур быстрого роста, оба объекта получили Жизненное Образование. Команда План Жизни, которой руководил доктор Мартин Рич, провела шесть месяцев, разрабатывая и записывая почти четыреста лет повседневного опыта. Полный каталог друзей, знакомых и врагов, событий, состоявшихся и нет, трагедий и успехов. Один для Мартина, один для Ивонн. Обе системы постепенно сшивали вместе, пока они не слились согласно плану. Сначала им были имплантированы события, которые они якобы прожили, вместе со сложным комплексом визуальных и звуковых кодов, благодаря которым Оператор Жизни мог руководить событиями прямо из-за стены.

И, наконец, добавили огромный опыт, который они, на самом деле, не имели — двадцать девять «фиктивных» дней, которые якобы проходили, пока они спали каждую ночь; это давало им иллюзию наполненной активной жизни.

В первый день ноября ожидался снег, но унылые грозовые облака тучи исчезли ночью, так и не сбросив на землю свой груз. Именно в этот день началась полная программа.

Мне повезло, и я сумел отгулять рождественский отпуск до наступления Рождества. Я вернулся в Институт двадцать седьмого декабря и нашел на работе Жозефину, двух нянечек и двух техников. Команда План Жизни уехала в полном составе, оставив программу действий на следующие семь дней. Сам МакКриди почувствовал необходимость отдохнуть и проводил время в Лондоне.

— Вы могли бы отдохнуть вместе с МакКриди, — заметил я Жозефине, как всегда бестактно. — Любой из техников, оставшихся здесь на Рождество, был бы рад подменить вас.

— А почему я должна хотеть, чтобы меня заменили? — спросила она, когда мы готовились к дневному наблюдению.

— Чтобы быть с МакКриди? — «О, черт, — подумал я. — Похоже, я ступил на зыбкую почву».

Она с презрением посмотрела на меня:

— И почему я должна хотеть быть вместе с доктором МакКриди?

Я видел все предостерегающие сигналы, но инерция уже принесла меня к отчаянному заключению:

— Прошу прощения, я просто подумал, что…

— Я очень сомневаюсь, доктор Липман, — твердо сказала она, — что вы вообще умеете думать. То, что вы так смешно называете "мыслями", редко выходит за рамки наивного и поверхностного любопытства.

— Смотрите, я извиняюсь, давайте сменим предмет разговора.

Ее взгляд изменился — вместо презрения в нем появилось беспокойство.

— Да, почему нет. Давайте на три дня забудем о МакКриди и поиграем настоящим мячом. И, для вашего сведения, чтобы вы, Доктор Липпман, больше никогда не открывали рот, у меня нет никаких отношений с МакКриди, я не собираюсь что-то пробовать и менять нынешнее положение дел.

Поскольку я не смог придумать подходящее остроумное возражение, которое бы вызволило бы меня из жалкого угла, я просто промолчал и стал наблюдать за двумя объектами, зная, что Жозефина сидит, глядя в пустоту.

Побывав в пятидневном отпуске, я пропустил пять месяцев жизни Ивонн, и она чрезвычайно изменилась. Она обрезала очень коротко свои волосы — в стиле нынешнего любимого певца — и начала открывать разносторонность косметики. Сейчас она жила отдельно от Мартина, якобы с родителями, но, как диктовала программа, имплантированная в нее, находила Мартина — еще даже не подростка — достаточно привлекательным. Он, согласно сценарию, был не в восторге от подружки по играм. Она все еще была полновата, но данные липидного метаболизма указывали, что это скоро пройдет.

В возрасте пятнадцати она уже приближалась к отрочеству.

Хотя мне было трудно признаться самому себе, что я веду себя настолько предсказуемо, но именно тогда я осознал, что мое восхищение все более хорошевшей девушкой зашло намного дальше отеческой любви. В первую ночь после возвращения из отпуска, я последовал за Жозефиной и нянечкой в окружающую среду и подошел к спящей Ивонн со странным ощущением предвкушения. Няне, казалось, была глубоко наплевать на мои чувства. Она, на самом деле, была образцом женщины, которые рассматривают человеческое тело как то, что надо раздевать, чистить, пудрить, подключать и хоронить. Она просто обнажила взрослеющее тело двушки и сделала инъекцию вызывающим старения веществом, которые мы, фамильярно, называли Хронон. Шипение вводимой подкожно жидкости оторвало меня от затянувшегося созерцания Ивонн, и я, почти машинально, совершил ритуал записывания данных: измерил температуру тела, срезал крошечный участок кожи (ранка заживет за ночь), взял мазки и соскобы, проверил рефлексы и проводимость, получил десятисекундные записи биения девичьего сердца (вероятно, самого живого ее органа и той части тела, которая доставит нам больше всего неприятностей в будущем) и, наконец, отошел назад, взбудораженный, с красными щеками и дрожащими руками.

Возможно няня была не такой уж безразличной, как я подумал, потому что она внезапно затихла, с любопытством глядя на меня. Мое замешательство обострилось, я посмотрел на Жозефину, которая молча стояла рядом со мной, и быстро сказал:

— Я не смог решить, потеряла она вес или нет…

Няня медленно кивнула, потом накинула одеяла на тело Ивонн и выдула звуковой сигнал, который вернул ее к нормальному сну.

Пока мы шли к «дому» Мартина, я попытался разобраться в своих чувствах. Я не слишком удивился тому, что в декабре 94-го влюбился в молоденькую девушку, поскольку мой брак, не заладившийся с самого начала, ожидал только официального развода, который должен был произойти в течении полугода. Однако меня встревожило то, что я отреагировал не на нянечку или, скажем, Жозефину, а на объект эксперимента.

Жозефина. Заметила ли она секундную потерю самодисциплины? Когда мы проверяли Мартина, я изучил ее и решил, что она слишком занята собственными проблемами и не увидела ничего странного в моих действиях.

Внезапно она заговорила, тихо, возможно боясь разбудить Мартина, хотя и знала, что он в глубоком сне:

— Что вы чувствуете, когда видите людей, которые настолько целеустремленны, что не могут думать ни о чем, кроме работы?

— МакКриди?

Она печально посмотрела на меня.

— Да, он — хороший пример, — через какое-то мгновение ответила она.

— Раздражение, — сказал я. — Бессмысленность.

— Вы не верите в самоотверженность?

Я закончил проверку, мы вышли из окружающей среды, запечатали ее и опять стерелизировали.

— Я не верю в изоляцию, — сказал я. — А МакКриди изолировал себя, хотя вы, ошибочно, называете это самоотверженностью. Его реакции, его поведение, его подход ко всем нам, работающим на него, стал нереальным. Он начал думать, что мы машины и нас надо никогда не выключать.

Жозефина ничего не ответила. Через несколько секунд я рискнул:

— Как вы видите его?

— Со все все увеличивающимся трудом, — ответила она, немного помолчав. — Я не могу объяснить лучше.

Возможно эти дни — или, если вы предпочитаете, месяцы — была самыми худшими. К концу февраля 95-го Ивонн стала взрослой двадцатилетней женщиной, а Мартин, хотя и того же возраста, казался почти подростком: все такой же застенчивый, все такой же неуверенный в себе, все так же подверженный истерике, направленной на призраков, окружавших его; короче, именно такой, каким и ожидаешь увидеть нормального мужчину под двадцать.

Два месяца моего субъективного времени не сделали ничего, чтобы заглушить мое желание по отношению к Ивонн, но меня, как предположительно бесстрастного наблюдателя, больше беспокоило чувство возмущения, которое я начал испытывать, возмущения, направленного на молодого человека, за которым я наблюдал; я видел, как он изобретает самые разные схемы, чтобы избежать родительского наказания за то, что возвращается домой так поздно.

Жозефина смотрела через мое плечо, как Мартин шел через окружающую среду, не обращая внимания на наблюдателей и беспокоясь только о несуществующих формах, ждавших его дома. Ивонн, из дома которой он только что вышел, уже легла в кровать и — как нам показывали мониторы — мирно спала. В течении часов своего сна она постареет на месяц.

Сегодня вечером они обращались друг с другом как взрослые, их зрелость стала более, чем очевидна. Я видел, как они поцеловались в тени того самого первого дуба, которым Мартин заинтересовался четырнадцать его лет назад. Он держал ее, исследовал ее и я мог чувствовать то, что он чувствовал, когда его пальцы сжимали ее тело.

Жозефина отвернулась и сидела, глядя в пространство. И я был рад этому, потому что мое лицо горело и я чувствовал, как трясутся руки, когда я управлял удаленными сенсорами, записывавшими все сердцебиения и изменения температуры; сенсоры также сообщали мне, если происходило что-то ненормальное в физическом и психологическом ответе молодых людей на любовную игру. Моему страдающему эго не приносила удовлетворения зеленая панель, на которой мигало «нормально» — оно считало это повторяющимся оскорблением.

Той ночью, когда я и няня следили и проверяли каждого из них, я задержался у Мартина, отметив его вздыбившуюся мужественность и непреднамеренную эякуляцию, которая произошла, когда мои пальцы дотронулись до него во время поверхностной проверки. Я ненавидел его молодость, я ненавидел его привлекательную внешность; я ненавидел самоуспокоенность, с которой он спал, я ненавидел то, что он имеет полное право на все, что было Ивонн. Я ненавидел его сны. Я никогда не знал в точности, что он видит во сне, но сама моя неуверенность рождало чувство, которое временами душило меня. Так что я ненавидел его и за это.

Прошли три ночных смены, и я получил обнадеживающую новость от своего адвоката — официальный развод произойдет в течении нескольких дней, — за которой последовало сообщение о том, что моя месячная стипендия существенно уменьшается; а вот это делало мою холостяцкую жизнь очень трудной. В начале марта Жозефина закончила колдовать по ночам, и теперь со мной сидел напряженный и неитересный мне МакКриди. Я спросил себя, знает ли он о чувствах Жозефины, обнаружил ли он угасший энтузиазм… Заметил, почти наверняка. Возможно он даже сказал ей об этом. С каждым прошедшим днем он все больше уходил в себя.

Поскольку мне не о чем было говорить с этим напряженным молодым человеком, отдававшим приказы, я наблюдал за Ивонн с бо́льшим, чем обычно вниманием — и с бо́льшим, чем я бы хотел.

Сейчас она была худой и длинноволосой, ее маленькие совершенные груди казались полнее за привлекательными блузками, которые она носила. Она работала в вымышленном офисе и использовала каждую возможность, чтобы повстречать Мартина в парке. И в третью ночь мая, в мой последний ночной день…

Я должен записать это в отчет ради полноты.

Обнявшись, они простояли несколько минут под деревом, целуясь и лаская друг друга, потом разделись, и он овладел ею; записывающие приборы показали, что его сердце билось со скоростью 137 ударов в минуту, температура тела повысилась на 0.5 градуса, он потерял немного крови и слёзной жидкости…

И так далее и тому подобное, и как Ивонн закричала, когда значительное мгновение в плане жизни было достигнуто и пройдено.

С точки зрения Ивонн прошло пять лет после потери девственности, и только тогда я перестал чувствовать боль от этого события. Стояло начало мая, первый по-настоящему теплый день в году. Долгосрочные прогнозы погоды обещали такое же жаркое и душное лето, как и прошлое, и мысль об этом не слишком радовала персонал института.

Я посмотрел на Ивонн и на Мартина, и увидел взрослых людей. Ивонн, полноценная прекрасная женщина, радующаяся жизни и любви, почти неистово голодная по мужу. Мартин, сильный и стройный мужчина, темпераментный, с большой бородой. Было трудно вспомнить, что еще год назад они были детьми.

Годы между двадцатью пятью и тридцатью прошли обычно и без происшествий. Наш первый отчет, от пятого августа, заканчивался словами: «Во всех аспектах своей жизни эти два объекта являются нормальными тридцатилетними людьми. Эффект Хронона виден только в ускорении их темпа развития, причем поддельные воспоминания, имплантированные в них, похоже полностью компенсируют ускорение их жизней. Нет никаких свидетельств, что объекты потеряли психологическую стабильность и устойчивость тридцатилетних людей. Кроме того, нет никаких свидетельств, что объекты подозревают об их настоящем положении. Эксперимент продолжается».

Отрадные новости для наших спонсоров, и лабораторию охватило возбуждение. Мы начали чувствовать, что совершили прорыв в науке.

Однако было трудно сказать, в чем именно мы оказались первыми. Не мы открыли Хронон, химический препарат, вызывающий старение. Семь лет назад один шведский биохимик обнаружил, что протеин, с постоянной скоростью накапливающийся в клетках тела, задает организму темп старения. А спустя четыре года шотландский бихевиорист, работавший в Эдинбургском университете, открыл ускорение развития и старение под влиянием искусственно высокой концентрации синтетического Хронона.

Тот факт, что синтетической Хронон работает так же хорошо на людях, как и на крысах, мог бы сделать нам имя, но не репутацию.

МакКриди хорошо это знал. Мы оба хорошо это знали, когда встретились два года назад, чтобы обсудить феномен старения и новые открытия зависимости его темпа от химических препаратов.

МакКриди сказал, что вместе со старым возрастом приходит понижение сопротивления не только болезни, но и окружающей среде и самой жизни. Мы думаем о возрасте, как о барьере, который никому из нас не взять. Но так ли это? Если мы удалим агентов смерти, которые действуют тем лучше, чем организм старше, не будет ли сам возраст барьером? Не может ли быть так, что некоторая форма, некоторое существование, о котором мы не знаем, лежит за нашими восемьдесят плюс десять?

В крысах не было ничего. Они жили вдвое больше обычного, и становились вдвое старше. Но у крыс нет души, объявил МакКриди, и это нас не должно разочаровывать.

Именно тогда, в первый раз, МакКриди сослался на метафизическую концепцию, и меня это удивило. Он не выставлял напоказ свои религиозные убеждения и не руководствовался в исследованиях какими-то религиозными догмами. Я считаю, что он уровнял самосознание с концепцией души, и обратился к метафизическому, ненаучному аргументу только потому, что верил, будто самосознание влияет на физическую форму. Он верил в превосходство духа над материей! Но детальное рассмотрение всего этого выходило за рамки его исследований. В то время такое ограничение не казалось мне важным, но, как только эксперимент начался, я вспомнил его слова и его пустые размышления.

В конце ноября в наших объектах начали развиваться симптомы серьезного психологического стресса. Им было по тридцать восемь лет, и система контроля подтверждала, что их физическое и психологическое состояние полностью нормально. Да, был небольшой рост числа случаев эмбрионально-клеточных образований, но — с нашей помощью — они поддерживали полностью адекватный контроль за своими телами. Мартину можно было только позавидовать — в своем среднем возрасте он имел сильные и твердые мышцы, как и в двадцать пять. Хотя у Ивонн и появились признаки возраста — линии вокруг глаз и на ногах, — она все равно оставалась прекрасной женщиной. Но сейчас я чувствовал только печаль, когда глядел на нее, постоянно вспоминая ее детство, невинность и пристальный взгляд, от которого было невозможно убежать.

Теперь от невинности не осталось и следа, а прекрасные глаза стали уже и более проницательны. Занимаясь любовью с Мартином, она была физически требовательна, но, похоже, больше не нуждалась в сопутствующей сексу любви.

Мартин без сомнения любил жену, но все больше и больше проводил в одиночестве, и в этом я видел отражение его первого знакомства с огромной окружающей средой. Он чувствовал себя несчастливым, казался беспокойным и угрюмым, и постоянно возвращался к реалистически выглядевшему дубу, который он так пристально разглядывал в самом начале — очень давно, с его точки зрения.

Здесь он сидел часами, днем и, зачастую, ночью, задумчиво глядя на дерево; он, возможно, пытался понять какую-то особенность, какой-то элемент своей вселенной, который дал бы ему ключ к пониманию того, почему ему все кажется неправильным.

Да, возможно, это было только предположение тех из нас, кто контролировал и наблюдал, только сублимация наших частей того факта, что этот эксперимент, застрявший на «нормальных» годах, стал невыносимо скучным. Мы искали неприятностей, или так казалось некоторым из нас.

Внимание персонала неизбежно ослабло, и я нашел прекрасную возможность слегка модифицировать План Жизни в части старения Ивонн. Это был импульсивный поступок, но мысль о нем давно зрела в моем сознании. Наша команда была невелика — три биолога и три техника, работавшие посменно, две няни и четыре члена команды План Жизни. И, неизбежно, мы все научились справляться со всеми аспектами эксперимента, так что я довольно хорошо овладел хирургическим процессом, в ходе которого удалялась или вводилась информация/идеи/события в оба объекта.

И я придал мой собственный характер, мое физический облик одному из тех призрачных любовников, которых имела Ивонн. Впоследствии я решил, что то, что она видела и делала, имело нечто общее с эротикой, но бессмысленность поступка стала мне ясна уже через несколько дней.

Тем не менее, она сохранила меня, как любовника, и я не сумел удалить эту программу. Когда я слышал, как она бормочет мое имя и произносит слова растущей страсти, одновременно двигаясь, как во время секса, я чувствовал, что мое лицо пылает и воображение протягивается к самым пределам возможного.

Но когда она была с кем-то другим, я становился подавленным и раздражительным. Никто в лаборатории так и не понял, что я сделал, но они могли бы узнать правду, если бы послушали пленки, записанные в темноте ее спальни.

Время шло, и в лаборатории воцарилось уныние. Возможно наши вялые взаимоотношения и почти летаргический подход, который мы начали проявлять по отношению ко всему эксперименту, явились отражением перехода Мартина и Ивонн в средний возраст, более спокойную фазу их жизни. Хотя я тороплюсь заметить, что МакКриди ни в коем случае не страдал от депрессии, и техники, как мне казалось, были настолько далеки от возможности прославится, что не питали энтузиазма ни в какой стадии проекта. Зато я, няни, Планировщики Жизни и Жозефина стали очень молчаливыми.

Жозефина, в особенности, работала так, словно ее накрыло черное облако. Ее отношения с МакКриди были хуже некуда. За его спиной она не соглашалась ни с одной его идеей. Она испытывала удовольствие, уничтожая его, молчала во время любых дискуссий, на которых он присутствовал, и использовала меня, чтобы передать ему свои идеи.

В быстром старении обоих объектов она видела неизбежность, которая пугала ее.

— Это мы через несколько лет, — как-то сказала она, глядя на оба объекта во время одной из их неизменных ссор. — И любой из нас ничего не может поделать с этим. Это ножевая рана на нашей человеческой гордости; некоторые вещи неизбежны, мы не можем ими управлять, и дряхлость — одна из них. И что мы делаем? Мы принимаем это! Мы — Эос, глядящая на стареющего Тифона и боящаяся попросить Зевса добавить юность к бессмертию[22]. Боящаяся, я сказала — и имела это в виду, но даже так, человечество стареет, как и каждый из нас, и страх нашей расы не дает нам попросить инъекцию юности. Это ужасно… предсказуемо! Я хочу жить молодой, с мечтами молодых людей… Я путано объясняюсь, да?

Сейчас, заканчивая эти заметки, я понимаю, что она имела в виду. Удовлетворение от завершения проекта вернуло мне здравый смысл, который я потерял в течении этих лет. Но тогда я вообще не понимал ее.

Наблюдая за Ивонн, я поглупел от любви; глядя на нее долгими бесконечными часами, я пытался найти след одиннадцатилетней девочки… но вся ее юность и красота были заключены в темницу лет. И каждый день, с каждой инъекцией Хронона, она старела еще больше, прямо перед моими глазами, становилась еще более седой, еще более морщинистой, еще более согнутой.

Она и Мартин постоянно сражались. Не проходило и дня, чтобы они не кричали и не ругались; каждая схватка заканчивалась холодным скользким молчанием, которое смягчалось только к вечеру.

Мартин проводил очень много времени в одиночестве, и монитор сообщил, что он все меньше и меньше разговаривает с окружающими его призраками. Он уволился с работы и перестал участвовать в общественной жизни, хотя Ивонн осталась социально активной и очень враждебной к мужу.

Она флиртовала с многочисленными призраками, большинство из которых было ее постаревшими любовниками, которых она завела в предыдущие годы. Сейчас, вместо мнимых сношений, которые она проделывала перед нашими глазами, она, похоже, довольствовалась болезненно незавершенным флиртом. Как-то вечером я наблюдал за ней и услышал, как она произнесла мое имя; я знал, о чем она думает, но вместо возбуждения, которое ощутил в тот первый раз, когда внедрил в нее псевдо-знание о себе, ощутил лишь отвращение и разочарование. Я глубоко стыдился того, что сделал, но все еще не имел возможности удалить мое существование из ее жизни и уж точно ничего не мог сделать, чтобы стереть эти сцены из моей памяти.

Пришло время, когда все сексуальные и большинство общественных контактов прекратились. Она просто сидела и вспоминала, глядя из своего тела на невидимые мониторы, которые доносили ее душевные страдания до нас, наблюдавших за ней из лаборатории за средой.

Мартин, в одиночестве, проводил время, глядя на край среды, словно знал, что не может пересечь барьер. Триггеры в его голове регистрировали снижение интереса к странствованию за барьерами, но более аналитическим умам из нас казалось, что он просто осознал — идти некуда.

В декабре 96-го они уже были старыми людьми, прожившими, по их счету, семьдесят лет, такими же здоровыми и крепкими, какими родились, но, тем не менее, старыми. Во время моей смены я с замешательством руководил изучением тонкого торса женщины, на взросление которой когда-то глядел с замиранием сердца. Во сне она дергалась, говорила, плакала. Мониторы говорили, что все в порядке, но было трудно не поверить, что она прожила слишком быстро; все пустые дни в ее прошлом взывали к действиям, и то короткое и неудовлетворительное время, которое она действительно провела с Мартином, взывало к завершению.

Но вот в лабораторию вползло новое возбуждение. Я сам почувствовал его. Объекты были уже у начала возрастного барьера, и каждый день подходили все ближе к отметке «сто лет», нашей первой цели. Вначале именно в этот момент мы собирались сообщить всему научному сообществу о нашем эксперименте. Но сейчас победила естественная осторожность. За прошедшие недели мы начали мысленно представлять себе то, что лежит за барьером возраста; но в том микрокосме, которым является наше научное сообщество, мы никогда не обсуждали наши личные страхи и надежды. МакКриди расплывчато говорил о возможных реабилитационных процессах, и мы между собой обсуждали стоявшую за его словами мысль, что сам возраст не необходимо обозначает смерть. Но что должно придти? В наших научных мозгах были только грезы и предчувствия. И, признавая мифологию, над столом МакКриди висело огромное изображение цикады, наблюдавшее за нами с выражением, граничащем с изумлением.

В тот день, когда им обоим исполнилось девяносто девять лет и одиннадцать месяцев, МакКриди готовил заявление для прессы, пока все остальные собирали огромные файлы данных и решали, сколько денег нам надо для продолжения эксперимента. На следующий день, 5 марта 98-го, настало историческое событие… столетие двух человеческих существ. Чувство огромного облегчения охватило весь институт, и в первый раз мы открыто выпили в лаборатории, и не кофе, которое тайно наливали, стоя спиной к предупреждению «опасно для здоровья», а выдержанное шампанское, восемь бутылок на всю команду!

Я выпил вполне умеренно, поскольку мне предстояла ночная смена, но почему-то мы все чувствовали, что годы занятия одним и тем же того стоили; даже Жозефина выглядела ярче, более веселой.

Я наблюдал за пресс-конференцией МакКриди по маленькому переносному телевизору, одновременно ожидая, когда жалкие фигуры в среде опять погрузятся в глубокий сон. В обширном зале, из которого шла передача, стояла атмосфера сильного возбуждения, и я видел гордого МакКриди, одетого в строгий вечерний костюм. Он сидел между медицинскими экспертами и двумя политиками напротив целой батареи микрофонов и ждал, когда гомон, движение и шепотки успокоятся.

Сам институт, казалось, дрожал в резонанс с этим собранием, происходившим далеко на юге, в Лондоне.

Этим вечером Ивонн долго сидела на краю парка, слушая голоса призраков, звучавшие в ее голове, и глядя вокруг большими и невинными глазами, такими же, какими они были около девяноста лет назад. Камера задержалась на ней, я вернул ей взгляд через монитор и, казалось, услышал ее смех и крики страсти, но все это было в прошлом, далеком-далеком прошлом.

Мартин стоял под дубом, поворачивая туда-сюда кусок коры и вглядываясь в искусственную жизнь, кипевшую под ним. «Лунный свет» падал на него, подчеркивая жесткое выражение, выступающие кости лица и глубоко посаженные глаза. Что за мысли, спросил я себя, бродят в его голове? Думает ли он о своем возрасте? Он еще не был дряхлым, как и Ивонн, но, тем не менее, в них чувствовалась какая-то холодность, отчужденность, которая предполагала бессмысленность, отсутствие мыслей.

Чувствовали ли они что-нибудь серьезное? Испытывали ли хотя бы небольшое возбуждение, личный триумф? Они считали себя обычными людьми, самыми обычными, которым исполнилось сто лет. Тело не помолодеет и время не пойдет назад, кожа не станет упругой, а мышцы — гибкими, молодость и красота не вернутся к ним, но в их мозгу хранятся воспоминания о ста прожитых годах, и, возможно, в эту ночь ночей барьер в их разуме растворится, хотя бы на несколько часов, и они, как приведения, будут жить так, как они жили в реальности последние семь лет до эксперимента.

На телеэкране угловатое лицо МакКриди, освещенное дугой ламп, горевших над ним, спокойно сообщило журналистам о прогрессе, которого мы добились, и о том, что эксперимент продолжается. Он рассказал, что было невозможно использовать обычных людей с обычной продолжительностью жизни — эксперимент длительностью в двести лет (в случае удачи) мог бы провести компьютер, но не смертные ученые.

— В настоящее время, — подчеркнул МакКриди, — эксперимент преследует единственную цель — оценить, действительно ли мы правы, думая, что смерть в преклонном возрасте все-таки вызывается болезнью, то есть, по меньшей мере, постепенным повреждением живых клеток организма из-за накопления токсинов, которое, в свою очередь, является следствием небольших инфекционных заболеваний в течении жизни индивидуума. Два наших объекта, выращенные из искусственной матки и защищенные от всех болезней и нарушений органических функций, достигли ста лет и показывают все соответствующие возрасту перемены. И если судить по их желаниям и целям, они тоже очень старые люди. Тем не менее, их клетки их тел так же сильны и работоспособны, как тогда, когда они были подростками.

— Все симптомы возраста встроены в генетическое сообщение, — объяснил он в ответ на последовавшие вопросы, — и те, которые были уничтожены, являются негенетическими, побочными продуктами перенесенных болезней.

А вот действительно важные вопросы: Как долго будет длиться эксперимент? Что мы ожидаем обнаружить через десятилетия? И насколько морально оправдано использование для экспериментов человеческих существ, не понимающих обычной человеческой жизни?

МакКриди ответил, что эксперимент продлится столько, сколько позволят обстоятельства. Он не ожидает что-нибудь обнаружить — никакой ученый никогда ничего не ожидает. Но он надеется, что что-нибудь найдет; ночной кошмар любого ученого — не суметь заметить важные факты во время эксперимента.

Я мог бы сказать это лучше, но зал встретил утверждение МакКриди с почтительным молчанием.

— Что касается морали… — продолжал МакКриди. — У меня есть разрешение на работу с искусственно выращенными человеческими существами, но я но злоупотребляю им. Поскольку естественный срок жизни обоих человеческих объектов уже закончился, они как бы заняли время взаймы, у меня самого. На самом деле у них нет будущего, они останутся только частью эксперимента.

Напомню, стоял уже март 98-го, фаза наблюдения продолжалось, но наш горящий энтузиазм затмил все другие соображения. Нам страстно хотелось увидеть, что лежит за нормальными годами жизни, и, никаких сомнений, у каждого из нас были свои, самые дикие видения.

Откровенно говоря, мои видения были самыми дикими из всех. Я представлял себе возможные метаморфозы, мне снилось, как я прихожу в институт и вижу объекты, проходящие через стены или мгновенно перемещающие себя в будущее, чтобы увидеть прогресс в нашем исследовании. Признаюсь, я был убежден: явный распад тела и — до некоторой степени — ума, является временным феноменом, и где-то в будущем, через неопределенное время, наши объекты обретут огромную силу.

Я решил рассказать о своей вере МакКриди, и наткнулся на неприязнь. Он осудил меня за недостаток дисциплины. «Нельзя ничего ожидать, — сказал он, — потому что если ты нетерпеливо что-то ожидаешь, ты, скорее всего, увидишь именно то, что хочешь увидеть».

Вот тогда он и рассказал мне свои тайные фантазии, которые были настолько похожи на мои, что мы серьезно обсуждали, впоследствии, возможность естественного существования на протяжении ста-ста двадцати свободных от болезней лет.

У человека никогда нет возможности полностью использовать свою генетическую свободу. Его могут убить или покалечить, и он болеет в таком раннем детстве, что механизмы, которые могли бы включиться и защитить клетки тела от отравления, просто никогда не успевают начать работать. То, что мы видим в человека на протяжении его жизни, диктуется длиной промежутка времени, который его тело способно прожить во враждебном микроклимате. А каков его оригинальный потенциал? Каковы великие создания нашей неотенической формы, которых мы не в состоянии достичь?

Человек со склонностью к религии, МакКриди не смог скрыть от моего внимания веру в то, что окончательная судьба обоих наших объектов определится неким божественным вмешательством.

Они старели. За сутки они старели на недели, их тела расплывались, движения замедлялись, данные увеличивались в объеме, но увеличивались в никуда. Разнообразные болезни пытались проникнуть в их организмы, но они все замечались и ликвидировались; так что они достигли середины второго столетия без болезней, опухолей и других телесных повреждений.

Совершенно невозможно дать детальную хронику прошедших месяцев и лет — с нашими объектами и с нами самими почти ничего не происходило. Мы говорили и читали, участвовали в коротких проектах, писали статьи и брали долгий отпуск, который оплачивал институт. Их — и наше — психическое здоровье не нарушалось (чудом, иногда думал я).

Сейчас, глядя назад, я вижу, как внутри нашего научного микрокосма мы отдалились друг от друга, воздвигли между собой барьеры, которые охраняли наши воспоминания и нашу философию. Я, например, не знал ничего о своих товарищах и, со временем, вообще перестал интересоваться ими.

В возрасте сто пятидесяти пяти кожа Мартина снова стала твердой, складки тела исчезли, он превратился в высохший скелет. Ивонн, напротив, еще более расплылась, жир лежал вокруг ее шеи тремя большими складками, ноги стали морщинистыми и искривленными.

Однако, ничего магического или неожиданного. Они стали старше, слабее, тише.

Возбуждение, охватившее нас при достижении ими ста лет, давно прошло. Шли недели и месяцы, и огромный возраст, достигнутый объектами, не вызывал в нас даже мельчайшей радости. Мы работали, практически, целыми днями, противостоя попыткам их тел заболеть, но все время наши глаза наблюдали висящие, колеблющиеся складки на теле Ивонн и натянутое, поджарое тело ее мужа. Они проходили через свое второе столетие практически не меняясь, практически не двигаясь. Почти неподвижные развалины, они спали бо́льшую часть времени и очень мало ели своими крошечными ртами, которые, казалось, с трудом открывались, чтобы разжевать еду.

За Ивонн смотрели все время, и когда она была наиболее активна, ее глаза становились огромными, глубокими и пронзительными; из них смотрела ужасная печаль.

Они прошли второе столетие, и в исследовательском центре воцарилась отвратительная атмосфера.

— Какой смысл продолжать? — требовательно спросила Жозефина. — То, что мы делаем, только продляет агонию распадающихся тел. Зачем? Никаких тайн мы не откроем. Давайте прекратим эксперимент. Признаем поражение!

Однако МакКриди отказался, что и не удивительно. Все это время на его лице читались знаки большого умственного напряжения. Он стал бледным, под глазами появились тяжелые мешки, казалось он… постарел. Он небрежно одевался и перестал давать интервью прессе. Чиновники из министерства, каждый месяц бомбардировавшие нас, в ответ получали поверхностные и краткие ответы, а на письма, требовавшие, чтобы мы показали какие-то результаты и доказали, что стоим финансовой поддержки, МакКриди отвечал резко и язвительно; но, каким-то образом, — не спрашивайте меня, каким — те, кто вкладывал в нас деньги, продолжали это делать.

Примерно в это время группу покинула Жозефина. Она попрощалась со мной, но расстояние между нами сделало улыбки и пожимание рук ничего не значащими жестами. При этом она не посмотрела на МакКриди, а тот вообще не обратил на нее внимания.

— Все это бессмысленно, — сказала она, повторяя то, что говорила так много раз. — Судьба человека — стареть и умирать, и мы продемонстрировали здесь, что не имеет значения, как мы примиряемся с силами, подавляющими нас; наша судьба никогда не будет ничем другим, кроме медленного разложения. Именно это мы и видим здесь в паре личностей, олицетворяющих всю наша расу. Мы должны научиться жить с нашими мечтами, а не с нашими реальностями.

Она ушла, и какое-то время я чувствовал себя мрачным и апатичным. МакКриди, которые выглядел еще более старым, обругал ее пораженческую и пессимистическую позицию, и через короткое время гнетущая атмосфера овладела всей лабораторией. Тем не менее я чувствовал возбуждение, завладевшее МакКриди — он словно колебался на краю чего-то большего, чем просто воображение.

Но месяцы шли, и мы опять слегка расслабились…

* * *

И тогда начало что-то происходить, словно кто-то впрыснул жизнь, как в нас, так и в развалины, глядевшие на нас из среды.

Утром двести двадцатого года (и еще три месяца) Мартин, который оставался практически неподвижным прошлые восемьдесят лет жизни, встал и быстро пошел на спотыкающихся ногах к краю среды. Его сердце билось вдвое чаще, чем обычно, кровяное давление поднялось — словно по его телу проходили большие волны адреналина с интервалом в тридцать пять секунд.

И он закричал, на незнакомом мне, очень странном языке:

— Сибараку маккура на йору де момо о сагуру… юо ни сайт… атуит икимасита га… туту чутаримото саккари… тукарете нанимо иванаиде кози о оросайт… симаймасита…

— Бог мой! — в экстазе воскликнул МакКриди. — Вы только послушайте это. Послушайте!

— Сосите сико ни… таорета… — Казалось, что и Мартину трудно выговаривать эти странные слова. — …мама иноти га накунарим д'я най… ка ту ому… най… тайхен озорусики натте… симаймасита…

Он замолчал, но продолжал стаять у края среды и глядеть через нее на то, что, на самом деле, было проекцией.

МакКриди покачал головой, почти не веря в происходящее.

— Язык ангелов… — тихо сказал он. — В конце концов это произошло… в конце концов это произошло.

— На самом деле это японский, с очень плохим произношением, — сказала одна из техников, юная девушка, член команды План Жизни.

МакКриди какое-то время изумленно глядел на нее, пока все остальные пытались скрыть улыбки.

— Главное то, — медленно сказал он, — что Мартин не знал японский. — Его лицо опять засветилось. — Он не знал его, вы понимаете? И как он мог выучить его? У нас есть первая загадка… Липман, у нас есть первая загадка! — Он, очевидно, был в восторге.

— Ну, не совсем, — сказала та же самая техник, глядя так, словно она с трудом осмелилась говорить. — Мы запрограммировали ему элементарный курс японского, когда ему было тридцать. Единственная загадка — почему у него такое плохое произношение…

МакКриди был полностью раздавлен. Зато мы, все остальные, с трудом скрыли радость, хотя это было и несправедливо. На самом деле мы все проиграли.

Когда МакКриди ушел в свой маленький офис, чтобы восстановиться после разочарования, я спросил у девушки, что сказал Мартин.

«Какое-то время мы на ощупь пробирались по дороге, словно стояла глубокая ночь, но в конце концов уселись, не говоря ни слова, полностью истощенные. Потом мы внезапно почувствовали… страх и спросили себя, умрем ли мы здесь, там где упали».

Я посмотрел на Мартина, который все еще стоял на краю парка, глядя в никуда.

— Великолепно, — сказал я.

— Страница двести тридцать три, — усмехнулась техник. — «Выучи японский сам». Проверьте.

Однажды, когда я пришел на работу немного раньше обычного, я обнаружил, что МакКриди сидит в своем маленьком офисе, держа смоченный спиртом тампон у нижней части левой руки. На его столе лежала пустая ампула Хронона. Я мгновенно понял, почему за последние два года он начал выглядеть таким старым. Мгновенно стала очевидна истинная причина верности этого человека своим убеждениям. Мгновенно стало кристально ясно его лицемерие — не ожидать ничего, сказал он, и вот он уже модифицировал собственную жизнь на основе того, что может произойти: МакКриди, в поисках места в царстве богов, надел на себя возраст без сожаления или боязни. Неужели он позабыл, что, без защитного экрана против болезней, просто умрет естественной смертью в неестественный период времени? Я не стал спрашивать. Его мечты стали его реальностью, и я не мог не вспомнить обращенные ко мне прощальные слова Жозефины.

МакКриди посмотрел на меня, я поглядел на него. Потом я вышел из офиса, не сказав ни слова.

Вскоре начались изменения. Вслед за начальным сообщением о легком увеличении охвата их голов, быстро последовал странный рост структур обоих объектов. Их головы увеличились почти вдвое от их первоначального размера, причем увеличился не только мозг, но и количество жидкости, в которую мозг был погружен. Глаза впали, стали крошечными. Руки Мартина удлинились, пальцы вытянулись, словно усики, стали гибкими и подвижными, и, двигаясь почти непрерывно, прикасались ко всему, что встречали.

Он стал выше, и начал ходить преувеличенно согнувшись. И опять обнаружил Ивонн.

Ивонн тоже изменилась, но иначе. Она вся заплыла жиром и стала огромным холмом плоти. Ее руки, в отличие от Мартина, сократились, и казались выступами из ее жирного торса. Волосы выпали, огромный сияющий купол головы непрерывно трясся. Она сидела на кровати, слегка опираясь на подушки, так, чтобы ее крошечные глаза могли видеть монитор. Мартин кормил ее и заботился о ней, покрывая ее одеялами, потому что она не могла ничего одеть.

Один из элементов их сексуальной способности восстановился; было исключительно отвратительно смотреть на возобновление их совместной жизни и супружеских отношений, но было в этом и какое-то очарование. Мы молча наблюдали за всем этим, в замешательстве, и не стали делать немедленных выводов.

— Мы видим начало метаморфозы, — наконец сказал МакКриди, погруженный в свои мечты. Дни шли, внешность объектов становилось все более странной, их половые сношения участились и стали еще более непостижимыми. Мы все начали спрашивать себя, что же будет в конце?

Мониторы наполняли наши файлы информацией, которая все росла, уровни химических элементов в крови колебались, происходили беспрецедентные гормональные изменения, части тела перестраивали себя.

2-го февраля 2002 года, ровно через семь лет после начала эксперимента, Мартин и Ивонн совокупились в последний раз, причем Ивонн вообще не двигалась и едва не стекла на пол под весом мужа. Ее большая голова повернулась, посмотрела на монитор, потом повернулась обратно и посмотрела в потолок. Мартин соскользнул с нее и сел на пол рядом с ней, глядя вдаль. Они начали дрожать.

Неистовая дрожь, трясшая все их тела, продолжалась весь день.

МакКриди глядел на все это блестящими глазами, полными энтузиазма.

— Это происходит, — сказал он. — Могут потребоваться дни, но изменение происходит, последняя фаза метаморфозы.

Он писал обширные заметки, а тряска продолжалась, постоянный мышечный спазм всех их тел.

Через несколько часов сердцебиение начало замедляться, электрический сигнал от их мозгов начал слабеть. Вечером сердца остановились, как и мозговая активность.

Мониторы замолчали, все, за исключением одной маленькой красной панели, на которой появились черные слова на красном фоне: «Объекты мертвы».

Мы вошли в среду и подошли к телам. Какое-то время МакКриди молча глядел на трупы, потом покачал головой.

— Я не верю в это — наконец сказал он, тщательно выбирая слова. — Продолжайте измерять активность мозга… быть может скорость метаболизма уменьшилась до феноменально низкого уровня. Не исключено, что мы видим некоторый анабиоз перед главным изменением.

— Рей… — возразил я, — не будет никаких изменений. Объекты мертвы. Совершенно мертвы.

— Глупости, — рявкнул МакКриди. — Если мы займем такую позицию на этой стадии, это приведет к катастрофе. — Он начал проверять тела, вероятно забыв в о том, что может соприкоснуться с инфекцией и заразиться.

Я вышел из среды и какое-то время сидел среди молчаливых техников, которые наблюдал за МакКриди через мониторы. Я чувствовал спокойствие и пустоту среды. Я поглядел на белые стены, педантично вычищенное оборудование и скамьи. Атмосфера была мрачной и тяжелой. Один из углов занимали аккуратно уложенные распечатки, содержащие последние пятьдесят лет жизни объектов; глядя на эту груда информации, я осознал, что в этом обширном собрании нет ни одной строчки о чувствах или сознании. Даже листы бумаги, на которых были записаны последние мгновения жизни Мартина и Ивонн, являлись стерильно-пустыми отчетами об уменьшении физиологической активности, тока крови и альфа волн; не было ни намека на то, о чем они думали и что чувствовали, когда смерть развернула над ними защитные крылья.

Мы интересовались двумя жизнями и изучали все, кроме самой жизни. Мы только напрасно потратили время. В конце наше внимание привлекло странное гормональное изменение, которое повлияло на физический облик наших объектов, и мы погрузились в химические формулы и физические законы, не обращая внимания ни на что другое. Возможно, неизбежность такого завершения должна была стать моим оправданием, но я чувствовал глубокое чувство вины и ушел из института с сильным ощущением провала.

Я вернулся через пять дней, чтобы собрать свои немногочисленные пожитки. Зайдя в лабораторию, я с удивлением увидел, что все приборы работают, хотя в ней не было ни одного человека.

Обычно запечатанная дверь в среду была открыта и я громко позвал. В воздухе висел странных запах.

— Кто там?

Это был голос МакКриди. Я подошел к экрану монитора и посмотрел на него. Он тоже глядел на камеру, очевидно не видя меня.

— Кто это? Это вы, Липман?

— Да.

— Вы же не могли видеть насквозь, а? Хорошо… Не могу сказать, что я порицаю вас. Но я так легко не сдаюсь.

Он повернулся к объектам, которые находились в стадии разложения. Тело Ивонн совершенно феноменально расплавилось и раздулось, перекосившиеся кости торчали из натянувшейся кожи.

— Что-то произойдет, — крикнул он. — Это самое необычное разложение, которое я когда-нибудь видел.

Он закатал рукава, толстая зеленая слизь покрывала его руки; он копался в раздутых внутренностях мертвой женщины, и тело, казалось, корчилось при его прикосновениях.

Я отвернулся. За мной МакКриди кричал: «Смотрите, Липман, смотрите!»

Я закрыл дверь за его безумием.

Конец

1

Цитата из квартета «Бернт Нортон» (пер. А. Сергеева). Бернт Нортон — небольшое имение в Глостершире, близ которого жил Элиот.

2

Калабаш — курительная трубка из тыквы. Трубки-калабаши начали свою историю в Африке в XIX веке. «Калабаш» в переводе означает тыква, и именно это название прижилось, обозначая трубку совершенно определенного вида и конструкции. Изготавливается она из двух компонентов. Первая часть — это оболочка из тыквы, вторая — чаша для табака из пенки.

3

Французское окно — это такое окно, которое доходит до пола. Фактически оно совмещает функцию окна и двери. Именно наличие прохода (дверей) отличает французские окна от панорамных. Поэтому, окна во французском стиле правильнее называть французские двери, но, по традиции, они называются «французские окна».

4

Дингли-Делл — поселок, недалеко от которого находится усадьба Мэнор-Фарм, которой владеет мистер Уордль, персонаж романа Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба». Туда отправляются пиквиксты после маневров (пятая глава). В данном случае Дженнифер иронически намекает, что Хаксли мог отправиться в Райхоупское именье.

5

«Анатомия Грея» — популярный учебник анатомии человека, признанный классическим. Впервые был издан в Великобритании под названием «Анатомия Грея: описательная и хирургическая теория» в 1858 году.

6

Намек на девиз спартанцев: «Со щитом или на щите».

7

Вильгельм II Рыжий (ок. 1056/1060 — 2 августа 1100) или Руфус (лат. rufus — рыжий) — третий сын Вильгельма Завоевателя, король Англии с 1087 года, представитель Нормандской династии. Своё прозвище король получил, вероятно, из-за красного цвета лица.

8

Анима (лат. anima — душа) — понятие, выражающие в древнегреческой культуре феномен духовного; выступало этапами эволюции осмысления последнего: если анима (душа) неотделима от своего телесного носителя, то анимус (дух) обладает статусом автономии.

9

Ynys Calidryv (гаэлик). Перевод дан в тексте.

10

Да, бывает такое дело. В некоторых церквях специально строили галереи, на которые допускали прокаженных. Например, такая галерея есть в Церкви Св. Николая в г. Голуэй, Ирландия.

11

Иосиф, одиннадцатый из двенадцати сыновей Иакова, постоянно разгуливал в своих знаменитых разноцветных одеждах, которые Иаков подарил ему на шестнадцатилетие, Бытие 37:3. Судя по всему, это был обычный шерстяной плащ, искусно сотканный из нитей, окрашенных в красный, черный и кремовый цвет.

12

Эпона (кельт. Epona, от epos «лошадь») — в кельтской мифологии богиня коневодства, считавшаяся покровительницей лошадей, мулов, ослов, погонщиков и возчиков.

13

В мифологии ирландских кельтов «Красная Ветвь» — название отряда выдающихся воинов, собравшихся при дворе короля Конхобара Мак Нессы. Об источниках происхождения названия «Красная Ветвь» высказывались различные версии. Вот одна: воины одевали красные рубахи перед боем, чтобы их цвет скрывал глубину и серьезность получаемых от противника ран. Не следует забывать и о том, что в старину красный цвет был признаком траура о погибших.

14

Джиллингем (Gillingham) — в переводе со староанглийского «Дом семьи Гиллы». Кстати, реально существующий город в графстве Кент, первое упоминание относится к десятому веку.

15

Селфриджес — сеть универмагов, основанная купцом Гарри Селфриджем в 1908 г. Главный магазин, естественно, в Лондоне, в Джиллингеме — филиал.

16

Белги — группа племен, вероятно, смешанного происхождения, родственных кельтским и германским племенам. Белги населяли Северную Галлию (регион между Сеной, Рейном и Северным морем). Кроме того, племена белгов фрагментарно заселяли восточное и южное побережье Британии, согласно одной версии — примерно с 300 года до н. э., согласно другой белги проникли в Британию не ранее конца II века до н. э. Заслуживает внимание гипотеза, предполагающая, что по крайней мере часть белгов Британии (атребаты) мигрировала с континента уже после завоевания римлянами Галлии.

17

Бел — божество света, следы поклонения которому зафиксированы у континентальных кельтов (Аполлон Беленус), у валлийцев (Бел, Бели), и у ирландских гэлов (Биле). В ирландской традиции он считался супругом богини матери Дану, у валлийцев — супругом Дон. Предполагается, что именно этот бог выведен в «Мабиногион» как легендарный король Бели Маур; хронист Генрих Хантингдонский называл Бели братом короля Кунобелина (шекспировского Цимбелина). Так что «сезон Бела» скорее всего время после Белтейна, одного из главных календарных праздников кельтов, который отмечается в ночь с 30 апреля на 1 мая и знаменует наступление «светлого времени», когда в мир после зимней «смерти» (сезона огней) возвращается плодородие.

18

Луг («Сияющий»; ирл. Lugh) — один из наиболее значительных богов племени Туата Де Дананн в ирландской мифологии, имеющий природу трикстера, схожего со скандинавским Локи. Он так же являлся отцом Кухулина, самого прославленного героя в ирландских сагах.

19

Вполне себе реальный танец и песня, часто исполняемые танцорами морриса. В постановке «Укрощение строптивой» (2012 году, шекспировский «Глобус») исполняется профессиональными актерами. Дальше цитируются несколько строчек из песни.

20

Неметон — в мифологии ирландских кельтов священная роща, где друиды поклонялись духам леса. Около деревьев-великанов друиды совершали свои ритуалы поклонения и жертвоприношения. Деревья, чьи корни уходят глубоко в землю, а ветви касаются небес, по верованиям кельтов (подобно галльской мифологии) являются проводниками между мирами богов и мертвых. Отражение смены сезонов на деревьях считалось подтверждением кельтской философии вечного возрождения и обновления.

21

Амнион (Амниотический пузырь или Водная оболочка) — одна из зародышевых оболочек у эмбрионов пресмыкающихся, птиц, млекопитающих. Эволюционно амнион возник для защиты эмбрионов от высыхания при развитии вне водной среды.

22

Эос — в древнегреческой мифологии богиня зари. По многочисленным мифам, Эос имела пылкое сердце и легко увлекалась всяким красивым смертным юношей. Из смертных, пользовавшихся её любовью, поэты особенно выделяют Тифона, который стал ее мужем. Увлечённая его поразительной красотой, Эос испросила у Зевса ему бессмертие, забыв при этом прибавить просьбу о сохранении вечной юности. В результате после долгой счастливой жизни Тифон состарился и одряхлел, и Эос заперла его в одиночную комнату, откуда порой раздавался его старческий голос. Согласно позднейшему сказанию, Эос из сострадания обратила его в сверчка.

Content

Роберт Холдсток
Лес Кости

Лес Кости

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

КОДА

ТЕРН

ИЗМЕНЯЮЩИЙ ФОРМУ

(I)

(II)

(III)

Мальчик, который прыгал через пороги

Время дерева

Маг

Скэрроуфелл

1

2

3

4

5

Время за старостью

1