Михаил Бобров

Книга первая

Очень горбатая гора, или запиханка из всего

Глава 1

“Теракт обязан удаться. Еще недавно все выглядело наоборот. Не перепутай!”

(с) Аль-Атоми

– Пыль по правому стремени!

И чего, спрашивается, так орать? Змей мог видеть мачты уже безо всякой оптики, но бинокль все-таки навел. Большая разница, чьи именно мачты.

Впрочем, еще пара минут – и преследователь покажется в том же проходе через цепочку дюн, из которого они сами только что выкатились. Расчет кормового изготовился, не дожидаясь команды, но масленку без приказа никто открыть не посмел. Слишком уж опасно пламя на деревянной просушенной палубе колесного парусника. И тушить нечем: вокруг пески, не море. Так что артиллеристы дисциплинированно ждали. Змей не стал их огорчать:

– Абдулла, поджигай!

Абдулла – истый потомок янычар, бритый наголо парень с густыми черными усами и жгучим взглядом, неотразимо действующим на всех девчонок в пределах видимости. Сейчас Абдулла собирался жечь кое-чем посильнее взгляда. Его парни ломиками закатили на ложку неуклюжий снаряд, по виду обычный бочонок, а вот по начинке… Заряжающий открыл дверку масляного фонарика и от него поджег фитиль.

– Давай дымовой, нечего ждать! – Змей снова поднял бинокль и снова опустил. – Уже видно, это Хорн. Склянки не пройдет, как догонит. Начинай пристрелку!

Корпус тряхнуло на невысоком пологом валу – наводчик сдержанно заругался в нос. Ветер с пылью ударил наилучшим ракурсом, полным бакштагом – да только и Хорну это же помогает… Убрать паруса, перейти на барабан, маневрировать независимо от ветра? Против новичков из “Феникса” или там “Зеленой руны” еще могло бы прокатить. Хорн так не купится: ветер сильный, барабан против паруса не потянет. Хорн останется с парусами, и его преимущество в скорости сделается подавляющим.

Легкий толчок палубы под ногами – это кормовая катапульта запустила бочонок. Высокая черная дуга в синем-синем небе, всего на мгновение ровная и чистая. Ветер посильнее – разлохматило, размыло дым.

– Дистанция!

Наблюдатель свесился из вороньего гнезда на верхушке грот-мачты:

– Командир, догоняют. На корпус в минуту, примерно так.

– Когда сойдемся?

– Четверть часа!

– А другие что?

– Пока не вижу. Бархан закрывает. Мачты двигаются, а как далеко, не пойму.

То есть – может, им еще полчаса скрипеть до прохода в дюнах, а может – они уже вписываются в проход. И выскочат через мгновение, вот как Хорн только что выскочил. Придется рисковать. За полсклянки уработать Хорна – тогда на прочих плевать. А если не получится уработать одного за четверть часа, тогда уже тем более на остальных плевать… Змей прикинул так и этак – потом решился:

– Все наверх, убирать паруса! Расчет к носовому! Тяжелых в барабан!

Ходовой барабан – самое большое колесо корабля. На грузовиках оно в хвосте платформы, но тогда кормовая установка не видит половину горизонта. Крейсеру лучше иметь барабан в центре тяжести платформы, чуть позади грот-мачты, вот как сделано на “Змее” – и на его преследователе. Первая вахта закрыла за собой решетчатую дверцу и звонко ударила в гонг изнутри огромного беличьего колеса: барабан готов.

– Паруса… Убрать!

Широкие жесткие плетенки с шорохом полезли к реям. Над палубой уже без преград потянул крепкий ветер, понес мелкую пыль. Запах пересушенной травы от плетеных парусов забился запахом пыли.

– Фок – чисто!

– Грот – чисто!

Грохнули крышки люков. Из-под палубы подавали алебарды. Змей с удовлетворением заметил, что квартирмейстер лично проверяет лезвия каждого абордажника, ничего не оставляя на самотек. Впрочем, и у Хорна тоже ведь не лопоухая команда.

– Бизань – чисто!

Корабль замедлился, переходя на тягу барабана. Заметив это, преследователь начал рискованный поворот. Парусники сближались все быстрее, и теперь Хорн мог потратить некоторый запас дальности на маневр, чтобы закрыть “Змею” ветер. Для этого нужно стать справа от “Змея” – но при повороте “Котолак” подставит левый борт.

Артиллеристы тоже это понимали. На вопросительный взгляд Абдулла угрюмо крутнул головой:

– Не достаем!

“Змей” терял скорость. Хорнов “Котолак” – все так же лихо, не убирая паруса – доворачивал сзади-справа. Детали его уже различались невооруженным взглядом. Корпус широкий, плоский, кирпичиком. Высокий серебристый фальшборт – только головы иногда мелькают, а палуба скрыта. Рычаги подвески на первый взгляд все целы… Похоже, врали, что утром кто-то попал Хорну в колесо: вон, все четыре хрустят песком, как новенькие. Черные, ажурные, широченные, разве только высотой всего в полтора роста – не в три, как обычно для двухмачтовика. Сами же мачты у “Котолака” прочнее и выше общепринятной нормы, а оттого и парусов несут больше, чем у трехмачтового “Змея”.

– Абдулла, сейчас. Закончит разворот, ракурс будет хуже.

– Он не может увалиться еще круче. У него колеса меньше! Ему придется заходить еще правее, на гладкое, и только там доворачивать. И тогда…

Догонит, не о чем спорить. При таком ровном и сильном ветре, как сейчас – точно догонит. Если только Абдулла не подловит его на повороте. К счастью, началась полоса надутых ветром песчаных гребешков, маленьких дюн – а колеса у “Котолака” ниже, чем у “Змея”. И меньшие ухабы переваливают, и, самое главное, сопротивление больше. Говоря откровенно, только на это маленькое преимущество в предстоящем бою и остается надеяться. Хорн давно “на песке”, и экипаж у него сработанный, опытный. Выполнив два рискованных маневра подряд, Хорн даже не попытался убирать паруса. Похоже, надеется побыстрее проскочить в мертвую зону катапульт – а там перепалка из пневматики, уцелевшие пойдут на абордаж… Впрочем, “Котолак” пока еще выруливает по пологой дуге, и его достают обе установки.

– Давай, Абдулла, нечего больше ждать!

– Обе залп!

Скрип тросов, едва ощутимый наклон палубы от синхронной отдачи носовой и кормовой катапульт. Низкий гул пружин в подвесках. Два бочонка закувыркались в блекло-синем небе, почти не дымя – так, тоненькие струйки от фитилей. Первый упал на песок в половине колеса перед носом “Котолака”, бесполезно задымил – зато второй раскололся точно под грот-мачтой! Казалось, еще чуть-чуть, и паруса у Хорна сгорят – но и так вышло неплохо. “Котолак” содрогнулся, зависая на очередном ухабе. Поколебался и встал! Змей видел: экипаж соскальзывает на грунт, подводит ломы под колеса – а иные лопатами срезают преграду. Но чертов упрямец так и не убрал ни единого паруса, тушил прямо на мачтах! Змей уже почти сообразил, в чем там дело – только придумал решение получше. Пригнулся и заорал в барабан:

– К развороту приготовиться!

Из решетчатой бочки заругалась вся десятка, но тут уже не до удобств:

– Рулевой, смена хода… Держись, Марк!

Наблюдатель в корзине только икнул – неслышно за скрипом конструкций и свистом ветра в тросах.

– Барабан!

– Есть барабан!

– Смена хода… Три! Два! Один! Давай!

Барабан заскрипел, взвигнул забиваемой свиньей – и встал. Содрогнувшись, “Змей” присел на передние колеса, отчего к носу поползли бухты канатов, незакрепленные ящики, и не надетые пока что тяжелые кованые шлемы. Звеня и брякая, покатились незакрепленные мелочи, а верхушки мачт махнули вперед по ходу громадными удочками, что не замедлил прокомментировать в своей наблюдательской корзине Марк:

– Вы там полегче! Я парашют не брал!

Тут отработали пружины подвески, рычаги-”кузнечики” выжали переднюю часть корпуса наверх – мачты отмахнули в обратную сторону, и Марк высказался куда резче. Но его никто не услышал: снова громоподобно прокашлял-прохрипел барабан – и медленно-медленно, по капельке набирая ход, “Змей” покатился хвостом вперед, нацелившись в переднее колесо “Котолака”. Для таких вот маневров и ставят ходовой барабан точно в середине корабля. Теперь, если даже Хорн успеет сняться с ухаба и двинуться – набрать ход не успеет. Получит рогом точно в середину корпуса, между колес. А не успеет, переднего колеса лишится. И то, и другое смертельно.

После перемены местами хвоста и рога, “Котолак” оказался уже не по правому, а по левому стремени. И Змей не сразу понял крик пришедшего в себя наблюдателя:

– Пыль по правому стремени! Пыль по рогу! Вижу “Змеедав” точно в проходе! У них мачты сняты, на барабане прут! Мы их поэтому за гребнем и не видели!

– Дистанция?

– Дистанция пятьсот! До контакта три минуты!

Все-таки догоняют, черти немытые. Новички-то новички, да на ходу подметки рвут. Название вон с каким намеком: “Змеедав”, надо же… Змей промолчал: поздно менять направление разгона. Атаковать “Котолак” – а там уже смотреть на прочих.

Тем более, что командир “Котолака” ничуть не жаждал получить в левый бок многопудовый корпус “Змея”, увенчанный тараном. Пользуясь тем, что “Змей” в атаке может стрелять одной носовой установкой, “Котолак” ответил из обеих.

– Трубка два больше, – успел еще прорычать Абдулла, – заряжай!

И тут палуба внезапно отпрыгнула назад-вниз – как будто из-под ног выдернули коврик. Змей носил кирасу, как и все. Упал не больно, только неудобно и громко. Желтые доски перед лицом – Змей перекатился на спину – по желто-розовому от пыли небу плавно двигались верхушки мачт, на гроте выражался Марк. И опять его заглушили басово гудящие пружины подвески, выравнивающие “Змей”. Справа поднимался клуб зеленого дыма, ветер вытянул его вдоль всей палубы, закрыв корабль от рога до хвоста. Змей встал на колено, сплюнул. Пока он это делал, бочонок затушили, а дым и запах гари быстро унесло ветром.

– Куда нам?

– В правую скулу!

Отряхивая колени, Змей выпрямился. Фальшборт справа вмяло в палубу. Бочонок летел сравнительно неспешно, так что люди успели отскочить в стороны. А от щепок уберегли кирасы, стеганые поддоспешники, маски и высокие поножи. Дымом не пахло, пахло пылью и химией. Пустые красные огнетушители звонко колотились друг о друга. Многоногая масса вокруг катапульты отпихивалась от них, азартно матерясь.

Противник?

Противник удачно применил две катапульты против единственной носовой “Змея”. Хвостовую Абдулла мог бы задействовать навесом, через головы. Но для этого надо снимать мачты, а те до середины трехногие, пирамидальные – не успеть. “Змеедав” их снял заранее, видно – наблюдателя на гребень дюны выслал, и в нужный момент выскочил… Кстати, недалеко уже “Змеедав”.

– Хвостовое, гроб на колесах ваш.

– Прицел сместился! Меняем!

– Гондоны! Жопа вам после боя! Носовое, цель прежняя!

Нет, Абдула все-таки лучший артиллерист, чем Ли Си Цин у Хорна. Бочонок пришел аккурат в переднее колесо “Котолака” по левому его борту. Ветер донес негромкий хруст решетки. Вспух клубок дыма, ударил фонтан планок и обломков. Корабль Хорна присел на левый передний угол, накренился так, что показалась палуба. Змей увидел, что слухи не врали. Утром “Котолаку” попали в ходовой барабан, вот потому-то он и не свертывал паруса до последнего. Теперь он без хода, и это уже приговор.

Экипаж заорал, но Марк не дал толком насладиться победой:

- “Змеедав” справа, минута!

Новички все-таки дорвались. Ну, сейчас поглядим, кто тут старая гвардия – а кто погулять вышел.

– Шлемы всем! Марк, слезай вниз, ты здесь нужнее!

Кто на “Змеедаве” капитан, оставалось пока тайной. Сам новенький крейсер здорово отличался от Хорнова ветерана. Во-первых, шесть колес и целых два ходовых барабана. Во-вторых, корпус без малого тридцать шагов – у того же “Змея” мачты короче втрое, а у “Котолака” вдвое! В-третьих, сами мачты у “Змеедава” однодеревки, сложить их можно быстро, и быстро же поставить. И снаряжены все четыре мачты как на шхунах, одними треугольными парусами – а это значит, можно управляться лебедками, не вылезая на верхотуру. Что и позволило хитроумному экипажу забронировать “Змеедава” полностью. Вон, Абдулла исхитрился закинуть им на крышу бочонок из кормовой катапульты. Полсклянки назад Хорнов “Котолак” точно такое попадание сперва оставило без грот-мачты, потом обездвижило – и, в итоге, убило. С гробика на колесах заряд скатился, только и всего.

– …Пневматику на руку! Затвор… Качнуть! На защелку взять!

В-последних, экипаж “Змеедава” больше обычного почти вдвое. Есть кого в хомячки на два барабана поставить, есть кому и на абордаж пойти. Одно хорошо, “Змеедав” длинный. Быстро повернуть и протаранить “Змея” не сможет. Придется становиться к борту борт… И да, еще не вечер!

– Барабан – стой! К абордажу справа… К бою!

Борт “Змеедава” самую малость повыше. Абордажные мостки оттуда забросить проще. Только это дебют известный, и меры против него выучены. Еще подвеска не выпрямила корабль, клюнувший носом от резкой остановки – а уже треснули ограждения переднего мостка. Марк вломился на него и закрутился, сметая всех. Нападающие в ужасе посыпались от него на песок; с борта “Змея” им в спины захлопала пневматика. Полетели красные брызги – все, эти вне игры, забыть о них. Ага, нашелся боец, равный Марку. Алебарды загремели, с визгом пошли друг по дружке. Брызнули горячей стальной крошкой, искрами с лезвий. Громко, тяжело ударили в доски палубы. Что Марк на носовом корвусе, что Винни на кормовом – бойцы умелые. Непонятно, правда, почему их не смели залпом воздушек. И почему враги не стреляют из хороших бойниц скошенного тускло-зеленого борта. Наверное, капитан “Змеедава” отчетливо пожалел о своем решении. Мостки отстегнуты – “Змеедав” попытался оторваться… Змей покривился: нет уж, как договаривались. И грабить, и расстреливать! Приложился из собственной воздушки, провел колечками диоптра по скошенному борту. Вот мелькнула в проеме золоченая капитанская кираса, начищенная, слепит глаза – Змей с трудом разобрал, что на кирасе вычеканен пес, отрывающий голову змее. Бормоча: “Хрен себе оторви, собака бешеная”, Змей довел колечко диоптра и выбрал спуск.

Р-ранг! Шарик звонко щелкнул в кирасу. Толчок бросил вражьего капитана внутрь, в темноту броневого утюга – и почти сразу над “Змеедавом” поднялся белый флаг.

Змей выпрямился: теперь гордиться не грех! Уделали и “Котолака”, и “Змеедава”.

Хорошо – но где “Дагаз”? Ничего не увидев с палубы, поверх нависающего справа чужого бронекорпуса, Змей крикнул:

– Хрюн, Тамкар, на мачты. Посмотрите, где Валенок?

А Валенок – ну, “Дагаз” под ее командованием – обойдя великое сражение по большой дуге, уже спокойно давил начищенным рогом на финишную ленточку. Лента натянулась. Из-за неспешного движения колесного парусника, казалось, что красная полоска его удержит. Но даже легкий двухмачтовик весит как микроавтобус. Ветер гудел в растяжках, щедро надувал паруса “Дагаза” – лента лопнула. Алые охвостья взлетели змеями, опали и вытянулись вымпелами перед серебристым огурцом “Дагаза”, триумфально плывущим вдоль трибун.

Судейская вышка выбросила большой клетчатый флаг, и на каждом корабле рявкнула громкая связь:

– Финиш закрыт!

Ну, Валька! Ну, стерва!

Стоило выигрывать обе схватки, чтобы упустить регату!

– Забей, командир, – тихонько сказал Марк. – Зато какие кадры получились! Абордаж, как в настоящем кино. Попрошу Лешего смонтировать, “Феникс” и “Зеленые” от зависти лопнут, что не выставили никого на сегодня. А уж сколько народу придет к нам после такого! Ты же с Легатом договоришься, чтобы нас показали по городу? Глянь, трибуны в экстазе. Вообще!

– Чего уж теперь. Амазонки. Выучили на свою голову.

– А Хорну придется теперь кукарекать, проспорил.

– Потом об этом. Нам еще все это на базу тянуть до заката, поле подметать.

– Ну да, у девок праздник, они же выиграли.

– На борту! Отбой! Прибрать все, приготовиться к буксировке. Винни, доделай тут все и жди тягач, а остальных пошли на “Котолак”, поможете им с колесом и барабаном. Абдулла, остатки наших бочек собери, воздух из них выпусти аккуратно. Дымпакеты вынь, все пересчитай и под ключ в сундук. Хоть спички не хватит – сам будешь Семенычу объяснять. Оболочки бочонков нормально сложите, не кидайте кучей, потом же сами не разгребете. Проверь, чтобы Хорн и Симуран тоже все сдали, да склад хорошо закрой, а не как тогда.

– А чего сразу я? Пусть Лис отдувается, я стрелял лучше!

– Лис вместе со мной пойдет сейчас, мордой поторгует на камеру. А тебя если показать…

– Завтра тут все девки будут. Я воин ислама, достойный меча Османов! – уже успевший снять железо артиллерист красиво напряг мощные бицепсы, поправил алый жилет с золотой росшивью, похлопал по синим шароварам. – А ты просто завидуешь!

– Хорош ржать! Блин! Марк, ты старший – а я пошел делать прессу.

Марк посмотрел на командира критически:

– Подожди, Лис не прибыл еще. И от гроба на колесах никого пока. Шлем сними. Винни, шляпу давай сюда. Тамкар, шпагу твою. Вот, подвесь, у нее эфес покруче… Так, повернись. Нормально. Распрямись. И в камеру там смотри, в камеру… А ты кто?

– Шарк от “Змеедава”.

Шарк невысокий, черноволосый, кираса на нем самоваром. Глаза хитрые, живые. Залез на борт по решеткам колеса, привычно страхуясь от внезапного смещения опоры. Не такие уж там, оказывается, новички.

– Ты капитан?

– Я парусный мастер. Капитан интригу ломать не будет, и я не скажу, кто он.

– Все равно же на клубе узнаем.

– Да пофиг, их дело. – Марк поскреб затылок. – Лучше скажи, а почему вы меня с мостика залпом не скинули?

– Да, и скажите, вы мачты заранее сняли? А наблюдателя на дюну ставили?

– А валенки далеко от вас шли?

– Отвечаю по порядку. Сразу после старта мы сцепились с Хорном. Он правильно рассчитал, что на катапультах нас не взять – но мачты нам снес.

– Протупили, честно скажи? Вам же мачты сложить мигом, не то, что нам.

Шарк помялся и кивнул. Прибавил:

– Мы на него потратили все шарики к воздушкам, так что красить вас на мостиках ничего не осталось.

– Так это вы всю трассу на барабанах шли? Без парусов, чисто вручную? Ну вы кони!

– Зато мы “Котолаку” в барабан попали… Если честно, сами не поняли, как повезло.

– А валенки?

– А “Дагаз” шел намного левее, почти по пустоши. Они сразу после старта скинули обе катапульты, выкинули ремкомплект. Вообще ни во что не лезли.

– И оказались правы. Мальчики в бой, девочки домой.

– Змей, а этот бой вообще как получился? По сценарию? Для красивого ролика? Вы же как рванули со старта, мы только выругаться успели. Почему вы просто всех не обогнали?

Змей подвинул шляпу на затылок: не понравилось. Вернул обратно и проворчал:

– У нас рычаг подвески на камне поломался. Пока заменили – Хорн догнал, а потом и вы. Кстати, о сценарии. Надо уже идти речь толкать, пока там телепузики не смылись.

– Давайте, ни пуха вам перед микрофонами!

– Стоило ближе к трибунам подойти, – Шарк со вздохом полез вниз, на песок. Марк не согласился:

– Ага, и залепил бы Лис по ним той бочкой, что нам пришла в скулу. Вот бы визгу!

– Кстати, Лис уже внизу.

Подоспевший артиллерист “Котолака” спрятался в тень под корпусом, кивнул молча.

– А теперь двести метров горячего песка, в ботфортах, – буркнул Змей, слезая по веревочному трапу. Лис двинул плечами, скрипнули латные руки:

– Зато смотрится как надо. Прикинь, Леший сделает ролик, и мы такие типа конкистадоры, солнце на кирасах…

* * *

На кирасах сверкали полуденные лучи – солнце в середине лета, в середине дня, в середине неба. Хорошо хоть, ветер сильный. Ну так день же нарочно выбирали, чтобы ветер покрепче. Колесные парусники слабый ветер не сдвинет. Лис, Шарк и Змей шли по широкой полосе белого чистого песка. Справа от них, шагов через триста, выделенный для регаты полигон заканчивался полоской соснового леса. Слева полигон простирался далеко-далеко, километра на два, до самой речной излучины.

Место издавна низкое, болотистое, сырое и грязное. Но лет сорок назад из-под самого Ярославля выписали целую мехколонну специалистов по гидронамыву, пообещав каждому квартиру вне очереди. Болото, насколько получилось, осушили. И намыли громадную песчаную площадку для будущего района, толщиной метра три-четыре. Намытый песок слеживался, уплотняясь под собственным весом, чтобы потом на нем поднялись привычные кирпичи девятиэтажек. Но тут грянула Перестройка, а потом и все остальное. Ярославские механизаторы оказались, внезапно, гражданами чужой – хоть и сопредельной – страны. Планы градостроительства резко засохли. Песчаное поле, напротив, расцвело. Поросло кустарником, низкой травой. Покрылось колеями от машин отдыхающих, ездивших к реке – и ямами от предприимчивых горожан, добывающих тут, в меру сил, песок. “Так, немножко, только для себя, не на продажу,” – как объясняли они при задержании. На дне особенно глубоких ям по старой памяти проявилась вода. Там и сям замерли трактора, брошенные мелиораторами. От них же – куски трубопроводов из ниоткуда в никуда. Руины строительных вагончиков: их сожгли уже нарочно, чтобы не селились бомжи. В итоге образовался местный постапокалипсис, хоть бери снимай кино про “Фоллаут”. Сколько хватает глаз, песчаная пустошь. Кое-где редкие чахлые растения. Опасные ямы-колодцы с мутной зеленой водой глубоко на дне. Свист ветра в могучей ржавеющей технике. Горелые руины. Своеобразно, впечатляюще, тоскливо…

Словом, получился роскошный игровой полигон: харизма, речка, близко город и автобус.

Шарк, Лис и Змей подошли к окраине города, где несколько журналистов крутились вокруг победившего экипажа – что победила женская команда, только добавляло перца. Змей подумал, что теперь Валентина нос точно задерет. Пожалуй, уже Валенком не назовешь. Она сразу, конечно, на Валькирию замахнулась. Но в клубе традиция: имя доказывать надо. Вот Валькирия и доказала, не придерешься.

Люди на трибунах, не особенно вникая в технические детали, просто хлопали и возбужденно переговаривались. Змей незаметно перевел дух: доктора не понадобились, и в милиции необходимости не возникло. Лис и Шарк двинулись к прессе, а Змей к куратору из исполкома:

– Сергей Павлович, все по графику. Сейчас убираем технику, после мусор. А трибуны уже завтра, сегодня до темноты все равно не успеем.

Сергей Павлович отряхнул серый “с искрой” пиджак от мелкого песка, повздыхал над безнадежно запыленными туфлями. Удивился:

– А парад?

Тут удивился Змей:

– Перед началом же проводили.

– Может, и сейчас провести? На камеру еще один дубль?

Змей пожал плечами:

– Хорну час колесо менять, потом разворачиваться, полчаса к трибунам подъезжать. Люди уже все видели, заскучают ждать. Все равно все разойдутся, а мы из-за этого парада под пустыми трибунами до заката не свернемся.

– Ну ладно. Зайди ко мне… Потом, как управитесь. Сейчас иди, заявление сделай. Давай, давай, сам понимаешь, выделенные средства оправдывать надо.

На полигоне заревели тягачи. Хорн и Марк подгоняли машины к сцепкам колесных парусников. Мачты “Котолака” и “Змея” уже уложили в транспортное положение. Шарк успел раствориться в толпе зрителей. Небольшая толпа, на взгляд всего тысячи полторы. Ну, лиха беда начало, это же первая парусно-колесная гонка в городе. Да и в стране, пожалуй.

Лис в толпу не пошел. Стоял у стола комментаторов, улыбался, обмахивался мушкетерской шляпой, сверкал кирасой, фотографировался с кем попало и вещал… Лучше не знать, что. Лис мог залепить – полгода будешь отвечать на звонки ошарашенных граждан.

Девчонки, разумеется, тоже фотографировались на блестящем обтекаемом корпусе “Дагаза”, сверкая кольчужно-меховыми нарядами амазонок. Жаркая погода не мешала девчонкам носить меха, потому как мехов девочки носили немного. Да и кольчуг не сильно больше. И вообще, использовали одежду только там, где приличия требовали, и где могло натереть при работе с парусами. Змей на девушек не смотрел, чтобы не расстраиваться. Они-то на него все равно не посмотрят! Лис красивый, Хорн умный, Абдулла сильный. А он… Он скользкий, холодный и вредный, как сказала ему та же Валентина, когда Змей ее в кафе пригласил. Змей в сердцах прозвал девушку Валенком – чем и отрезал всякую возможность примирения.

Вздохнув, Змей пошел к судейскому столу, делать подготовленное заявление для прессы. Там на него насели любопытные мамочки: сильно ли побьют их кровиночек в клубе? От неизбежных спортивных травм и заверений, что: “Меры принимаются… Вот, видите, и тут у нас доктора…” – беседа незаметно съехала на подписание наряда этим самым докторам. Потом – зубодробительные полчаса с уборкой трассы и сдачей ее эпидемическому контролю. Очередной алкаш привязался к девчонкам – и Абдулла по-простому влепил ему в ухо, вместо чтобы культурно сдать милиционерам. Их же сюда для этого и звали! Но тут как раз вернулся тягач уже за “Дагазом”, и милиция пригодилась. Наряд помог чуть ли не с боем очистить колесный парусник от фанатов победившей команды. Хорошо хоть, Валенок… Тьфу, теперь уже Валькирия – позвала фанатов фотографироваться. А уж ее-то поклонники слушались. Только вот посмотрела Валька на Змея с такой жалостью, что тот едва удержался от ругани.

Наконец, Марк на своем бусике забрал живописно полуодетых амазонок-победительниц, и зеваки рассосались окончательно. Уехали журналисты и дежурный экипаж скорой помощи. Ушел милицейский сержант с парой подчиненных. У Змея появилась минута, чтобы увидеть, как по редким кустам полигона бродят местные пацаны; поодаль жгут костер пузатые дядьки, тыкая в песок ножки мангала. Совсем далеко, у самой речки, с неба скатился флаер. Приземлился, озарился светомузыкой, забухал сабвуфером, выбросил десант из полудесятка купальщиков. Пески возвращались к обычному ритму жизни.

Если бы не оставленные на завтра трибуны, Змей бы сам не поверил, что они только что провернули этакое мероприятие. Регата готовилась год! Всю зиму собирались колесные корабли – пескопарусом заразился целый город. Это на регату вышло четыре корабля, а случалось, восемь больших выставляли на игру все городские клубы, да одноместных буеров почти десяток! Вот бы всем выйти, куда красочнее бы получилось. С весны катались на этих вот самых песках, чтобы научиться не просто ловить ветер – а ехать при его помощи куда надо. Сколько моментов запоминал Змей на подготовке, на играх! И на самой регате – казалось, уж этого-то никогда не забыть!

А вот сейчас только склонившееся к закату солнце, следы от широких колес на песке, да пластиковые лавки в несколько рядов… Это и все? Ни яркой картинки, ни меткого слова, ни глубокого чувства в памяти? Одно паршивое облегчение, что дело сделано, и можно уже не бояться, что как-нибудь облажаешься, и подведешь сразу весь клуб, куратора и кучу зрителей, купивших билеты за вполне реальные деньги…

Кстати, деньги. Куратор, которого за глаза все зовут Легатом. Сегодня. Уже скоро.

Змей присел на лавку в нижнем ряду, вытянул ноги, обмахнулся шляпой. Вяло порадовался, что утром не поленился пригнать собственный флаер. Не придется потеть в автобусе, выцарапывать проездной из-под кирасы, как однажды влип Винни. Солнце висело еще высоко над речкой – но исполком ждать не будет. Разговор предвидится сложный, не меньше часа. Легат встревал во все городские тусовки, от эмо до сатанистов. Это он перед камерами водил байкеров с подарками в детские дома. Устраивал прохождения клубов с флагами и в костюмах на день города. Подписывал разрешения на концерты подвальных рок-групп. А однажды искал посреди новогодней ночи трезвого Деда Мороза в детский садик райкоопторга – и чисто случайно нашел именно на клубе. С чего, собственно, и началось их сотрудничество. Словом, Легат кой-чего шарил и в движухе, и в своем беспокойном контингенте, так что обдурить Легата Змей надеялся сердцем, не умом.

Парень вздохнул, снял с пояса красивую Тамкарову шпагу. Расщелкнул крючки кирасы, переступил упавший теплый бочонок. Стащил поддоспешник, морщась, избавился от сапог. Сходил к своему флаеру, вытащил чистое полотенце, обтерся. Надел джинсы, рубашку, легкие сандалии. Бегать окунаться ни сил, ни желания, да и времени уже не осталось. Так что Змей просто сложил игровые вещи в багажник. Снова подумал, что надо бы позвонить отцу и поблагодарить за подаренный флаер. Вытащил телефон – только номер отца набрать не успел. Опять невовремя позвонил кто-то еще.

– Слушаю.

– Это молодежный технический клуб “Факел”?

– Да.

– Я представитель фирмы “Интернет и закон”.

Змей напрягся. Клубни чего-то нарушили, или очередной указ, не приведи господи, вышел? Интересоваться законами Змей начал сравнительно недавно, всего три года тому назад. Как зарегистрировали клуб, поневоле пришлось начитаться. Так вот, с тех пор не выходило ни одного закона, который бы разрешал что-нибудь дельное. Все больше полная свобода продавать снег эскимосам и запивать соленые огурцы кислым молоком.

– Слушаю вас.

– Я предлагаю вам приобрести по специальной скидочной ставке доступ к фильтру нежелательных сайтов. Проще говоря, контент-фильтрацию. Представляете, ваши воспитанники никогда не смогут посещать порнографические или экстремистские сайты!

Фразу собеседник выпалил прежде, чем утомленный Змей успел открыть рот. Не проиграй Змей настолько обидно Валенку – то есть, сейчас уже несомненной Валькирии! – он бы отболтался обычным: “Пришлите нам расценки, я сообщу бухгалтеру клуба”. Но тут просто включил самый аристократичный голос, даже бровь поднял – хоть в телефон это и не видно, видеоканал Змей не применял никогда.

– Вы хотите детей лишить удовольствия, да еще и денег за это просите?

Продавец поперхнулся:

– Но вы же обязаны принимать меры! Вы же официально зарегистрированная детская организация! Вас же проверяют! У вас могут быть проблемы!

Тут Змей имел что сказать:

– В таком случае мой куратор, зам начальника исполкома по идеологии, Сергей Павлович Крашенинников… – для пущей важности Змей сделал паузу и перестарался. Договаривал он уже вслед отключившемуся абоненту:

– …Дал бы мне соответствующие инструкции.

Фыркнул, привесил телефон обратно на пояс и вынул из кабины флаера планшет с листом взлетного контроля. Обошел машину по часовой стрелке, ставя птички: подшипники винтов не подтекали, кожухи винтов не разболтались, лопасти под пальцами не люфтили. Запах горелой изоляции отсутствовал. На несущих балках не заметно трещин, под машиной не валяются выпавшие детали и не блестят подозрительные масляные лужицы. Больше откладывать сложную беседу повода не нашлось, так что парень залез на пилотское место, сунул планшет с таблицей в зажим. Пристегнулся, ткнул стилом в точку на экране, и сразу тыльным концом стила вдавил зеленую клавишу пуска.

Флаер тихонько зажужжал всеми восемью винтами, подмигнул зелеными огоньками контроля: все в полной исправности, заряда достаточно. Змей выдохнул и решительно прижал стартовый сенсор, настроенный на его отпечатки пальцев.

* * *

Отпечатки пальцев на полированном столе выглядели сюрреалистически. Стол комиссара в кои-то веки сиял клинической чистотой; с непривычки де Бриак даже покрутил головой: в своем ли он кабинете? Но вокруг блестели застекленные рамки, а в них знакомые сертификаты, грамоты. Наконец, карта Парижа ручной работы в стиле того самого Людовика с мушкетерами – сувенир на десятилетие службы от сотрудников. Такой точно никто иной не мог похвастаться.

Значит, уборка в кабинете наконец-то сделана, и можно спокойно ждать самолет.

Выключив лампы, Де Бриак некоторое время любовался на огни ночного Парижа за окном. Потом присел к удивительно чистому столу, словно к чужому: несколько боком. Вытащил из кармана любимый планшет, нашел фантастический рассказ – но толком погрузиться не успел.

Пластиковая дверь открылась. Вошедший успел придержать ее, и ручка не ударилась о стену. Де Бриак увидел в освещенном проеме рослого блондина, которому синяя форма Генерального Управления шла столь же хорошо, как и самому де Бриаку. Только вошедший оказался моложе комиссара лет на десять, выше на пол-головы, стройнее килограммов на двадцать, и беззаботнее на всю разницу в званиях.

– Где вас носило, Альберт? Когда наш рейс?

– Билеты через четверть часа. А до самолета часа три. Покурить успеем.

Блондин подошел к окну, поднял створку – та не удержалась на защелке и упала обратно.

– Я уже вызвал ремонтников, – де Бриак прикрыл веки. – А в чем задержка с билетами?

– Наш гений поймал меня за копированием загранпаспорта. Ухмыльнулся: использование служебного ксерокса в личных целях. А я сказал: теперь, мсье, мне придется вас убрать. Его поймали только на входе. И то, совсем чуть-чуть не перескочил вертушку. Каблуком зацепился, транс несчастный, жертва толерастов. Пока убедили, что шутка…

– Надо же, от каких мелочей зависят судьбы мира.

– Рассвятое имя, да что с этой створкой! Курить охота до смерти!

Комиссар привычно двинул пальцами по планшету:

– Сейчас посмотрю в сети, как в этой модели откручивается фурнитура. Там, наверное, язычок запал.

Альберт вынул из кармана знаменитую “Нокию”-кирпич:

– Не стоит возни.

Подставил телефон под приличного веса раму. Из других карманов достал зажигалку и пачку сигарет. Закурил, с наслаждением выпуская дым в приоткрытое окно.

Де Бриак отмер, фыркнул, засмеялся. Альберт подмигнул и погладил “Нокию”. Спросил:

– Шеф, пока ждем… Не пришло ли вам в голову какой интересной мысли по нашему делу?

– Пришло. Только не по нашему делу. А вот насколько интересная, судить не мне.

– Расскажите. Пьер допечатает билеты минут через десять. И еще останется добрый час до отъезда в Орли. А я как-то привык слушать ваши экскурсы в непонятное.

– Скоро мы будем в непонятном по уши.

– Это… Как сказать… Реальное непонятное. Мерзкое и корявое. Не приключение. Отвлечься бы. О чем читаете?

– Об эльфах.

– Хм. Да, у нас по работе все больше орки с гоблинами. Кстати, шеф. Я тут накопал в одной газетенке приемлемой желтизны, будто бы на Оркнейских островах долго жили неандертальцы, и вроде как они выглядели сущими орками. Как в кино у Джексона. Что думаете? Могло быть?

Де Бриак тоже подошел к приоткрытому окну, пожал плечами:

– Цивилизация охотников-кроманьонцев существовала свыше ста тысяч лет. Пережила знаменитое “бутылочное горлышко”, когда из-за вулкана Тама случилось похолодание, и вымерли почти все люди. Генетики определили, там всего тысяч двадцать оставалось на всю планету. Потом люди опять размножились и опять заселили Землю, переживая кошмарные перемены в климате каждые тринадцать тысяч лет. Ученые говорят, что-то там с земной осью, наклонение меняется, что ли, и все вымерзает напрочь. Видно, поэтому, земледелием кроманьонцы не занимались. И потому проблемы с государствами – эксплуатация там, принуждение, прибавочный продукт, марксизм-феминизм – их не беспокоили. А вот на каннибализм, к примеру, даже не завели табу.

– А тут вопрос, шеф. Не завели табу потому, что никто никого не ел – или потому, что бесполезно, все вокруг людоеды? Или запрещали все же – но до нас просто не дошло?

– Бог весть, я подумал о другом. Если провести некие аналогии, то передача информации об этой вот бессмертной цивилизации кроманьонцев, где мир стабилен, богат, открыт – и остается таким неимоверное число поколений! – воплощается в образе эльфов и в их бессмертии. Возможно, эльфы бессмертны не лично, а в форме культуры. В мифах же их представляли как некоего унифицированного эльфа, а-ля Большой Бухарец из книги этого русского про Ходжу Насреддина. Откуда и пошел миф о бессмертии эльфов. Ну и прочих там оркнейских орков. Даже никакой особый палеоконтакт не нужно придумывать.

Альберт докурил первую сигарету и очевидно задумался, стоит ли начинать вторую.

– …А государства людей, конечно, по сравнению с эльфами – однодневки. Особенно первые земледельческие общины. Каких-то триста-четыреста лет, и все: переворот, новая династия, новые законы. К тому же – истощают земли, засоляют ландшафты, осушают болота, уничтожают кормовую базу хищников – а заодно и эльфов-охотников.

– И вы об этом читаете? О таких вот эльфах?

– Нет. Совсем о других. Просто по ассоциации.

– С эльфами?

Де Бриак поежился. Помолчал и сказал нехотя:

– Почему-то с оледенением. К черту это!

– Тогда скажите, хороший рассказ читаете?

– До конца пока не дошел, сказать не могу.

– Как так?

– Как… Лежер, ваш любимый анекдот?

Альберт хмыкнул:

– Идут две монашки вечером в монастырь и слышат за спиной шаги. Одна другой: “Шаги уверенные, не боится ходить по ночам в одиночку. Значит, это мужчина. Логично?” Вторая: “Логично”… Шеф, знаете, или рассказывать весь?

– Как же, знаю. “А монашка с поднятым подолом бегает быстрее мужчины со спущенными штанами!” Ну вот, представьте, что он оборван на середине. Или, напротив, читатель сразу заглянул в конец, а середины не видел. Останется ли анекдот смешным? Точно так же и текст. Сперва его следует дочитать, а уж потом оценивать.

– Но, шеф, текст же так велик!

– Это у некоторых голова слишком мала, только анекдоты и вмещает. На пяти-семи сюжетных линиях уже ломается. Ну да это их дело, а для нас неумение установить связи между десятком фигурантов – или железно доказать, что таких связей нет – попросту профнепригодность. Мы – четвертый департамент. Мы те самые “интеллектуалы из контрразведки”, которых так любят показывать в шпионском кино. Запомните, Лежер! Сейчас мы ловим человека, который пытается создать свой мир. И уже поэтому мы его не понимаем. Он действует вне стандарта просто желающих золота. И вне стандарта фанатиков. Фанатики тоже работают на кого-то большого за ними, и в конце все равно вылезают все те же деньги. Эти схемы с набором подвариантов изучены, на них есть методики. У нас – нечто третье.

Альберт решительно убрал нераскуренную сигарету в пачку, пачку в карман. Вытянул из-под рамы “Нокию” – створка захлопнулась. Лежер повернул ручки, затягивая замки окна. Подумал вслух:

– А ведь могли взорвать. Или еще проще: испортить оборудование. Починка встала бы в миллиарды! Но не стали. Как-то пролезли внутрь, налепили наклейку и смылись без жертв и разрушений. Не знаю, кто там за ними стоит. Право, обижусь, если очередные шейхи или русские олигархи. Или кого там назначат крайним в этом году. Может быть, шеф, вы и правы. Некто желает создать новый мир. Что же плохого в созидании?

– Топливом для него станут наши миры, уютные маленькие мирки всех нас. Мы с вами, Лежер, ляжем кирпичиками в основание его величественной мечты.

– Сколько пафоса, господин комиссар!

– Тем не менее, это так, – отрезал де Бриак.

Альберт подошел к столу, взял невыключенный планшет комиссара:

– Интересно, шеф, что же натолкнуло вас на этакие мысли?

Пролистнул в начало и прочитал заголовок:

– Скрещение…

Скрещение

Капитанское кресло по центру рубки выглядело на свои полтора века – именно столько лет назад от вечно подтекающей гидравлики перешли к силовым захватам. Тогда пилотские кресла сделались легкими, на вид изящными, без утолщений и наплывов – вместо механизмов заработали силовые поля; а вместо запаха гари в случае перегрузки появлялось лиловое или серебристое сияние.

Весь “Кентавр” и оснащался именно такими силовыми креслами, надежно сохраняющими космонавтов при любых ускорениях – хоть осевых, хоть крутильных, хоть, не к ночи помянутых, даже легенных. А капитанское кресло – единственное в шестикилометровом карандаше диаметром тысяча ноль двадцать четыре метра – выглядело антиквариатом. Курсанты видели такие кресла в учебных фильмах – ну и в драмах о первых столетиях освоения космоса. О той седой древности, когда в железных кораблях, движущихся еще на принципе отброшенной массы, летали стальные люди. Тогда случалось всякое – втайне каждый курсант “Кентавра” и мечтал, чтобы с ним тоже что-нибудь случилось. Почетно же возвратиться из учебного рейса с наградами за неучебный подвиг!

– Допросились приключений, а?

Тим постучал по кнопкам – жестовое управление отказало, до зубовной чесотки напоминая очередную учебную задачу, которые так любили наставники астрошколы. Основной блок моделлера как будто уцелел. Но кусков корабля от первой до третьей и от седьмой до девятой диафрагм словно не существовало. Из этих отсеков не доходило ни единого сигнала; а вот отсеки до, между и после слепых зон почему-то спокойно подсвечивались зеленым.

– Наринг, Суэйн!

Пилоты челноков синхронным движением включили скафандры; за прозрачной пленкой силового поля синие глаза Суэйна и карие Наринга смотрели серьезно и спокойно. Тим тоже взял себя в руки. Наставник пока не вмешивается – а это значит, нечего Тиму сопли жевать. Он все еще капитан, и действовать придется ему.

– Наринг, стартуй в надир на половину мегаметра, Суэйн в зенит. Посмотрите со стороны, на связи постоянно, чуть что не так – сразу голосом.

Пилоты кивнули по-прежнему синхронно и молча, единым движением повернулись и исчезли в проеме.

– Андрей!

Врач корабля переступил с ноги на ногу. Большой, круглый, волосатый (во всех местах, шептались девчонки) Андрей одним своим видом внушал надежность. Андрей, как и Тим, учился уже на последнем курсе, и шел с экипажем среднекурсников именно что для страховки.

– Капитан. Все люди целы. Медотсек в полном порядке. Биологическая обстановка без угроз. Что бы это ни оказалось, с моей стороны оно безопасно. Что, Хейл?

Единственная подчиненная Андрея – шоколадная индианка с Проциона – тихонько пробормотала:

– Если, разумеется, датчики не врут. Вживую мы туда пока не ходили.

Широко распахнула и без того громадные черные глаза, просто сказала:

– Боимся.

После чего возвратилась в обычное состояние молчаливой улыбки.

– Штурман, где нас расклинило?

От навигационного поста, прямо из огромной голографической трехмерной схемы, выступила на центр комнаты симпатичная блондинка с каноничными зелеными глазами. Повела световой указкой по разноцветным звездам на схеме:

– Лира так, Цефей так. Мы вот отсюда и сюда, это наш мост.

Капитан Тим кивнул: всем ясно. Инга продолжила:

– А сейчас мы приблизительно посередине. Судя по характеристике ионного ветра, по масс-детектору – мы прошли высшую точку моста и начали снижение.

– И тут влипли, – мрачно констатировал Тим. – Еще бы знать, во что? Вельд не вернулся пока? Мавр, ты его не видишь?

Восьмой член экипажа – моделировщик Мавераннахр – отозвался от пульта системного контроля:

– Наблюдение в порядке до первой, за третьей до седьмой, и потом после девятой до кормы. Вельда вижу. Он с умным видом стучит молоточком по этой хрени. Дать его на связь?

– Обычная связь работает, сам спрошу, – сказал Тим. – Я поставил блокаду по диафрагмам. Вахтенный пусть глядит, чтобы не лезло, чего не надо. Андрей, ты тоже пусти там барраж, пусть пробы берут.

– Шаг поставлю пока что десять минут. Если что заметим, перейдем на поминутный, – согласно наклонил голову Андрей.

– Второй, – сказала связь голосом Суэйна. – Занял точку, наблюдаю. Командир, мы его перечеркнули.

– Как? – Инга даже руками всплеснула. – Это же физически невозможно!

В обзорном голокубе появилась картинка: бублик, перерезанный карандашом. Или “перечеркнутый ноль”. Шестикилометровый карандаш все опознали тотчас: это их собственный “Кентавр” наложился на чужой бублик теми самыми кусками между первой и третьей, между седьмой и девятой диафрагмами.

– Первый, подтверждаю. Вижу то же самое. Видеонаблюдение работает исправно. Уровни излучений не превышают нашего фона.

– То есть, механика у него примерно как у нас, – Мавр задумчиво вертел на своем голокубе схему моделлера. – Капитан, у меня ЧП. Часть вычислительных блоков попала в слепые зоны. Я не получаю диагностику от них. Но при этом весь моделлер исправно работает. Словно эти блоки никуда не пропадали. Насколько я понимаю, это нонсенс.

– Не больший, чем сам факт пересечения, – фыркнула Инга. – Звезды движутся относительно друг друга с огромными скоростями. Их взаимное положение постоянно изменяется. Уж не говорю, что космос огромен… Но вот наш мост как-то пересекся с чужим?

– Вельд! Слышишь меня?

Вельд ответил не сразу. Некоторое время связь доносила слабый звон молоточка и мурлыканье в нос; потом интеллект корабля вывел картинку с ближайших камер. Расставив датчики, запустив рой диагностических роботов, единственный в экипаже первокурсник залихватски обстукивал серую преграду геологическим пробником, и так этим увлекся, что ответил только после повторного вызова:

– Здесь Вельд, хорошо слышу.

– Что там такое? – выпалил Мавр прежде, чем капитан успел ругнуться на дисциплину связи. Вельд пожал плечами:

– Стена…

* * *

“Стена объекта не сплошная, чему пока объяснения тоже не найдено. Если принять гипотезу, что объект является кораблем, движущемся на том же принципе линейного скольжения по гравитационной струне, как наши корабли, то в зоне пересечения мы должны столкнуться с его наружной обшивкой. Тем не менее, в преграде обнаружены многочисленные проемы сложной формы… Анализ формы показал…” – Тим прервал диктовку. Пощелкал пальцами, вспоминая, потом сдался:

– Икс!

Искуственный интеллект корабля отозвался:

– Найти ссылку на формулу фрактала и добавить?

– Да, и графическое выражение фрактала на контур отверстия наложи, подрисуй красным. Для наглядности.

– Выключи свет, чтобы темно стало, – хмыкнул Икс. – Позови брата, чтобы пришел.

– Ну извини.

Тим потер виски, зевнул.

– Андрей на вахте, – подсказал Икс. – Жизнеобеспечение проверяет, считает ящики с консервами. Не спит. Да и я тоже. Можешь подремать. До экспедиции еще полторы смены.

– Оценка риска?

– Сорок семь за, пятьдесят три против. Если он движется на том же принципе, то среда в нем вполне вероятно будет похожа на нашу.

– А с чего бы ему двигаться на том же принципе?

– Вероятность соударения двух самолетов или двух субмарин между собой намного выше, чем для соударения самолета и субмарины.

– Все так, – Тим снова повертел пальцами. – Но что-то мне покоя не дает. Может, вовсе туда не соваться? Там пересечение гравиструн. И тут мы. Возмущение от массы киберов, от массы самих исследователей… Попасть в хвостовые отсеки можно челноками через вакуум, не обязательно ломиться сквозь аномалии.

– Нам нужны данные. – Голос Икса сделался неприятно-сухим. – Без них все мои гипотезы ничего не стоят.

Капитан поднялся из-за стола и прошелся по каюте. Кораблик учебный, надежный, защита от дурака везде. Даже нарочно сломать его или вызвать какой там неучтенный эффект практически невозможно. Конструкция отшлифована добрым столетием использования. Никто не предполагал, что учебный “Кентавр” может взять и застрять в Пространстве. Поэтому жилой блок тут маленький. Десять кают умеренного размаха. Намного больше – общий зал. Совсем большой спорткомплекс, незаметно переходящий в парк – и все. Зелень только в парке, а так повсюду моющийся пластик, практичный металл. Разве только вместо стен экраны, чтобы обитатели корабля могли придавать им любой вид. Жизнеобеспечение по замкнутому циклу – стандарт, любое обиталище в пространстве должно иметь возможность выжить в полном отрыве от населенных планет… Тим поежился. Вот эту тему обдумывать не хотелось.

Но тогда экспедиции в чужака не избежать. Без новых сведений неясно даже, как скрещение струн отзовется на отправку самой обычной гравиграммы о помощи. Допустим, сигнал о помощи пройдет – но корабль-спасатель тоже ведь может подойти только по струне. А на ней уже висит пара кораблей. И вторая струна поперек, что по теории того же Грина-Каллаби-Яу совершеннейший нонсенс. И весь узел наверняка окутан облаком физических аномалий.

На приемном конце моста увидят, что “Кентавр” не прибыл. Постучат по струне – ответа не дождутся, или получат привет из аномалии. Дешифровка – допустим, что быстро, а то совсем как-то кисло выходит. Поймут, что случилась беда. Но где и какая? Световой луч достигнет любого из концов моста через сорок стандартных лет. Только после этого поймут, куда высылать спасатель. Разгон, потом торможение, потом разгон обратно? Не годится. Хорошо, пока спасатель будет бороздить просторы, можно вручную, в стиле героических легенд, собрать фотонное зеркало, перенастроить конвертер на режим тягового двигателя. Предположим, удалось и это. Тогда в конвертер – груз “Кентавра”, затем лишние куски корпуса. Допустим, что его массы хватило на разгон и уравнение скоростей с пролетающим без торможения спасателем. Можно выиграть навскидку лет надцать. Уточненный расчет уменьшит цифру, но все равно, в итоге выйдет намного больше полувека…

И в каждой фразе этого якобы плана – “допустим” или “предположим”! Все настолько зыбко, что нет смысла ни считать вероятности, ни обсуждать с командой. Курсанты наверняка уже обдумали такой сценарий, и уж тем более, искуственный интеллект “Кентавра” давно все понял.

Ничего себе приключение для учебного полета.

Получается, надо искать способ расцепить гравитационные струны – и желательно, чтобы “Кентавр” остался одним куском. Потом ремонт… Этого Тим не боялся. Груз “Кентавра” в конвертер, штатный режим разборки на частицы, потом синтез необходимых материалов, а из них уже и деталей – всей нужной техникой корабль оснащен, сам процесс отработан в тренажерах…

Тим подумал, что если сейчас он проснется, и окажется, будто все это глубокая симуляция, очередная проверка – от радости и облегчения даже морду автору шутки бить не пойдет.

Искуственный интеллект все еще молчал, и капитан-старшекурсник выполнил предписанные упражнения для проверки ясности сознания. Увы, учебной симуляцией тут не пахло: мир вокруг оказался настоящим. Как, собственно, и проблема.

* * *

– Проблема, тьфу! – Вельд заулыбался во весь рот. – Через проемы пролезем. А там до третьей диафрагмы всего-то километр. Спорим, это грузовик, вроде нашего?

– Запасные батареи всем по три комплекта, – не поддержал шутку Мавр. – Инга, несешь трекер. С тебя запись маршрута. Не знаю, сохранится ли там связь… Хотя электроника работает, зонды пока все целы.

– Кстати… – Инга откинула белые волосы, ныряя в тяжелый экспедиционный скафандр через наспинную дверь. Повозилась там, подняла забрало шлема и спросила:

– Мавр, а они к нам ничего не запускали?

Системщик призадумался. Решительно двинул рукой:

– Нет. Возьмем самый сложный случай: пусть их аппараты совсем-совсем невидимые. Другой частотный диапазон, к примеру, или там свернутые поля. Но закон сохранения никто не отменял, по тепловому излучению нашлись бы… Вельд, крепи к себе резак и запасную еду…

Отобранное снаряжение сложили в кают-компании, перед выходом. Обновили навыки движения в тяжелой защите из пластали: никто не мог обещать, что на чужаке останутся в исправности привычные силовые коконы.

Наконец, Мавр признал группу готовой к выходу, о чем доложил вахтенному. Андрей посмотрел на медицинские показания и задумался вслух:

– Учащенный пульс. Оно и понятно, душа кипит от предвкушения… Всем по койкам, отдых полтора часа. Сами вы не заснете, это понятно тоже.

Дождавшись, пока все улягутся, доктор внимательно проверил, с кем у него в данный момент включена связь. Подождал минуту и проверил еще раз. А потом сказал выключалочку, прошитую в сознание каждого космонавта как раз для таких вот случаев:

– Утомившись-поливать-белка-в-дом-уходит… Спать!

Инга и Мавр заснули сразу, глубоко. А вот Вельд-первокурсник, судя по лицу, видел сон.

* * *

Снилась Вельду Академия, обзорная лекция по небесной гравимеханике. Седой дедушка с мальчишескими горящими глазами рассказывал, что такое гравитационный маневр вокруг массивного небесного тела – звезды или там планеты-гиганта. За счет изменения курса можно получить изрядную прибавку к скорости. Например, грамотно рассчитаный завиток вокруг Юпитера прибавит раза в три больше, чем нужно для покидания Солнечной Системы. Правда, приходится следить, чтобы при этом сам корабль центробежными силами на куски не разломало. И вот поэтому таким способом удобнее всего раскидывать по далеким звездам небольшие зонды-апельсины. А если гравитационной пращей запускать космонавтов – то космонавты должны быть очень маленькими…

* * *

– Маленький какой… – Инга взвесила прозрачный шарик на ладонях. Вельд посмотрел на находку дико. Мавр не различал удивленного лица под тонированным забралом шлема, не то бы забеспокоился.

– Очень маленькое существо, – сказал, наконец, Мавр. – Может, вообще не существо, а игрушка. Имеем ли мы право его взять? Вельд?

Вельд обвел взглядом пузырь. Земляне пробирались по внутренностям гигантской губки – из каверны в каверну, из шарика в шарик. Стенки пробивать не приходилось: все пузыри оказались проходимы сквозь причудливой формы проемы. Довольно скоро путешественники вспомнили, где видели похожие изгибы с извивами: на лекциях по гравитационной физике, в описаниях полей Каллаби-Яу. Получалось, что конструкцию чужого корабля они не видят – а видят воплощенный эффект пересечения гравитационных струн. Если с изнанки бумажного листа спрятать сильный магнит, а сверху на лист сыпануть опилок – магнит выстроит их вдоль силовых линий магнитного поля. Если же с изнанки мироздания спрятать скрещение гравитационных струн, а сверху сыпануть пару космических кораблей – получится такая вот разноцветная, слабо мерцающая пена.

– Фонарь выключи, – попросил Мавр, – тоже ведь излучение. Мало ли…

– Аномалия гравитационная, не электромагнитная, – фыркнула Инга. – Наша масса тут куда больший раздражитель, чем поток фотонов.

Но фару на шлеме выключила. И находка в правой рукавице Инги слабо засеребрилась собственным светом.

– Ну да, – согласился Вельд, – наша масса тут и нужна. Разведка боем. Без отклика гравиструн от этой массы, “Кентавр” навряд ли что сможет сосчитать.

– Тут спорить не о чем, – Инга покачала рукавицей. Шарик чуть перекатился. В нем проявилась фигурка – при некоторой доле воображения сходящая за человекоподобную.

– А вот это что? Статуэтка?

– Чужой космонавт в аварийной капсуле. Наверняка, неслабо тряхнуло при скрещении. А он, к тому же, оказался в зоне катаклизма. Вот автоматика и сработала.

– Может и так… Вельд, а что ты думаешь?

– Я возьму его, – первокурсник решительно скатил шарик в сумку для образцов. – Почему нет?

– Но ведь он чужой! – сказали в один голос Инга и Мавр.

– Мне кажется, он чужой в квадрате, – возразил Вельд. – Совершенно никак не подходит он к окружающему хаосу кривых линий. Он тут либо пассажир, либо такой же разведчик, как мы. Либо вообще пленник.

– Пленник! – Мавр даже ладонями по бедрам грохнул. – Разведка боем! Вельд, при всем уважении к твоей планете – в космосе все же несколько другая этика.

Инга повела рукой волнообразно:

– Может быть, он просто спит!

– Как хотите. Я его возьму. Станете мешать?

Курсанты переглянулись. Вельд уверенно двинулся к тому из выходов, на который показывал гирокомпас. Старшие нерешительно двинулись за ним, все еще не придумав, что делать. Стена по правой стороне поменяла очертания, стремительно сократилась – и напрочь отсекла Инге руку. Ту самую, которой штурман минуту назад подняла злополучный шарик.

* * *

– Шарик замедленного света, – отмахнулся Тим, – замороженное время, ничего необычного. Инга в коме, но медблок пока ничего страшного тоже не видит. Неприятно, разумеется. Но не смертельно. Лучше скажи, что делать с Вельдом. Нам только драться со своими не хватало. Мало того, что мы тут застряли – ни связи, ни надежды на помощь!

Андрей посопел. Потом проверил, хорошо ли закрыта дверь капитанской каюты и включена ли звукоизоляция. Сдвинул панель и набрал код – пальцами по кнопкам, как в старых драмах.

Обычай меблировки кают с тех героических времен почти не изменился. Кровать, стол, несколько стульев, стенные шкафы. Большой экран, изображающий окно. Стулья на выбор: пластиковые или гнутые деревянные. Стол прозрачный полиакриловый – или, по вкусу обитателя, полированный, вишневого дерева.

Как и весь экипаж, Тим не собирался задерживаться на “Кентавре” сверх необходимого, и потому не обращал внимания на обстановку. Типовой пласталевый стол, обычные стулья с замками, чтобы пристегивать к полу в невесомости. Типовая же складная кровать, и даже пейзаж за экраном-окном тот самый, который загрузили в память еще при последнем техобслуживании “Кентавра”. Зеленые холмы, синее небо, белые облачка… Потолок светился по всей площади – тоже как обычно, без рисунков или символов, которые бы хоть как-то выделяли каюту из других таких же.

Андрей подумал: а ведь и его каюта точно так же стерильна. Пласталь – стекло – полимеркомпозит. Белый – светло-серый- строго черный… Не пришлось бы в самом деле вживаться.

– Вызов принят! – проворчала трансляция низким голосом, вовсе не похожим на нейтральный синтезированный, которым всегда говорил искуственный интеллект. С легким звоном у стены проявилась голограмма: мужчина среднего роста, среднего возраста, без особенных примет. Разве только полная парадная форма космонавтов да значок “наставник” на отвороте синего кителя – такой же золотой, как и форменные пуговицы.

Старшекурсники вежливо наклонили головы. Аватар ответил им взмахом руки:

– Вольно. Можете не докладывать, обстановку знаю.

Тим уселся на стул верхом, Андрей просто на пушистый ковер. Аватар “Кентавра” оперся спиной о стену, сложил руки на груди, сделался абсолютно неотличим от живого. Тим поправил воротник – из-за волнения обеими руками.

– Михаил Степанович, тогда посоветуйте что-нибудь. Это же вы привели “Кентавра” из девяносто седьмого рейса, когда на борту все упали в кому?

– Не привел, – возразил Михаил Степанович. – Пришел. И, на правах наставника, спрашиваю тебя, капитан Тим. Внимательно ли ты читал Устав?

– Вельд изолирован. Найденный им артефакт помещен в защищенное хранилище. Выполнено сканирование. Пострадавшая в медицинском блоке. Доктор, состояние?

Андрей вызвал голографический экран, перечитал сводку. Ответил старательно-спокойным голосом:

– Сверхмощное отравление. Нам удалось ее стабилизировать, но только за счет непрерывной очистки крови. Похоже, источник проблемы – ее контакт с материалом стен аномалии. Но тут уже не столько биохимия, сколько гравифизика.

– Может быть, наш профессор в этом бы и разобрался, – добавил Тим. – А мы просто выполнили инструкцию.

– В голосе твоем слышу я недоверие к Уставу, юный капитан, – Михаил Степанович прикрыл веки. Тим не улыбнулся:

– Устав написан, чтобы мы живые сошли с моста. Поломанные судьбы и разбитая дружба для Устава ничего не значат. Михаил Степанович, у вас опыт… Почему Вельд поступил так?

– Его планету открыли всего двадцать лет назад. Они долго развивались в изоляции, в условиях ограниченности ресурсов. Конкурентная этика. Понятие врага не виртуальное, а реальное. Кроме того, капитан Тим, что ты вообще знаешь о Вельде?

– Что его имя в переводе значит “горящая степь”… Ну, мужской вариант “степной пожар”, наверное. Что он психотехник… Будет психотехником курсу к третьему.

– Если его за такие шутки не спишут по возвращении, – буркнул Андрей, поднимаясь в рост и прислоняясь к стене напротив аватара. – Он модификант. У них там без генетического конструирования не выжить, колония развивалась из экипажа и пассажиров аварийного корабля. Исходно – никакого разнообразия. Вот он и получился… Маугли.

Тим невесело хмыкнул:

– Можно сделать колонию на планете – а как делать колонию в космосе, в шестнадцати парсеках от ближайшей массы? Что в переработку пускать: звездный ветер?

- “Мы ни мертвы, ни живы – мы в пути!” – без малейшей фальши пропел Михаил Степанович. – Разве никто из нас не готовился к подобному? Хотите совет?

– Конечно.

– Ну еще б вы старика позвали просто так… Совет простой. Я пока датчики покручу, базы свои покопаю на предмет гравитационного резонанса. А вы ложитесь и спите. Утро вечера мудренее. Вон, Вельд не переживает лишнего – уже, небось, видит восьмой сон.

* * *

Сон Вельду снился тот самый, и ученый с глазами-фонариками снился тот же. Спрашивал ученый: как выкручиваться, если ближайшая звезда не в пяти световых годах, как Альфа Центавра от Земли, а в пятидесяти? Любая планета имеет ограниченную емкость – либо человечество из банки вылезет, либо рано или поздно само собой питаться начнет.

И отвечали ему другие ученые – во сне Вельд видел сразу всех, как будто на множестве экранов. Одни потрясали проектами кораблей поколений, а другие меняли генетику, чтобы получить на выходе астронавтов маленького роста, но почти бесконечного срока жизни. Маленького роста – чтобы ресурсов поменьше; да и гравитационный маневр такие существа переносят проще. Вот разве что физическая величина мозга важна, маленький мозг сильно глупее большого… Только дело происходило все-таки во сне – и не удивился Вельд, что седые мальчики победили эту проблему тоже. А бесконечный срок жизни – чтобы корабль мог долго разгоняться до половины скорости света, потом лететь сколько нужно с этой скоростью, и чтобы поколения в нем не менялись. Чтобы слишком длинная цепочка поколений не размыла и не затерла изначальную цель полета. В сказках и мифах для маленьких бессмертных существ давно уже имелась полочка – эльфами звездных малюток и прозвали.

Десятки фотонных кораблей с разведчиками на борту разослали во все стороны, к ближайшим звездам. Кого – искать пригодные планеты, пусть не для жизни, так хотя бы для терраформинга. Кого – изучать ядерные реакции в недрах звезд, набирать статистику. Кого – самое пространство изучать, а вдруг да выйдет из этого способ обмануть Римана-Эйнштейна, вдруг да отыщется прямой путь? Каждый фотонник нес по паре сотен эльфов, да по десятку-другому посадочных челноков.

Но тут Вельд уже не досматривал. Подскочил на кровати, отбросил одеяло и вызвал на связь капитана:

– Тим! Я понял!..

* * *

– … Он живой! – Вельд говорил резко, уверенно. Капитан Тим, доктор Андрей и корабль “Кентавр” – вернее, наставник Михаил – переглянулись.

– Кто живой, и почему так думаешь?

– Я понял, откуда у меня сны. До скрещения не видел, – выдохнул Вельд.

– Трансляция на частоте мышления, телепатия она же… – Андрей взялся за подбородок. – Но ведь сплошные экраны. Сам этот шар, потом переборки. Пласталь, биозащита медицинского блока, радиационная защита жилого модуля… Хочешь сказать, он тебе передает сквозь все это?

Вельд крутанул головой – прямые волосы на мгновение вытянулись черными иглами, глаза сверкнули против света сапфирами. Красотой поражал Вельд, чистой красотой генетического модификанта. В основной массе давно перемешавшегося человечества таких почти не встречалось. И подумал Тим, что подходит первокурснику имя Степной Пожар. Удачно выбрали культуру неизвестные предки Вельда, когда поняли, что не улететь им никуда больше – где упал, там и живи теперь…

– Не знаю, – вздохнул вождь апачей, – кто передает и кому. Видел. Картинка четкая. Их фотонник – ну, игла с зеркалом, у нас такие строили во Вторую Эпоху – почему-то погиб. Куски разлетались, как от внутреннего взрыва. Шар на самом деле спасательный. А уже наша авария началась вообще с того, что шарик притянуло на гравиструну бублика. В смысле – тороидального чужака. А уже потом их обоих – на нашу струну. И мы их перечеркнули, как нолик палочкой.

– А что еще видел?

– Они сделаны для долгих перелетов. Бессмертные космонавты. У них в крови циркулирует полный набор. Как регенерин, только вечный. Нанофабрика, сигнатура-паспорт, лекарство. Кому ни влей крови, тот вылечится. Если, конечно, не будет измочален чересчур сильно.

– Андрей, а это вообще насколько реально? У нас бессмертие только кибернетическое…

– Не жалуюсь, – буркнул наставник Михаил Степанович, выбравший пожизненное воплощение в учебный корабль “Кентавр”. – Но другой путь интересен тоже.

Доктор задумчиво пошевелил пальцами в воздухе:

– Гомеостаз на первый взгляд не такая сложная вещь. Меняем устаревшие клетки, чиним выбитые радиацией куски ДНК, чистим свободные радикалы, давим бесконтрольное размножение раковых клеток, дополняем до необходимого теломеразу – чтобы клетка могла делиться не строго установленное число раз, а сколько надо… Дьявол, как всегда, в деталях. Как отличить раковую клетку от обычной, к примеру? Где хранить образец ДНК, чтобы по его подобию лечить мутации? Что вообще считать мутацией? Как пройти белковую оболочку клетки? Что делать, чтобы нанороботы не раздражали рецепторы? Откуда самих нанороботов получать – в печени производить, как производится кровь?

Тим из всего этого понял одно:

– А что, его кровь может помочь Инге?

– Он живой! – Вельд от возмущения едва не вывалился из экрана.

– С чего ты взял, что мы будем его насухо выкачивать? – воодушевленный доктор уже послал сообщение Хейл, вызвал целых четыре экрана, и вовсю крутил на них стереометрические модели белков:

– Мне бы два-три грамма на анализ, чтобы слепить такой же комплекс для Инги, вот и все.

– А давайте у него самого спросим, – Тим посмотрел на Михаила Степановича. Тот задумался:

– Как?

Посреди комнаты беззвучно вспучился лиловый овал высотой с кошку.

– Общую тревогу, разгоню всех подальше отсюда, – наставник без лишних эффектов пропал, остался привычный голос корабельного интеллекта. – Лучше, чтобы меня тоже пока не видели.

Овал зашипел, сделался выше и потом еще выше. Доктор и капитан влезли в силовые пояса, включили скафандры. Вельд, не уходя со связи, тоже влез в пояс и тоже поднял силовое поле.

Тим запросил сводку – фон излучений оставался в норме, лиловый овал пока не выдавал ничего пугающего.

– Андрей, твой барраж его не видел?

– Да он и защиту напрямик прошел… Портал?

– Почему бы и нет. Если мы скользим по струне, то из точки пересечения нескольких струн, вероятно, можно в произвольное место прыгать.

Вспыхивали голограммы, посреди комнаты словно бы возникал экипаж “Кентавра” – уже в защитных глухих комбинезонах, облитых мерцающей пленкой силового поля, увешанных инструментами, как положено по тревоге. Капитан Тим принимал доклады о готовности.

Суэйн с холодной планеты Гетайр, пилот атмосферного челнока, задача – практиковаться в астронавигации. Глаза синие, волосы русые, лицо круглое, кожа черная. Телосложение хрупкое, рост на голову ниже привычного.

Второй пилот – Наринг – наоборот, сложением как античная скульптура. Волосы пригладил светло-соломенные, глаза имел карие, а кожу солнечно-золотистую, почти как у доктора.

Сам доктор успел обогнуть непонятное явление, выскочил в дверь и побежал в медотсек, где должен быть находиться по тревоге.

На связи проявились “двое молчаливых”. Системщик Мавераннахр, для своих попросту Мавр. Волосы рыжие, глаза зеленые, рост средний. Зато ум выдающийся, а уж про хитрость страшно подумать. И черноглазая, невысокая, крутобедрая Хейл с Проциона, корабельный биолог.

Кивнув ей, Тим привычно посмотрел на место навигатора, где всегда появлялась Инга – платиновые волосы, зеленые глаза, душа компании. Как она сама говорила: “А что мне остается? Блистать и поражать, куда денешься.” Сейчас Инга лежала в медблоке, и пока что не просматривалось никакой надежды ей помочь.

Лиловый овал сделался в рост человека, моргнул и пропал. Полностью игнорируя силовое поле, переборки, двери, защитный барраж, прямо в капитанской каюте возник инопланетник. Точнее – возник скафандр, по конструкции похожий на капсулу медицинского отсека. Обтекаемое нечто, висящее над полом. “А внутри такой барашек, какого ты хочешь”. Тим даже расстроился: тут представители почти всех человеческих планет собрались, исторический момент. А увидят металлопластовое яйцо – может, это вообще зонд-робот. Если принципы движения скрестившихся кораблей настолько схожи, отчего бы окну контакта и не сойтись еще теснее? Нет же, капсула. Даже не тяжелый скафандр высшей защиты. У них настолько другая атмосфера? Микрофлора наверняка отличается, но это ожидалось и поэтому не огорчительно… Если они настолько разные, то как будет с языком?

С языком оказалось на удивление просто. Не то искуственные интеллекты обоих кораблей синхронизировались, не то инопланетяне с самого начала наблюдали за людьми успешнее – но на поверхности светло-соломенной капсулы появились черные буквы, составившие полностью понятные Тиму строки.

“у нас тут шарик пропал

следы ведут к вам

верните пожалуйста”

* * *

– Верните, пожалуйста, мой планшет.

Лежер протянул начальнику устройство и шумно зевнул.

– Надолго я выпал?

– Минут сорок. Вы даже не заметили, как Пьер принес билеты.

– Шеф, но как промывает мозг!

– Дочитали до конца?

– Да.

– И как вам?

– Ну… Сюжет не буду пересказывать, но как-то странно на полуслове прервано.

Комиссар де Бриак поморщился:

– Опять открытый финал… Дескать, придумайте сами конец истории.

– Но разве читатель придумает плохой финал? Выбор из одного! Автор мог бы не кокетничать, сразу написать, что все закончилось хорошо.

– И критики тут же заверещали бы, что все неправдоподобно, слащаво, что автор подыгрывает героям, а вот правда жизни другая… Автор схитрил и выложил коробочку с таким барашком, которого каждый в силах додумать себе сам.

– Вы дочитали почти до конца?

– То есть?

– В рассказе точно такая же цитата из “Маленького принца”, про барашка… Шеф, так вы не любите открытый финал?

– Не то, чтобы не люблю. Но мне кажется, что только задать вопрос и сделать умное лицо недостаточно. Вот вы, Лежер, станете ли приходить к начальнику только с вопросом, не имея хотя бы завалящего предложения по делу?

Лежер подумал и сказал:

– Шеф, а разве автор для читателя – подчиненный, который обязан решить проблему, дать рецепт, указать путь?

Комиссар моргнул:

– Даже не задумывался. Вот что значит профдеформация.

– Теперь я понимаю, зачем вы читаете. Отвлечься от нашей специфики.

– Не только, Альберт. Не только. Есть отпечатки пальцев… – де Бриак посмотрел на собственный чистый стол и старательно прижал к нему сперва четыре пальца, потом отдельно большой. Как будто прокатывал по дактилоскопу. На гладком пластике даже слабый свет из окна четко проявил рисунок всех пяти подушечек.

– А есть отпечатки мечты.

Усмехнулся:

– Не то, чтобы прямо так вот есть. Просто никаких иных зацепок нет. Альберт!

– Комиссар?

– Отныне каждый четверг вы докладываете мне сводку по какому-либо из наиболее крупных неформальных движений. Я распорядился, вам предоставят вход на любые сайты, сделают копии с любой бумаги. Не знаю, кто или что стоит за нашим делом. Но я не верю, что молодежь задумала и реализует это все самостоятельно. Тень мечты, Лежер. И наш фигурант в этой тени…

Комиссар подхватил с пола тощий дипломат с кодовым замком.

– Однако, не пора ли нам в аэропорт?

– Еще добрых два часа.

– Я хочу по пути заглянуть домой.

* * *

Домой Змей позвонил из флаера, перед посадкой. Мама привычно заворчала, что снова поздно явится, дома не ночует, вовсе от рук отбился. На заднем плане раздался голос папы: “Дай ты уже парню нормально потрахаться без нас!” Парень хмыкнул и подумал: “Папа, ты даже не представляешь как мы сейчас будем трахаться, а главное – с чем!”

* * *

Глава 2

– С чем пожаловал?

Низкое красное солнце в окне, между девятиэтажками. Тень черным крестом, стол перед Легатом разбит на неравные части. В одну клетку попал спящий ноутбук, в другую стопка бумаг с подставкой и авторучками, в третью – затрепанная донельзя рабочая тетрадь Змея. В четвертой клетке неодобрительно блестит полированное темное дерево. За этим столом когда-то сидели большие начальники, определявшие судьбу города – а теперь мальчишка-посетитель в потертой ковбойке с джинсами, да хозяин кабинета, хоть и в безукоризненном костюме, но не намного старше гостя.

Визитер перевернул слипшиеся по уголкам страницы:

– Продано две тысячи сто сорок билетов, общая выручка, соответственно…

Легат поднял руку – сползший рукав пиджака открыл манжеты хрустящей белизны:

– Пока ты летел, я счет проверил, сумму знаю. Шестьдесят.

– Семьдесят. – Змей закрыл записи, двинул их под полосу тени, как под резинку.

– Да и х…й с тобой, – внезапно без торга согласился Легат. – Бери семьдесят процентов, но только скажи, чего ты в самом деле хочешь из меня выдурить.

Змей готовил ответы под совсем другие вопросы, и теперь захлопал глазами. Солнце все ниже, светлые обои по стенам кабинета уже откровенно рыжего, закатного цвета. И даже лицо президента на портрете приобрело степной загар, сделалось откровенно киргизским.

– Ответ на этот вопрос… – Змей постучал пальцами по своей тетрадке, – сильно зависит от вашего настоящего желания, Сергей Павлович.

– Да называй ты меня Легатом, уж свою-то кличку я знаю. И говори проще. Какие церемонии при дележе отката, в конце-то концов!

Змей на показное панибратство не купился:

– Привык, Сергей Павлович. Родителя какого-нибудь не назову с отчеством – индюком надувается… А все же, чего вы на самом деле от нас хотите? Что мы, не видим, насколько большие деньги город вкладывает в наш “Факел”?

Легат поднялся из-за стола, подошел к окну. Загородил красное солнце, убил багровые блики в остеклении шкафа.

– Змей, а почему бы мне в самом деле не хотеть? Я старше тебя всего лет на десять. Знаешь ведь шутку про радиоуправляемый вертолет?

– Не доиграли в детстве?

– В моем детстве, Змей, не существовало ни единого такого клуба. Я мог пойти “на районе” бухать с пацанами – или в сеть провалиться с головой. Или-или. А такого, чтобы единомышленники – но живые, а не виртуальные! – именно вот и не нашлось.

Тени уже перебрались на беленый потолок. Пахнуло нагретой в принтере бумагой, краской, синтетическим ковром и химией из мебельного клея; за окном выдыхал тепло нагретый камень – и потому Змей не предложил открыть створки. Не полегчает.

Легат повернулся: черный ферзь в красной клетке окна.

– А почему нам объедки, Змей? Да, я много хочу – и у меня много будет! Мой интерес – карьера. Твой интерес – клуб. Уж точно не хуже “Каравеллы”. Почему нет? Никто ж не мешает на меня донос написать, если вам так уж припекает откатывать мне с выручки.

Змей потупился.

– Ну ясно же, думаешь: неизвестно, кого пришлют на мое место… Так что ты хотел на самом деле?

Гость еще некоторое время побарабанил пальцами по тетрадке.

– Вообще-то я хотел разрешение на поездку в Польшу. На викинговский фестиваль, Йомсборг. У нас набралось двенадцать человек. Снарягу мы наклепали, билеты купим вот с этих десяти процентов. Но без официальной бумаги ни родители, ни школа несовершеннолетних не отпустят.

– Да? – теперь уже изумился Легат. Пожалуй, неподдельно. Даже переспросил:

– А игра по Меганезии, о которой Хорн всему городу плешь проел?

Змей хмыкнул:

– Лантон еще год готовить, за это время кураж наверняка уйдет.

– Да ладно! Регату готовили не меньше, мне ли тебе рассказывать! Мини-игры регулярно, тексты всякие. Марк песенку новую напишет, а то и не одну. Девушки начнут костюмы придумывать. Так или не так, интерес подогревать можно.

– Не думал, – просто сказал Змей. – Некогда.

Легат вернулся за стол. Солнце село, и небо сделалось сиренево-сизым, а кабинет наполнился сумерками.

– Ну, решение на Йомсборг я тебе завтра отдам, – пробормотал Сергей Павлович, оживляя ноутбук. – Список же у тебя с собой?

Змей молча отлистал нужную страницу и подсунул раскрытую тетрадь. Легат управился с набором документа быстрее, чем гость успел задуматься. Щелкнул и загудел принтер, выдал на стол пачку бумаг с гербом.

– Завтра у Степаниды Власьевны подпишу, печать поставлю, и забирай. А про Лантон подумай. Там… – куратор показал на потолок, – есть мнение, что тема это козырная, и надо ее развивать. И мы, как верные подданные, сие пожелание исполним. Но, поскольку мы подданные не совсем тупые, мы и свою малую толику не упустим.

– Да, – сказал Змей, поднимаясь из-за стола. – “Трудно плыть боком” я тоже читал. Только ни я на Румату не тяну, ни…

– Ни я на Вагу Колесо, – кивнул Сергей Павлович. – Но мне и так неплохо. Ты сейчас домой?

Змей зевнул, щелкнул зубами, помотал головой:

– С утра на клубе не появлялся. Надо проверить, хотя бы, все ли корабли довезли до базы. И как там вообще… – Змей, в свою очередь, сделал неопределенное движение рукой к потолку.

– Тогда, если хочешь и дальше со мной не поссориться, – приказал куратор, – полетишь на автопилоте. Управления не касайся, ты же спишь на ходу.

– И не собирался, – ответил гость без малейших признаков обиды, – самому лениво.

Открыл дверь – сумрак из кабинета вылился в коридор, где оказалось еще темнее.

– До свидания.

– Ага, до связи. – Сергей Павлович включил свет, плотно закрыл дверь за ушедшим. Вытащил из кармана пиджака объемный телефон, считавшийся самым-самым всего три года назад, а теперь уже немодный. Но Легат свой “булыжник” любил за две обычнейшие нажимные клавиши. Размер их позволял зимой, не снимая перчаток, как принимать звонки, так и перелистывать на экране тексты. И даже, при некотором навыке, отправлять почту.

Легат утопил обе клавиши разом, дождался установки соединения и сказал:

– Петр Васильевич?

* * *

Петр Васильевич дослушал длинные гудки, убедился, что связь разорвана – и только тогда выключил телефон.

– Иллюзия, – буркнул его собеседник, наливая по третьей, – все эти игры в конспирацию. Кому нужно, давно уже все про нас поняли.

Петр Васильевич протянул руку к хрусталю, покачал виски в стакане.

– Можно, конечно, ничего не делать. Как-нибудь само рассосется.

Собеседник подтвердил:

– Мне кажется, это единственный верный путь. Как-нибудь само. А если реформы учинить – к гадалке не ходи, рухнет…

Выпили. Помолчали.

– Так почему…

– Да просто я тоже тупик вижу. На мой век да, хватит… А знаешь, что мне дочка-то сказала?

– А сколько твоей?

– Пятый класс – ага, двенадцать.

– И ты тоже не помнишь возраст, – Петр Васильевич хохотнул. Точным движением разлил остатки “Черного коня”, поставил пустую плоскую бутылку на пол. – Тоже сперва – в какой класс ходит, а потом считаешь, сколько лет? И что же она сказала?

– Ну, говорит, вот нейросети уже вместо переводчиков. Дроны вместо курьеров. Водители автобусов исчезают, беспилотников на дорогах все больше. Нафиг, сказала, мне такое будущее, где человеку все меньше места остается.

– Да прямо, в двенадцать лет у нее такие мысли. Наслушалась зомбоящика.

– Ну так из каждого утюга же!

– Кстати, об утюге…

Петр Васильевич опять взял свой мегаплоский смартфон, вызвал меню каналов и включил метровый экран, занимающий середину стены над камином. Посмотрел вниз: пустых бутылок набралось уже больше трех, и мерцание их в свете прыгающих кадров нагоняло тоску.

– … Страны ОПЕК, – сказала с экрана симпатичная блондинка, – обсудили дальнейшее снижение квот на добычу нефти.

– Вот! – собеседник даже привстал. – Никакой прогресс этого не отменил и не отменит. Главный тот, у кого нефть. Или там уран. Или что там в батарейках у этих, сегодняшних? Литий, кадмий, молибден.

– А как надо?

– Ну ты спросил… – собеседник с нарочито пьяной небрежностью рухнул в кресло. – Надо, чтобы главным выбрали меня!

Мужчины посмеялись – сдержанно. Сделанно.

– Так ведь мы теперь даже китайцев не заборем. Куда нам контролировать нефть.

– А вот при Сталине порядок… Да!

– Не подъе… Ну, ты понял. Вот стал бы Союз в Афганистане твердо – и абзац бы Кувейту.

– И мыли бы мы сапоги в Индийском океане… – Петрович лениво пережевывал хамон, и потому говорил несколько невнятно. – Но не дотянулись ручонки коммунистических вампиров до горла Суэцкого канала. Совсем чуть-чуть не хватило. А какую просрали державу! Красную Империю просрали!

Петр Васильевич убрал звук – на экране мелькали то танки в очередной горячей точке, то бравые спасатели в пене и в мыле, то мирно плывущие по волнам пшеницы комбайны. Петр Васильевич нашел канал с полуодетыми певицами – и теперь любому следователю мог смело расссказывать, как провели вечер. Пили виски, смотрели на девок в купальниках. Конечно, у нас имеется что скрывать: не дай бог, узнают жены…

Собеседник тоже пережевал полоску:

– Мясо как мясо. Больше понтов, чем вкуса. Приезжай ко мне, мы тебе такой медвежатины нарежем! Васильич… а когда ты понял, что мы тоже для мебели? Что мы такой же электорат, разве что позолоченный?

– Когда-когда… Много будешь знать, скоро расколешься. Ты поэтому?

– Да. Пускай это смешно звучит – но у люберецких бандитов больше воли, чем у нас. Я хрен знает, как там оно решалось при Сталине. Но когда у бандита больше воли, чем у таких, как мы… Про электорат вообще молчу. Короче: это надо менять. И вообще…

Мужчина выплюнул фразу с ошметком безвкусного хамона:

– Раз я политик, так у меня и мечты быть не может?

– И как ты это видишь? Технически? Телефон-мосты, телеграф-кресты?

– Все проверяшь, морда гэбэшная? Так и вижу. По Марксу-Энгельсу. Есть базис. На чем стоят все эти скрепы сраные. Либо проржавеют сами, либо…

– Скрепы?

– Нефть! – рыкнул собеседник. – Доволен?

Петр Васильевич выключил телевизор, и в комнате опять стемнело.

– Проржавеют?

Собеседник постучал по столу:

– А тут бутылку видел только что… Налей?

– Хорош. Жена утром убьет.

– Чтоб я еще с чекистами пил…

– Чтоб я еще с депутатом закусывал.

– А вообще я лидер парламентской фракции. Понял!

– Утром перед зеркалом от страха не обс…фигеваешь?

Посмеялись – чуточку свободнее, чем в первый раз.

– Да я вообще… – заговорщицким шепотом поведал один, – книжки читаю! Вот, Хайнлайн, к примеру. “Луна – суровая хозяйка”.

– А я Роберта Пенни Уоррена, – парировал второй, – “Вся королевская рать”. И чего?

– Да мы же, мать его, интеллегенция! Совесть нации, ети ее в качель!

Обменявшись намеками, заржали уже по-настоящему, легко и громко. Петр Васильевич выставил новую бутылку:

– Однова живем!

– Правильно… – собеседник закусил снова хамоном, хотя на низком столике хватало всякого. – Васильич, а ты-то сам… Правду скажешь, или как обычно?

Петр Васильич сморщился:

– А я, знаешь ли, сталинист-имперец. Жила бы страна родная.

– Ага, – подхватил собеседник, – не будет кормить чужая!

– И чего, раз я гэбешник, у меня и мечты быть не может?

* * *

– Может-может… – комиссар четвертого департамента захлопнул кожаную папку. – Просто вы пока с этим не сталкивались. Это у нас в Европе чаще встречается.

Рослый мулат и тощий рыжий переглянулись. Рыжий буркнул:

– Ну ясно, кэп. Культура в Париже. А мы для вас деревня.

Де Бриак осветил технический коридор белозубой улыбкой и постучал пальцем по наклейке на стене:

– Попробуйте объяснить что-нибудь этим парням.

Мулат переглянулся с рыжим ирландцем – возражений не нашлось. Наклейка “Red Sakura” тут никак не предполагалась. Но пролезла же как-то!

– Лежер, у вас подборка по этим… Красновишневым…

– Готова, шеф.

– Вот в самолете и расскажете.

Французы развернулись к выходу. Мулат, на котором хорошо сидела форма частной военной компании, прибавил:

– Мы проверили всех, имеющих доступ в этот блок. Три доктора биохимии, всем за пятьдесят. Ассистентов сюда не допускают.

Все четверо посмотрели на гермодверь первого шлюза. За шлюзом ультрафиолетовые затворы, короткие проходы с распыляемой спиртовой взвесью. За ними второй шлюз. Только потом ряды термокамер с культурами. Де Бриак не горел желанием знать подробности. Марбург, Эбола, денге… Плюс неизвестное количество патогенов новой волны. Центр обслуживает север Американского континента. Предоставляет образцы болезней для отработки лекарств – и, что куда важнее, для диагностики. Если подпольные иммигранты привозят на себе очередную эпидемию, то здешние специалисты путем сравнительных тестов устанавливают – что приехало. А от верного диагноза и лечение зависит чуть более, чем полностью.

И вот – на тебе. Наклейка.

– Данные мы вам записали, – мулат кивнул на папку в руках комиссара. – Там пять флешек, на всякий случай. Своих мы проверили всех. От микроботов поставили электромагнитную завесу… И все равно – точно как у вас, там, в цитадели культуры. Возможно, вы сможете найти что-то, что всех их объединяет.

Рыжий поморщился, сделавшись неприятно похожим на крысу. Промолчал.

Мулат подошел к выходу, вставил ключ-карту, открыл дверь – тоже толстую, огнестойкую, дымонепроницаемую. Подождал, пока все выйдут. Кивнул в объектив камеры слежения, вышел последним и повел гостей через коридоры, лифты, внутренние посты контроля – в административный блок.

Подписав акты передачи данных, отметив командировочные удостоверения, заполнив еще некоторое количество форм и бланков, заокеанские гости уже самостоятельно направились на служебную стоянку. Над землей центр биохимии выглядел нестрашно. Ряд одноэтажных домиков, за ними несколько округлых ангаров из гофрированного алюминия. Асфальтовые дорожки, четкие желтые линии разметки. По ним туда-сюда снуют роботы-челноки. Разве что будок охраны несколько больше, чем в обычном университетском кампусе или там в обыкновенной фирме, на которой работают с промышленной химией либо с опасными механизмами.

Предъявив удостоверения последний раз, комиссар со спутником вышли за невесомые решетчатые воротца, и возле них тотчас остановился первый же свободный челнок в сине-белой раскраске авиакомпании “Негев”.

– Они везде…

– Они вас преследуют, – хмыкнул комиссар, влезая в пластиковую машинку. Лежер нырнул на соседнее сиденье, воткнул кредитную карту в счетчик, дождался зеленого сигнала и велел:

– Аэропорт.

Компьютер челнока помигал зелеными светодиодами, закрыл дверцы и двинул машинку нечеловечески-плавно.

– Шеф, это третья лаборатория только на этой неделе.

– И?

Услышав интерес в голосе, Лежер продолжил:

– Первая – физика плазмы, холодный термояд. Помните?

– Еще бы.

– Затем пеносталь. И вот биохимия.

– Биохимия на прошлой неделе, где мыло и краски.

– А, помню. Там, помнится, очень доходчиво рассказали, почему все кремы надо покупать исключительно в тюбиках, ни в коем случае не в банках.

– Ну вот. А это не биохимия. Это биологическое оружие. И что?

– До меня только сейчас дошло, какая чертова прорва умников роет землю в поисках философского камня. Взять, например, энергетику. Есть эти бородатые черти с холодным термоядом. Есть предложения получать энергию прямо на орбите и передавать ее вниз лучом. Я даже длину волны почему-то запомнил. Два, запятая, сорок пять гигагерца – на этой частоте атмосферное поглощение минимально. Затем – просто посветить на землю орбитальным зеркалом. Причем вовсе необязательно на фотопанели, достаточно взять обычный водонагреватель. А знаете, шеф, что меня впечатлило больше всего?

Де Бриак сделал вопросительное выражение лица. Лежер кивнул:

– Еще до первой мировой войны какой-то бош предлагал в Сахаре поставить эти вот металлические водонагреватели, свет на них концентрировать параболическими зеркалами из обычной полированной нержавейки. Пар гнать в обычнейшие паровые турбины, а на них генераторы Вестингауза. Никакого хайтека, сложной химии, деградирующих фотоэлементов, хрупкого стекла… По его расчетам, электричества хватило бы на половину Европы. Ну, на тогдашнее потребление. А отработанным паром собирались поливать зелень. То есть, еще и сократить пустыню.

Комиссар кивнул:

– Много навыдумывали таких прожектов. Перекрыть Гибралтар дамбой и получать с нее ток. Коммунисты обсуждали поворот сибирских рек. Кеннеди, когда искал меры противодействия русским успехам в космосе, говорил об опреснении океанов. Но я вас перебил – что из всего этого вы хотели вывести?

– Что мы могли бы иметь цивилизацию стимпанка еще до Первой Мировой. Собственно, эта война и прихлопнула проект. А как вы сказали, дамба поперек Гибралтара?

– Тоже фантастика. С одной стороны, постоянное испарение Средиземного моря дает необходимый перепад уровней воды. С другой – мощность получилась не такая уж большая. Примерно как два энергоблока Шомона.

– О да, комиссар. Те самые блоки с наклейками.

Комиссар выругался и сказал уже спокойно:

– Если мы никак не можем отделаться от мыслей по задаче, давайте задачей и займемся. Докладывайте, что за группировка “Red Sakura”.

– Не группировка. Молодежное движение.

– Филиалы по всему миру, символика, наклейки эти чертовы! – де Бриак рубанул воздух ладонью. – Фестивали, взаимный обмен гостями, вписка, “золотые мосты”. В основе какой-то культовый роман или фильм…

– Аниме.

– Да хоть балет на льду! Это у всех одинаково. Кто платит? Кто их содержит?

– Палантир еще не отработал.

Тут комиссар возразить не смог. Если нейросеть четвертого департамента еще не достроила целостную картину связей между миллионами точек по всему земному шару, то и выводы никакие сделать нельзя. Вернее, выводы-то сделать можно. Только без понимания финансовых потоков цена этим обобщениям – полтора сантима.

– Тогда расскажите, какие идеи? Впрочем, стойте. Попробую дать прогноз. Экология, свободная любовь, христианский коммунизм, прекрасный новый мир, романтика дальних трасс… Что я не назвал?

Лежер подвигал тексты на своем планшете:

– Почти все так и есть. С упором на экологию. Причем реальным. От них всегда массы волонтеров на экологических проектах. Причем далеко не все – шумные, с хорошим PR. Имеется нечто такое… Незнаменитое. Например, уход за лежачими больными. Обеспечение безопасности во время эпидемий. Тяжело, противно, риск заражения и грязной, крайне мучительной, смерти. Никакого рок-н-ролла.

– Эпидемий?

Де Бриак отработанным движением выдернул из кармана коммуникатор, набрал номер центра биохимии, покинутого только что. На вызов ответил мулат:

– Господин комиссар?

– Пожалуйста, месье, сделайте мне списки всех ваших волонтеров. Вообще всех. Уборщиков, мальчиков-доставщиков пиццы, и так далее.

– Но мы проверяли…

– Бог мой!

– Окей, господин комиссар. Если вы полагаете, что мы могли что-то упустить… Списки вы получите, как только я окажусь возле терминала.

Де Бриак выключил и убрал аппарат. Лежер продолжил:

– В их проектах есть что-то общее. Просто я пока не могу понять, что. И палантир пока не сшил концы. Возможно, по набору мест, где появились наклейки, что-то прояснится.

– Есть ли у них конкуренты? Объявленный враг? Ну как: наци против антифа, к примеру?

– Есть, комиссар. Именно наци. “Белые волки”, арийская раса. Я про них докладывал на той неделе. Этих-то понятно, кто финансирует.

– Ага…

– Вы думаете, что вишневых могут содержать противники наци?

– Этот ход напрашивается, – комиссар повертел пальцами. Откинулся на сиденье:

– Нет. Вы правы. Надо ждать, пока отработает палантир. Иначе все это – гадание на кофейной гуще.

Экран челнока показывал, что до аэропорта еще минут сорок. Комиссар вытащил планшет, открыл очередное чтение. Лежер какое-то время наблюдал сквозь тонированные стекла за проносящимися холмами, перелесками, встречными коробчонками с пассажирами и без. Проворчал:

– Я вот пробовал по вашему примеру читать… Знаете, помогает.

– Да ну?

– Ну да. Вот, недалеко ходить, в той лаборатории, где с плазмой долбятся, пытаются на встречных пучках получить условия для реакции синтеза, я имел уже не настолько дебильное лицо, как обычно. Скажите, шеф, а вы как-то выбираете книги для чтения, или все подряд гребете?

Де Бриак вздохнул, отложил планшет, поправил ремень.

– Все авторы по-разному пишут. Кто сериал, кто детектив. А нет бы так, чтобы детектив, космическая опера, нуар-постапокалипсис…

– Это мрачно. Сразу после надо забойный постапокалипсис-боевик, чтобы развеяться.

Комиссар улыбнулся:

– А потом фанфик и чтоб всенепременно с вампирами; и чтобы светлое космическое будущее; и обязательно прогрессоры-попаданцы, плутовской роман, коммунисты на звездолетах, дизельпанк с дирижабами… э-э, дирижаблями, боевые мегароботы…

– Только не двуногие, комиссар, это пошло и банально!

– Да, и что-нибудь такое философское – и все в одном сериале! Я бы в детективе охотно играл героя, даром, что ли, я комиссар полиции? Мэгре мое второе имя!

Лежер покривился:

– А вот я бы не хотел в нуар.

– Отчего же? Крутой штурмовик там весьма к месту.

– Все так, мсье комиссар. Но ведь герои нуара в конце погибают.

– Почему же это?

– По закону жанра, – сказал крутой штурмовик. – По сюжету.

* * *

Сюжет экстренного выпуска не оставил равнодушным никого. Из системы HD 69830 в созведии Кормы на Землю возвратился зонд-разведчик. Все каналы показывали картинку изрядно поцарапанного аппарата, и все ведущие на разных языках повторяли одно и то же высказывание профессора У Танга: “Трасса туда и обратно проверена. Уровень излучений не превышает возможностей нашей техники, защита справится. Планета в достаточной степени землеподобна. Можно лететь!”

Показывали уверенно лезущие к небу курсы акций “Робонавтикс” и “Интергалактик” – и чертовой прорвы их подрядчиков.

Показывали ровные ряды белых домиков на белом песке, а за ними невообразимую колонну, нить в небо – Аризонский Орбитальный Лифт. Первые колонисты-звездопроходцы ступали по еще пустынному лагерю; камера перескакивала с их возбужденных лиц то на пыльный асфальт, то на пластиковые стенки – но неизменно возвращалась к застывшему смерчу, сине-серой воронке Лифта, царившей над пустынным пейзажем.

Показывали плавно разъединяющиеся баллоны Первой Волны – десять банок О’Нейла, каждая вместимостью в тумен. Сверкающие цилиндры двигались по угольно-черному фону, заслоняя пятнышки звезд, выходили на разгонную орбиту – а под баллонами так же медленно поворачивалась Земля.

Наконец, экстренный выпуск закончился. Дежурный кинулся на форумы обсуждать подробности. Хорн просто уселся поудобнее, включил электрочайник – и сам не заметил, как задремал.

Разбудил его наконец-то добравшийся до клуба Змей. Хорн протер глаза, позевал. Потрогал давно выключившийся чайник и сообразил, что спал долго – кипяток успел остыть. Зато сам Хорн остался горячее кипятка:

– Лантон!

– Чего? – Змей опешил. – Ты не проснулся еще?

Хорн поморщился:

– Лантон! Сам смотри. Год подготовки. А через год у тебя дипломная практика, потом сам диплом – и здравствуй, жопа. Типа, взрослая жизнь. Хрен ты потом сможешь что-то делать. Решать надо сейчас.

Змей тоже зевнул и включил остывший чайник. По звукам из общего помещения он уже понял, что уборка после регаты подошла к самому концу, и что, кроме дежурного, на клубной базе осталось всего пять-шесть самых заядлых.

Хорн подтянул банку с чаем, пакет с кубиками сахара. Зашумел чайник. Хорн сказал:

– Сегодня решить, а завтра на совете заявить. Регата хорошо прошла. Я по глазам вижу, Легат согласовал нам Йомсборг.

Змей кивнул и зевнул снова. Хорн даже руки потер:

– Ха, так мы на коне! И тогда мы Лантон заявим на Волк-фесте, это через две недели. А туда надо хоть что-то уже показать, сам же понимаешь, под голые слова никто к нам не поедет. Мы не столица.

Чайник зашумел совсем громко, выключился. Хорн ловко разлил кипяток по приготовленной заварке. Сам он пил вприкуску – а Змей вовсе без сахара. За дверью кого-то негромко выругал дежурный. Наконец, гулко ударили закрывающиеся створки склада и знакомо щелкнул замок.

Змей потер виски:

– Хорошо. Раз ты не можешь подождать всего лишь до утра… Я поддержу тебя завтра на совете, если ты мне сегодня, сейчас, приведешь обоснование. Чем так хороша эта твоя Меганезия, что тебе всралось не просто сделать по ней игру, но сделать ее немедленно, – и принялся мелкими глоточками пить горячий чай.

– Слушай, цитирую. “Позиция Шуанга такова: наш байк не должен ломаться сам по себе ни при каких условиях. Его можно разбить, сбросив в пропасть, или уронив на него булыжник, но в условиях движения по любой поверхности, которую можно, при хорошей фантазии, признать дорогой, эта машинка должна работать безотказно,” – тут Хорн жестом закрыл цитату, хлебнул чая, захрустел рафинадом. Выдохнул после кипятка.

– Вот если ты мне назовешь хоть один инструмент, машину, товар, разработанный по такому принципу – а не чтобы срубить с лоха еще денег! – я заткнусь и больше с Лантоном никуда не полезу. Слово.

– Принято, – сказал без выражения Змей, – твоя взяла.

Хорн пригляделся к собеседнику:

– Вижу, задолбался.

Налил еще чашку и продолжил в перерывах между глотками:

– Зато сделали кое-что, чем не стыдно хвастаться.

– Почему ты не откроешь свой клуб? От нас кто ни уходил, все что-нибудь основали.

Парень захрустел сахаром, ответил полуразбочиво:

– Только те клубы прожили кто полгода, кто вообще до зимы.

– Что не выставишься на следующие выборы вместо меня?

Хорн обезоруживающе улыбнулся:

– Я лучше тебе помогу. Я же вижу, что тебе как раз это интересно.

– Что?

– Клуб… Успех.

– Успех… – без выражения повторил Змей. – Да уж. Успех…

– Ладно, я домой.

Двигаясь без мыслей, Змей вымыл чашки, убрал сахар. Прошелся по клубной базе – привычное занятие даже немного разогнало сон. На удивление, все сложили сравнительно аккуратно и закрыли на замки. Змей мог не переживать за оборудование.

На ночь оставался дежурный – один из артиллеристов Абдуллы, здоровенный загорелый хлопец, прозванный Сервелатом – да еще невзрачный паренек в спортивном костюме, в самых дешевых кроссовках-”тапочках”. Он уже спал на диване в общей комнате, закопавшись русой головой в подушку. Сервелат пояснил:

– Человеку надо переночевать. Он вроде бы нормальный. На разгрузке хорошо помогал. Проблем не делал. Спиртным не пахнет. Немытым телом тоже не пахнет. Сканер медицинский прошел нормально, причем его уговаривать не пришлось, явно для него процесс не в новинку. Сам руку подставил под анализатор и не пищал. Даже как-то с одобрением смотрел, типа – порядок есть порядок.

Змей вытащил коммуникатор, ткнул в один из красных значков. Дождался ответа:

– Оперативный? Клуб “Факел”, мы от Сергея Павловича. Да. У нас новичок на ночь остановился. Нет, мы его не знаем. Примите фотографию. Да мало ли, вдруг он в розыске. Лет пятнадцать на вид. Нет, спит уже, будить не хочу. Нет, жалоб никаких. Не знаю, не говорил еще… Да мало ли – поругался парень с родителями…

* * *

Родители оставили де Бриаку просторную квартиру в хорошем кондоминиуме; только наслаждался свободой молодой офицер недолго. Почти сразу в квартиру вписалась его родная сестра, феерически расставшаяся с мужем. В годы цветущей юности сестра нешуточно билась над покорением большой эстрады, поклонников считала десятками – разумеется, полагала, что окрутить любого труда не составит. Лет пятнадцать назад все так бы и случилось – но вот именно в ее звездные годы на Земле свирепствовали феминистки. Дня не проходило, чтобы какого-нибудь известного антрепнера или там режиссера не обвинили в домогательствах. Великую Катрин Денев, осмелившуюся что-то пискнуть против, едва не забросали помидорами… Видя такие ужасы, парламент Швеции подошел к делу со скандинавской основательностью, и вынес на обсуждение “закон о письменном согласии”. Дескать, без обоюдного желания любовью заниматься все равно нельзя – так почему не оформить сложившуюся практику? Пишите бумагу – и ныряйте в постель… Если, разумеется, за время написания бумаги кое-чего не обвиснет.

Поклонники, прикинув к носу то, что феминистки требовали отрезать, сообразили перспективы – и как-то незаметно расточились в свете софитов… Сестра вышла за кого пришлось; через некоторое время предсказуемо развелась. Денег ей хватило, а вот семейное гнездышко оттягали неожиданно хорошие адвокаты супруга. Брат в то время мотался по миру, как может мотаться самый младший офицер управления, крайний за все и за всех – так что ключи выдал без возражений. Хоть присмотрено будет… Ну, а что нет более постоянного решения, чем временное, де Бриак понял уже намного позже. Но комнат в квартире хватало, жить не мешала ни сама сестра, ни ее дочка. Де Бриак рос по службе, погружаясь все глубже в дела – и, вполне предсказуемо, никакие приличные девушки не собирались делить его с работой. А неприличные не устраивали папу с мамой. Родители от богемной жизни дочки толком не очухались, а тут сын в дом приведет или сербскую беженку, или вообще на всю голову отмороженную напарницу… Разве это невестка для рода де Бриак?

Потом, конечно, родители спохватились – но, тоже вполне предсказуемо, запоздали. Теперь уже все равно сделалось де Бриаку. Он получил комиссарское звание, престижный кабинет на “той самой набережной Орсе”, где обитали герои Сименона и Жапризо – только на женщин уже не заглядывался. Для разговоров по душам ему вполне хватало сестры. А для более приземленных надобностей взрослый мужчина без подсказок и разжевываний знает, откуда что брать. Тем более – блестящий офицер самой галантной страны в мире. Внешности своей комиссар не стеснялся, и в зеркало смотрел без поджимания губ. Галльский профиль, иссиня-черные волосы, яркие карие глаза, живая улыбка… Эй, а что это на лбу?

Де Бриак вытащил салфетку и тщательно стер зеленоватые буквы. Вот почему племянница так старательно будила его и так заботливо напоминала каждые полминуты, что нельзя опоздать! Конечно, это не прошлогодняя выходка, когда девчонка привязала поводок собаки к черенку, после чего всем отелем пришлось ловить по альпийским склонам борзую с лопатой. Но, не имей комиссар привычки бриться, мог бы поспешить, выскочить на улицу с лозунгом поперек лица.

Комиссар тихонько поулыбался, закончил бритье, умылся еще раз: как будто больше ничем не расписан?

Вышел в забитую пуфиками, шкафчиками, туфлями и зонтами переднюю большой сонной квартиры; из остекленных дверей спален проливались бело-золотистые коврики солнечного света, над ними кружились пылинки. Комиссар прокрался к двери в кухню, на приглушенный звон посуды. Виновница сидела на табуретке со стаканом свежего молока, болтала ногами. Сестра комиссара уже отчитывала девочку за что-то, поэтому ругать малявку еще и за расписанный лоб комиссар не стал. Придал себе строгий вид, насколько сумел, и буркнул:

– Лет через пять вы, мадемуазель, сделаете какого-то мужчину по-настоящему счастливым, сидя на кухне a naturel и проливая половину молока на себя. А сейчас не бесите маму и дядю!

Племянница на это фыркнула, сестра вскинула брови. Де Бриак, больше не говоря ни слова, попрощался кивком. Развернулся и отправился служить.

Надо же, написать зубной пастой: “папа встовай!” Еще, наверное, тюбик подогревала, чтобы не разбудить жертву. Не хватает ребенку отца…

* * *

Отец отодвинул тарелку:

– Не спеши, сегодня хоть поешь нормально.

– Ты каждый день это говоришь, – ответил Змей. – Но тут как-то само собой получается, что каждый день что-то срочное. И что мне делать?

– Билеты учить, – сказал папа, для пущего веса аккуратно положив обе ладони на стол: как бы хлопнул, только медленно. Дескать, я пока не злюсь, но!

– А вообще смотри сам. Ракетами не навозишься, из колодца грузы вытаскивать – надо что-то другое. Лифт один уже сделали, выйдет на проектную мощность – и куда потом твои ракетные буксиры?

– Ну папа, ты и сказал… Орбитальный лифт у нас пока единственный, в Аризоне…

– Кстати, а почему именно там?

– Ненаселенка, пустыня, если сложится, потери меньше. Близко к экватору. Хорошо бы совсем на экваторе, не зря Кларк про Мадагаскар писал. Так вот, лифт единственный, и построен в рамках Проекта. А на Проект, сам знаешь, вся планета вкалывает. Аризонский лифт – не лунные резинки от штанов. На Луне хоть из кевлара лепи: сила тяжести в шесть раз меньше. Ни тебе атмосферы с ураганами, ни кучи спутников и мусора на низких орбитах… Да и на самой Земле лифт не везде воткнуть можно. Я уж молчу про цену и про уязвимость от шахидов тех же. И потом: лифт поднимает в определенную точку на геостационаре – а дальше? Так что не переживай, долго еще нам на ракетах летать!

Отец побарабанил пальцами по пластику стола:

– Это как в мое время считалось: программистом быть круто. А потом я понял, что приятель мой оказался прав. Программист – чернорабочий информационной эры. Одно утешение: чернорабочих всегда много требуется, без куска хлеба не останешься. Вот и пилоты сейчас… Ну, тем более. Я в курсе, что практика у тебя в сентябре, когда открываются стартовые окна к Луне. И что сейчас июль, я тоже, представь себе, помню. А ты вот помнишь, как мы договаривались: один день – один вопрос?

Змей вздохнул:

– Вопрос номер девятнадцать. Какой самый лучший двигатель.

– Отлично. И какой же?

– Необходимо уточнить условия. Потому что лучший по тяге – одно, по удельному импульсу – другое, по видам топлива – третье. По доступности так и вообще четвертое.

Папа почесал затылок:

– Ну, а если для твоей задачи? Ты же на пилота оэрбэ хочешь поступать?

– Так… – Змей начал загибать пальцы:

– По мощности самое-самое – твердотопливный ускоритель “Шаттлов”. Их сегодня применяют Маск и “Евростарт”. Тысячу четыреста тонн тяги. А новые си-эл-эс вообще тысячу шестьсот, “Евангелион” можно на орбиту выпереть. Но – твердотопливный двигатель поджигается только раз, и отсечь тягу ровно в нужный момент не получится.

– Не подходит.

Парень кивнул.

– Следующий по тяге… Двигатель Эф-один, лунная программа НАСА, шестьсот семьдесят девять тонн. Всем хорош, но его давно забыли, как делать. И документацию то ли потеряли, то ли не расшифровали. Мы учили “Роскосмос двести семидесятый”. Девятьсот две тонны тяги. Правда, на экспорт идет его версия, урезанная ровно вдвое. Она сильно надежнее из-за намного меньшего давления в камере сгорания.

– Вывод?

– Вывод: самая большая тяга не главное.

Папа вытащил из-под стола планшет, поглядел на экран:

– Тогда, наверное, ты хочешь по эффективности зайти? Логично же: чем эффективнее утилизуется топливо, тем лучше двигатель, разве нет?

Змей пожал плечами:

– Я думаю, что важнее надежность. Тут лучше “сто седьмого” ничего нет. Статистика колоссальная, на нем еще Гагарин летал. Лучше пакет из надежных слабых движков, чем один сильный, но непредсказуемый.

– А вот советская лунная программа тебя опровергает. Там набрали стадо движков, и постоянно какой-то лопался. В конце концов, это и убило ракету эн-один.

– Так это уже к системе управления. Любая ракета – аэродинамически неустойчивая, у нее центр давления выше центра тяжести. Самоцентровки не получается, рулить постоянно надо. Так же и с двигателями. Делить на группы, компьютеры нормальные делать.

– Ну хорошо. С одним параметром ясно. А какой поставишь следующим?

– А вторым уже эффективность.

– А как определять будешь?

– Удельный импульс измеряется в секундах тяги.

– А по-простому? Я-то у вас в Хренвотсе не учился.

– Ну, сколько секунд наш движок удержит ньютон тяги с одного килограмма топлива. Тот же Эф-один там не сильно впечатляет. Лучше всего электрореактивные движки. Если брать буксир в зоне “Земля-Луна”, так дольше их вообще никто не работает. Четыре тысячи секунд, абсолютный рекорд. Рабочее тело расходуют граммами, нужно только электричество – а с этим на околоземной орбите проблем нет.

– Минусы?

– Ну тяга же микроскопическая, понятно. – Змей махнул рукой и составил тарелки стопкой на углу стола. – Разгон в открытом космосе еще туда-сюда, и то – долго, мучительно. А взлет-посадка совсем никак.

– И как быть со взлетом-посадкой?

– Ну есть линейка движков эр-десять, японско-штатовские, кислород-водород. Тяга всего десять тонн, зато импульс вполне пристойный. Конечно, хуже электрореактивных – но терпимо. Только их-то для вывода на орбиту приемлемой нагрузки придется уже не десятки ставить, а сразу сотню. Система управления и подачи топлива сожрет весь выигрыш.

Отец еще раз сверился с планшетом: очевидно, там он открыл учебник.

– Тут в дополнительных вопросах указано: “какой двигатель выбирать при проектировании корабля?” Пилоту зачем это знать? Как вас готовят?

Змей вернулся за стол, пожал плечами. Ответил:

– На орбите Юпитера станций техобслуживания нет. На следующих курсах, наверное, нас еще детальнее загрузят.

– Ну и какой двигатель ты выберешь?

– Если корабль строить на Земле или в системе Земля-Луна, то “Роскосмос-сто-восемьдесят”. Он чуть поменьше тягой, чем двести семидесятый, зато давление в нем ниже, а от этого надежность выше. Или взять аналог на базе штатовского “эф-один”. А если на Марсе клепать, на их оборудовании – без вариантов, “сто-семь”, он же “Гагарин”. Конструкция хорошо изучена, ничего “сверхсупер” не требуется. Потому и стоит, по теперешним технологиям, копейки.

– А идеальный двигатель, как полагаешь, существует? Чтобы тяга-импульс-надежность и так далее, но в одном флаконе.

– Только атомный. “Нерва” буржуйская, или “Орион”.

– Взрыволет, что ли? Да ладно!

– Пап, взрыволет, при всех его косяках, реально сделать на технологиях еще Карибского кризиса. И, что важнее, запас характеристической скорости у него такой, что хоть к Солнцу лети, хоть из плоскости эклиптики. Нет нужды выбирать долгие экономные траектории.

– А вот это уже не по учебнику, по писателям-фантастам.

– Разве плохо?

– Да причем тут хорошо или плохо – почему ты фантасту веришь больше, чем учебнику?

– Пап, а ты вот правительству веришь?

– Ни хрена себе ты хватил! Это что же, и “дважды два четыре” уже неправда, если оно в тоталитарной сталинской математике сказано?

– Дважды два я могу хотя бы проверить. А вот учебники переписываются каждый год, в зависимости от спонсора издания. Забыл, как сам ругался?

Тут вошла мама, каждым движением показывая, что сердится. Забрала стопку тарелок. Папа запыхтел, убрал планшет, подмигнул Змею на прощание – и ушел за мамой на кухню, помогать мыть посуду и вообще извиняться. Змей направился к умывальнику, прополоскал рот, почистил зубы и замыл пятно пасты на подоле футболки. Вышел в коридор, где солнечные лучи уже ощутимо нагрели плитку, влез в сандалии. Ветровку не взял, ремень сумки накинул на одно плечо, прикрыл за собой дверь – и зашагал по террасе, из одного солнечного коврика в другой, завивая за собой столбы пылинок.

* * *

Столбы пылинок золотились в утреннем свете. Полосы света из окна лежали на коричнево-рыжих неровных досках пола; в ярких лучах Сергей заметил несколько вылезших шляпок гвоздей. Пыль и солнце здесь ничем абсолютно не отличались от интернатовских.

Зато в прочих обстоятельствах не совпадало решительно ничего.

Во-первых, никто не будил – Сергей даже испугался, не накажут ли его за долгий сон. Оглядевшись, понял, что здесь до этого никому дела нет. Мало того, дежурный предупреждал всех входящих – и те послушно приглушали голос, чтобы его, Сергея, не беспокоить.

Это оказалось настолько непривычно, что Сергей добрых полторы минуты соображал, где туалет. И вертел головой, как сова Гарри Поттера. Вернувшись из туалета в большой зал, Сергей огляделся повнимательнее. Диван стоял в углу каменного ящика, бывшего промтоварного магазина. Из магазина выкинули все перегородки, заложили часть окон, и, похоже, настелили новый пол – краска хоть сильно потертая, но заметно свежая. В интернате полы тоже красили каждую весну, когда учеников отвозили на полигон. К виду такой вот свежей краски, растертой множеством сапог, Сергей привык.

Во-вторых, тут никто никем не командовал. Ни обязательной зарядки, ни построения в определенное время, к которому обязательно нужно готовиться, чтобы не выхватить штафной балл – или просто по шее от старшего кубрика. Какое-то подобие порядка наблюдалось только при передаче смены: все помещения клуба новый и старый дежурные обошли с вниманием, и тщательно занесли в журнал и “поцарапанный пол” и “покосившуюся дверь в склад”.

В конце-то концов, не бьют пока – и ладно. Правда, тут наверняка имеется какая-то прописка. Или как там оно называется…

В-третьих, никакого раз навсегда определенного расписания или годового курса занятий – словом, никакого огромного длительного Плана с большой буквы… И тут Сергей сильно удивился, потому что это его как раз не порадовало. Неужели он привык ощущать себя пусть винтиком – да зато в огромной системе?

Отогнав от себя мысли о неизбежном возвращении в интернат и о том, как ему вломят в кубрике, (наверняка, уже за беглеца начислены допработы, и штрафные баллы) Сергей принялся осматриваться при дневном свете. Вчера грузили и носили, да и темно – ничего толком не разглядел. Зато сейчас…

Парень стоял спиной к главному входу. Прямо перед ним кованые стрелки больших часов показывали половину девятого. Под желтым циферблатом – лакированная деревянная конторка дежурного с телефоном. Тут же неожиданно мощный и новый биосканер – даже в интернатовской больнице похуже будет! Рядом ярко-красный шкаф с огнетушителями. А еще тут же приставная “библиотечная” лестница, лазить на высокие полки за пыльными фолиантами.

Только вместо полок направо и налево множество крючков, забитых прямо в кирпичную кладку. А вместо фолиантов на крючках… Сергей даже заморгал.

Под самым потолком – ребристым, пылящим побелкой – вся стена увешана флагами. Черный с багровым оком, черный с белой дланью, полосатый черно-зелено-белый, наконец, алый с золотой звездой – Сергей видел вчера на парусно-колесной гонке. Их поднимали “Котолак”, “Змеедав”, “Змей” и “Дагаз”. Вторым рядом, чуть пониже – треугольные вымпелы поменьше, всех цветов радуги, с цифрами. Должно быть, флажки одноместных трехколесных буеров. Прямо над часами совсем большое белое знамя с вышитым деревом. Ствол черный, крона – языки синего пламени. Ну да, клуб же называется “Факел”…

Ниже флагов, направо – полтора десятка копий в стойке, вертикально. Длина и толщина обычная. Лезвия только… Вот черное, резиновое на вид. Но тут же рядом – явно дюралевое, и рядом же настоящее стальное! Ну да, вчера из рассказов он понял, что на игре сталь безопасней дюралевого клинка: тот мгновенно превращается в пилу из множества зазубрин и потом нещадно рвет кожу при малейшем касании… На острие копья наварен шарик для безопасности, но длинномером же безо всякого протыкания можно ребро сломать, если врезать попросту, в стиле оглобли! Сергей даже поежился.

Вот как сделать, чтобы подросток не интересовался боевым искусством и ни себе, ни людям не ломал кости? Руководство Сергеева интерната решило эту проблему на раз. Уроки фехтования в интернате сделали обязательными. Объявили, конечно, что все это в лучших традициях русского дворянства, что еще у Петра Первого в Навигацкой школе… В Шляхетском корпусе… В Пажеском корпусе… Что кадетство суть необходимый институт воспитания юношества… И даже в кино про гардемаринов… И вообще – положено.

Ну и сделали уроки – по лучшим образцам спортивного фехтования. На ровной дорожке, взад-вперед. И то, весь первый семестр (вы же особое училище, у вас все как в высшей школе! Не четверти школьные, а семестры!) – теория. И попробуй не ответь, чем отличается имброкатто от стокатто, или перевод от перехвата!

С практикой фехтования установили, как в армии со стрельбой. Кому повезет, выстрелит аж двадцать семь патронов за всю службу. А кому не повезет – девять перед присягой. А потом будет изматывать противника бегством или ужасать нунчаками из пары веников.

Правда, такой вундервафли на стене Сергей не увидел. Зато всякого иного – хоть залейся. Рядом с ужаснувшими его копьями насчитал полтора десятка широких мечей эпохи викингов, с закругленными на конце клинками, с маленькими брусковыми гардами, совсем не закрывающими руку – для рубки, не для фехтования. Висели тут же два треугольных меча века Жанны д’Арк – синие дюралевые, с многочисленными выправленными зазубринами. Пониже – две копии самурайских изогнутых клинков; и шесть китайских “единорогов” с затейливыми рукоятками; и четыре тяжелые шпаги конкистадоров, с непременным “бегущим волком” на лезвии, сверкали завитушками рукоятей-корзинок… Все сколько-нибудь приличное оружие доставалось лишь с помощью лестницы. В нижних рядах, насколько Сергей понял, висели учебные клинки. За ними не требовалось даже на носки вставать. Обычные деревяшки – в прошлой жизни клюшки, лыжи, ореховые или грабовые стволики, остроганные, наверное, на том вон верстаке в углу. Гарды из резинового тапочка или из двух-трех слоев кожаной стельки, посаженные попросту внатяг. Рукоятки обмотаны брезентом; хотя кое-где виден и шелковый узор. Из-под вытертых обмоток проглядывает свинец – надо же, они еще и уравновешены! Клинки деревяшек некогда обмотали белой изолентой – видимо, чтобы не так щепились – и теперь обмотка эта везде разлохматилась. Вот же нашлись любители! Планируя побег, Сергей выбирал именно ролевой клуб, реконструкторы показались больно уж зацикленными на железе. Только и здесь, похоже, фанатизм еще тот…

На левой от часов стороне Сергей увидел такое же изобилие ручной стрелковки. Вчера на гонке рассказали, что все стреляющие макеты здесь пневматические, и потому-то у них толстенные, ни разу не исторические, ложа. Да и с украшениями тут никто не стеснялся – клуб все же считался ролевым, за правдой следовал постольку-поскольку, больше упирая на дух эпохи. Так что на мушкете a la д’Артаньян запросто мог оказаться диоптрический прицел. А приклад мушкета, вместо каноничных лилий династии Бурбонов, мог быть украшен в зверином стиле Московской Оружейной Палаты. Сергей скользнул взглядом по флибустьерским и рейтарским пистолям, в ствол которых легко проходил указательный палец. Посмотрел на вполне современного вида автоматы и винтовки, правда, с хорошо заметными лиловыми буквами “макет”. Рядом – пластиковые щиты и шлемы, привычные по репортажам с матчей и демонстраций. Только вместо надписи “ОМОН” поперек название клуба: “ФАКЕЛ”.

Ну, это уже немного похоже на технический клуб… С трудом отведя взгляд от пневматики, Сергей волевым усилием заставил себя поглядеть на другие стены. Левая и правая стены оказались короче, на них уже ничего не висело. Так же, как и прочие, ни оштукатурены, ни обшиты – щерились кирпичной кладкой, залакированной прямо поверх сколов и царапин. В левой стене на месте окон сделали две двери – деревянные, зеленые, с белыми надписями “СКЛАД 1” и, соответственно, “СКЛАД 2”. Дверь без надписи – туалет. В правой стене – такие же двери со словами: “АНГАР” и “ЗАЛ”. Под последним добавлено светящимся фломастером: “Оставь одежду, всяк, сюда входящий”.

В склады Сергей не полез – вчера именно туда все грузили, и он уже знал, что полки, пыльные брезентовые мешки, желтые лампочки на шнуре под сводами гофрированного металла там ничуть не отличаются от складов интерната. В ангар вчера же убирали песчаные парусники – большие, выходившие на регату. Кроме больших, еще там с полдесятка малых, трехколесных буеров. Интересно, что нужно, чтобы таким дали порулить?

Четвертое, что Сергея удивило – ни единого взрослого. Пока он таращился на мечи, пистолеты и флаги, кованые стрелки дошли по желтому солнцу циферблата до девяти. Клуб наполнился приличным количеством народа. Но почти весь народ оказался младше Сергея! И ничего: открыли зал, поснимали со стены эти самые лохматые тренировочные мечи, в складах раскопали стеганки с решетчатыми намордниками, рукавицы с наклепанными пластинами. Сама тренировка выглядела точно как в интернате. Точно так инструктор похаживал и покрикивал, поправляя стойки, разводя пары для спаррингов, объявляя за ошибки десять отжиманий… Но инструктору лет шестнадцать, никак не больше! И все подчинялись ему с искренней охотой, даже основного в кубрике так не слушались! Вот, как будто клуб и технический – но находятся же… Скажем так, чудаки… Которые фехтуют мало что добровольно – так еще и с удовольствием!

Кстати, в интернате уже давно прошел завтрак. Форумы, что Сергей украдкой просматривал перед побегом, советовали “упасть на хвост” или “вписаться” в тусовку – там, дескать, покормят. Но как угадать тусовку, где покормят, а не в лоб выпишут от широты душевной?

Сергей вышел из клуба. Поглядел на каменный кубик общего зала и на пару полукруглых ангаров, пристроенных к кубику слева и справа. На территории “Факела” поместилось еще небольшое ристалище с мишенями, да совсем коротенькая галечная дорожка к зеленым дощатым воротам в рыжем кирпичном заборе, обтянутом по гребню нисколько не бутафорской спиральной колючкой. Все так же вертя головой, Сергей вышел за ворота, двинув тяжелые створки, успевшие нагреться в утренних лучах. Галечная дорожка продолжалась и за ними, шагов через триста поднимаясь на насыпь окружной автодороги. Там, на остановке прямо напротив клуба, как раз выгружался городской автобус. За насыпью торчали одни верхушки сосен – видимо, сами деревья стояли далеко. Ну да, вечером из кузова тягача Сергей как будто видел там поле с оросительными каналами, костры и будочки дачников, а щетку леса уже далеко за всем этим. Сегодня подниматься на насыпь не хотелось. Направо по автотрассе, километрах в двух, Сергей различил щиты с ценами на бензин, водород, киловатт – и понял, что там поворот к заправке. Налево – каменный лес, опоры трех или даже четырех линий электропередачи, а потом автотрасса ныряет в лес уже настоящий, сосновый.

Направо, через неширокую улочку от клубной базы – коттеджная застройка. Заборы – где богатые, аккуратные. Где покосившиеся, серые, дощатые. За ними домики – от блочного недостроя до красивенького фахверка, точно с картинки в рекламе. Там, в застройке, лаяли собаки, и подъездная дорога к базе тоже шла оттуда, как продолжение улицы.

Налево забор клубной базы практически нависал над прудом, и даже имел отдельные ворота к воде. Только пруд небольшой. Сергей подумал, что построить драккар в нем еще можно – а вот плавать уже некуда. Может быть, поэтому “Факел” и перешел на песчаный парус. Пустошей под будущую застройку в пригородах намыли с избытком. Кроме той, южной, где вчера прошла регата, имелась северная песчаная пустошь, намного просторнее. Но там тренировались пожарные, и туда клуб не пускали, как Сергей понял из разговоров… Ну ладно, надо набраться наглости да уже попросить у дежурного еды… Сергей развернулся к воротам – и замер.

Вот черт!

Камера!

Камера на входной арке!

Это значит, его фотографии уже ушли куда положено!

Беглец вспотел и поежился. И что делать? Кинуться куда-нибудь еще? Так сейчас камеры везде. И отследить его с этого места сможет не то, что ищейка – стажер-полицай первого месяца службы. Задать маску поиска, а дальше компьютер все сделает сам…

Ну, а раз так – чего дергаться? К обеду за ним наверняка приедут, значит – и вопрос жратвы отпадает. Сергей вздохнул и от рассматривания неживой природы перешел к осторожному разглядыванию людей. Программа-минимум замышлялась – просто сходить в самоволку. И уж как там ни повернись, а его авторитет в кубрике – и даже в блоке! – теперь поднимется. Программа-максимум – еще познакомиться с девушкой. Но себе-то Сергей мог не врать: он к дежурному подойти боялся. Что уж говорить о девушках, перед которыми очевидно терялись даже эти вот хваткие парни на галечной дорожке.

* * *

На галечной дорожке босой здоровяк в камуфляжных штанах, выше пояса разрисованный по голому торсу под вождя апачей, спорил с таким же крепким хлопцем, запакованным в костюм-тройку. Мало костюма, еще и цепочка из жилетного кармана, еще и котелок, что уж там о начищенных туфлях! Котелок умело двигал пальцами по голографической схеме – против утреннего солнца Сергей не очень-то разбирал, что показывают. Говорил котелок сухо:

– Именно алюминием? Тогда не взлетит. Нези просто не найдут нужного количества алюминия.

Ответ индейца Сергей не разобрал, и потому заинтересованно подступил поближе. Котелок продолжил:

– Это если полагать, что масса, которой можно задавить нези, что-то значит для США. Я же показал, – он снова что-то потыкал в голограммах, – чтобы выкупить все мировое производство алюминия, достаточно величины на порядок меньшей, чем потрачено на войну в Ираке. США вполне могут себе позволить незначительные колебания.

Над головой Сергея кто-то фыркнул:

– А ничего не случится, тем более что у Розова этот вопрос поднимался прямо. Штаты пытались качнуть экономику, сначала купив несколько миллиардов нези-фунтов за доллары, а потом вбросив их обратно. И получили в результате несколько миллиардов фунтов этого самого алюминия, чуть раньше купленного за доллары у китайцев. Результат…

Котелок перебил:

– Фентези, откровенное. Объем денмассы, который может вбросить США на это дело, многократно превышает годовое производство алюминия в мире. Незийцы тупо не смогут купить нужное количество алюминия – его нет на рынке физически столько.

– Нас учили, что алюминия четверть от массы Земли, – пробормотал Сергей, но из-за паузы в разговоре услышали его все.

– Во! Новичок дело говорит! – обрадовался новый участник спора раньше, чем Сергей испугался последствий. В интернате за вмешательство в разговор старших его, в лучшем случае, выставили бы на двадцать отжиманий… Между тем третий продолжил:

– Сэнмурв, фентези тут, если алюминий не выплавят. Себестоимость алюминия упирается в стоимость энергии для его производства, энергия же реально самая стабильная и универсальная валюта.

Сэнмурв поправил котелок и снова перелистал голограммы:

– Вот, смотрите. У энергии есть несколько десятков разных источников и стоимость каждого колеблется заранее непредсказуемым образом, плюс каждый из них имеет региональную привязку. Известно не так уж много способов хранения энергии, и все они сопряжены со значительными потерями. Так что энергия ни при каких обстоятельствах не может быть валютой.

Книжная и правильная речь Сэнмурва подходила к его костюму, жилету, цепочке и котелку настолько точно, что Сергей почувствовал даже некоторую симпатию за хороший отыгрыш – хотя и видел, что собирающиеся на спор люди “Факела” не слишком довольны поворотом беседы. Выходило, что большинство народа хочет сделать игру по Меганезии, а Сэнмурв упирается, считая описанное Розовым государство нереальным, и полностью авторским произволом. На галечной дорожке сгрудилось уже человек пятнадцать, реплики летели со всех сторон:

– …Кучу даже не фантиков! Единичек и ноликов из компа! Взамен получив как упомянутую нефть, так и делянку с подконтрольными террористами.

– … А второе и значит, что эта война не диктовалась экономическими причинами.

– Таких войн вообще не бывает!

– … Хе, там другое прикольно. Меганезия же расположена в Тихом океане, а там полно морских грузовых маршрутов. Подконтрольные пираты – штука исключительно полезная.

– … А фигли ей дешеветь, если принудительный перелив из реального сектора в сторону люмпенов?

– Опять же, принцип действия центрифуг известен, а дальше исключительно вопрос техники.

– Как у вас все просто! Эдак я могу сказать – устройство вируса СПИДа известно, а дальше исключительно вопрос техники. Центрифуги вращаются с такими запредельными оборотами, что там куча проблем конструкторских, материаловедческих и производственных.

– Кредит – это точно такая же услуга как и, например, аренда. По сути, это и есть аренда – при кредите дают попользоваться деньгами или там товаром с отсроченым платежом.

– Сэнмурв, котелок не позорь, да? Арендованную вещь ты продать не можешь, а кредитные суммы можешь потратить на что угодно. Право владения и право распоряжения перечитай! – раскрашенный уже развернул собственный планшет и показывал там соответствующие строки. Сергей только головой вертел. Конечно, в интернате им экономику преподавали – но тут народ жонглировал понятиями и ссылками на законы с такой легкостью, с какой сам Сергей, пожалуй, мог бы жонглировать цифрами.

- И на NWFAQ это написано. Читай букварь, Марк!

Раскрашенный фыркнул:

– Там сколько веток форума, столько и мнений.

– Там нет никаких веток, я ткнул в конкретный букварь.

– Чтобы перекрыть кредиты как явление, нужно полностью перекрыть сделки с отложенным платежом.

– Физика не запрещает реакцию даже на слабообогащенном топливе.

– Не запрещает. Вложить кучу денег в завод производства тяжелой воды и сдохнуть от облучения нейтронами так вполне можно. Сделать на нем ядерное оружие – нельзя. Но вы же чушь несете. Опять.

– … Правильно. Вот потому-то все денежно-финансовые телодвижения больше вредят противникам нези, чем им самим.

Тут над головой Сергея раздался свист нечеловеческой силы – присел не только он, Сэнмурв едва планшет не выронил. Разрисованный Марк тихонько выругался и в наступившей тишине продолжил:

– Змей, а что, нормально сказать никак? Я чуть не оглох!

– Пять раз говорил, – Змей отфыркался, – вы же не слышите.

Сергей повернулся к новым персонажам. Пожалуй, эти парни старше всех прочих. Лет по семнадцать-восемнадцать, как Сэнмурву и Марку. Футболки-джинсы-кроссовки… Змей чуть пониже ростом, сложения ни худого, ни полного, волосы светло-русые, скулы широкие… Других примет Сергей не разглядел. Его сосед (Хорн, сказал кто-то в толпе) – высокий, легкий, светловолосый, глаза то ли серые, то ли голубые. Лицо правильное, симпатичное. По обе стороны к Хорну прицепились девчонки чуть пониже ростом, такие же светловолосые, в синих джинсах, розовых кроссовках и одинаковых футболках с Микки-Маусом. Сергей завистливо вздохнул.

Хорн спросил – будто и не повышая голоса, но никто его не перебил:

– Ну хорошо, Меганезию нахрен. А что взамен? Очередные стотыщпятисотые викинги?

– А что плохого? – не сдался Сэнмурв. – У нас классный хирд. Нас даже в ойропе уважают.

– Особенно после “Гастингса”, - вполголоса буркнул Змей. Собравшиеся взорвались хохотом. Сэнмурв обиженно заворчал. Змей поднял руку – все умолкли.

– Так ты считаешь, Меганезия работать не будет?

– Не будет, – кивнул Сэнмурв, едва не уронив котелок, – любому ясно, кто не дурак.

Но Змея на слабо взять не получилось:

– Значит, я тоже дурак. Мне все же интересно проверить. И, как бы это сказать… – Змей обвел глазами собрание, – не мне одному.

Сэнмурв только рукой махнул:

– А то я не вижу. Голосование будет за Лантон. А на Йомсборг мы опять не поедем…

Змей улыбнулся, перекинул под руку плоскую кожаную сумку, из которой жестом фокусника извлек веер официальных бумаг с красно-зелеными гербами, золотистым обрезом и лиловыми печатями:

– Вот подорожные на Йомсборг. Собирай свой хирд…

– И у…бывай, – шепнул кто-то за спиной Сергея, после чего раздался узнаваемый шлепок подзатыльника.

Тут же Лантон оказался позабыт. Загомонили: что взять, когда ехать. Заказывать ли трейлер и везти свой корабль отсюда – или вписаться на месте к полякам? Но тогда придется выезжать на пару недель раньше, чтобы помочь им с настилкой палубы и парусами. Клубни повалили в главный зал. Даже девочки отклеились от Хорна и все-таки ушли внутрь. Остались трое: раскрашенный индеец Марк, Хорн – и Змей, который по всему выходил тут главным. Сергея, впрочем, никто не гнал.

– А что там случилось, на “Гастингсе”? – спросил Марк. – Я еще не пришел тогда.

Змей переглянулся с Хорном, оба заржали.

– Ты рассказывай!

– Лучше ты. Я щас лопну. За родину, за Харальда!

Змей кое-как справился со смехом и поведал:

– Первый фестиваль, на который мы сумели выбраться. Год готовились. Костюмы с лондонскими музеями согласовывали, выкройки получали в Осло. Копанину нам подогнали из Скуллелеве…

– Простите, – пискнул Сергей, – а что такое копанина?

– Мечи, пряжки, пояса и всякое такое на серьезных исторических фестивалях принято делать по раскопанным археологами образцам, в точном соответствии. – Змей нисколько не разозлился на помеху. – Эти образцы и есть копанина. А в Скуллелеве пять кораблей затопили, чтобы порт закрыть. Век десятый, что ли. Два драккара и два грузовых, и насчет пятого еще спорят, не могут классифицировать. Два камнями загружены, а на остальных кое-что нашлось, хоть и немного. Ну и музей в Осло, конечно, там-то всего хватает. Вот по тем образцам целый год шились-ковались. Первый раз ехали, дрожали, как осиновые листья. А вдруг не примут, сочтут, что мы тупые русские варвары, все не так сделали? Ну и язык, да…

Тут Хорн вовсе сел на гальку и заскулил от смеха.

– Он так ржет, потому что он-то английский хорошо знает, – пояснил Змей. – И суть прикола понял изначально. Только нам не сказал, су… Сумеречная сумчатая сугробная су-у-ука!

Марк почесал затылок.

– Короче, – Змей вздохнул, – тренировка скоро уже… Не буду рассказывать, как pany vikingovy границу проходили, хотя одно это достойно любого цирка. Приезд-палатки-зарегистрировались – тоже пропускаю. На удивление, выглядели мы получше многих местных, так нас для красоты и поставили в первый ряд. А там всегда сначала театралка. Драккар с викингами, они через борт прыгают, щиты с борта снимают. Солидно этак, неспешно. По колено в прибое красиво так на берег выходят, строятся клином… И это кинопередвижка снимает. И вот про это Хорн как раз ничего не сказал!

Сергей начал уже догадываться. Змей опять зафыркал, и опять взял себя в руки:

– Вот в этот момент Шрек заорал: “Они же сейчас построятся! Какого хрена стоим!” Наши все на нервах: первый раз же, облажаться никто не хочет! Щит на руку – рывок! За Англию, за Гаральда!!! Выпрямились – видим: не будет Англия завоевана. Некем. Мы всех этих викингов прямо перед камерами постелили, те разве что по паре раз успели в ответ махнуть. И Шрек на хорошем таком древнеисландском толкает речь про смерть арийским оккупантам, про свободу кельтского мира. Я на организаторов гляжу – те даже не икают. Белые, как стена. Праздник на грани срыва.

Хорн просмеялся, встал с дорожки, отряхнулся. Подбежала одна из его спутниц – та, что повыше. Что-то прошептала на ухо. Блондин посерьезнел, задумчиво полез чесать затылок. Видя такое, Марк тоже заторопился:

– А кончилось чем?

Змей фыркнул:

– Организаторы там опытные, импровизировать умеют. Позвонили на соседние площадки. Через полчаса подошли драккары с нашими. “Аустрвегр” питерский, “Северная слава”, “Гардарика”. Ну, эти нас быстро раскатали. Но зато потом киношники три дня пивом поили. Говорят, настолько живых кадров им лет пять не попадалось. Местные реконструкторы по большей части одеты идеально, деньги-то там у всех, могут купить отличную копию. А вот что с этим потом делать? Ну ходить, красоваться, разве что. Ролевики наоборот, сильно за исторической точностью не гонятся. А вот гости вроде нас – чтобы сделал хороший клепаный шлем и не жалел его, в бой пошел – там теперь crazy russian.

– Даже киргизы russian: бывший СССР – значит, russian, и не скребет! – дополнил Хорн. – А еще меня там научили правильно пленниц носить.

Он ловко загрузил подбежавшую девчонку на плечо – синими джинсовыми ягодицами вперед, платиновой головой назад:

– Так – неправильно. Ей неудобно животом на плече лежать, руки у нее свободны, может мне козла подстроить. И весь груз на одно плечо, перекос. И у меня как раз руки заняты.

Поставив явно довольную девчонку на землю, снова взял ее на руки – обычным, всем известным способом.

– Так можно в загс нести. Если недалеко. Далеко – спина не выдержит. И опять же, руки заняты.

Снова поставил на дорожку – и теперь перехватил наподобие шарфика или хомута. Ноги и руки пленницы оказались впереди, а ягодицы за спиной Хорна, ровно на загривке.

– Вот. Равномерная нагрузка, и у меня руки свободны. Добыче запястья с лодыжками связать – и можно пару часов отступать к драккарам, – подмигнув Сергею, блондин двинулся в клуб. Марк направился за ним, проворчав:

– И чего они к тебе липнут? – на что девчонка обернулась и показала розовый язык:

– Потому, что я его сестра, дурак!

Змей проводил их взглядом, повернулся и спросил:

– Ты новичок, так?

Сергей молча кивнул.

– Ты наших не пугайся, они тут наполовину ради тебя выделывались. На самом деле мы не страшные.

Гость снова кивнул и переступил так, чтобы Змей заслонил его от камеры на воротах.

– Шифруешься? – негромко спросил Змей, по всей видимости, уже зная ответ. Голос его Сергей счел незлым, и тоже тихо признался:

– Меня, наверное, уже ловят.

Глава 3

– Шеф, а почему именно мы ловим этого чудопрактика? Есть же Второе Бюро, есть CDECE, есть военная контрразведка…

– Лежер, где произошел последний акт?

– На Шомоне же, на втором и четвертом энергоблоках тамошней АЭС.

– А как мы о нем узнали?

Напарник почесал затылок с отчетливым треском:

– Ну, эти красные сакуры выложили видео в сеть. Но ведь сразу объявили, что это видео – фальшивка, монтаж.

– А что, на весь мир объявить, что в Шомонскую АЭС влезли мальчишки? Выложенный ролик снят камерой системы наблюдения. Получается, у мальчишек имелся доступ к сетям охраны объекта, и что еще они успели там узнать или перенастроить, жутко даже представить. Охрана скомпрометирована, генерал их ведомства съеден живьем, его покровитель в правительстве вы… Выскоблен во все щели… Потому-то этим занимаемся именно мы, люди со стороны.

– Со стороны? Шеф, а с чьей?

* * *

С чьей стороны ожидать подвоха, Сергей не представлял. Во-первых, конечно, интернат. Там учебная программа, староста группы материть будет. Ну, в кубрике лещей навешают – оттого, что сами они киснут за высоким забором, а Сергей, скотина такая, на воле гуляет. Всего три дня, зато без сопровождающих. Во-вторых…

А нет у него никаких вторых. Плоский он, получается, одномерный. По крайней мере, ощущал себя он именно так. Как одномерное или плоское существо, внезапно вышедшее в нормальную четырехмерную Вселенную Римана-Эйнштейна. Вокруг столько людей!

Нет – неправильно. Людей и в интернате хватало. На одного курсанта приходилось два с осьмушкою инструктора, четвертинка медика, пятая часть повара, шестнадцатая доля секретаря, почти незаметная долька директора, зато целых шесть охранников. Считал Сергей, в силу определенных особенностей организма, куда как неплохо, так что всякая разная статистика шла ему за развлечение. Но в интернате у всех имелось больше общего, чем разного. Все подчинялись плану, и работали на Проект – как и многие другие организации по всей Земле.

Не то, чтобы с курсантами вообще не разговаривали. Да и не скажешь, что за забор их не пускали: бери увольнительную и ступай себе в город. Правда, для этого всю неделю надо жить как робот, не нарушив правила даже дыханием. Оставалось надеяться только на везение – или вот рвануть за ленточку, как сделал Сергей, наплевав на все правила разом.

И с ужасом увидел, что на воле не действуют никакие из важных и необходимых правил, о которых курсантам каждый день сверлили мозг!

Люди оказались все разные! Вообще все! Разные во всем! В одежде, в прическе, в голосах и взглядах! Они плевали на старшинство по возрасту и по должности. Вчерашний новичок Шарк мог не то, чтобы разговаривать с самим Хорном – но даже огрызнуться на него, если тот неправильно вязал такелаж. И Хорн, матерясь, запыхтел и взялся переделывать. А парусный мастер – года на два младше! – укоризненно покачал головой:

– И в кого ты такой безрукий?

Хорн проворчал:

– Я – работник умственного труда. Логопед, сын педагога.

Шарк хихикнул:

– Потомок рода бюджетников и наследник санфаянсового трона в коммуналке?

– Ты… Скотина!

– Я тролль… – зажмурился Шарк, – просто тролль, безотцовщина. Нас таких на пост-мордорском пространстве навалом.

Сергей посмотрел на это, покачал головой и вышел из мастерской к дежурному. Урчащий живот придал беглецу храбрости заговорить о завтраке. Вахтенный сразу же поймал за рукав ту самую блондинку, сестру Хорна:

– Инь-Янь, ты куда смотришь? У тебя человек голодный! Инга, это…

– Сергей.

– Сергей, это Инга. Инга, несите пудинг.

– Пудинга нет… – Инга столь же бесцеремонно ухватила за рукав Сергея и потащила обратно в полукруглый ангар. Только уже не в мастерскую, а в тренировочный зал. Отбуксировала через весь зал в самый торец, где шкафами выгородили кабинет: пара некрашенных столов, на столах потертые ноутбуки из гуманитарной помощи, что в рамках программы построения ай-ти государства раздавали чуть ли не каждому бомжу. Перед столами хорошо шлифованные некрашенные же лавки.

А еще отсюда через небольшое окно хорошо просматривалась галечная дорожка, и поэтому ночью дежурный находился здесь.

Сергея воткнули на лавку, обставили чашечками, даже запустили ради него черный двухлитровый электрочайник. Два киловатта, шесть минут… В полные двести ватт обойдется клубу эта щедрость; беглец припомнил щит у поворота к заправке. Сколько там за киловатт? Но Инга об оплате даже не заикнулась:

– Вот пока печенье, чай сейчас закипит. Пообедаешь уже вместе с хирдом, они придут на Йомсборг собираться, и появятся около полудня. Большой котел сварят, и тебе хватит. И еще тут сгущенка…

Вот интересно, это считается знакомством с девушкой? Нет, в кубрике похвастаться более, чем хватит. Может, грудь у Инги не огромная, но Сергей чуть не носом в натянутую футболку тыкался, когда девушка наклонялась над столом. Беглец прислушался: у побитых мечами манекенов из покрышек разговаривали незнакомые мальчишки:

– …Дай угадаю: ты потерялся и тебя вывели бобры? Ну, нас же учат на географии, что в незнакомом лесу надо идти к проточной воде.

– Все правда, кроме бобров. Они, падлы, не помогали.

А справа от них здоровяк-Сервелат хвастался, наверное, своей девчонке:

– Прыгать с парашютом совсем не страшно. Открываешь дверь, а там Google Maps. Ты же не боишься Google Maps?

Сергей поежился. В интернате девушек нет. Ни одной. Инга всего только и наклонилась чашки поставить – а хрен теперь вылезешь из-за стола. Ибо этот самый хрен теперь стоит как бы не выше чашек, чего в мягких спортивных штанах – виднее некуда. Засмеют же: во, сопля, сисек не видел, ботан малолетний!

Чтобы кровь прилила куда надо, Сергей повертел в руке пачку:

– Печенье "Добрая корова"? Добрая корова – тушенка. А это хитрая корова: молоком отделалась.

Пришел Змей, с ним вождь апачей Марк, с ними котелок-Сэнмурв, который тотчас же грозно спросил:

– Кто пил из моей кружки?

– Уже давно никто не пьет из твоей кружки, – отмахнулся Змей, гремя банками в шкафу.

– А-а-а, боитесь… Обучил я вас порядку.

– Боимся, что козленочками станем, – рассеяно сказал Змей, вынув консерву без этикетки. Следом пришел Хорн, закончивший, наконец, сплеснивать канаты. Вытащил открывалку, поймал какую-то мысль – и так замер, бормоча в нос. Вернувшаяся со склада Инга разбудила брата метким пинком по лодыжке:

– Не грызи ногти!

– Это на Новый Год? – не удержался Змей.

– Сергей, не слушай этих оглоедов. Пей чай с сахаром!

Марк со Змеем перемигнулись:

– Для чего нужно пить чай с сахаром? – серьезным тоном спросил вождь апачей.

Змей кивнул в сторону Хорна, намекая на ошибки того в такелаже:

– Чтобы слиплась жопа, и из нее перестали расти руки.

– Зато сладкоежек при Грозном на кол не сажали, – огрызнулся Хорн.

– Источник, ссылочку? – невиннейшим голосом осведомился Сэнмурв.

Марк заржал. Инга состроила ему страшные глаза. Змей не удержался:

– Ах, Инга, вы такая хозяйственная… Как мыло!

Девушка, ни говоря ни слова, вытянула из недр все того же шкафа полотенце и перепоясала Змея точно поперек наглой морды. Тут заулыбался даже Сергей! Вроде бы стояк исчез. Наскоро пробормотав благодарность, Сергей живо убрался из-за стола и перебежал в ангар, к парусникам.

В ангаре ой как нашлось на что посмотреть; да и поработать Сергей вовсе не отказывался: одно, что благодарность за еду и ночевку – другое, что надеялся порулить хотя бы одноместным колесным буером. Как уж там фехтование, а по венику-швабре у каждого курсанта черный пояс в ранге основателя собственного стиля! Привычно подхватив щетку и совок, Сергей сметал обрезки канатов на лопатку и в ящик, слушая теперь уже Шарка:

– У меня свой бизнес – продаю через интернет корочки "удостоверение лоха".

– Не боишься сесть за подделку документов?

Шарк захихикал:

– Какая подделка? Начнут расследование, убедятся, что удостоверение подлинное! Ну кто, кроме лоха, отдаст полста денег за пустую бумажку?

Его собеседник, невидимый Сергею за приземистым корпусом “Змеедава”, пожаловался:

– А у меня кот – имбецил. Уселся на зажженную свечку. Теперь весь дом воняет паленой шерстью, а мне нужно убирать воск с шерстяной задницы… И вообще: я не так уж сильно напился вчера!

Шарк принял серьезный тон:

– Дружище Винни! Ты подкатывал к своей Кате. Спрашивал, есть ли у нее парень, и требовал его номер телефона. Она врубилась в ситуацию и продиктовала.

– И?

Шарк не выдержал, засмеялся:

– Ты позвонил себе на мобилу, матерился в молчащую трубку и грозил вырвать яйца… Кстати, в курсе, что Валькирия назвала выигранного на регате коня Зилантом?

– Это в честь фестиваля в Казани?

Про ежегодное сборище ролевиков слышали даже в интернате, и потому Сергей шутку понял. Шарк же продолжил:

– А Снежанка посмотрела, как тот по полю копытами гребет, и сократила до “Зил”. Жду варианты с Чугунконом, Волконом и Весконом.

Вот эту шутку Сергей уже не понял, и высунулся спросить:

– А это кто? Это не те ребята, у которых Игромир – прикольное славянское имя для мальчика?

Шарк с Винни переглянулись:

– А ты чувствуешь слово, юный падаван. Иди к нам на литературу!

– Хрен тебе, Винни. Ты в июле уже брал новичков. Сергей, иди ко мне на программирование. Мозг у тебя есть, а больше ничего и надо. Это тебе не у Сэнмурва в хирде. Там, если двадцать раз не подтянулся, выгоняют.

С физкультурой в интернате обстояло получше, чем с увольнительными, так что требование Сергея не напугало. Только как же ему соглашаться, если вот-вот приедут за ним.

Не дождавшись ответа, Винни вернулся к разговору:

– Сон приснился. Воюют гномы и эльфы. Но воюют цивилизованно. Прежде, чем какую-либо операцию провести, или маневр выполнить, подают в эльфийский совет письменное прошение, а те уже одобряют или нет. Гномы в совете тоже представлены, с правом консультативного голоса.

Шарк хмыкнул:

– Гномы проигрывают?

– Ругаются, – кивнул Винни. – Говорят, что это из-за способа ведения цивилизованной войны. Эльфы все отрицают.

Шарк повертел несколько угловатой головой, напомнив Сергею задорного бульдога, и сказал:

– Офигеть сны снятся литераторам. А мне вот снилось, что наша контора сдает хлебозавод по выпуску кибер-колобков. Глава комиссии особо отмечает полезность и многофункциональность продукции как для мирного, так и для военного времени. То есть, прошивка кибер-колобка позволяет его кушать – или в случае войны послать на фронт, как боевую хлебобулку с продвинутым интеллектом.

– А ты?

– А я бегаю вокруг стола госкомиссии, причитая, что прошивка сырая, алгоритмы «свой-чужой» не протестированы до конца. Так что колобок может случайно переключиться в боевой режим даже на прилавке, и сожрать пришедшую за хлебом бабку.

– Ну вот, по самому башорг плачет. Шарк, а почему ты в наш журнал перестал писать?

– Но ведь объективно же говно, – закряхтел Шарк. – Я достаточно умный, чтобы сравнить с тем же Дивовым, Лукьяненко там, Рысенком или Шумилом.

– И что? Рассказы всякие нужны!

– Да ну на! Говна и так дохрена!

– И хорошо, – сказал Винни, уронив челюсти как собеседнику, так и слушателю. Поглядел на равно удивленных Шарка и новичка, продолжил:

– Во-первых, это значит: людям интересно не только непечатное слово. Во-вторых, вот смотри…

Винни взял с верстака восковый карандаш и на доске, сбоку от схемы шаровой опоры, изобразил длинный горизонтальный прямоугольник:

– Из десяти шахматистов один хороший игрок…

Поверх появилась вторая ступень, покороче:

– На десять хороших игроков один кандидат в мастера спорта.

Винни нарисовал третью ступень, еще короче, а потом еще и еще:

– На десять кандидатов один мастер спорта, на десять мастеров один международного класса. Десять международников дают одного гроссмейстера…

На самом верху получившейся пирамиды Винни нарисовал фигурку:

– Из десяти гроссмейстеров кто-то пробьется в чемпионы мира. Итак, чтобы вырастить одного-единственного чемпиона мира, на нижнем ярусе пирамиды надо иметь миллион обычных шахматистов… – Винни постучал карандашом по нижнему, самому длинному, прямоугольнику:

– То же самое применимо практически к любому делу, которому нужно учиться. К литературе тоже.

Шарк запыхтел:

– А тебя самого греет перспектива лечь кирпичиком в основание пирамиды, или все же быть на вершине? Ты даже в примере человека нарисовал одного-единственного, который на самом верху. Оговорочка по Фрейду?

Винни пожал округлыми плечами в клетчатой рубашке, охлопал зеленые штаны от пыли.

– Шарк… Но ведь если не будет приза, шанса, надежды достичь этой вершины – ни в литературу, ни в шахматы, ни в программирование твое – попросту никто не придет.

* * *

– Никто не придет, – сказал отец. – И что толку от простоты открытия фирмы, если клиентов нет.

– У нас все же населения побольше, чем в Израиле, – не согласился Змей.

– А покупательная способность? – Отец махнул рукой:

– Помню девяносто первый год. Все надеялись – теперь-то заживем! Можно фирмы регистрировать, официально торговать… На углу Ленина и Карповича настоящий “Ив Роше” появился. Помню, ходили туда как на экскурсию, да и на французском с настоящими парижанками поговорить.

– И как парижанки?

Отец улыбнулся:

– Ну как… Шарм, вкус безупречный. А просто красота – наши точно лучше… Ну ладно, сперва вроде как всем все разрешили. Потом – надо подождать, переходный период, все такое. Ну, ждем. И как-то незаметно указы. Про одно, про другое. То оптовую торговлю запрещают, то растаможку машин устроят, то налог на надомную деятельность.

– Пап, а что плохого в налоге? Сам же хохлов материл: налог не платят, а потом удивляются, что их же старики без пенсии сидят. А откуда пенсии, если налога нет?

– Сын, если налог, так это хоть понятно. Получил деньги – отсыпал в общую кассу. Против этого даже уголовники не спорят.

Отец скрестил руки на груди:

– Но нигде! Ни в какой стране мира! Не берут налог! До того, раньше того, чем ты что-нибудь заработал! Заработок дело такое, может повезти – а может и не повезти. А у нас это никого не гребет. Сперва налог заплати, а потом уже можешь и не работать, всем похер. Самое обидное, что еще и тунеядцем называют. Я, сколько помню, всю жизнь что-то делал.

– Ага пап, я же и клуб начал поднимать с твоих рассказов.

– Вот, и слышать от жирных скотов, от премьер министра, от борщеварок в правительстве – что надо крутиться, чтобы заработать… Пусть на ней, суке вшивой, танки крутятся!

Отец расплел руки, уперся кулаками в серый пластик стола:

– Почему мы не можем с одной работы нормально семью кормить? Почему, кого ни спроси – всем не хватает, все на нижнем пределе выживают?

Змей доел борщ. Помолчали. Солнце на кухню заглядывало только утром, так что сейчас ничего не слепило. Наконец, Змей сказал:

– Пап, у тебя же знакомые по всей планете. В Америке разве не так? Ну, там же надо брать патент на занятие чем-то, еще до начала работы.

– То-то и оно, сынок, что не так. Там понятие личной свободы, privacy, куда святее, чем для наших Гагарин и Сталинград, вместе взятые. С одной стороны, помираешь от голода – пока в голос не заорешь, никто не почешется. А с другой стороны – какие бы ты ни делал опыты, эксперименты и всякое такое – никто не вмешается до тех пор, пока не нанесешь конкретному лицу явный ущерб, исчислимый и доказуемый.

Теперь тарелки собрал отец и сразу отнес в мойку. Вернулся:

– Ладно там “Белый Легион”, у них все же какие-то намеки на политику. А ты сам припомни, как твой клуб приходят закрывать. Каждый год по три раза, как по расписанию. Какому-нибудь алкашу или его тупой бабе привидится, что у вас там притон с блекджеком и шлюхами – и ты ходишь, оправдываешься. Как виноватый!

– Ну, в исполкоме-то нас не сдают.

Отец даже задохнулся:

– Вот именно! А перехочет исполком? Или там Легата вашего задвинут? Чисто по внутрикарьерным раскладам? И не станет у вас клуба! Не за косяки ваши, не по вине! Не потому, что людям вы не нужны – а потому, что кто-то где-то за вас решает!

Продышавшись, отец сказал уже спокойно:

– Если я уехать хочу, так вот по этой главной причине. Вот, нефть сейчас дорогая, и потому зарплаты большие. Нефть подешевеет – упадут ставки. А мне именно и обидно, что не по умению цена, а с барского плеча. Старый я уже за подачками нагибаться.

– И что ты думаешь с этим сделать?

– Не знаю, сын. Я вон, по молодости, тоже интересовался оппозицией всякой. И там говно, только не казну, а гранты буржуйские пилят. А я не настолько сволочь, чтобы своими руками устраивать здесь Донбасс ради замены одного вора на другого. У них вон дни зимой короче летних: крадут! От перемены мест в парламенте сумма откатов не меняется!

– Пап, так это получается, нигде выхода нет?

– Сын, чего ты от меня хочешь? Я не доктор, волшебного рецепта не знаю… Ты сейчас куда?

– На клуб. Раз уж так все херово, не хочу терять последние месяцы мирной жизни… Тьфу, вот это я ляпнул… Нет, не детства, как сказать?

Не найдя слов, Змей махнул рукой:

– Что должно – а там будь, что будет.

* * *

– … Что будет неоспоримой заявкой консорциума “ИнтерМарс” на пространство Эллада. Напоминаем подписчикам нашего канала: система взаимосвязанных куполов на низменности Эллада возведена робототехническим комплексом еще три месяца назад. И то, что первые десять тысяч колонистов Домена высаживаются только сегодня, доказывает: не все земляне заинтересованы в изменении устоявшегося миропорядка. Значительное влияние консервативных сил может затормозить развитие даже Проекта, не говоря уж о действиях отдельных государств или частных предприятий сколько угодно крупной формы…

* * *

Форму спортивную Сергей оставил на клубе. Из костюмов быстро подобрали ему жесткие штаны с кожаными вставками на коленях – сам попросил жесткие, чтобы не оконфузиться еще раз. К штанам логично подошли высокие шнурованные ботинки – а там и футболку-китель-кепи подобрали под городской военный стиль.

Сергей заикнулся, что его наверняка ищут – просто не упоминая, кто. Но Змей отмахнулся:

– Я тебя сам проверил, еще когда ты спал. Оперативный сказал, нет ориентировки на тебя!

Сергей тихонько застонал. Проверил он, теленок провинциальный! Интернат не будет шуметь на всю сеть. Ориентировка наверняка имеется, не спит же охрана, просто Змею кто такой допуск даст?

– Змей… Меня, наверное, семья сама ищет. Людей послали, а в сеть не объявили. И потом – вчера ориентировку еще не разослали. А сегодня – как знать.

– Людей… – Змей не стал уточнять: “людей” в смысле бандитов – или “людей” в смысле частных сыщиков. – Честно говори: что на тебе?

– Только побег. Самоволка! Зуб даю!

– Ты что, в армии? Ты же мальчик еще… А! Суворовское училище, типа, кадет?

Сергей только кивнул. Интернат совсем не училище, но какой смысл разжевывать.

Змей немного подумал и развил бурную деятельность. Через четверть часа Сергей уже имел синие глаза – клубный доктор Сумрак подобрал контактные линзы. Затем девчонки в пять минут сделали русые волосы Сергея платиновыми. Наконец, в ботинки Змей самолично вырезал хитрые стельки. Ходить в них стало не то, чтобы неудобно – непривычно.

– Так и надо, – одобрительно кивнул Змей. – Кинематика походки – самый точный признак. Нейросеть будет искать именно по нему. Еще бы запах тебе поменять… Но это надо Лиса просить. А с него станется вколоть беличью виагру или кошачий афродизиак типа валерьянки… Нет, перегибать не будем. Линзы нормально сидят?

– Линзы да. Ботинки…

– Ну, просто не бегай в них. Типа: новые ботинки, ноги натер. Последний раз говорю: за тобой ничего нет? Кражи там, долгов, обиженных девушек, угона машины по пьянке, травки там, порошка? Сергей, честно говорю. Если есть, никто словом не упрекнет. Еды на два дня, и проводим до следующего клуба. Мы в твои дела не лезем, судить мы тебя не будем. Нам просто неохота клуб подставлять. Согласись, потерять это все, – Змей обвел рукой базу, перед воротами которой они говорили, – будет обидно!

Сергей пожал плечами: как тут докажешь? В теории, медицинский сканер – особенно мощный и новый, стоящий в клубе, можно настроить на распознавание образов, типа как детектор лжи. Но даже Сумрак вряд ли это умеет. И откуда Змею знать, что спрашивать?

– Зуб даю, – повторил беглец, – никакой ни мокрухи, ни мутной движухи, ни долгов!

– Список не потерял?

– Вот список, а вот рюкзак.

Змей молча поднял собственный рюкзак и так же молча качнул головой в сторону остановки. Сергей закинул рюкзак на спину и подростки направились за покупками.

Змей шагал, опустив голову, хмуро бормотал в нос. Беглеца же все вокруг интересовало само по себе. И ярко-зеленые автобусы, и рослые березы, листва на которых кое-где чуть заметно пожелтела к далекой осени, и серо-синий асфальт – все это Сергею казалось в новинку; он и вертел головой во все стороны.

Хрустя галькой дорожки, попутчики взобрались на откос трассы, выше головы Сергея, и прошли чуть вправо, к асфальтовому карману, огороженному черно-белыми бордюрными блоками. Деревянная лавка из светло-серых брусьев с лохмотьями когда-то желтой краски, да табличка с расписанием – вот и вся остановка.

На остановке переминались пятеро младшеклассников из летнего лагеря – в спортивной форме, но с ранцами и нашивками школ. За дорожным шумом Сергей не разобрал, о чем те разговаривали. Лавку оккупировали объемная тетушка с не менее объемными сумками – и столь же внушительного размера дяденька, в правой руке держащий литровку пива, а в левой вяленую рыбину. Рыбину дядька меланхолично обстукивал об угол скамейки, тетенька жаловалась на жизнь:

– …Пока сына от армии отмазывала, дочь пошла служить по контракту!

Дальше за остановочным карманом обочины затягивал плотный ковер рыжей травы, подвяленной солнцем и ветром, почти как вобла у дяденьки, для полного сходства еще и присоленной пылью.

А еще дальше к закату и правее, в сторону далекой автозаправки, заслоняли ветер четыре березы, тянущиеся снизу, от самой подошвы насыпи. Разглядывая березы, Сергей сперва уперся глазами в глаза же – зеленые, нахально раскрытые, яркие – и только потом вокруг пары зеленых огоньков прорисовался пушистый кот, не особенно и заметный среди шевелящихся под ветром листочков. Кот сидел на тонкой веточке, порывался слезть – но развернуться не мог. Пытался двинуться вперед – ветка угрожающе раскачивалась, кот немузыкально завывал. С третьего вопля его, наконец, заметили. Допрыгнуть до ветки у школьников не получилось; тетенька и дяденька предсказуемо не пытались. К удивлению Сергея, не попытался спасать животное и Змей. Лидер клуба задумчиво смотрел сквозь березовый занавес, на улочку внизу, параллельную трассе, на разноцветные домики, среди которых Сергей не находил даже пары одинаковых.

Тем временем, школьники попытались подманить кота колбасой. Тетка со вздохом выпутала из мегабаула баул поменьше, из баула сумку, из сумки пакет, из пакета ридикюль… Из ридикюля, внезапно, сосиску. Дядька все теми же флегматичными движениями оторвал у воблы голову. Кот эти действия полностью одобрял – только ветка раскачивалась при любом его движении. Слезать кот не осмеливался.

Тут со скрипом распахнулись двери – занявшись котом, автобус все прозевали. Школьники бросились бегом в переднюю. Тетка с дядькой поднялись. Кряхтя, поделили на двоих баулы и степенно взобрались на среднюю площадку – из-под автобуса выдвинулись для них дополнительные ступени.

– Двенадцатый, – ответил Змей на вопросительный взгляд, – а нам пятьдесят восьмой нужен.

Сергей сел на лавку, откинулся на руки, поглядел в небо. В интернате он бывал один. К примеру, отмывая ночью туалет за какой-нибудь залет. Но там он постоянно, всякую минуту, кому-то и что-то считался должен. Сейчас невидимые нити порвались. Да, Сергей помогал “Факелу” – но мог и уйти в любой момент. Как там обещал Змей? Еды на два дня, и адрес в следующем городе. Так и вправду можно страну пересечь…

– Смотри!

Сергей повернул голову. Кот, убедившись, что жалельщики оставили все приманки под березой, одним прыжком покинул шаткий насест, приземлился прямо на травяном откосе… Огляделся – и смолотил колбасу, сосиску и рыбную голову так быстро, как будто всосал. Затем значительно поглядел на парней (Сергей мог поклясться, что кот подмигнул!) – и вскарабкался обратно на пост.

– Проблема современных котов заключается в том, что человек поместил их в благоприятную среду, заставив задаваться вопросами экзистенциального характера.

– Чего? – пролепетал Сергей, разобрав за шумом едва половину. Змей пожал плечами, все так же смотря сквозь березы:

– Не завидуй домашнему коту. Жизнь у него, конечно, беззаботная. Но, для начала, нужно не утонуть в тазике с водой. Да и потом, – парень тихонько засмеялся, – ежели кот живет у одинокой женщины, ему достается вся, так сказать, нерастраченная нежность и забота. А если кот живет у одинокого холостяка, огребает за все и за всех.

– А…

– Пятьдесят восьмой! Поехали!

* * *

Поехали к вокзалу: Змей сказал, что дороги минут сорок. Еще сказал, что закупаться всерьез на воскресную игру, а заодно и на Йомсборг, лучше вечером пятницы. Во-первых, так еда сохранится лучше. Во-вторых, по выходным Змей берет машину, чтобы не таскать в руках мешки с картошкой и коробки с вермишелью. Да и помощников наберется поболее. А сейчас надо только приехать в оптовый магазин у вокзала и отдать списки с авансом, чтобы там все приготовили. Ну, и по мелочи заглянуть в пару мест.

Сергей не видел разницы, куда ехать. Планируя самоволку, он даже представить себе не мог, что его так долго не смогут найти. В самом деле, уйти стопом по стране, от клуба до клуба… Но дальше серьезные срока начинаются, дезертирство не хрен собачий…

Ничего не придумав, Сергей просто смотрел в окно. Пятиэтажки, коттеджи, хатки, спиртозавод с громадной рекламой, зеленые буквы в рост; снова пятиэтажки; вот свеча в шестнадцать этажей, с нахлобучкой лифтовой шахты, точь-в-точь шлем Ангмарца из “Властелина Колец”… Парни поместились у передней двери, где можно смотреть в лобовое стекло, и слышать высказывания водителя за переборкой. Вот сейчас, притормаживая перед “зеброй”, по которой шла давешняя тетка с баулами, водитель говорил:

– …Такую за раз не переедешь, на брюхо сядем…

Перед автобусом катилась миленькая мини-машинка светло-салатового цвета, украшенная белыми буквами: “НЕ ГУДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, И ТАК СТРАШНО!” Позади, в салоне, хныкала девочка – ее успокаивал женский голос:

– Не плачь, сейчас мы домой приедем и мама тебе зомби-майнкрафт скачает! А будешь капризничать – будешь вечером наказана!

Ответа девочки никто не услышал, зато мамин фальцет проник чуть не в кишки:

– Не положу тебя рядом спать!

Автобус уже заинтересованно молчал, так что девчачий писк услышали все:

– А я и сама не лягу!

– Это почему это ты сама не ляжешь?

– Папа говорит, что у тебя жопа холодная!

Пока автобус отсмеялся, въехали уже на мост – поначалу над железной дорогой, а потом и над речкой. Неизвестно, слышал водитель маму с девочкой, или просто совпало так – отчаливая от остановки, прямо в микрофон и объявил:

– Осторожно, двери улыбаются!

Вот зачем, зачем Сергей это представил!

Тут его бережно взяли за плечо:

– Кто еще не позолотил ручку кондуктору? У кого нема мелочи, шарит по карманам у соседей!

Змей протянул кондукторше два билета – Сергей даже не заметил, когда спутник их покупал-компостировал, или что там полагается с ними еще делать.

– Любовь Петровна, – заговорил Змей. Кондукторша с наигранным перепугом отшатнулась:

– Ви мене знаете?

– Не носи вы на груди такой красивой таблички с именем и отчеством, я бы сказал, шо вас таки знает вся Одесса.

– Таки мы не в Одессе, – тетка нервно поправила отвороты форменного сине-серого жилета, но ругаться не стала, и поэтому Змей продолжил:

– В автобусе ж не должно так пахнуть газом?

Любовь Петровна ехидно оскалила тридцать два золотых зуба:

– Нет, что вы, какой газ! Просто у нас тормозные колодки сгорели!

Учитывая, что пятьдесят восьмой в эту самую минуту разгонялся с моста к подстанции, и воздух в открытых люках свистел вполне по-разбойничьи… Змей только руками развел:

– Вишь, Сергей. А еще меня Змеем называют…

В салоне раздались редкие смешки. Любовь Петровна величаво развернулась и поплыла обратно в хвост. За окнами теперь поднимались высокие дома центра – не только жилые, все чаще улицу отражали громадные стеклянные фасады банков, торговых центров; а вот Сергей рассмотрел часто мелькавшую в телепередачах подкову дворца спорта. Остановки следовали все чаще, люди больше выходили, чем заходили. Сергей не волновался: знал, что им со Змеем до конечной.

– …Дед, а чего ты сам телевизор везешь, тебе же как ветерану государство пообещало сделать то же самое бесплатно.

Долгое молчание, потом хриплый стариковский бас:

– Сынок, ты в каком году родился?

– Я в семьдесят восьмом, а чего?

– А вот я в одна тысяча девятьсот двадцать пятом… – дед прокашлялся и прибавил:

– Нам тогда государство тоже говорило… что войны не будет. Так что я уж лучше как-нибудь сам. Без государства. Лишь бы без войны.

Повернули на главную улицу, далеко впереди Сергей увидел громаду вокзала. Вот сейчас и выяснится, чего стоили все усилия по его маскировке. Могут поймать, да… От этой мысли беглец почувствовал даже некоторое облегчение. По-хорошему, лучше бы ему самому прервать самоволку. Сам ушел – сам пришел.

Но… Стоило представить, что уже не получится так беззаботно сидеть на лавке, смотреть в небо, подмигивать коту на березе… Зубы сами стиснулись. Пусть уж ловят.

– Выходим!

Вывалились на раскаленный асфальт привокзальной площади. Столько людей Сергей видел исключительно по праздникам, на торжественных построениях всего интерната и приданных частей обеспечения. Но там эти люди смирно стояли в коробочках и двигались по сигналу. А тут… Все бежали кто куда!

И уж девушек тут оказалось… Беглец порадовался, что штаны на нем жесткие, чуть ли не брезентовые. Хрен с ней, с жарой – опозориться куда неприятнее. Вот, недалеко ходить, у киоска пара брюнеток, одетых в босоножки, длинные пляжные накидки… а под накидками только шорты и загар:

– Это – шоколад со вкусом целлюлита на попе. Вот этот – со вкусом живота. Вот этот – со вкусом складок под мышками, знаешь, таких… А вон тот – якобы со вкусом больших сисек, но на самом деле вранье, он тоже с целлюлитом.

– Давай вот эту возьмем.

– Ой не-е, эту не возьмем. Она со вкусом аллергии.

Змей потянул спутника за руку:

– Насмотришься еще, их тут полно. И вообще, все они одного мизинца не стоят.

– Чьего? – хмыкнул Сергей, но лидер клуба только улыбнулся в ответ.

Парни пересекли шумную площадь, обошли привокзальную гостиницу, и на задворках ее в нырнули в громадный прохладный пакгауз. Там Змей пихнул спутника за столик:

– Две минуты, я сейчас.

И булькнул в пластиковый аквариум к менеджерам. Сергей от нечего делать повертел головой. Бетонная коробка, старый почтовый склад, сдали в аренду. Штабеля, коробки, погрузчики, поддоны, ящики, бочки. Запах селедки, бумаги, кирпичной пыли – и почему-то вдруг хорошего кофе. За длинным узким столиком вдоль стены – мужчины в пиджаках и футболках, в костюмных брюках и джинсах, в начищенных туфлях и новых сандалиях. Все одинаково уткнулись в бумаги, перелистывают, пишут, бухают печати.

Вернулся Змей:

– Все. Пойдем, тут поесть недалеко можно.

– А мне бы сначала наоборот.

Змей почесал голову.

– Так… На вокзале туалет – двадцатка. Щас, пойдем, – но кинулся он почему-то в кассы и взял билет на ближайшую электричку, за половину сказанного.

– Держи билет, вон поезд на седьмом тупиковом. Он еще пятнадцать минут стоит, все успеть можно.

Сергей посмотрел на бело-зеленые вагоны и понял змейское хитроумие. Состав новый, там биотуалеты, на стоянках не закрываются. Немного побеспокоился про камеры на перроне, но желудку не прикажешь, так что плюнул и побежал через вертушку. Змей с отсутствующим видом принялся кому-то звонить. По возвращении Сергей с удивлением понял, что комбинация не закончена: Змей так же быстро кинулся в кассы – и успел сдать билет. За пятерку.

– Так вот, падаван юный, – хмыкнул главный клубень “Факела”. – Двадцатку пускай те платят, у кого денег много. Ну что, идем перекусим? Вон там кафе…

– А я знаю, – перебил Сергей, – меня сюда машинисты подвезли.

– Так ты целый поезд застопил?

Сергей кивнул:

– Я на сайте читал, с какой стороны подходить к тепловозу.

– Вот на чем не ездил. И как?

Беглец двинул плечами:

– Уголь в топку кидать не заставили, уже хорошо. Ага, именно эта самая кофейня.

Кофейня на полтора столика располагалась в непроходном углу бывшего грузового двора. После того, как обработку багажа вынесли подальше из центра, тут пытались отдавать площади в наем – но закоулок тупиковый, люди все железнодорожные – или случайно забредшие пассажиры, в ужасе впитывающие их профессиональные байки. Словом, только эта забегаловка и уцелела.

– Зато у них курица из курицы, а не из кошки, – объяснил Змей. – А еще мне вот что нравится, глянь сюда.

Над столами трепыхалась белая растяжка с черными буквами простого шрифта: "У нас нет Wi-Fi не потому, что мы жмоты. Просто общайтесь с тем, с кем пришли!"

Сергей засмеялся и показал рукой дальше, на новое ограждение перрона:

“Свежая краска! Прислонись – убедись!”

– Шутники.

– Ага, – сказал Змей, – наши люди везде.

Принесли треугольные пироги с мясом, пахнущие на диво. Змей высыпал горстку мелочи. Засвистел отходящий состав и загремел прибывающий, да еще и принесли кофе. Разговор прервался. Из прибывшего поезда мимо тупичка валили на остановку люди. Мальчик лет шести кричал звонко, не смущаясь:

– Мама! А это собачка какой породы? Китайской? А почему глазки не узкие, а большие?

Мама тоже не смущалась и не думала лишней секунды:

– Даня, собачка куда из Китая приехала? Правильно! К нам! Пока не привыкнет, у нее все время будут такие глаза!

Змей распахнул глаза пошире, чем у той собачки, но кофе все же не выплюнул, удержал смешок. Сергей отставил стаканчик:

– А куда мы сейчас?

– В продуктовый, пожрать сегодня-завтра на клуб купим. Тут же оптовая база, вагонами ворочают. Сосиску или пакет сока нам тут никто не продаст, мелко это для них.

Пустые стаканчики смяли, забили в мусорку, присыпали бумажными тарелками. Опять пошли через площадь – по второму разу Сергей таращился уже не только на людей, заметил и рекламу на крыше: “КСЕРОКС это ХЕRОХ”.

– А вон, смотри, – Змей указал рукой, – про этих козлов мне отец рассказывал. Видишь, асфальт укладывают? Асфальт положили, деньги получили, и исчезли. Следом за ними весной и сам асфальт исчезает. У них асфальт живой и хитрый, сам к хозяину возвращается, чтобы потом на нем опять денег заработали.

– Так тебя за это Змеем прозвали?

Спутник опять спрятался в улыбку. Пройдя немного по улице, парни зашли в низкий, плоский супермаркет, дальняя стена которого терялась в прохладном полумраке.

– Список открывай, штурманом будешь, – Змей выдернул тележку. Вместо чтения списка, Сергей тихо заржал, глядя на первую же полку. Маленькие упаковки сока с рисунками: оранжевый бегемот, лиловый лев, ярко-алый кабан. Полкой выше, над всеми мордами название коллекции: “Моя семья”.

– Ну и что? – Змей глядел на зверушек философски:

– Варварские обычаи делания колбасы из животных давно устарели.

– Проходите, встали тут на дороге!

– Тетя, в Индии на таких, как вы, молятся! – огрызнулся лидер “Факела”, но тележку сдвинул. Сергей взял себя в руки, зачитал первую позицию списка – и дело пошло. Загрузили перечисленную еду, прикинули по деньгам – решили сегодня взять и радиотехнику для Шарка. Для этого нужно идти на радиорынок, что Сергея вполне устраивало. Гулять так гулять! Разве что Змей ведь не захочет, наверное, водить его тут везде за ручку… Ну, потом про это: добрались до кассы. Змей закупился на двадцать молодых здоровых организмов, так что их тележка оказалась с горкой. Будто в насмешку, сразу после них подковыляла бабка, в тележке которой сиротливо валялся одинокий сырок.

Кассирша монотонно пикала кнопками, не спеша складывала продукты в пакеты. Змей звонил кому-то, чтобы приехали забрать еду. Собственный флип он использовал только по выходным, экономил топливо.

– Солдатики, у вас тут на батальон… – хмыкнула кассирша. – Туалетную бумажку не забыли?

– У меня чек двадцать метров, – не растерялся Змей, отсчитывая деньги. Следом подкатила бабка:

– Вот, милая, скока с меня за один сырок-то?

– Шестьдесят копеек с вас. А зачем тележку взяли? Один сырок можно в корзинке или так, в руках.

– Так я за ее держуся, а то цены-то у вас, упасть можно. А пакет не надо, у меня свой…

Сергей посмотрел на их тележку… На бабушкину… И решительно перекинул бабке пакет с сосисками. Змей хмыкнул:

– Прав ты походу, падаван юный. Удачей делиться надо!

И прибавил буханку хлеба. После чего, не слушая причитания опешившей бабки, потащил тележку на выход.

* * *

На выход с радиорынка Змей и Сергей направились только под вечер. Торговали здесь не одними радиодеталями, а железом вообще. И всяких разных железок оказалось тут столько! Пахло горелыми дисками, маслом. Визжали проверяемые бензопилы и болгарки. Разносчицы с тележками ругались, кому проехать первой. Звенели передаваемые из рук в руки трубы, вентили, хрустели пакеты гвоздей.

Список по деталям набрался не сильно меньше списка еды. Так что вызвонили Шарка – тот примчался на своем “Урале”, привез еще пачку денег. Больше часа спорили с продавцом – разобрались бы раньше, да он отвлекался на других покупателей. Тестировали прямо тут, клещами. Половину резисторов Шарк забраковал сходу: “Эту марку я знаю, горят как свечки!” Уже почти упаковались – но позвонил Марк и сразу после него Лис – им потребовались дюралевые полосы, а потом и Хорн попросил – “Раз уж вы там, на базаре, возьмите нам трубы-двадцатки, для буера надо”. Змей заругался на непредвиденные расходы и позвонил клубному казначею. Валькирия тоже долго что-то там считала, сопела в трубку. Наконец, согласилась, но пригрозила, что июльского взноса не хватит, а деньги с регаты, между прочим, зарезервированы на Йомсборг…

Сергей пошел гулять по базару и почти сразу прилип к витрине с фильмами, на которой нашлось все – ну решительно все, что он мог украдкой тянуть с интернатского торрента. Юмор не покидал продавцов и здесь, прямо над витриной синими светодиодами горела надпись: “При краже одного диска и более – перелом в подарок!”

Хмыкнув, Сергей пошел дальше – и в следующем киоске увидел такой шнур, какой хотел Шарк для соединения чего-то с чем-то. Метнувшись к Змею, парень получил от него двадцатку и вернулся в павильон, спросил у стоящего там продавца:

– Шнуры такие почем?

– Э?…

Сергей показал:

– Вот как этот, который из принтера торчит.

– Десять рублей.

“Странно, а Змей говорил – двадцать…”

– Офигеть… Дайте два!

Мужик ловко вытащил оба шнура из обоих принтеров на прилавке, смотал их, подал Сергею. Ухватил протянутую купюру и выбежал из павильона! Не зная, что делать, Сергей кинулся к Змею – тот прямо с места тигриным прыжком достал кнопку вызова охраны. Мужичка с двадцаткой, к счастью, сцапали на выходе, и деньги получил настоящий продавец. Еще он получил воспитательных от старшего магазина – а Сергей, соответственно, получил от старшего же второй шнур в благодарность. Пока ждали милицию, пока писали протокол, пока Змей думал, как бы устроить, чтобы Сергей не светился в деле – он же разыскиваемый самовольщик – перешло далеко за полдень.

– Ну, – вздохнул Змей вслед отъезжающему мотоциклу Шарка, обвешанному пакетами и связками труб, – опять нам в продуктовый. Бабушке мы помогли, но сосиски с хлебом в списке, надо привезти, иначе Хорнова сестренка меня убьет… Не заскучал, герой-детектив?

Сергей только головой помотал. Он даже не думал, как все это рассказывать в кубрике: один черт, никто не поверит. Как будто все приключения за один день аккордом выплатили.

На этот раз пошли не в громадный универмаг, а в небольшой магазин у железной дороги, где покупали, в основном, жители ближних улиц. Улицы складывались тесно составленными невысокими домиками – в ширину семь шагов, два окна по фасаду. Непременно палисадник с желтыми шапками цветов. Часто столбы из рельсов, или лавка из шпалы, или круглый стол из вертикально вкопанной колесной пары – любому видно, путейцы живут. Тут пахло смолистым деревом и созревающими яблоками, несло с недалеких стрелок пассажирской станции мазутом и смазками, кислым дымом. Под ноги стелился серый потрескавшийся асфальт, на обочинах блестели в июльском дне машины… Сергей подошел и потрогал серебристые ворота, на которых солнце и дожди не оставили ни чешуйки краски. Ворота оказались теплые; Сергей на миг застыл.

Не с чем сравнивать. Никак! Просто идти по улице. Горячее дерево под пальцами. Это настоящие ворота. Это не учебная пыль. Все вокруг – не сцена, сделанная инструкторами для отработки чего-нибудь. Все вокруг – само по себе. Жило без него, Сергея – и прекрасно проживет без него дальше!

Если даже вернуться в интернат и обратно влезть в хомут – то сам выбираешь: вернуться, или убегать!

Змей, похоже, догадался – но ждал на краю асфальтовой речки, у фонарного столба, не говоря ни слова; Сергей не запомнил, на сколько выпал из спокойного течения жизни. Солнце уже совершенно недвусмысленно садилось, улица упиралась прямо в багровый шар – тогда только Сергей, наконец, встряхнулся и первым потянул за дверную ручку, вошел в тамбур, затем через вертушку к прилавкам, где рослый парень басил на весь торговый зал:

– Красавица, мне бы коробочку хороших конфет, но так, чтобы не очень дорого.

– Вам для девушки?

– Мне для доктора.

– Поблагодарить или отомстить? – красавица тоже не лезла за словом в карман.

А когда парни уже загружали рюкзаки на выход, в тамбур забежал мужик с характерным сизым носом. Осмотрелся. Не углядев ничего для себя опасного, выцарапал из нагрудного кармана ключ, открыл ячейку камеры хранения, вытащил бутылку водки, маленькую стопочку, налил, выпил, убрал все обратно – и вышел в теплый вечер, вовсе не посещая собственно магазин!

Змей тихонько засмеялся:

– Жена, небось, голову сломала: где ж он, сука, похмеляется?

И хлопнул себя по лбу:

– Холера ясна, меня же Сумрак просил спирта привезти хотя бы чекушку! Для дезинфекции, самой дешевой сивухи взять.

– Ну так вернемся…

– Вернемся-то мы вернемся, но восемь часов уже, а после шести сухой закон! Ладно… Стой тут, стереги рюкзаки. Если даже обычные алкаши такие находчивые, нам сам бог велел…

Сквозь прозрачную выгородку тамбура Сергей видел, как Змей решительно забежал в торговый зал, к витрине с поллитровками – и быстро, никто не успел опомниться – свернул пробку одной бутылке, сделал маленький глоток. Тут же к нему подскочила охрана, раздались вопли – но сразу же и утихли.

– Конечно, я согласен купить, – Змей и не думал отпираться, – для того и пришел.

Еще некоторое время покричав для порядка, охрана выпустила Змея с добычей. Тщательно увязав бутылки в пакет, спутники медленно побрели к ближайшей остановке. Вокруг понемногу загорались окна – лето, конечно, не зима. Но конец июля уже и не июнь. И прохладно к вечеру, и темнеет уже намного раньше полуночи. Так что огоньки над кронами парка Сергей увидел издалека:

– А это что? Ай, блин! Они двигаются!

– Это колесо обозрения.

Сергей замялся. Змей разгадал его в момент:

– Хочешь покататься? Пошли, оно копейки стоит, не обеднею.

– Змей… А я не дохрена тебя напрягаю? У тебя, может, на этот вечер другие планы?

Змей переложил пакет с едой в правую руку, а высвободившейся почесал затылок:

– Если честно, я бы и без тебя на клуб поехал. Отец говорит, это у меня типа увлечение и оно, типа, в свой срок пройдет. Но, говорит, переболеть надо, без этого никак. А если вообще честно, то девушка, которая мне интересна, не смотрит на меня. На других уже я не смотрю. Ну, и на кого мне вечер-то расходовать? Билеты учить скучно.

– А не много я тебе буду должен?

Змей даже остановился:

– Нихреновый там у вас детдом, б**дь! Если за обычную вежливость, считай, за новогодний подарок, у вас там на долг ставят?! Я удивляюсь уже на тебя теперь: ты-то вроде как нормальный!

– Нет, – сказал тогда Сергей, – в том-то и дело. Именно что ненормальный. Не спрашивай! Я подписку давал!

– Как взрослый…

– Я с самого начала взрослый, – Сергей опустил глаза. – У меня вместо игрушек одни тренажеры. Меня, может, опознали уже и завтра приедут возвращать. Я думал, там, своим, буду хвастаться: типа, с девушкой замутил, все дела, типа, крутой. Но это снова взрослая крутизна. Подо мной как бы лестница без нижних ступенек. Вперед, к взрослым, я только и могу. А сзади, подо мной, ничего нету!

Змей поставил пакет, сцепил руки, повертел большими пальцами.

– Тогда пошли в парк. Летом открыто до полуночи, у нас еще часа четыре. Сейчас мы тебе накидаем под ноги ступенек!

* * *

Ступеньки выдвинулись, дверь автобуса открылась – на полкорпуса выпал пьяный в брызги мужик. Обвел мутными глазами непривычно-пустую привокзальную площадь, попытался сфокусировать взгляд на Змее и Сергее, удивленно замычал:

– Пацаны… А чего вы тут? Уже час ночи!

Чья-то рука рывком втащила его внутрь, дверь закрылась, выдвижные ступеньки поджались под автобус, тот окутался дымом, заревел и отчалил.

Змей хмыкнул:

– Так вот они какие, часы с кукушкой!

– Документы попрошу, молодые люди.

Змей привычно протянул патрульному левую руку, вложил в сканер.

– А этот?

– Он со мной, – Змей потыкал сенсоры в браслете, подтверждая “заявление в отношении несовершеннолетнего”.

– Пожалуйста, откройте пакет…

Разглядев продукты, старшина хмыкнул:

– Хлеб, сосиски, водка. М-да. Романтический набор. Гондоны не забыл купить?

– Иди на х*й, Степаныч, – не повышая голоса, отозвался Змей.

– Полегче, джыдай. Щас наговоришь на оскорбление при исполнении.

– А не при исполнении за такие намеки в лицо получил бы.

– Вот за это я вас и не люблю, – старшина посмотрел с искренней злобой. – Сильно вы дохрена борзые. Суете свои права куда попало, а потом жалуетесь, что вам там что-то ущемили. С другой стороны – лучше пускай мелкие ходят в этот ваш клуб и там, намотавши на е**ло занавески, клюшками п**дятся, чем нюхают клей или какие там еще спайсы в подвалах, и потом себе глаза вырезают… Спокойной ночи, романтики!

– Удачной охоты, вождь краснорожих, – тем же ровным тоном отозвался Змей. Патрульные двинулись по площади дальше, при этом второй то и дело поворачивался всем корпусом, разглядывал отморозков, пославших самого товарища старшину.

– Линять надо, – сказал Змей. – Степаныч злой. Сейчас придумает, к чему прикопаться, и будем ночевать в обезъяннике… Там тебе светиться уж точно никакого резона. Гляди, автобус. Пофиг, что не наш. Прыгаем, дальше пересядем.

Автобус шел без номера, и дверь открыл только переднюю.

– О! – сказал водитель, – вот и пассажиры! Классно! Вам куда?

– Клуб “Факел”, на кольцевой, знаете?

– Ага! – водитель защелкал кнопками, – как раз в ту сторону, бог помогает идиотам! Вот, я пятьдесят восьмой номер поставил. Теперь все путем. Поехали!

– Не понял?

– Да взял я в парке машину девушку отвезти домой.

Парни посмотрели в салон – там вразнобой помещались несколько молодых мужчин с подругами; один из мужчин крикнул:

– Венчается рабу божьему Димитрию страх божий Оксана!

Женщины засмеялись первыми, но тихо – а мужской смех смыл их голоса прибойной волной.

– Так что, если путевой контроль остановит, – сказал водитель Змею, так и стоящему возле передней двери, – мы, типа, всей компанией едем ко мне в гости.

– А номер тогда зачем?

– Номер как раз, чтобы не остановили. До твоего места мы пятьдесят восьмым дойдем, а там уже бог не выдаст – свинья не съест.

Змей пожал плечами:

– Проездные действуют?

Водитель только рукой махнул. Парни вошли в салон; автобус тронулся.

– Резко ты этому в погонах… – Сергей отошел от увиденного только на мосту.

– Он же знает прекрасно, что профилактика намного лучше, чем ловить потом малолеток с заточками, – Змей говорил вяло, неохотно. – Нет же, надо показать, кто главный.

– Не боишься?

– Боюсь. Но Легат нас прикрывал и от худшего. Все ходы записаны, – Змей потряс левой рукой с массивным изумрудного цвета браслетом. – Выйдет на суд, ему первому зачтется, что на гомосексуализм намекал. А это зашквар даже для погонов, нельзя так прессовать без обвинения.

Сергей вздрогнул:

– Так он решил, что мы… Что мы… В интернате за такое убили бы! И никто бы руки не подал! Но… Что ты патрульному сделаешь?

– Забей, – подавил зевок его спутник, – гляди лучше, вон девушка вошла. Будешь там в кубрике у себя рассказывать, какие они бывают.

Сергей посмотрел – и ничего не увидел. Вошедшая скрывалась за огромным букетом белых роз.

– Мадонна мио! – воскликнул один из мужчин водительской компании. – Ваша красота сразила меня в самое сердце!

– Не слушайте этого макаронника! – подскочил второй, – он хорош только на словах!

– Ах так! – закричал первый, – тогда дуэль! Дуэль!

Автобус остановился, и динамики рявкнули:

– Вы там чего? Пассажиров мне пугать, арлекины?

Девушка высунула голову из-за букета:

– Мне не страшно! Они мелкие оба!

Смех звучал невымученно; Змей очевидно расслабился и убрал руку с пояса – Сергей не понял, что там висело такое угловатое, но тоже порадовался, что его не пришлось пускать в ход.

Мужчины разошлись каждый к своему компостеру, и кто-то в их компании включил на телефоне музыку из вестерна. Музыка доиграла, мужчины синхронно рванули рычаги компостеров… Через мгновение динамики сказали траурным голосом:

– Вы оба убиты. До десятых долей у вас одинаково, а точнее моя шарманка не меряет. Поэтому сели на места и тихо едете дальше. Клоуны-убийцы, на мою голову…

Автобус тронулся; один из дуэлянтов подошел извиниться к девушке с букетом и мимоходом кивнул Сергею:

– Парень, запучь уже глаза обратно. Застегнутые мы днем. Если все время по правилам жить, свихнешься.

А вот это беглец из специнтерната понимал более, чем хорошо!

– …Да и разве мы сделали что-то плохое?

Девушка с букетом протянула капризно:

– Вы меня со счета сбили!

Змею стоило усилий произнести фразу тихо:

– А если количество не совпадет, она не даст?

Девица пересчитывала цветы долго. Сбивалась, начинала заново, и вышла у самой бензоколонки.

– Змей, а почему Шарк и Лис называют эту бензоколонку “Унесенные ветром?”

– А тут над окошком кассы объявление: "За деньги, унесенные ветром, администрация ответственности не несет".

Сергей захихикал, а Змей сказал:

– Вообще я тебе завидую.

– А?

– А вот помнишь бабку в магазине, ты ей еще сосисок перекинул?

– Я боялся ты ругаться будешь. А ты еще и поддержал. Знаешь, Змей?

– Что?

– Мне как будто половину жизни сейчас в один день выдали.

Змей вздохнул:

– Такие дни бывают. Все удается. Несет, как на крыльях. Это еще за тобой ни одной игры, а там случается колбаса и почище… Считай, город сегодня тебя принял. Знаешь, как ребенок игрушками хвастается каждому новому человеку? Вываливает перед ним все разом.

Сергей молча кивнул, а Змей сказал:

– Ты запомни день.

– Как запомнить?

– Ну, просто почаще в памяти его перематывай, тогда не забудешь.

– А если записать, в дневник там или на браслет… Ну, когда я его получу?

– Тогда как раз амнезия гарантирована. Мозг не дурак, помнит, что на внешний носитель выгружено – можно клетки памяти очищать…

Тут автобус проскрипел и остановился. Змей поднялся, взял пакет.

– Кстати, нам тоже пора на внешний носитель.

Поглядел на небо:

– Похолодает к утру, небо вон какое звездное.

* * *

– Если долго смотреть на звездное небо, можно не выспаться. Поэтому отбой!

– А если смотреть через друшлаг, – прибавил Сумрак, – то можно увидеть лицо врача скорой помощи. Привез?

Змей скинул рюкзак:

– Чуть не забыл, каюсь. Но мир не без добрых людей, нашлось, кому намекнуть. А ты сегодня дежуришь?

Сергей пошел умываться и потому не слышал, что Сумрак ответил. Ворочаясь на продавленном клубном диване, Сергей разобрал еще скрип радио с поста дежурных:

– …По Хлебозаводской какой-то е… баклан едет задним ходом!

– Сам ты е… баклан! Коробка нае… навернулась! Только задняя осталась! В сервис х-х… фигарю! Скажи спасибо, что днем не решился ехать!

Потом гулко ударила дверь в ангар и все звуки отрезало.

Сергей прекрасно научился выполнять правила. Но как люди живут, если никто им не приказывает? Если они все разные, и правила для одного другому не подходят? Вот Змей. Он ведь может поехать домой. Билеты скучно учить… Но у него зато дома есть… Есть кто-то.

Даже в мыслях Сергей не смог заставить себя сказать: “родители”, “мама” или “отец”.

* * *

Отец скомкал письмо и бросил в угол. Потом все же взял себя в руки, расправил бумагу и толкнул ее на середину стола.

– А нам тогда где жить? – мама стояла насупившись, уперев руки в бока – точно как в анекдоте: “поровну мне, на каком ухе у тебя тюбетейка!”

Только почему-то смеяться совершенно не тянуло.

Змей переводил взгляд с одного родителя на другого. Потом, наконец, догадался прочитать письмо.

– Если выбросить лишнее… – пробормотал он, – то дед выражается просто. Продайте дом и купите мне бессмертие. Так?

– Нанопрепарат, – буркнул отец. – И там до бессмертия еще как до Китая раком. Во-первых, куча противопоказаний. Это же первые серии, только-только после клинических испытаний. Цена заоблачная, тут не только дом, как бы землю продавать не пришлось. Во-вторых, никаких гарантий. То есть, мы-то дома лишаемся в любом случае. А вот поможет ли это батьке, уже писями по воде виляно.

– Не выражайся!

Отец поднял взгляд – мать отшатнулась.

– Из… Извини.

Отцу не позавидуешь. Вот Змей – он своего папу любит? Если без лишней слюнявости? Если совсем честно, если не говорить вслух, чтобы не обсмеяли? Змей представил себе, как говорит это друзьям – и как меняются их лица. Хорн? Марк? Винни? Представить: если не деду, а отцу нужна срочно дорогая операция? Деньги на новый дом хотя бы в теории можно еще заработать… А дед… Просто не хочет умирать. Кого ему еще просить?

– И потом, – отец кашлянул, – его же сразу по факту лечения пенсии лишат. Закон такой. Восстановил трудоспособность – вперед на плантации, въеживать, пока солнце не село!

Мама засопела, но слов не нашла.

– А если кредит, в залог дом и участок? – Змей подумал вслух.

– Удавка такая же, только по времени отсроченная, – отец махнул рукой, громко припечатав злосчастное письмо к столешнице. – Но у батьки-то нету времени ждать!

– А если… – пискнул Змей, – кредит под мою будущую зарплату? Я узнавал, у нас в академии есть парни, поступившие на платное отделение. Под залог работы. Зарплата будет… – Змей посмотрел в бумажку, прочитал там указанную дедом сумму, – года за два-три выплатим. Жить я буду на казенном, кормиться тоже.

– Тогда ты бросаешь клуб, – сказал отец. – Не дай бог, тебя там зацепят мечом этим или парусником колесным переедут. Понимаешь хоть, как тебе придется беречься? Не дай бог, что случится с тобой!

Змей замялся. Родители переглянулись.

– Хреновый выход – все-таки выход… – сказала мама. – Мне твои дрыгоножества никогда не нравились. И тебе ведь все равно пришлось бы бросать уже осенью, когда вас переводут на орбиту. Ты и потеряешь всего-то месяц. Ну, месяц и неделю. Только надо точно узнать, действительно ли дают кредит под залог будущих зарплат?

* * *

– Дают, – Легат откинулся в кресле, – это я тебе даром скажу. Обычная практика. Банк выдает кредит на обучение, и потом сосет проценты из инженеров или там пилотов. Зарплаты у таких профессий – по молодости, пока здоровье радиация не съела, да пока мышцы свежие, пока реакции в хорошей норме, энтузиазм в ж… В животе бурлит – конечно, в этот период зарплаты у вас будут высокие. Аккурат обучение оплатить, ну и сверх того чисто чтобы не сдох. Процент нарочно так вычислен. Считали не девочки-маркетологи, считали акулы самого что ни на есть капитализма. Со времен Томаса Даунинга-младшего практикуются, от отца к сыну искусство передают. Эти не промахиваются. Ну, а после тридцати вы начнете радиофаг килограммами жрать, половину оклада докторам перечислять, не подержав даже в руках…

– Пугаешь, – Змей поежился.

– Есть немного. – Легат поднялся, потянулся, прошел по кабинету к двери, открыл ее. На пороге стоял высокий мужчина с коротко подстриженными седыми волосами, правильным лицом, самую чуточку похожий на Шона Коннери. Да и светло-серый костюм сидел на нем, как на истинном Джеймсе Бонде. Или, с учетом национального колорита, майоре Пронине.

– Зря пугаешь, – проворчал гость. – Я читал профиль молодого человека, с ним по-другому надо… Кстати, здравствуй, Змей. Я знаю, ты предпочитаешь называться по нику, не по паспорту.

Змей отвел глаза от вошедшего. Поморгал на полированный стол и механическим жестом закрыл рабочую тетрадь.

Легат вернулся в свое кресло. Гость уселся напротив Змея и вместо представления выложил перед собой на стол… Правильно, маленькую красную книжечку.

– Вы из госбезопасности?

Гость улыбнулся настолько располагающей улыбкой, что парень ответил тем же.

– Подымай выше. Я из Проекта. Мы берем твоего деда в колонисты. Мы подняли его трудовую – он, оказывается, электронщик. Имеет опыт работы с радиолампами. Еще с теми, старыми. Переучить на микропузырьковые легко будет. Что радиолампы менее чувствительны к излучению, нежели микросхемы, тебе должны в твоей летной академии растолковать. Ну, а омоложение входит в контракт.

– Это значит, ему придется лететь… Куда-то.

– Поверь мне, парень – жить захочешь, не так раскорячишься.

– Подумай, Змей, – вступил хозяин кабинета, – ты дом продашь, больше ста тысяч ввалишь, если сам препарат посчитать, уход после операции, обследования-анализы всякие. А все пропадет, убьют или затравят его вчерашние друзья. Из одной зависти, что ему жить – а им помирать. Наслышан я про такие случаи.

Змей поглядел на закрытую тетрадь. Сказать, что без папы не решит? Перевел взгляд на свой браслет совершеннолетия. Тот парень, беглый из специнтерната, жаловался, что детства не видал. Что ж, Змей теперь мог сказать: он-то детство видал.

В том смысле, что больше не увидит.

– Подобные вещи не делаются даром.

Легат и “майор Пронин” переглянулись:

– Мы не прочь поторговаться, – начал гость. – В конце-то концов, мы Проект! А не сраная мафия, которой интересно подсадить на иглу побольше малолеток.

Змей выдохнул. Помолчал. Свернул тетрадь и сунул привычно в стоящую у ноги сумку.

– Смысл торговаться? Я взял ваши деньги, хоть копейку – теперь я ваш человек.

– Ты свой собственный, – нахмурился гость, – что за дурь!

А Легат непочтительно фыркнул:

– У меня они все такие. Романтики… Клятва на крови, монета вербовщика, все дела… Знаешь что, Змей?

– Да?

– Не “да?” а да!

– Что “да”?

– Ты – наш человек. И это, прежде всего, значит, что мы тебя не выдадим.

– Да-а-а?

Легат опять переглянулся с гостем, и опять ответил гость – уже понявший правила игры:

– Да!

Глава 4

– Да, шеф, – Лежер махал планшетом на манер веера, – отчет почти готов… Мое мнение? Вешаться, вешаться и еще раз вешаться! И надежно, и эксперту меньше работы… А то напрыгают с крыш по весеннему обострению, а нам потом этот ливер описывай! Шеф, раз мы такая особая спецгруппа, как бы нам лицензию на убийство оформить? Ну, в стиле агента 007?

Де Бриак набирал свой меморандум – Лежер не мог видеть, что там – и ответил слегка рассеяно:

– А что, водительские права у вас уже отобрали?

Настенный экран комиссар использовал для громадной схемы взаимосвязей, построенной нейросетью “Палантир”. Степень деталировки до групп, не до персонажей. Но даже в таком разрешении ярлычки причастных занимали все метровое поле проекции.

– Масштабно…

– Для двадцать первого века обычное дело. Выживает исключительно бизнес, имеющий филиалы хотя бы в пяти-семи странах. То же относится и к субкультурам, вы же мне и докладывали… Национальные границы еще стоят – но уже отчетливо потрескивают под напором корпоративной солидарности. Помните Силиконовую Долину?

Лежер положил веер-планшет и кивнул.

– И как вам?

Штурмовик заговорил тихо, тщательно произнося слова:

– Много молодых людей всех полов, рас, религий. Большинство из них щедро жертвует на благотворительность, ведет… Нет, я бы сказал: исповедует! Здоровый образ жизни. Велосипедисты стадами. В бассейнах и фитнесс-залах постоянно толпы. В шесть утра на пробежке ты легко встретишь половину своей фирмы. Концентрация миллионеров зашкаливает, и только от лично твоего старания зависит, будешь ли ты миллионером завтра…

– Короче! Одним словом!

– Евгеника, шеф.

Шеф поднял брови. Штурмовик утвердительно кивнул:

– Именно евгеника. Множество целеустремленных мальчиков и девочек. Они передадут свою целеустремленность и хватку своим детям. А кто не успел вскочить в плавильный котел, навсегда останется позади. И наследники этих, не вскочивших, тоже останутся позади.

Де Бриак почесал затылок пластиковым стилом от планшета и уверенно показал узел на схеме:

– Если я хоть что-то понимаю, следующая акция будет здесь.

Теперь штурмовик удивился, а комиссар кивком подтвердил:

– Именно. Готовьтесь, Лежер. Будет вам и побегать, и пострелять.

Лежер ухмыльнулся:

– Я, конечно, не программист, но тоже тренируюсь каждый день.

* * *

– Тренировки каждый день?

В любой компании от новичка негласно требуется удивляться и восхищаться. Работа не тяжелая, Сергей освоил ее давно.

– Ну да, – ответил ему чуть запыхавшийся Марк. – А вот занятия раз в неделю. Сегодня, например, программирование. Шарка помнишь?

– Невысокий, темноволосый, очень-очень хитрый?

– Ну. Сходи, посмотри.

– А вы не пойдете?

Марк с лязгом вогнал копья в держатели на стене:

– Я пробовал учиться программировать. Но там, оказывается, не просто на кнопки нужно нажимать. А на определенные, в нужной последовательности.

Вошел тот самый Шарк, приветственно махнул рукой. Марк ответил тем же и проворчал:

– Странные вы люди – компьютерщики. Лиса попросишь – он и чайник починить пытается, и в розетку полезет, и приставку глянет. А ты вот, Шарк, посылаешь и утверждаешь, что это не твои обязанности.

– Ты фильм "Гонка" смотрел?

Индеец моргнул:

– Да, а при чем тут…

– Вот смотри: два человека. Один из них – Никки Лауда…

– Знаю. Чемпион мира.

– Он еще и механик, свои машины сам доводит. У него и в семье нормально, и вообще он просто классный дядька. А второй – водятел тазика, мастер спиливания пружин и неровного наклеивания тонировки, гордо зовет себя кастомайзером. И ты говоришь им одну и ту же фразу: "Я восхищен вашими успехами в автоспорте". В результате один из них начинает нудить, что он много работал над собой, это смысл его жизни, при этом бесконечно повторяет правила безопасности. А второй выдает: "Ха! Гляди, как я еще могу!"

Говоря все это, Шарк вынимал со стеллажа учебные ноутбуки, раскидывая их по столам – столы вынесли из ангара и расставили прямо в главном помещении только что фехтовавшие с Марком клубни. По всей видимости, они же занимались и у Шарка.

Осмотревшись, Шарк довольно потер ладони:

– Внимание, вопрос! Кто из них настоящий профессионал?

Марк хлопнул в ладоши.

– Я понял! На самом деле понял!

Сергей осторожно пристроился на крайнее справа место: будто бы нашелся свободный ноут. Открыл, включил: все привычно по интернату.

– …Всегда, когда вижу сообщение "kernel panic", представляю себе маленькое ядро с перекошенным лицом. Оно мечется в темноте, внутри процессора, и совершенно не знает, что делать. Сразу же пытаюсь как-то решить проблему, потому что так жалко становится…

– …А мне приснился сон, типа попросили посмотреть конфиги сервера, на котором работает наша Вселенная. Я посмотрел, подшаманил. Но, похоже, где-то ошибся, потому что после релоада конфига Солнечная Система немедленно свернулась в черную дыру.

Короткое хмыканье:

– Да, неудобно получилось… А я однажды сплю и понимаю: пора просыпаться. Завершаю сеанс сна. Сон заканчивается, но я не просыпаюсь. Понимаю, что сон смотрел по терминалу. Завершаю основной сеанс, просыпаюсь, начинаю смеяться.

Чуть поодаль беседовали девушки. Ингу, сестру Хорна, она же Инь-Янь, Сергей уже запомнил. Янь-Инь говорила с такой же, как сама, платиновой блондинкой:

– Понимаешь, что пересидела перед компьютером, когда сны начинают сниться в несколько окон – если в одном не происходит ничего интересного, можно переключиться на другое.

Блондинка стреляла глазками, с очевидным намеком спрашивая как бы в пространство:

– Объясни мне, чем отличаются операционные системы? Виндовс, макинтош, линукс этот ваш…

Конечно, тут же нашелся и парень, желающий объяснить:

– Ну, винда – это путь некроманта-ученика. Вроде поднял зомби, но ты его обтираешь, мазями лечишь, чтобы не упал и не сгнил.

Девушка взирала благосклонно, так что жертва продолжила:

– Макинтош… Вот купил раба за огромные деньги, и он пашет. Пофиг, что зомби выносливее. За негром зато присмотр не нужен.

– А линукс? – прощебетала блондинка до того сладким голоском, что даже Инь-Янь покривилась. Парень, конечно, не обратил никакого внимания, повествуя абсолютно счастливо:

– А это уже некромантия высокого уровня. Ходишь по кладбищам, ищешь запчасти, а потом сшиваешь зомби с тысячей свистелок и вопелок, зато настроенного строго под себя…

Над ухом Сергея тихонько, не мешая блондинке подсекать, заговорил Шарк:

– Нам рассказывали: “А что такое Unix?” – “Представь себе аэропорт”… Сергей, ты, может, знаешь эту шутку?

Сергей только вздохнул. В интернате сеть вроде как и наличествовала. Но в гомеопатических дозах. Кто бы позволил юмор читать!

– Не знаю.

– Тогда слушай дальше. Спрашивает молодой хакер у старого: в чем разница между операционками? Гуру ему отвечает…

Шарк показал руками перед собой нечто круглое:

– Представь себе аэропорт. В нем лайнер с удобными креслами, интерьер шикарный, ковры-светильники. Все садятся, самолет разгоняется, поднимает нос на взлет – и в таком положении зависает. Все выходят и перезагружаются. Это Windоws. Дальше стоит военный транспортник, типа С-130. На входе проверка, обыск, отпечатки пальцев. Зато гарантированно взлетает с первого раза, от стингеров теповые ловушки выпускает, от истребителей ракетами отбивается – и все в реальном времени. Это QNX.

Тут справа к Сергею придвинулась заинтересованная Инга – и парню опять стало жарко. Ну, теперь-то на нем штаны жесткие…

– А вот сползается толпа народу. Кто с крылом, кто с двиглом, кто с фюзеляжем. Все это склеивают прямо на полосе, перематывают волшебной синей изолентой, и потом толкают, чтобы взлетел. Это линукс.

– Шарк, а ты про UNIX не сказал?

Подачу Шарк принял с удовольствием:

– Инь-Янь, я же сказал: "представь себе аэропорт!"

На своем планшете Шарк видел, что пока не все ноутбуки поймали сеть, и потому знакомиться блондинке не мешал – та пользовалась вовсю:

– … Как правильно? Работать "на линуксе" или "под линуксом"?

Парень уже перешел к тонким, по его мнению, намекам:

– Это как секс – смотря кто сверху!

Тут ему всю малину обломал рослый Лис, которого небольшая щербинка в зубах делала еще обаятельней:

– А зато у вас на винде – “Центр программного обеспечения”, “Центр управления сетями и общим доступом”, “Центр синхронизации”, “Центр обновления”. Органы, типа, оккупационного управления!

И подмигнул блондинке. Парень глянул на рыжего конкурента злобно – Лис в ответ разулыбался нахально и показал взглядом на стену с мечами.

– В полдень, – буркнул парень, – Марк.

– Шарк, – ответил в рифму Лис, – программисты рулез! Ламеры рукожопы и потому маздай!

Шарк, неожиданно влезший в дуэль с лучшим бойцом клуба, только вздохнул:

– Сколько тебя учить… Вместо "рукожопый ламер" настоящие мастера говорят: "прожженый гуманитарий".

Прожженый гуманитарий Марк огрызнулся:

– Больше всего вы, программисты, похожи на котов. Притащите хозяину мышку – то ли в подарок, то ли науки ради – и сидите с довольной мордой. Но что человек не жрет мышей, и охотой на них не интересуется, до вас никак не дойдет… А лично тебе, Лис, презент. – Марк вытянул из конторки дежурного и показал всем приличной толщины брошюру. На обложке крупно – даже Сергей прекрасно разобрал – напечатано: «Как стать простым человеком: пособие для системных администраторов». И ниже, шрифтом поменьше, но Сергей все равно хорошо понял: “том 11, изд-во «Карательная Психиатрия» – М:, Проспект, 2011 г. – с.1024.”

Засмеялись. Шарк вышел на середину:

– Лис… Ты, чем кадрить молодежь, расскажи нам про стажировку в Google.

Лис опять улыбнулся в стиле “хочешь верь – хочешь не верь”:

– А что про Силиконовую долину рассказывать? Взяли там в проект странного парня… код пишет – говно, я так ему и сказал. Тот к менеджеру: типа, он Стенфорд заканчивал, и тут ему какой-то русский… И вообще, мол, понаехали тут! А это зря, наш-то менеджер – чистокровный индеец чероки. Он и зарядил этому арийцу: "Кому не нравятся понаехавшие, могут убираться в свою Англию".

– Короче, нормально там все, – Лис выбрал место на первом ряду и угомонился. Шарк уже развертывал в сети общую для всех программу; объявил тему занятия: выделение памяти. Сергею информатику преподавали в интернате, и куда лучше, нежели фехтование. Так что разницу между ссылкой и указателем объяснять не требовалось. Хотя задания оказались неожиданно увлекательными – парень даже забыл, что справа от него, практически плечом в плечо, уже добрых полчаса сидит самая настоящая девушка!

Инь-Янь пришла на занятие явно не кадрить парней: код у нее получался вполне осмысленный. Хотя исключения Сергей бы все-таки указывал вручную. Мало ли, как расставит условия компилятор. Если юниксовый gcc всегда проверяет сначала это, а потом вон то – виндовый C++ некоторые вещи делает в разном порядке, смотря на какую версию нарвешься… С другой стороны, вот в юниксах как раз-таки можно нарваться на watcom, а это вообще сон разума. Особенно первых релизов. Свобода же – стандартов нет…

После занятия Сергей помогал убирать ноутбуки, носил вместе со всеми столы обратно в ангар, слушал разговоры:

– … Сидишь такой, сосредоточенный на работе, долго не отвлекаешься. Сделаешь задачу, выдохнешь, распрямишься, ноги вытянешь, системник под столом носками туфель стукнешь… И тут мысль: “Да как я сюда попал?! Еще вчера же катился с горки на капоте от запорожца!”

– … Ну так вы взяли того новенького?

– Ну да. Прикинь, я говорю: “сам кодификатор”. А он переспрашивает: “Что еще за самка-дефекатор?” И тогда я понял, что тестировщика с более альтерантивными мыслями нам не найти!

– А в нашей компании лучший тестировщик – девушка. Те самые женские секретные умения. Аккуратность и внимательность, без которой малыш что-то сожрет или откуда-то свалится. По перемене дыхания понять, что ребенок засунул в нос бусину. И так далее. Я уж не говорю, что первым программистом вообще считается женщина, Ада Лавлейс. В честь ее даже язык назван.

– Если про языки, то пример неудачный. Джаву взять: женские сплетни. Много лишних слов, мало конкретики.

– Да ладно! Нормальный язык. Это “джава-скрипт” как общение двух… Э-э… Прожженных сантехников. Половина слов маты, а вторая половина – местоимения. Из-за динамической типизации и замыкания.

– Все равно страшнее ассемблера зверя нет. Чисто инструкция для бытовой техники. Подробная и понятная даже головожопому моллюску. Только суть ускользает за деталями.

– За деталями – это к плюсам. Там как разговор двух физиков-педантов, или как юридические документы: все очень дотошно, конкретно и с кучей уточнений.

– Зато декларативные языки и языки разметки – вообще священнописания. “Пусть будет то, пусть будет это”, а что реально браузер покажет – догадайся сам.

Сергей протолкался поближе кое-что спросить у Шарка, но перед ним вклинилась тоненькая девчушка с золотистыми волосами, золотистыми меховыми наушниками, солнечного цвета рюкзачком – добро хоть, майка белая, а джинсы синие. Зато кроссовки – опять в цвет…

– Снежана? Что случилось?

Девочка молча хлюпнула носом, протягивая Шарку ноутбук понятно какого цвета.

– Игра не ставится? Картинка не выводится?

Сергей тоже глянул через плечо – и обжегся о черный экран. Текстовый режим, вовсе без графической оболочки. На экране код – а не детский код, нормальная такая лесенка, функции прокомментированы с той самой аккуратностью девочки-отличницы. Даже все отступы на местах! Не спеша писали, не гнали к сроку, дали время на оформление. Содержание непонятно. Куски чего-то здоровенного, без полных исходников не разберешься.

Снежана потыкала тоненьким пальчиком с золотистым ногтем:

– Не компи-и-илится!

– Убью Змея, – Шарк огляделся, – он тебе что, не мог попроще задачку найти?

Снежана от возмущения даже носом хлюпать забыла:

– Я не хочу попроще! Я хочу настоящее!

– Так не расчетное же ядро экономики Лантона!

– А почему, кстати? – захрипел вошедший Змей до того злобно, что все вздрогнули. – Чего там справляться, голая арифметика. Девочка поумнее некоторых…

Шарк поглядел на засветившуюся от похвалы Снежану – натурально, золотистым светом! Вздохнул и потянул за рукав раскрывшего рот Лиса:

– Захлопни варежку. Одну дуэль ты нам уже нарисовал. Твой противник новенький, а мне-то Марк сейчас хер на лбу вытешет своим томагавком…

– А кто Змея только что убить хотел? – тихо сказал на ухо расхрабрившийся Сергей, ухватив программиста за пояс. – Объясни мне одну вещь. Или не выпущу.

– Во молодежь пошла, на ходу подметки режет! – восхитился Лис. – Шарк, уе… Выписать ему воспитательных?

Шарк поморщился и отмахнулся:

– Вообще шутки не понимаешь? Спрашивай, парень.

Сергей замялся, подбирая слова.

– Шарк… Ты… Вы… Непохожи на школьных учителей, которые от восьми до семнадцати. По глазам видно, у вас есть… Что?

Программисты переглянулись и вышли от общего спора к столику дежурного. Начал Шарк:

– Вообще-то делаем.

– Но это не для всех, – ухмыльнулся красавчик-Лис. – Вступай в клуб – скажем.

– Эй! Втемную решать западло!

– А кто меня только что Змеем шантажировал? – Шарк тоже умел ухмыляться в мафиозном стиле; Сергей мысленно дорисовал ему на голову шляпу – ”борсолино” или “федору”. Костюм и туфли на Шарке уже правильные: строгие черные. А в руки… Да вон “Томсон” со стены снять, чисто мафиозное стреляло. И готов Аль-Пачино. Местный. В терминах программирования – локальный.

– Ладно, скажу. – Шарк вытащил собственный планшет, но включать не стал. Так и смотрел в темное зеркало. – Меня давно напрягает, что вычислительная отрасль всей Земли тянет за собой наследство старых процессоров. Повторяет неудачные решения просто для совместимости с черт знает какой древности программами. Вот простой пример.

Шарк подхватил один из клубных ноутбуков и нажал перезагрузку.

– Гляди, Серый. Вот как там сейчас загрузка идет? Откуда считывается основная программа? Если она запорчена, как заменить? Как вообще узнать, на чем споткнулся процесс? А самое главное – почему так долго?

Сергей посмотрел на заставку:

– Гребаный GRUB! Я по нему зачет никак не сдам!

– Это ты еще EFI-стандарта не видел, на разметку дисков. Я уж молчу, что русских кодировок пять штук.

– Среди нас, айтишников, GRUB считается простым и удобным загрузчиком, – неожиданно серьезно пояснил красавчик-Лис. – А надо, чтобы просто и удобно не только для нас. Для людей вообще. Как утюг. Нажал кнопку – греется. Не греется – значит, контакта нет. Гарью воняет – значит, где-то лишний контакт. Вот как надо. Змея спроси, он же в летно-космическое поступает осенью, уже подготовительные курсы прошел. На орбите надо просто и прозрачно.

Это беглец из специнтерната знал безо всякого Змея.

– И что?

Шарк включил собственный планшет:

– Мы считаем, что минимальный атом информации лучше не восьмибитовый байт, как сейчас. А символ с некоторыми свойствами. И вся память, соответственно, должна размечаться не как сырое байтовое поле – а как связное дерево из объектов, ссылающихся друг на друга… Ну, как дерево каталогов на диске.

– Насколько я понимаю, это сильно замедляет обработку? – в клубе как-то незаметно настала тишина, и Змея услышали все.

– Сейчас компьютеры намного быстрее прежних, – живо нашедшийся в новых обстоятельствах Лис вывел проекцию экрана прямо на стену, но там из-за кирпичей никто ничего разглядеть не смог. Лис, не смущаясь, перенацелил проектор на полотнище клубного флага – белое, только в центре черно-синее дерево – и быстро водил алым пятнышком лазерной рулетки по блок-схемам.

– … Скорость вычислений пусть железо дает. Мы увеличиваем скорость взаимодействия с человеком. За счет приближения входного языка к естественному. И представление информации у нас не сырая масса, не плоская таблица – сразу упорядоченная структура. Вот как в стрелялках типа Дума или там Сэма графику вычисляют – строят BVS-деревья, разделяя на отображаемое и невидимое.

– И что это даст?

Котелок-скептик Сэнмурв. Кто бы сомневался!

– Для начала это даст возможность писать программу в терминах предметной области, не привлекая программистов. То есть, задавать поведение компьютера напрямую. Подумайте, ведь вся техника на Земле так развивалась. Те же машины – сначала приходилось нанимать не только водителя, но и механика. Уметь карбюратор продувать. Свечи зажигания разборные выпускались. Если откажут, их не на новые меняли, а чистили. Сегодня на электромобилях кнопку нажал – поехал. Даже правила знать не обязательно, автопилот есть!

Сэнмурв покривился:

– Вы только что изобрели очередную реализацию FORTH-машины. Сколько их уже поперенаписано! Еще ЛИСП вспомните, у финнов, помнится, до воплощения в железе дошло. Хювеннен-Сеппяйнен “Мир ЛИСПа”, как сейчас помню. На обложке то самое дерево. Вы думаете, они проиграли конкуренцию нормальным архитектурам просто так, или все же имелась реальная причина?

– В одна тысяча девятьсот восьмом году, – вступил Змей уже обычным голосом, – электромобилей по Нью-Йорку бегало поболее, нежели “керосинок”. Электроходы особенно любили женщины и доктора: ничего не пачкалось, не разъедал платье бензин, поршни не прогорали, не пугали треск и грохот, не воняла жирная копоть выхлопа. Для зарядки, приехав к пациенту или там домой, просто втыкали шнур в розетку. В любую, где имеется электричество, а не только на заправке. Потом наступила эпоха “керосинок” – запас хода у них оказался намного больше, это и решило дело.

Змей махнул рукой в сторону выхода:

– Но сейчас вот у меня, например, флип на электрике. И весь предполетный контроль сводится к проверке, не оторваны ли лопасти винтов. И нет ли трещин в несущих балках. Состояние цепей и заряд батареи компьютер проверяет сам. А больше там ничего нет. Ни зубодробительной сложности автомата перекоса, ни турбин хитроумных, ни редукторов с такой механической обработкой, что разве токарь неземной квалификации сделает!

– Команды на человеческом языке прекрасно понимает голосовой помощник, – не уступил Сэнмурв. – Алиса та же, или там Сири. На кой черт заново городить аналогичную систему?

– Но какой ценой это достигнуто! – взорвался Лис. – Ты хоть раз видел трижды распрогребучий список библиотек или DLL, подгружаемых с каждой новой программой? Убей меня тапком, я не понимаю, какие в них сверхособые функции приходят, которые нельзя в операционку вынести? Давно пора принять новую архитектуру!

– В далекой перспективе мы хотим архитектуру, – вклинился Шарк, – которую можно сделать на радиолампах.

– Потому, что радиолампы более устойчивы к излучению, чем кристаллы, – Змей снова обозлился ни с того, ни с сего. – Мне как раз вчера вечером напомнили…

– Ну да, – Шарк в запале даже не обратил внимания на вспышку, – мы такую архитектуру делаем с немцами, совместно, из Берлинентехникшколе. Они там раскопали старинный станочек еще профессора Цузе. Для производства памяти и процессора по единой технологии: на ферритовых каплях.

Челюсть грохнула об пол не только у Сергея.

– И чего, эта древность эпохи лысого кукурузника способна чего-нибудь посчитать космического?

– Мой лучший вирус весил двадцать шесть байт, – огрызнулся Лис. – Не мегабайт, не килобайт. Байт! Меньше символов, чем в нашем алфавите. Но чемпионом я считался ровно четыре дня, потом какой-то болгарин выкатил вирус еще на байт короче. Программы надо уметь писать. Кто не верит, на следующем занятии “Элиту” покажу. Космический симулятор, трехмерный. Ему надо меньше памяти, чем у любого из нас в браслете!

– Графика отстой, видел я это говно мамонта.

– Там главное – расчетная модель. А графика в космосе через любой иллюминатор. Ни одна видеокарта не переплюнет.

– Получается, вы тоже работаете на Проект… – Сергей почесал затылок.

Шарк сложил ноутбук. Лис подмигнул:

– А ты как думал. Мы граждане планеты Земля!

И протянул на ладони круглую наклейку с деревом. Черный ствол, красная крона, облетающие не то лепестки, не то листья. Надпись по кругу: “RED SAKURA”.

* * *

Надпись по кругу: “RED SAKURA” слабо светится в полумраке технического коридора. Лежер тоже светится – от радости. Он берет из стопки очередную наклейку. С изнанки ее снимает защитную пленку. Отщипывает комочек теста, но лепит его на лицевую сторону наклейки, прямо на красную сакуру. Затем этой лицевой стороной сильно пришлепывает наклейку на спину комиссара:

– Подумать, как просто!

Комиссар делает несколько шагов по коридору, поворачивается и якобы устало прислоняется спиной к стене, делает вид, что закуривает. Липкая изнанка картинки сразу и быстро прихватывается к гладкому бетону. Де Бриак отталкивается лопатками от холодной стены – красная сакура на стене остается. Комочек теста опадает в безвестность; ни на кителе, ни на самой наклейке теперь никаких следов. Лежер снова крутит головой и снова восхищается:

– До чего же просто! Комиссар, как вы догадались?

Де Бриак улыбается:

– Племянница.

– Что?

– Племянница. Дочка сестры. Только в метро мне люди сказали. Снял китель – а между лопаток тестом приклеен билет.

* * *

– Билет номер шестьдесят восемь, – Змей поглядел в потолок. Отец собрал тарелки, отнес в мойку, вернулся и теперь сверял ответы на собственном планшете. Змей попытался вспомнить цифры, сдался и выдал сразу вывод:

– В общем, для жизни Венера не пригодна.

– У нас тоже не сильно пригодно, а ведь живем…

– У нас, папа, нет городов, где температура четыреста!

– А на твоей Венере нету городов, где зарплата четыреста! По сотне на неделю, а за свет-газ-квартиру – каждый месяц, обсираясь от ужаса, халтуру ищу… Начинаешь уже статьям всяким верить.

Не то, чтобы политика интересовала Змея больше, чем Валькирия. Но всего пару лет назад они с отцом в таких контрах жили – сейчас оба диву давались. Мир настал не так давно, чтобы обоим наскучить. Поэтому Змей спросил вежливым тоном:

– Каким статьям?

– Ну, реально. У нас в казну налог приносят два нефтеперегонных – Мозырь, Новополоцк. И еще “Беларуськалий”.

– А БелАЗ, а минский завод колесных тягачей? Все эти знаменитые “Тополя” с “Искандерами” на чем ездят?

– Вот именно, “Тополя” с “Искандерами”. В Беларуси такое никому не надо. И нефти столько не надо. И калийных удобрений. Рынка нет, спроса нет. А находись это все в составе одной страны, в одном государстве…

Змей не удивился:

– Ну да, Мордор спит и видит, как бы нас подмять.

Папа отмахнулся:

– Заводам самим выгоднее стать российскими. Сырье дешевле. Рынок громадный значит, загрузка всегда постоянная… – вздохнул:

– Значит, у людей всегда есть зарплата.

Помолчал, не дождался ответа сына, и прибавил:

– И денег на модернизацию, чтобы всегда быть в струе, с большого рынка нафармить проще. Я Литву в пример не привожу, а ты вот на чехов посмотри. Они как в ЕС вошли, им всю индустрию порезали. А могли же и ручное оружие, и самолеты, и даже турбовинтовые двигатели. Это только чуть-чуть проще ракет. А вошли в ЕС – и где “шкода”, где “авия”? Кому в ЕС нужны конкуренты?

– Так и Темному Властелину не нужны конкуренты.

– Если Темный Властелин скупит нас, мы будем не конкуренты – а его активы. О которых он, по необходимости, вынужден будеть заботиться.

– О рабах тоже заботятся. Ватник ты, папа.

– Заскорузлый. Я в Союзе вырос. Он-то, может, и плох. Но неужели сегодня лучше? – отец вроде бы не сердился, так что Змей рискнул процитировать пикейных жилетов:

– Вот Чемберлен – это голова!… Ну ладно, мне пора. Вчера новичок такой срач по компьютерам устроил, Шарк с Лисом аж присели. А сегодня про космос занятие, мне уже интересно, чего там будет.

Вышел в коридор, где зашуршал курткой, загремел ключами, наконец, негромко хлопнул дверью.

* * *

Дверью в лоб – не так больно, как обидно. А уж если считаешь себя фехтовальщиком… Змей потер лоб, едва удержавшись от ругани. Конечно, до Марка ему далеко, и даже Винни он превосходил с трудом, на чуть-чуть. Но все же Змею случалось выигрывать городские состязания – и даже выходить в лучшие на Осеннем Турнире. А туда съезжались не последние рубаки, один брянский “Серебряный грифон” кому хошь прибавит седых волос…

И вот – створкой в лоб. Ни уклониться не успел, ни плечо подставить. Обидно!

Змей поскрипел зубами, но все же справился с собой, открыл дверь и вошел.

Утренняя тренировка закончилась, расставляли столы и выкатили проектор для занятия космической секции. Ну как секции: обычно Змей рассказывал и показывал историческую задачку. Экспедиция к Марсу или та самая авария на “Аполлоне”. Потом участники строили задачку в симуляторе и пытались найти выгодную траекторию – или решение для ремонта на орбите, только из наличествующих в корабле инструментов и материалов. Сергей в специнтернате привык все же к иному. У них занятия вели академики с действующими космонавтами, а задачки давали такие, что потом решения публиковали в сборниках научных трудов. Если вообще находили.

Так что, пока вытаскивали проектор и раскладывали несколько тех самых клубных ноутбуков из гуманитарной помощи, пока Змей грузил программу-симулятор, Сергей неожиданно для себя оказался в центре внимания:

– Прикиньте, стартовая площадка как бы на дне такого колодца… Даже такой воронки, с пологими расширяющимися стенами.

– А кривизна стен определяется гравитационной постоянной, – понимающе сказали в толпе.

Сергей кивнул, не прерывая речи:

– И стенки конуса раскрасим разными цветами, типа – где чья юрисдикция. Ну, диспетчеры государственных агентств и реально крупных корпораций, той же “Текноры” или “Трансгалактика”, хотя бы обмениваются информацией. У них постоянно слушаются определенные частоты, у них соглашение о сплошном радарном поле… По крайней мере, хочется верить, что все это работает.

Змей вспомнил: на подготовительных им давали эту же лекцию. Или это выдержка из учебника? Так вот, значит, какая специализация у Сергеевой кадетской школы. И с чего побежал? Дембеля запрессовали? К родным Сергей, похоже, не торопится, так и завис на клубе. И что это за намек проскочил на отсутствующее прошлое?

– … А возле плоской широкой горловины воронки четыре секторных диспетчера, сначала у Лагранжа-4. Потом Лунная База, за ней последний баллон плавает около точки Лагранжа-5… - Сергей заставил один из ноутов изобразить полуметровую голограмму, и теперь включал в схему все новые и новые огоньки. Насколько Змей мог судить, беглец разбирался в орбитальном движении ничуть не хуже преподавателей подготовительных курсов.

Не пнуть ли Сергея дальше? Найдут беглеца на клубе – за укрывательство можно так по шапке получить, что и Легат не спасет… И так уже за дедово бессмертие Змей должен Легату, как земля колхозу.

– … Огромный пустой сектор дальше лунной орбиты… Примерно так, от тридцати градусов перед Лагранжем-четыре до тридцати градусов за Лагранжем-пять. И там уже совсем никого нет.

Участники космического кружка согласно выдохнули. Голограмма начала плавное вращение.

– Для Земли один оборот в сутки… Для того, что в пятидесяти тысячах над ней – прикиньте угловую скорость, переведите в линейную… Вот эти шарики – это я спутники подвесил. Я скачал последний список, семь тысяч активных, и мусорных порядка девяноста тысяч.

– Сколько?! – клубни ахнули. – Мусорных в двенадцать раз больше!

– А чего вы хотели, – вступил Змей. – Со времен Гагарина много воды утекло. Это Сергей еще корабли не показал. Которые не на постоянных орбитах, а транзитом идут. И вот задача: чтобы не напороться на все это, подняться с низа воронки… Скажем, до Лагранжа-четыре.

– До Лагранжа-пять проще, – поправил Сергей. – Тут кривизна траектории будет меньше, перегрузка не превысит…

– Это ты чего, в уме посчитал?

Новичок смутился и замолчал.

Кружковцы переглянулись. Все-таки Змей их неплохо натренировал. Привычно разделившись на “первый” и “второй” экипажи, клубни сделали расчеты для двух траекторий: к L-4 и L-5. Первыми справились Шрек и Нагваль:

– Змей, а он прав. До пятого дальше, но проще. Смотри!

На голограмме появились траектории, увешанные табличками: здесь импульс двести тонн, сто четыре секунды… Здесь – четыре тонны, полторы секунды… Змей все же готовился в летно-космическое, да еще и на пилота, и к таким расчетам привык. А вот Сергей что, решил систему дифференциальных уравнений в уме?

– Подтверждаю, – Кармен прищурилась. – Мой расчет показал расхождение меньше процента. Для такой дистанции считай, в яблочко.

– Ну, если уже сама Кармен…

– Сергей, ты как считал?

Новичок оттянул воротник ветровки большими пальцами:

– У меня, типа, способности к математике.

– Ну круто! А скажи-ка еще про космос!

Сергей улыбнулся с очевидным удовольствием:

– От ядра до края Солнца фотон летит примерно год. А от Солнца до Земли – восемь минут.

– Как автодороги в Москве, – засмеялась Кармен, – отец там работает, я ездила.

Змей спросил вполголоса:

– А что ты сказать хотел? До того, как я влез с уточнением?

– А… Ничего такого… Просто показать, насколько сегодня все заср… Заполнено. И насколько важен безракетный вывод на орбиту.

– Чтобы вместо всей мутотени – космический лифт?

– Ну да. Только ведь одного не хватит.

– Ну… – громко сказал Змей, – давайте тогда сегодня про лифты. Сколько их надо, чтобы прекратить это безобразие…

Затихнув, кружок поглядел на разноцветный салат спутников, доков, орбитальных зеркал и военных закрытых зон, медленно вращающийся со стенами воронки.

– … Заодно – как их делать. Одного Аризонского мало.

* * *

– Аризонского мало, – комиссар убрал бинокль, – но построить еще один даже Проект пока не в силах.

– Шеф, теперь самое время объяснить, почему вы решили, что следующая акция – здесь. “Палантир”?

– В том числе. Я обратил внимание, а нейросеть подтвердила. У “Красной сакуры” еще ни единой акции – этих их проникновений, выступлений, роликов – на объектах, имеющих отношение к космосу.

– Космосу или Проекту?

– Космосу! Почему, Лежер? Они почти везде имеются, лепят эти свои наклейки, снимают эти свои ролики – а вот на орбитальных или околокосмических объектах их нет?

– Охрана лучше?

– Лучше, чем у хранилища биологического оружия? Лучше, чем у атомной электростанции в Шомоне?

– Там нет их людей? – штурмовик поднял перчатку и почесал броневоротник, – Нет, это глупо. Везде имеются, а в космосе так вот и нет? Не верю. Нонсенс! Шеф, вы полагаете, они намеренно?

Комиссар сложил бинокль в сумку, а сумку поставил у борта. Стукнул штурмовика по гордо выпяченной кирасе:

– В машину. “Палантир” дает прогноз на сегодняшний вечер. Вероятность девяносто два.

Штурмовик запрыгнул в кузов пикапчика и пристегнул бронескафандр к полу.

– А характер акции “Палантир” не может установить?

Комиссар влез на место водителя, и отвечал уже по внутренней связи:

– Медиа-событие. Листовки там, перформанс, инсталляция.

– Тогда почему я в броне?

– Во-первых, так вас не проглядят красивые девушки.

– …Можно подумать, я без скафандра урод!

– Во-вторых, Лежер, кроме выводов “Палантира”, есть еще и мое мнение.

– И?

Пикап тронулся. Слева и справа полупустыня: песок да кактусы, слоеные извивы глины, долговые расписки ветров, пересохшие русла… Дорога прямее лазерного луча – самое оно “Призрачному гонщику” давить педаль, ввинчиваясь в багровый шар заходящего солнца.

Только вместо солнца дорога упирается в основание гигантского серо-синего торнадо, сизой пружины. Скоро покажутся на обочинах белые домики переселенческого лагеря, а далекие горы уже залегли на горизонте, точь-в-точь лиловые вечерние облака. Но над горами, даже над необъятной полустепью-полупустыней, царит неподвижный смерч Аризонского Орбитального Лифта.

Де Бриак уселся поудобнее, выключил автопилот и вдавил газ.

– И я думаю, что шутки кончились.

* * *

Кончились занятия космонавтов к самому обеду. А обедал Сергей вместе с дюжиной здоровяков Сэнмурва, и помогал им за это чистить большой черный котел. Хирдманы готовились к знаменитому фестивалю викингов на Йомсборге, в Польше. Собрав документы, они на сходке постановили: везти свой корабль трейлером до Западной Двины, спуститься по течению и пройти остаток по Балтике. До фестиваля оставался примерно месяц – викинги ворчали, что раньше Йомсборг проходил в более удобное время, а теперь почему-то сдвинулся почти на осень. Им же всем еще нужно будет вернуться обратно к началу занятий. А гнать против течения даже легкую, неглубоко сидящую в речке снекку – развлечение на любителя. На очень выносливого и очень, очень мотивированного любителя.

– …В первых походах обязательно кто-нибудь отсеивался, – рассказывал Сэнмурв. Что Сергея удивило – в клубе даже самые крутые парни не бегали от грязной работы. Выпало жребием посуду чистить – и, какой бы ни уважаемый человек, вот хотя бы Сэнмурв, промеж своих викингов именуемый “хевдингом”, то есть, вождем – без малейшего недовольства взял котел за второе ухо и потянул на пару с новичком к озеру.

– А утопите посуду – вместе будете нырять! – крикнули вслед. Сэнмурв хмыкнул в нос, явно что-то припомнив – но с новичком, разумеется, не поделился. Зато про сам поход взялся рассказывать охотно; Сергей заметил, что у котелка-Сэнмурва даже голос поменялся с занудного на вполне себе человеческий.

– …Это ты еще не слышал, как мы на Волках Одина от грозы выгребали, – натирая второй бок посудины, Сэнмурв зажмурился:

– Там не то, что вопли – глаза все выкатили с камазовскую фару величиной! Игру сам Гунтер делал. Сказал, типа, молодость хочу вспомнить. А у нас кораблик вышел шикарный. Только мачта не снималась: башмак под нее мы, по неопытности, вытесали криво. Чуть ветер посвежел, башмак и треснул. Пришлось мачту намертво заклинить: вернемся из набега, поправим. И вот, отошли мы от берега… Полмили где-то, на глаз точнее не скажешь. Ну тучи там, ветер, далекий гром. Но мы же викинги! Гребем, думаем: щас ка-ак приплывем в Новгород, ка-ак покажем тамошнему князю, кто круче…

Сэнмурв замолчал. Принялись в четыре руки тереть котел изнутри. Сперва песком: готовил Ворон, а у него пригарок получался всегда. Затем уже мочалкой. Сергей ничего не спрашивал, но хевдинг продолжил без напоминаний:

– И тут на самом горизонте ка-ак врежет молния! И мы все ка-ак посмотрим на мачту!

Ополоснули котел; выдержав еще одну паузу, Сэнмурв улыбнулся:

– И Хаген спокойно так – ну, мы же викинги, ты же понимаешь? – говорит: “Олав-кормщик, а не повернуть ли нам к берегу? Вспомнил я, что у нас на огне остался котелок с гречкой…”

А что гречка при варке разбухает, и при невнимании повара вылезает за новыми впечатлениями, Сергей как раз вчера узнал, когда на пару с Профи кашеварил, распевая: “Сказ о Профике-херсире, как варил он гречку”.

– И все как заорут: конечно! Гречка же! Микки нас убьет!

Сергей улыбнулся.

– Ну мы и повернули. А тут молния снова – и уже заметно ближе. Тогда-то я и увидел, как весла гнутся! А как рожи у всех перекосились, а орали как!

– И что, никто видео не снял? На тот же браслет?

Сэнмурв покачал головой:

– Мы же игровые рубахи носили. Чтобы времени побольше, закатали бы рукава. Только, знаешь, на самом деле перепугались. Не до красивых снимков… Ну, добро, вычистили. Понесли.

– А чего Микки-то собрался всех убивать?

– Он перед мастерами считался крайним за санитарное состояние. За раскиданную еду на поселение могли чуму наслать. Ну, игровую, конечно. Но все равно, зайдет мастер, покрутится, втихаря пакетик слабительного в еду сыпанет – никому мало не будет. А так-то Микки двуручником владеет здорово. Не то, что Винни – даже Марку до него далеко. Правда, как-то раз на подмосковных “Драконах” Микки здорово влип из-за этого своего мастерства.

– Врезал кому-нибудь не тому? Ну там, сынка чьего-то победил?

Хевдинг нахмурился:

– А почему ты сразу про это подумал?

– Да не знаю, как-то само…

– Порядочки там у вас. Понимаю, отчего ты возвращаться не торопишься.

Парни внесли котел в помещение и поставили на поддоне обтекать.

– Так что Микки?

– Ну… Заехал на игру он соламнийским рыцарем. Попал он в эскорт принцессы. А полигон там… Километров семь на восемь, примерно. Как пойдешь кого воевать, то и жратву, и палатки с собой понесешь. Домой-то за каждым литром пива не набегаешься.

– И чего?

– И вот несет Микки с тремя друзьями паланкин принцессы. Жарко. Доспехи. Один двуручник под четыре килограмма, он же понтовый, с широким лезвием. Боевые и то легче.

– Эспадон, – важно кивнул Сергей, уже поднабравшийся терминологии. – А почему паланкин тащили рыцари? Не по чину же?

Сэнмурв задумался.

– История не сохранила. Может, всех носильщиков перебили в бою, типа, остаток отряда… Короче, примерно на середине пути встречает их главный гад. Как там его… Лорд Сот? И с ним десяток нежити. То есть – все, приехали. Можно втыкать мечи в землю и ползти в мертвятник, отдыхать. Но Микки же рыцарь! Он говорит Соту: один на один? Тот вроде как тоже рыцарь, хоть и проклятый. Отказ от вызова – поруха чести. Берут они двуручники, Микки с полчаса превозмогает…

Сэнмурв поежился:

– Четвертьпудовой тренировочной шпалой. На жаре. Доспех натирает. Тапочки – ну, обувь игровая – скользят. Пот затекает, куда не надо. Почесаться нельзя! Но ладно. С небольшим преимуществом выигрывает Сот, а Микки, соответственно, красиво помирает на публику, предвкушая тень и холодное пиво в мертвятнике.

Сергей опомнился и закрыл рот. Сэнмурв понимающе усмехнулся:

– Впечатленный таким героизмом, лорд Сот всей команде дарует свободный проход. А их осталось трое. А паланкин под четверых. Отдергивается занавесочка, высовывается изящная ручка, замотанная до полной неразличимости, в ней золоченый амулет оживления. Раздается писк: “Волей светлой принцессы… Я воскрешаю тебя, храбрый рыцарь!”

– Типа, нехрен тут валяться, вставай и тащи паланкин дальше?

Сэнмурв заржал, уже не скрываясь. Да и Сергей засмеялся тоже. Они вышли в главное помещение клуба, хевдинг закрыл дверь ангара.

– Сэнмурв, хочу спросить. Мне, по-хорошему, давно пора сдаваться идти. Все никак решимости не наберусь. Не посоветуешь чего?

Хевдинг выпрямился и несколько мгновений смотрел на черные стрелки клубных часов.

– Ты, наверное, уже заметил, что мне Змей… Не так, чтобы нравится. Да чего там, тошнит меня от его пафосной скользкой морды. Но в одном я с ним соглашусь. Помнишь, что он сказал на тренировке вчера, когда пришла тетенька с мальчиком?

– Типа, возьмите моего дитенка и сделайте из него мужчину? А… Помню.

– Вот именно, Сергей. Вот именно. “Учитель открывает дверь. Входишь ты сам”.

* * *

Сам Змей ответил точно так же, а еще нагрузил Сергея, уже как своего:

– Я гляжу, ты в космосе шаришь. Помоги сейчас Винни на литературе, он там чего-то изваял сверхгероического, и теперь не может распутаться. Недостает образования прожженному гуманитарию, – Змей улыбнулся подошедшему Винни, – его уровень сочинение: “Как я провел лето”.

– Так и провел, – буркнул Винни. – Глядь на календарь, а там завтра лето. Ну, я живо в котловане спрятался – оно меня и не нашло. Вот как я провел это мерзкое дождливое питерское лето!

– А чего питерское? Отсюда до Питера девятьсот километров.

– А того, что здесь арматурщику платят шесть сотен, а там пятнадцать. Уж если хоронить себя на три месяца в котловане, так не задаром. Ну и погода там…

Винни потряс кистями с неожиданно длинными пальцами:

– Лето у них, короче, за нарушение правил эксплуатации отключили. Потом, если новых залетов не случится, включат обратно.

При вступлении в клуб Винни выбрал себе другое имя, так и не прижившееся. А называть его жирным или толстым – что напрашивалось – могли считанные люди. Марк наверняка: индеец безоговорочно лучший боец “Факела”. Хорн скорее всего: Сергей видел, как тот движется на тренировке. Змей – под настроение. Настроение у Змея менялось часто и сильно. Хотя сам Змей это знал и старался парировать – но душевные бури отражались на всем, что бы руководитель “Факела” ни брался делать. Под настроение Змей мог раскидать по углам ристалища хоть Марка с Хорном, хоть шестерку хирдманов Сэнмурва. Мог передавить аргументами целый совет клуба или найти решение для программистов, которому позавидовал бы Лис. Но без настроения тот же Змей пропускал удары от новичков и страшно тупил над задачками начального уровня.

Только вот ни Змею, ни Хорну, ни Марку обзывать Винни жирным просто в голову бы не пришло. А всем другим Винни мог заткнуть хлебальник одним движением. Как Змей боролся с излишней чувствительностью, так Винни сражался с весом и даже кое-чего в этом направлении достиг. Например, двухметровой алебардой вертел не хуже, чем Сергей ключами на пальце.

Так что историю прозвища Винни под большим секретом поведал Сергею ночной дежурный:

– Случилась фигня на игре по славянам. Делали игру тульские, и там построили деревянные крепости – в натуре, как в кино! Э-э… Ну то есть, полный аутентик! Ну, ты понял?

Умение кивать и делать восхищенные глаза выручило Сергея еще раз.

– … И вот мы штурмуем Чернигов. Забрасываем кошки, по веревкам на стену. А правила игры такие, что если кошка зацепилась, ни ее, ни веревку уже не трожь. Влезет боец на стену – там уже сражайтесь. А стены штурмовые, ты же правила читал, не выше двух метров. Ну и вот, Винни закидывает кошку, подергал – зацепилась. Пошел – а кошка выломила кусок бревна, и Винни метров с полутора на землю хрясь! Битва стоп, все сбегаются. Напряженная тишина. И такой голос из толпы: “Винни! Ты не ушибся?”

Новичок недоверчиво сощурился:

– И со спиной у него теперь все нормально?

– Ну, во-первых, он же в доспехе шел. Во-вторых, медицина у нас не девятого века.

После рассказа Сергей присматривался к Винни на тренировках – пухлый не пропустил ни одной – но даже малейших признаков больной спины не заметил. Сергей видел в интернате – да и на медицине рассказывали – что сильные удары бесследно не проходят; но пока что Винни двигался вполне бодро. Вот и сейчас: глянул в зал, распорядился тащить столы, одной рукой вынул из-под крышки тяжелый проектор… Какое же имя он сам выбрал?

– Винни, а на стройку ты пошел, чтобы потом писать реалистично? Ну, как в жизни?

Винни оглядел помещение: литературный кружок деловито раскладывал планшеты. Девочки уже хихикали над новыми рисунками Одержимого. У стены Клей и Абдулла, так и этак помавая вокруг себя блестящими ятаганами, степенно выясняли, могла ли написанная боевая сцена произойти на самом деле.

- “Реализм – это как в жизни" – плохое определение, школьное, – сказал Винни. – Литературные направления определяются по героям. В классицизме все герои четко делятся на правильных и неправильных, не бывает половинчатых или там: “нашим и вашим”. Правильные выражают мысли и идеи автора, неправильные им противостоят. Вот у Круза, “Люди Великой Реки”, четко свои – и не свои.

– А я думал, классицизм это про древних греков. Ну, где колонны и кариатиды.

Винни понимающе кивнул и продолжил:

– Сентиментализм – герои всю книгу демонстрируют свой тонкий и возвышенный внутренний мир. Типа, душу наизнанку.

– Э! А это не романтизм?

– Вот как раз нет. Романтизм – герой-одиночка противостоит всему миру. “Темная Башня” Кинга, к примеру, романтизм. Гордый одинокий Стрелок против мира. Или взять почти любой нуар-детектив, где одинокий частный сыщик против продажных копов, тупых обывателей и коварных корпораций.

– А это как раз не реализм?

– Реализм – герой изображается как продукт среды. Это ключевой признак. А еще герой обязательно изображается в развитии. Причем не факт, что к лучшему. И третье – героев нельзя однозначно разделить на положительных и отрицательных, у каждого своя правда. В этом особенно Миядзаки хорош. Не делает ни полных мудаков, ни чисто-белых паладильников. Поэтому, – Винни подмигнул, – фэнтези-реализм таки возможен.

– Винни, можно еще вопрос? А почему литература? Ты же боец только чуть хуже Марка. И уж точно не хуже всех остальных.

Винни даже замолчал минуты на три, шевеля длинными пальцами с чистыми аккуратными ногтями. Его кружок собрался поближе, тоже в напряженном ожидании ответа. Наконец, Винни сказал:

– Однажды я нашел такие строчки, что напрочь офигел. “Что за судами я правил – гниль и на щели щель. Как мне приказано, я их топил или сажал на мель”… ну и дальше описана такая, знаешь, судьба человека, прямо за душу берет. Стал искать. Оказался Киплинг. А он жил больше ста лет назад. Не то что интернета, самолетов не придумали. Двух войн еще не случилось. А он уже писал: “Серые глаза – рассвет”. Найди, не пожалеешь. И я подумал: уже тогда люди чувствовали. Беспокоились. Искали верное слово… Как бы объяснить? Ну вот Бродский. Один из шести нобелевских лауреатов, писавших на русском.

– А! – Змей презрительно махнул рукой. – Сейчас нобелевка чисто политический инструмент.

– Я тоже так думал, – Винни поглядел на своих:

– Что мы потрошили на прошлом занятии?

– Фокал.

– Точка зрения!

– От чьего лица подавать сцену. Важно!

Винни кивнул:

– Еще бы не важно. Ну, вот из Бродского тебе:

"В деревянных вещах замерзая в поле,

по прохожим себя узнают дома”

– Вот представь, как точка зрения мечется. По прохожим себя узнают дома! Это как человек узнавал бы себя по тем, кто с ним заговорил. Вот поэт, вот образ!

– Вот заворот мозга, – пробурчал недовольный Змей, но Винни не обратил внимания:

– Или еще фраза: “Из забывших меня можно составить город”.

Сергей честно попробовал представить. Город… Ну пусть райцентр. Тысяч двести. Это только забывших – а всех?

– Емко. Пожалуй что.

– А знаешь что тут неправильно?

– У нобелевского лауреата – и неправильно?

– Два слова подряд начинаются с одной буквы, – прогудел Абдулла. – Я читал где-то в статье, это считается не блестяще. Вот если нет ни единой такой пары на весь текст – о, тогда ты мастер!

– Это не правило, это херня, – уверенно приговорил Сергей, – если за образом я этого даже не заметил!

– И потом, – Винни засопел, – есть же аллитерация. Докопался до. Врезался в. Пошел по. Не просто с одной буквы, даже с одинакового слога начинаются слова. Для усиления образа.

– Ты сперва образ найди такой, за который тебе ошибки простят, – буркнул не сдавшийся Змей, но Сергей уже думал о другом:

– Винни, а что проще писать? Рассказ или роман? Рассказ же меньше.

Литератор засмеялся:

– Сергей, а что дороже? Будильник на тумбочке или наручный хронометр? А что круче? Компьютер шестидесятых годов, размером на три комнаты или вот этот планшет?

Винни взвесил планшет, обмахнулся им, как веером.

– Смотри. В романе я могу на описание героя потратить страницу. Мало – две, три. В эпизодах задействовать: как действует, что думает, что говорит, с кем. Чужими глазами его показать. А в рассказе я, самое большее, абзац могу выделить. Двести-пятьсот знаков. И так не только на героя, на все. В малой форме как в космосе: важен каждый грамм. Слово может простое быть, не обязательно какое-нибудь этакое. Важно, чтобы подошло точно. Как снаряд в нарезы. Иначе не выстрелит, пшик будет!

– Сергей, ты осторожней воспринимай, – проворчал Змей. – Винни по весне сок без топора собирает. Читает березам Есенина, и те плачут ему прямо в банку!

– А Змей на Химзаводе серную кислоту сдает из вены, – отозвался Винни, – с тех копеек и флип себе купил, язва клубная.

Отсмеявшись вместе со всеми, Сергей переспросил:

– Получается, учиться писать надо с романа?

– Учиться писать надо с умения читать, – фыркнул Винни. – Не просто буквы в слова складывать, как первоклашки. А понимать хоть поверхностно, чем литература от справочника отличается, и что такое композиция, и что кульминация не только в сексе бывает… Знаешь, как немцы архитекторов учат? Первые два года – читать готовые чертежи. После того можешь работать мастером на стройке. Еще два года – учишься черчению деталей по указаниям архитектора. После этого можешь уже техником устраиваться в архитектурное бюро. А последние два года учат собственные мысли выражать в чертеж. И только после шестилетнего курса ты архитектор. У нас в бурсе пять лет мозги клюют, а как наряды на стройке закрываются, даже пятикурсник не знает. Отсюда и жопа. Понарисуют кариатид, а как в натуре сделать – долбитесь на площадке, кто во что горазд… Роман что! – вернулся к теме Винни. – Роман я прямо сейчас придумаю. Тебе какой?

– Ну… Исторический, наверное. В честь клуба, так сказать.

– Так и скажу. Допустим, что перед Второй Мировой войной Гитлер нашел-таки подледную Антарктиду. Новая Швабия, или как там она у конспиролухов зовется. И вот потому-то Германия и продула Вторую Мировую! Потому, что все силы тратила на изучение найденного подо льдами чего-нибудь. Чего-нибудь сильно заманчивого, сильно многообещающего. Типа там прото-Евангелиона, скажем. Ученые работают, от фронта отвлечены на перспективу. Делают успехи. Ведь у немцев даже в разгар войны новые технологии появлялись. Те же ракеты. Что баллистические “ФАУ”, что зенитные “Вассерфаль”. На танках – инфракрасные прицелы, для механиков приборы ночного вождения. На роту танков полагался еще прожектор инфракрасный: о подсветке тоже подумали, не оставили на волю случая. Шарк тебе уже хвастался немецким ретрокомпьютером из дырявых стеклышек, на ферритовых каплях? Реактивные самолеты, да не десятками, как у других – сотнями. Аэродинамические схемы, возможности которых авиаконструкторы до сих пор не исчерпали…

Винни посмотрел на потолок и продолжил:

– Словом, наука сильная. Так что Рейх вполне обоснованно надеется раскочегарить найденный “Евангелион”, и тогда унтерменшам абзац… Но между хорошей теорией и рабочим промышленным образцом дистанция когда пять лет, когда и десять. А когда сбитое НЛО изучаешь, то и триста не предел… Короче: не успели они. Вложили все силы в колонизацию системы подледных туннелей, в изучение пульта управления планетой… А наши тем временем взяли Берлин.

– Еще Новая Швабия могла бесноватого кинуть через х…хвост, – прибавил Клей, покосившись на девочек. – Например, понять, к чему идет. Если там умники собрались, могли на инопланетных технологиях развести подземные сады с грибами…

– Ага, – хмыкнул Змей, – Как у Глуховского. Метро-1945, так?

– Хотя бы и так. Ну и откололись от этих придурков из эсэс. И сразу танки у фюрера ездить перестали, ибо синтетическое горючее умели нормально делать одни антаркты. Новошвабийцы, короче.

– Новошвабры.

– Змей, тебе по кислоте план установили?

– Норму не сдам, железной палкой бьют… Извини, не хотел. Оно само.

– Ну вот, – Винни не стал раздувать ссору, – можно такое написать. Взять мемуары, начитаться про предвоенную эпоху. Сочинить образы главных героев. Показать, как мир понемногу открывает для себя эту Новую Швабию. Как сами колонисты после гибели метрополии выясняют, жить по заветам Гитлера, или ну его нафиг с этой расовой сегрегацией? Как американцы посылают авианосное соединение и выхватывают в щи от стада летающих тарелок, изрисованных свастиками. Как разведки всего мира героически рубятся в Аргентине, среди знойных мулаток и развесистых араукарий. Ведь какого-то важного нациста…

– Эйхмана.

– Ну да, спасибо… Именно из Аргентины “Моссад” выкрал, еще судили потом… Как вся Новая Швабия держится на единственной вундервафле и огромном блефе, типа у нас такого много… Ну и так далее.

– Так чего не напишешь?

Винни вздохнул:

– Я слишком люблю стихи, чтобы писать их самому. Понимаешь, лениво заворачивать одну простую мысль во столько слоев романа. Я тебе рассказал фабулу, набор фактов. Для сюжета сюда еще отношения людские добавляются, а тут же поле непаханое. На одной и той же фабуле сюжеты разные могут быть. Кому про разведку, кому про полярников, кому про моряков, кому про фашистов, кому про шпионскую любовь под араукариями. Если у тебя есть фабула, еще не значит, что у тебя есть сам текст.

Пока не видно, что я этим текстом хочу сказать. Что у читателя в голове останется после того, как он всю мою капусту по листику разъест. А как идею поймаю, так почему-то получается, что рассказом обойтись дешевле. Чисто в смысле ударов по клавишам.

– Да пофиг же! Это же серию можно залепить для “Крылова”!

– Ну так садись пиши, ай мешает кто? Прославишься, новый Мазин будешь.

– Старый Бушков, еще скажи.

Абдулла опустил жгучий янычарский взгляд:

– Не умею.

– Тогда уже давайте учиться, что ли, начнем… Сергей, а ты, если хочешь…

– Хочу. Интересно.

– Помоги выкрутиться. Тут получилось, у меня герои в пустоте застряли. Короче, мы пока новые стихи посмотрим. А ты вот почитай. Может, подскажешь что.

Сергей взял планшет, перелистнул и прочел:

“Скрещение

Капитанское кресло по центру рубки выглядело на свои полтора века – именно столько лет назад от вечно подтекающей гидравлики перешли к силовым захватам. Тогда пилотские кресла сделались легкими, на вид изящными, без утолщений и наплывов – вместо механизмов заработали силовые поля; а вместо запаха гари в случае перегрузки появлялось лиловое или серебристое сияние.“

Пролистнул дальше:

“Если с изнанки бумажного листа спрятать сильный магнит, а сверху на лист сыпануть опилок – магнит выстроит их вдоль силовых линий магнитного поля. Если же с изнанки мироздания спрятать скрещение гравитационных струн, а сверху сыпануть пару космических кораблей – получится такая вот разноцветная, слабо мерцающая пена.”

Подумал, что Вельда “Степного пожара” автор с Марка срисовал, не иначе. Блондинка-штурман, разумеется, Инь-Янь. Системщик Мавераннахр, наверное, Шарк – плевать, что цвет волос не совпал, для прототипа не главное… Взялся читать с начала, и добрался до слов, на которых застрял Винни:

“у нас тут шарик пропал

следы ведут к вам

верните пожалуйста”

После чего Сергей надолго задумался, представляя себе варианты спасения повисшего в межзвездной пустоте, в глубочайшем вакууме, учебного корабля “Кентавр”. И его экипажа, как две капли воды, похожего на клуб “Факел”.

Поговорив с Винни уже после занятия, Сергей понял, что концовка нужна не любая. Винни отнесся к задаче как-то больно уж серьезно для проходного рассказа, осужденного пылиться на клубном сайте среди десятков таких же. Или Винни готовил рассказу судьбу посложнее? Да куда сложнее: ну сетевой конкурс, это еще семь-восемь тысяч просмотров. В лучшем случае – микротиражный журнал фантастики…

Ни Сергей, ни Винни не могли представить, что дописанное и выложенное на клубный сайт “Скрещение” уже через год попадет в исходную базу громадной нейросети. Нейросеть гребла все, не закрытое авторским правом; и уж дармовой самиздат с довольным хлюпаньем всосала первым делом. Еще год спустя авторы замысла – молодые программисты из той самой Силиконовой Долины – продали обученную нейросеть очередной мегакорпорации. Гигант же довел до промышленного качества настоящий хороший переводчик, употребив тоже около года времени. Наживаться на писателях мегакорпорация не стала, выложив переводы так же бесплатно, как и приобрела исходники. Честно сказать, в мире победившего копирайта это прозвучало вызовом, ярким жестом, безусловным поступком, прогремевшим “urbi et orbi”, сиречь “городу и миру”. Или, в более современных реалиях – “Планете и Орбите”.

Тогда-то, следуя громкой рекламе, французский перевод “Скрещения” и скачал комиссар Четвертого Департамента шевалье де Бриак.

* * *

Шевалье де Бриак отряхнул пальцы резким движением и взял протянутый микрофон.

– Слушай меня, эмир!

На площадке вокруг шапито воцарилось напряженное молчание.

– Выпусти людей. Положи оружие на землю. Выходи с поднятыми руками. Тогда я гарантирую тебе и твоим людям…

Комиссар замолчал и принялся тянуть паузу. Служба де Бриака началась в Алжире. До ливийского погрома Каддафи еще как-то держал в узде своих бедуинов. А после того, как американцы разнесли Ливию, и возмущенный народ смел тиранию Каддафи – по всем окрестным странам чумными крысами разлетелись ее осколки.

В том числе – совсем неплохо подготовленные ливийские коммандос.

Там-то де Бриак натыкался на взятие заложников каждый месяц, как по расписанию. Хитрые арабы делали акции сразу в десятке мест, а спецгруппа GSIGN из столицы могла приехать в два-три, на большее обученных профи не хватало. Так что приходилось выкручиваться с чем есть, получая при удаче орден и повышение. А при неудаче, соответственно, черную метку в личном деле и плевки от родственников погибших…

Пожалуй, достаточная пауза. Вот – проняло: из шатра бродячего цирка закричали на вполне чистом английском:

– Гарантируешь жизнь?

Де Бриак рассмеялся. Он знал, что его смех несется над вечерним песком хриплым карканьем; микшер подкрутили как раз на такой эффект. Смеялся комиссар долго, чтобы в шатре успели почувствовать недоумение и гнев.

Наконец, выпрямился и крикнул в микрофон:

– Словом рода де Бриак обещаю вам легкую смерть! И погребение до заката, достойное правоверного! Спешите, о правоверные, ибо закат уже близок!

Колонки цирка, где с полусотней зрителей окопались террористы, недоуменно хрипнули. Наушник де Бриака сказал голосом напарника:

– Шеф, верхушка шатра немножко приоткрылась. Могу закинуть им газовую. Даже очередь из пяти штук.

Комиссар убрал большой микрофон подальше и сказал во вживленную гарнитуру:

– А если они в масках? Отрицательно!

– Принято, гранаты отрицательно. Продолжаю наблюдать…

Из шапито закричали:

– Мы требуем телевидение! Мы хотим сделать политическое заявление!

– Ваша методичка устарела лет на десять, – ответил комиссар. – Ваши заокеанские братья нас хорошо научили.

– В Европе нас нет! – могучий тенор безо всякого микрофона перекрыл добрые полста метров от шатра до комиссара. – Там одни халифатские щенки! Мы – “копье нации”!

– Это не имеет определяющего значения в данных обстоятельствах, – сказал комиссар. И, пока негры-исламисты из “Умконто ве сизве” переваривали казенную фразу, прибавил:

– На обязанности посланника только сообщение. Воистину, он – прощающий, кроткий!

Комиссар очень любил этот припев из Корана. Дескать, глас божий прозвучал – а кто не вслушался, я не виноват.

– Шеф, заработал масс-локатор. Есть картинка… – сообщил напарник ровным голосом навигационного компьютера. – Есть опознание. Шесть целей. Заложники лежат, цели ходят между ними. Вижу всех, достаю всех. Думаю, нечего тянуть.

Де Бриак отступил под прикрытие броневиков, составленных углом посреди автомобильной парковки, протянул переговорный микрофон кому-то из местных полицейских.

– Лежер… Уверены?

Глупый вопрос. Конус шапито брезентовый, не бетонный. Локатор гигагерцевого диапазона шьет его насквозь. На экзоскелете Лежера смонтирован крупнокалиберный ствол, триста метров для него – дистанция прямого выстрела, пуля не успеет отклониться. Опять же, стенки шатра тонкие, ни тебе рикошетов, ни тебе искажений траектории. Лагерь орбитальных колонистов и с ним лифт остались за спиной. Впереди нагретым железом и сухим песком дышит аризонская полупустыня – ни человека, ни строения на линии огня.

Нет, Лежер не ошибается. Он говорит ровным голосом стрелка, вошедшего в боевой транс:

– Уверенность полная.

А вот “Палантир” ошибся. Нейросеть Управления прогнозировала шумную и безвредную акцию “Красной сакуры”. Листовки там, перформанс. Уж точно не заложники, уж точно не бешеные негры-исламисты из “Умконто ве сизве”. Не то, чтобы “Палантир” вообще не ошибался. Просто де Бриак такого не помнил.

– Внимание! – велел комиссар полицейским и докторам, толпящимся за составленными углом броневиками, после чего скомандовал в гарнитуру:

– Огонь по готовности.

* * *

Вот как определить эту готовность?

Сергей навернул возле костра еще несколько кругов. Осмотрелся: вроде бы его никто не видит. Вытащил из-под кучи спальников коммуникатор и быстро вывалился в сеть. Учебный фильм на нужную тему нашелся мгновенно; Сергей принялся сравнивать.

Первое, котел он вымыл тщательно. Фильм фильмом, клуб клубом – а еще в интернате на полигонных выходах каждый курсант лично испытал, что такое три часа в позе орла. Любимая шутка дембелей – раствор слабительного на дне большой кастрюли. Поленишься драить, поневоле на всю жизнь запомнишь.

Второе, мешалку для кулеша Сергей сделал правильную – из ивовой ветки, придающей готовому блюду неуловимую горчинку.

Третье, сала закупили вдоволь – Змей и сам ходил походами, так что знал, насколько сильно хочется жрать после дня беготни по свежему воздуху, и в заказе не поскупился.

Пока сало шипело и трещало, Сергей поспешно чистил картошку. Тут все понятно. А вот как понять, что сало дошло до готовности, чтобы лук туда всыпать? Чтобы ни рано, ни поздно? Пошевелил мешалкой – от поднявшегося запаха сперва заурчал живот самого Сергея, а потом и всей команды, когда волна разошлась по широкой поляне.

Абдулла подошел, глянул в котел и спас новичка от раздумий:

– Нормально, уже можно лук бросать. Ага, и картошку ты нарезал, отлично. Только для нее пока рано, вот лук золотистый станет, и мы кинем сначала мясо. Сервелат! Грудинку неси!

– Нету мяса, – хмурый Сервелат перетряхивал мешки, – не успели до карантина забрать из холодильника. Вот же беженцы сраные!

Эпидемическую опасность по городу объявили вечером в среду. Весь клуб согласился, что занести ее могли только беженцы с юга, где уже который год почти отсутствовало государство. С одной стороны, намного проще в рассуждении налогов и запретов; Сергей по сетевым адресам видел, что половина серверов с интересными вещами находилась южнее Десны и Припяти. Там свободно лежали пиратские копии свежих фильмов, пиратские же копии новых книг, там на форумах высказывали смелые мысли, за которые здесь – даже в клубе, не то, чтобы в интернате – можно получить по шапке. Или даже проще – с ноги в торец. Словом, по части свободы там намного лучше, чем здесь.

Но вот по части эпидемической обстановки… То корь приедет, то еще какая хрень – Сергей в биологии разбирался плохо.

– Сервелат, а пробегись-ка ты в село, там же имеются гуси… Или утки.

– Или овчарки. Мне что, гуся украсть?

– Ну чего сразу красть? Уговори его поехать с тобой в город!

– Так это на два часа возни, пока до села, да обратно, еще же потрошить… Давай вон тушняка банку вывалим, кулешу все равно.

– А нам тем более! – крикнул с того края поляны Лис. – Жрать уже охота!

Сало ужарилось до маленьких темных клинышков, лук завернул золотистые края, и Сергей, под одобрительное ворчание Абдуллы, вывернул в котел несколько банок тушенки. А потом храбро залил водой – точно как в учебном ролике.

– Суп, каша… Все сожрем, не переживай, – ответил Абдулла на сомнения Сергея, не получится ли слишком густо. Получив такое одобрение, пшено и картошку парень ввалил уже самостоятельно, пыхтя и ругаясь в надвигающихся сумерках.

От недалекого края леса возвращалась команда. На острове клуб играл много раз, так что строить все крепости заново не требовалось. Поправили невысокие штурмовые стены, да натянули тенты над срубами… Конечно, выглядело это совсем не так роскошно, как в историческом кино. Только ни один фильм не поднимал курсанту волосы дыбом. В этой игре Сергей не просто наблюдатель – именно что участник!

Попал Сергей на игру… Можно считать – случайно. А можно считать – рукой судьбы. В среду вечером объявили по городу карантин, а в клубе тогда же выкликнули добровольцев на горбольницу. При вспышках эпидемий там всегда набирались санитары и подсобные рабочие; Сергея нешуточно удивило, что на эти должности вызывались охотно.

Вызвался в числе прочих и Шарк. Отозвав Сергея в сторонку, брюнет прищурился:

– Серый, ты же на игру хотел? Буером порулить? Ну?

– Ну, – ответил тот, не понимая, как реагировать.

– Смотри. Прикид я тебе дам, а роль у тебя будет несложная, да и наши помогут. За два дня я тебя выдрессирую на “семерку”, это учебный трехколесник, проще только самокат.

– А ты? Ты же готовился?

– Ну… – Шарк огляделся и понизил голос:

– Я добровольцем схожу на сорок восемь часов. Дольше несовершеннолетних не привлекают, запрещено. Это пятница и суббота. А воскресенье проведу с Ленкой. Старики мои думают: я на игре. Допер?

– Ты, блин…

– Я не блин, я Шарк. Не про меня речь, ты – согласен?

– А эпидемия?

Шарк поглядел на экран, где доктора водили указками по карте города и окрестностей:

– Смотри. Флажки синие и черные. Это значит, опасность невысокая и домашние животные не разносчики. А людей проверить реально. Пару дней продержат, пока сканируют основную массу народа, после чего карантин снимут. У нас так и в прошлом году случалось, и два года назад. Весной транзитный боинг с вьетнамцами в Зябровке аварийно сел. Тоже привезли хомячий грипп или атипичную чуму выхухолей, уже не помню. И тоже через двое суток отменили. Вот сейчас нас проверит Сумрак…

Новичок поглядел на клубного доктора, который с очевидным знанием дела раскочегаривал тот самый новый сканер.

– А откуда он знает, что проверять?

– Так ему на браслет первым делом все про штамм сбросили! И код, и формулу, и какая реакция сканера должна быть.

Точно, Сумрак же совершеннолетний. Браслет носит. И наверняка в спецрассылке, как студент медицинского. Да и показания сканера прочитать много ума не надо.

– Вот, Сумрак нас проверит, карточку выпишет. И нас из города с радостью выпрут, чтобы группу риска уменьшить. На эти выходные всех чистых выгонят по дачам.

– Ну… Ладно… – Сергей почувствовал, что больше не управляет собственной жизнью. Вот смылся он в самоволку – как мочалка в унитаз, глупо надеяться вылезти против течения обратно! А уж что после игры будет – и вовсе, стоит ли загадывать? Всего три дня назад он считал, что к обеду его вычислят и вернут в кубрик.

– Шарк… А мне точно дадут порулить, без балды?

* * *

– Без балды, – кивнул Абдулла. – Обещали – выполним. Я сам видел, как тебя вчера и позавчера Шарк дрессировал. Только рулить утром. Пока что мы пойдем крепости поправим, а ты жрать вари. Вот котел, вот костер. Там ложка, там картошка.

Картошку Сергей почистил привычно и умело – как уж там фехтование, а картошку чистить и полы мыть в интернате выучили Шаолиню на зависть; часто Сергей вспоминал это сравнение.

Закрыв чугунный котел такой же темной закопченой крышкой, новичок огляделся. Полянку с западной и северной сторон ограничивал густой забор елок – мрачный, пугающий, киношный. С востока и юга блестел затон речки, черными пальцами в него протянулись мостки, на которые клуб высадился днем. Остров считался полигоном пожарных. Но Легат вытряс разрешение в областном отделе МЧС, под обещание хранить порядок.

– … Вася, ты в курсе, что грибы на поверхности – это, по биологии, половые члены грибницы?

– … Значит, мой грибной нож теперь церемониальный!

На противоположном берегу далеко и широко раскинулась песчаная северная пустошь. Ее тоже намывали под стройку. Планировали замкнуть кольцевую автодорогу и связать город с заречным пригородом через еще один мост. Песка для великих планов намыли с размахом – но тут началась перестройка, затем еще и рванул Чернобыль. Осталось все, как на южной пустоши, где проходила регата… Недавно же и прошла – неделя не кончена! Сергей вздохнул и вернулся к огню, следить за кулешом.

– … А у меня, типа, меч-леденец. Все враги сосут!

– Зато у меня катана с рельса стружку снимает. Полосну – найдут в лесу в четырех пакетах.

– Четыре-то нахрена? Васька тощий, он и в два отлично поместится.

– Танька говорит: “Мужчины – линолеум. Если его первый раз хорошо постелить, потом до пенсии ходить можно”.

– Да она сама как ламинат: не клеится – забей!

– О, "битва полов". Линолеум против ламината.

– Е-е! Надо Маньяку сказать, снимем собственное ток-шоу.

– А это будет чмок-шоу или сразу чпок-шоу?

– Лишь бы не чмо-шоу.

– Слышь, умник, объясни-ка разницу между поллюцией и галлюцинацией?

– Галлюцинация – когда воображение хренеет, а поллюция – когда хрен воображает…

В интернате на полигонных выходах вся работа доставалась молодым – или тем, кого словили и припахали. Тут же Сергей кашеварил, не беспокоясь ни о палатке, ни о лагерном туалете, ни о дровах. Экипаж “Змея” давно поделил обязанности, так что лагерь возник непривычно быстро. Клубни втыкали колышки, тянули растяжки палаток. Рубили дрова, ставили жерди, обносили лагерь брезентовой условной стеной – и при этом перекидывались такими словами, что свет ушей Сергеевых достигал, наверное, самого края северной пустоши:

– … У меня новый уровень в сексе.

– Типа, сотню монстров завалил?

– Типа, Сашку трахнул. Из френд-зоны во фрейд-зону.

– Александру-недотрогу? Да ну! Брешешь! Она такая отмороженная! Даже на тестах написала: “Хочу стать инспектором по делам несовершеннолетних, потому что хорошо знакома с этой профессией”.

– Ты представь, что на тебя орали по-немецки все детство – сам бы строем ходил. Знаешь, как ее фатер верещал, что девственности лишилась?

– А ты?

– А я сказал, что это при любом раскладе больше не повторится…

Собеседник то ли закашлял, то ли сдавленно засмелся.

– …И он от меня отстал. А тебе за что ввалили?

– Ну, я типа подкатил к Верке. Откуда же я знал, что у нее парень: у нее вконтакте ничего про это не написано! – говорящий потер синяк под глазом и живо переменил тему:

– Чего тебя проректор вызывал посреди каникул?

– Да блин, мне же зачет поставили за то, что я вопросники для всех распечатаю. Ну и вот.

– Чего “вот”? Колись давай, музыку все слышали.

– Ну я посмотрел, вопросы одинаковые, ответы тоже. Автозаменой “экзамен” перебил на “зачет”, по всему тексту.

– И?

– И вызывает меня Васильич, и с таким, знаешь, пафосным выражением лица, читает с гербового бланка: “Зачетационная ведомость”…

– Упс!

– Упс – когда он сказал “зачетующийся”.

– Так вот почему мы слышали Мендельсона!

– Точно. А на “зачетатора” он включил музон из “Судного дня”, где Терминатор мочит Сару Коннор. Так ржал, что даже наказывать не стал…

– А мы уже думали, на проводах твоих напьемся.

– В смысле?

– В смысле: у каждого врача есть свое кладбище, у каждого проректора есть своя рота.

– Именем нашего Васильича давно можно дивизию назвать.

– Вы тут всякую фигню обсуждаете, а недавно же снята уголовная ответственность за сбор валежника в лесу. Декриминализация и либерализация рынка энергоносителей, – тут Абдулла откашлялся, но не сбился:

– Загранице такое и не снилось. Короче, пока светло, все бегом собирать дрова!

– Вот вы тут сидите, – проворчал Сумрак, – а там в крабовых палочках мясо краба нашли!

Но поднялся и тоже направился на поиски дров. Сергей открыл крышку, всыпал зелень, размешанную с пятеркой яичных желтков. Поворошил кулеш волшебной ивовой мешалкой. Ему столько же лет, сколько этим парням. А они так свободно говорят про девушек! И если бы Сергей так налажал с автозаменой, то из кабинета проректора он бы выехал верхом на швабре и с вечным нарядом по уборке!

– Вот за этим в городе и нужен Политех, – Сумрак вернулся к огню, бережно поставив пластиковый кофр и усевшись на бревно, протянул руки над костром:

– Чтобы всякие неучи в медицинский не шли… А здорово пахнет. Сергей, да? Глянь-ка, может, уже и готово.

– Лапы убери, Симпак. Жрать всем в очередь. А ты, Серый, не тушуйся, веслом ему по граблям. Думаешь, зачем в рецепте мешалка оговорена? – красавец-программист выступил в круг света. – И нефиг его пальцы жалеть! У него все равно почерк даже печатными буквами, словно его дикие врачи в лесу воспитали!

Против ожидания, Сумрак не подскочил драться: видимо, подначки не выходили за принятые в клубе рамки. Но и не смолчал:

– Упаси вас бог от врачей, какие сейчас программисты. Ты к нему с пищевым отравлением, а он тебе жопу зашивает, и в брюхо молнию, потому что: «срать – устаревшая парадигма, ей уже вон сколько лет». А что после каждого сранья надо брюшную полость промывать антибиотиками, так это ж ерунда, современные аппаратные средства имеют достаточную мощность.

Тут подошел Абдулла и просто сказал:

– В самом деле, Серый, раздавай уже.

Сергей построил самое умное и значительное лицо, какое сумел. Взял черпак и принялся щедро накладывать супокашу в протянутые миски. Набегавшаяся за день команда жрала молча, только ложки скребли. Сергей уже и себе всыпал, но тут подскочил Сумрак:

– Твою дивизию танковым клином! Что за нахрен у меня в миске?

И вывернул свою порцию прямо на землю, в освещенное пятно перед костром.

– Эй, не смешно! Мы все уже съели! Чем ты нас накормил, рукожоп?

– Сумрак, вот кто тебя за язык тянул! Нахрена каркал про пищевые отравления?

Вот он и шандец – Сергей так и застыл с недонесенной до рта ложкой. Клубни завозились… Пожалуй, теперь уж точно побьют. Жалко, да хрен с ним. А вот к паруснику теперь даже подходить бесполезно…

Но Абдулла носил звание главного артиллериста “Змея” не за красивые глаза:

– Подумаешь, рукавичка в котел упала. Рукавичка чисто кольчужная, тряпок нет… – пошевелил находку палкой, без малейшей брезгливости поднял голой рукой. – Если там нашлась какая микрофлора, то сварилась наверняка.

– То есть, промывание делать не будем? – уточнил Сумрак, уже раскрывший кофр. Абдулла только рукой махнул:

– Лично я блевать не собираюсь. После того, как по рецепту Геральта уху через Васькин бахтер процеживали, мне уже ничего не страшно. Кому не понравилось, жрите овсянку. С нее все наедаются мигом, на моей памяти еще ни одна падла добавки не просила. За косяк я сейчас молодому лично выпишу, всем остальным не влезать. Знаю я вас, только дай беззащитного попинать.

Взяв Сергея за шиворот – ошеломленный беглец висел мешком, разроняв и миску и ложку – Абдулла без видимого напряжения оттащил четырехпудового виновника к толстой иве над затоном:

– Тут пока посиди. Не ходи никуда. Не надо.

А Сергей и не собирался. Надо же так облажаться! По меркам интерната, это даже сравнить не с чем. А тут еще эпидемия в городе… А если правда пищевое отравление? Хрен знает, что на этой чертовой прихватке…

Точно, вспомнил Сергей. Это не обычная рукавичка, это кольчужная прихватка для горячего. И уронил ее, скорее всего, когда картошку сыпал. Тогда уже стемнело…

Блин, да теперь-то какая разница!

Слезы появились сами. Вот почему так получается криво: если кому не хочешь гадость устраивать, как раз именно этого человека и подводишь?

Сергей поднял глаза. Сквозь крону редко-редко проглядывали звезды. Сколько времени он так просидел? Пес его знает; неважно!

От непроглядного зеркала тянуло холодом и сыростью. У костра деловито возился Сумрак, метались черные тени. Что-то говорил Абдулла – наверное, ущерб прикидывал. Ужин пропал, раз. Вся команда с желудочным – два… Считай, утро пропало тоже. Игра, наверное, потеряет равновесие – три… По меркам интерната, Сергей уже не жилец. За такой косяк разве что убить… И самое обидное – ведь не хотел же! Случайно!

– Случайно, твою мать! – сказал резкий голос из-за спины. Беглец нервно крутанулся – но сказали не для него. Тот самый клубень, что хвастался успехом у девушек, говорил с кем-то по светящемуся в темноте коммуникатору браслета:

– Случайно! Это единственная правильная линия. Скажи родителям, типа курил, сигаретку бросил, вот сарай и загорелся. Не хочешь?! Тогда скажи правду, что хранил в сарае тротил, придурок!

Отодвинув микрофон, клубень посмотрел на выкатившего глаза Сергея:

– Не дергайся, Серый, я просто другу помогаю.

И снова наставительно произнес в браслет:

– Короче. Утром бегом на заправку, покупаешь канистру бензина. Сжигаешь сарай. Пока в городе карантин, родители на дачу не поедут. Им скажешь, типа бомжи подожгли. Только же не забудь ломом поворошить, чтоб стены попадали, а то странно будет, что три стены целы, а одна упала…

Сергей вернулся на свою сторону ивы. А ведь этого парня он вместе со всеми накормил рукавичкой! И тот мало что не рычит на него – успокаивает. Чуть ли даже не извиняется: “Не дергайся, Серый…”

С реки потянуло ровным и сильным ветром. Сергей поежился, только сейчас осознав, что на нем, кроме футболки со штанами, ничего нет. Состав от комаров еще действовал, да Сергей и не обращал внимания на звон за ушами. Новый порыв отозвался гулом в острых еловых верхушках, а в беглеце из специнтерната ветер словно бы перекинул невидимый рубильник.

Первое. Люди живут и после более страшных косяков. Тот пацан хранил в сарае тротил! И мог угробить намного больше народу… Не на горшок усадить, как сваренная рукавичка – насмерть уложить. Но, если у него все обошлось – то и Сергею нет смысла помирать. Надо дальше жить.

Второе. Между “Делай, что должен” и “делай, что должно” – есть, получается, разница. Да, накосячил. Да, отработаешь. Но все равно ты свой. “Не дергайся, Серый…” – извиняющимся тоном. А в интернате за такое…

В жопу интернат, если так. Делай, что должно – и будь, что будет.

Пускай найдут сначала!

* * *

– Мы его нашли.

Не кладя трубку, Петр Васильевич вполголоса сказал:

– Помнишь того новичка?

Легат кивнул.

– С ним хотят поговорить.

– Кто?

– С самого верха.

– Выше Проекта?

– Ну, ты ж в курсе про особенности национальной охоты… – Петр Васильевич достал обе свои красные книжечки:

– Я бываю то лисой, то львом. Секрет управления в том…

– Чтобы понимать, когда представляться тем или другим, – закончил цитату Легат. – А что нужно?

– Узнай, где он сейчас.

Легат вынул свой знаменитый “утюг”, набрал номер:

– Змей? Алло, как слышно? Хорошо… Тут про твоего новичка есть новости. Ага, новости про новичка, такой вот каламбур… Ну, есть необходимость побеседовать с ним…

Прикрыв трубку ладонью, спросил Петра Васильевича:

– Срочно?

Тот повторил вопрос уже в свой телефон, и ответил:

– Особой спешки нет. А что?

– Сейчас карантин, и новичка просто так не достать.

– А он что, не в городе?

– На полигоне. На игре.

* * *

На игре тишина опускается медленно и не везде. Команда Пальмовой Дороги праздновала относительно спокойно, всего-то парой гитар, но над речкой звуки летели чуть ли не вокруг острова:

– … Постой, звездолет, не стучите фотоны! Хан Соло, нажми на тормоза. Я к мастеру Йоде с последним приветом… Глаза показаться спешу на!

Ветер улегся, так что куплеты ничего не прерывало:

– … Не жди меня Йода, героя-джедая: Скайокер не тот, что жил вчера. Меня засосала имперская идея и Силы другая сторона!

Но тут мелодию перекрыла команда знаменитого разбойника Шарлаха. У них залязгал металл, завопили побитые – и клубный доктор Сумрак, вместе с парой наиболее крепких парней из мастерской группы, отправился туда наводить порядок. Другие лагеря в зеленой прибрежной кайме острова на фоне Ар-Шарлахи казались оазисами тишины и спокойствия. Разве только иногда долетало вперемежку с шелестом листьев:

– …Мы рождены, чтоб эльфы стали пылью! И чтобы Мелькор править миром стал! Нам кольца выдал Саурон и крылья! А вместо сердца ничего не дал!

Но, наконец, угомонились и они. На тонкой подстилке заснуть все никак не получалось, так что Сергей просто лежал с закрытыми глазами. Он знал по опыту, что самый сон будет под утро. Новичок подумал, что поутру и Зибра, и Кимир, и Ар-Маура встанут… Не то, чтобы выспавшиеся, ведь не за этим же они ехали на игру – но, по крайней мере, более вменяемые, чем разбойнички Шарлаха. С другой стороны, разбойникам именно что положено пить-гулять, не жалея прошлого и не заботясь о будущем! Нет, отыгрыш, понятно. Надо изображать роль, да. Но если все складывается так, что даже изображать не нужно? Как бы само собой?

Тут Сергея потрясли за плечо и темная фигура уронила тихое слово:

– Подъем. Буер к выходу.

– Мы что, сейчас пойдем, ночью? Не видно же ничего? – ошеломленно зашептал Сергей. Вокруг него уверенно поднимались со спальников люди, привычно умывались горстью воды, зевая, толпились у отхожего места… Вдоль самой земли слабо-слабо светил маленький фонарик – только чтобы найти свой буер. И вообще, внутри лагеря вполне приемлемо. Но капитан сказал: на выход. Там как? Даже Луны нет, небо черное, как мешок. Звезды смазаны то ли туманом, то ли тонкими облаками. Новичок ощупал себя, расправил сбившуюся рубашку, перевязал пояс.

– Правильно, – Абдулла одобрительно кивнул. Видел в темноте, что ли?

– … Еще обязательно переодень обувь, чтобы не натерло.

Игровая обувь представляла собой заматеревший и поседевший мужской носок: полусапог мягкой кожи с мягкой же тонкой подошвой. Да еще и нога у Шарка оказалась на добрый номер больше Сергеевой, так что утягивать эти чувяки пришлось парой добавочных ремней; впрочем, беготня для Сергея не планировалась. Он шел рулевым “Семерки”, трехколесного буера, управлять которым его чуть-чуть научил Шарк. А на руле хоть босиком сиди, главное – понимать ветер и чувствовать инерцию машины.

Сергей послушно снял мягкие сапожки, подтянул носки, снова надел чувяки, крепче затянул ремни вокруг лодыжки. Кто-то прошел за спинами команды, щедро опрыскав каждого репеллентом. Сергею попало на шею, холодные капельки с острым запахом химии покатились за шиворот и дальше вдоль хребта. Он выпрямился, кивнул – зная, что его молчаливую благодарность поймут как надо – и пошел к примотанной на дерево бутылке умывальника. Поежился. Наверное, капитан поднял всех затемно, чтобы выехать к рассвету, когда солнца еще нет, а небо уже светлое. К тому времени видимость уже образуется; по крайней мере, в ямку не влетишь.

На площадке у трех буеров команды – новичок прежде всего выделил “Семерку”, которую уже привык считать своей – стояли Абдулла и Лис. Без единого звука к ним подходили участники вылазки. Абдулла выдавал каждому защитные очки, знакомые Сергею по клубным тренировкам, а еще выдавал небольшой батончик, приказывая сразу же съесть. По вкусу новичок узнал обычный витаминный набор – в интернате их раздавали перед силовыми тренировками. Съевшим батончик Лис умело, аккуратно закапывал что-то в оба глаза.

– Это что? – новичок встал столбом.

– Состав для ночного зрения, – шепотом отозвался Лис. – Хлорин си-шесть, в штатах им лечат рак. В смысле, он прошел все клинические испытания, так что безопасен. Хлорин растворен в диметилсульфоксиде, чтобы лучше проходил клеточную мембрану. Делается из водорослей.

– А как действует?

Лис поглядел на небольшую очередь и мотнул головой:

– Потом расскажу. Если по-простому, твой глаз теперь может ловить единичные фотоны. До утра видишь в полной темноте, метров на полсотни. Только надо жрать витамин А, для того и батончики. Не боись, реально же классная штука. Мы раз десять пробовали, никаких побочных.

Хорошо хоть, не укол – в специнтернате им чего только не делали подкожно или там внутримышечно… Небо стремительно посветлело. Трава и деревья сделались четкими, разборчивыми – но серыми, цвета набрякшей ваты. Захотелось чихнуть, и Сергей сделал это сильным выдохом, не загоняя воздух в нос. После чиха словно бы загрузили новую реальность: картинка стала светло-зеленой, как в ночном прицеле. От краев к середине цвет плыл, понемногу сменяясь на кирпично-рыжую гамму… Сергей заметил, что фонарик уже исчез, но все приемлемо различается даже сквозь лицевое стекло. За это стекло его легонько подергал Абдулла, постучал по зачерненному шлему и удовлетворенно буркнул:

– Нормально сидит, плотно. Голова не кружится?

– Нет… Капитан.

– Говори: “караванный”, мы уже по игре. Ты о роли хоть что-то помнишь?

Сергей только повертел головой. Что-то, не более. Игра по “Разбойничьей злой Луне”, автор исходника Евгений Лукин. Команда: “Эмират Харва”, почему и фанатик Стамбульско-янычарской романтики Абдулла здесь капитаном. То есть, по игре он “караванный”, а Сергей, соответственно, “погонщик” одного из буеров… Из несколько сбивчивых и крайне обрывочных рассказов Шарка новичок только понял, что фон у игры есть, он глубокий и большой. “Но ты, Серый, этим не забивай голову. Твое дело шкоты и руль, остальное не важно,” – говорил Шарк. – “Давай лучше еще разок оверштаг прокрутим. Роль дело такое, лучше всего играть ее телом.” – “Это как?” – “Действием”.

И вот настала пора действовать. Лисова химия сработала, мир больше не плыл, оставшись четкой гравюрой в коричневато-зеленой цветовой гамме. Теплые зеленые силуэты людей, глубоко-кирпичная холодная река; буер – нечто среднее между ними… Сергей заметил, что легкие алюминиевые трубки рамы имели другой оттенок там, где их касались теплые руки людей. “Семерка” рассчитывалась на рулевого и двух пассажиров. Еще в караване числились “Тройка” и “Единица”, которую сразу же переименовали в “Туза” – те уже несли по пять-семь человек и парные экипажи: рулевой на корме и шкотовый матрос на носу. Там парусами управлять нужно учиться не меньше сезона; новичку здорово повезло, что в клубе сохранились еще буера самой первой серии – простые, маленькие, легкие. По сути, виндсерферы на колесах.

Когда ночное зрение установилось у всех, открыли ворота лагеря и буера вручную покатили на песчаную равнину, распахнутую в сердце острова. Воздух сделался ощутимо суше и прохладнее. Зеленое кольцо прибрежных зарослей размыкалось лишь на северо-востоке, и сейчас оттуда тянул слабый-слабый, но ровный, устойчивый ветерок. Сергей поежился, запахнул игровую не то шинель, не то халат, пахнущую вдоль воротника сгущенкой. Должно быть, с ложки накапало. Буера поставили свободно, чтобы не мешали друг другу взять ветер. Экипажи расселись и пристегнулись. Абдулла вышел на середину получившегося треугольника, негромко хлопнул в ладоши. Дождался, пока на него посмотрят все двенадцать рейдеров и сказал так:

– Воины Харвы! У нас много врагов! И трусливые шакалы Кимира, и погрязшие в наворованной роскоши спекулянты Зибры и Турклы, и даже разбойники политической проститутки Ар-Шарлаха! Все они смеются над нашей державой. Сегодня мы забьем этот смех им в глотки! Мы покажем им настоящее искусство войны – ночной налет! Делайте все быстро, тайно, успешно!

– … И да поможет нам великая Таш, – прибавили из-за спины. А еще кто-то пробасил:

– Не падайте духом, князья Нуменора! Потребуют грошей – громите кабак!

Тут Сергей понял, на что рассчитывал караванный. Ветер потянул сильно, ровно, уверенно – даже пыль полетела. Зашумели деревья, поглотив остальные звуки. Адбулла запрыгнул на место пассажира “Семерки” и махнул Сергею заученным жестом. Новичок, позабыв про все на свете, осторожно вытравил шкот. Ветер правый галфинд – не бакштаг, да ведь у него мачта одна, паруса друг друга не затеняют. Опять же, колеса не киль, в колее плотно сидят, никакого тебе бокового сноса. Чересчур сильный удар ветра просто положит буер на борт – если рулевой не ослабит шкот вовремя, или рычажный предохранитель не успеет освободить гик, чтобы тот провернулся вокруг мачты…

Пошли! Буер покатился сперва медленно; затем высокие колеса перевалили “стиральную доску”, вышли на сравнительно гладкую поверхность пустыни… Даже без колесных парусников игроки ходили бы по песку. Потому что вдоль берега зеленой каймой тянулся пояс корявых елочек с оборванными “новогодними” верхушками, разлапистых невысоких сосенок, у самой воды уже – плакучих ив, вперемежку с неизвестными Сергею кустами. Под ногами там корни, лужи, мусор от шашлычных компаний. Местные комары, издревле обитающие именно вот в прибрежных кустах, от поколения к поколению шлифовали мастерство иглоукалывания. Словом, ноги бить по болоту дураков нет!

Зато нашлись дураки нестись по ночной равнине без огонька, без компаса, даже без мата на ухабах, ибо секретная же операция. Скорость на глаз километров сорок – или от волнения десятку добавил? Как Абдулла находит путь? Хотя, он же тут раньше бывал, по светлому. Жесты капитана Сергей видел и понимал отлично. Ветер тянул пока что без единого рывка, буер повиновался легко. Сложно будет на обратном пути, особенно если ветер чуть зайдет к югу – придется возвращаться зигзагом, как он там зовется по научно-парусному…

Абдулла показывает ладони крестом – стоп! – шкот ослабить, вот парус утратил жесткость, а шкот освободился. Теперь подматывать парус. Тормоз выжать! На песок за буером падают грабли, для начального гашения скорости, а через пару мгновений уже настоящий стальной клык, останавливающий машину намертво. Если парус к этой секунде не свернуть, мачта ломается спичкой – но Сергей успел. Как в хорошей футбольной команде, никого не видя, новичок точно знал, кто где. По скрипам, по шорохам, даже по едва заметному ослаблению ветра, который справа заслонила корпусом и свернутым парусом “тройка”.

Жест: буерам разворачиваться, готовиться к обратной дороге. Жест остальным: за мной! Пошли!

Честно говоря, после жуткого безмолвного полета над буро-зеленым полуночным песком, Сергею оказалось вовсе пофигу, куда там семенит десант, и кого сейчас начнут штурмовать воины Харвы. Ни о чем не думая, только вздрагивая от выходящего через уши куража, Сергей выпрыгнул на песок, уже не обращая внимания на чуждую расцветку мира, скинул деревянную подушку, оперся на нее изогнутым ломиком. Надавил, выдрал из грунта якорь, заложил его на положенное место. Движением рычага поднял и защелкнул пре-стоппер, те самые грабли. Не стал форсить, разблокировал только левое большое колесо, и перекатил буер вручную, вокруг правого колеса… Вместе с игровым халатом и буером Шарк выдал еще пневматическое ружье – так оно и висело сейчас за низкой спинкой сиденья; новичок взял его чисто на всякий случай.

Ночь взорвалась криками, лязгом, знакомыми хлопками той самой пневматики – налет удался. Кого же там все-таки атакуют? Купцов Зибры? Скупщиков краденого Турклы? Точно не мирные поселения Пальмовой Дороги, Сергей помнил, они по карте точно направо. Ар-Шарлах куролесил слева, орали так, что не спутать. Это, получается, они наехали…

На Кимир.

На первую по силе команду игры. Харва и Кимир – государства. Только у них по несколько парусников, у всех прочих по одному. А достойную цель караванный выбрал! Если принесут хоть один вымпел, завтра у Кимира останется три буера…

От стены кустов бегут люди. Беречь тайну больше не нужно, рулевой “Туза” кричит:

– Сорок!

– Пятнадцать!

Сумма пятьдесят пять, пароль совпадает… Сергей убирает воздушку. Группа согласованно подбегает к “тройке”, ловко запрыгивает. Экипаж “Тройки” отпускает шкоты. Разворачивается гик – горизонтальная труба, на которую заведен нижний край треугольного паруса – парус надувается. Буер медленно переваливается, ползет левым галфиндом под набирающим еще большую силу рассветным ветром. Вот еще группа, грузятся в “Туз”; проворачиваются широкие высоченные колеса из алюминиевых планок – поехал и “Туз”. Где же караванный?

Караванный, как достойно предводителя и рыцаря, отступает последним. Отбежав шагов на десять от кустарника, он падает на колено, развернувшись лицом и оружием к черному зеву тропинки, ждет погоню. Сергей уже в кресле, распустил парус и даже взял ветер. Колесные тормоза держат, но, если ветер поднажмет, как бы мачту не согнуло… Вот из тоннеля в зарослях темные фигуры: погоня Кимира. Хлопок воздушки! Видно даже в ночи, как расцветает пятно краски посреди нагрудника первого. Тот картинно хватается руками за кляксу и падает лицом вниз. Фигуры за ним рассыпаются по кустам, стреляют с ходу, куда придется – конечно, мажут.

Абдулла подскакивает и бежит; Сергей без команды снимает буер с тормозов; караванный догоняет и заскакивает на подножку; рулевой восхищается точным движением. Раскрытая ладонь от себя – полный ход. Понятно, Кимир же сгорает от желания поблагодарить за побудку.

Ветер! Только бы ветер не зашел к югу, это же против курса будет! Придется брать правее, изворачиваться острыми галсами… А ведь именно там крикуны Ар-Шарлахи. Если они умеют не только пить по-разбойничьи, но еще и воевать с похмелья? Буер переваливает невысокие земляные волны. Когда бы не Лисова химия, сейчас бы зацепили колесом вон тот рельс, торчащий из песка – тут решетчатому барабану и абзац, а с ним и буеру… Над ухом тихий звон затвора, хлопок воздушки: Абдулла отстреливается. Погоня успешно попадает несколько раз в парус; Абдулла показывает ладонью змейку – тоже понятно, чуть левее, чуть правее. Это не мотоцикл, тут парус и ветер, все не то и не так, но Шарк объяснял змейку тоже… Черт, скольким вещам, оказывается, можно научиться всего за пару дней! Если, конечно, захотеть.

Глава 5

– Если очень захотеть, можно в рыло получить, – Сумрак невыспавшийся и потому сердитый. Ладно еще, ветер хороший: сильный, ровный, устойчивый. Туда – полветра справа, назад полветра слева. Не бакштаг, невидимая ладонь толкает в плечо, не в спину. Зато и не “вмордувинд”, когда буер приходится катить вручную, поминутно сплевывая набитую в рот пыль.

Сергей везет клубного доктора к заночевавшим на полигоне цивилам. Цивилы – это гражданские. Ну, то есть обычные люди, выбравшиеся на природу. На байдарке или там “казанке” плыли… Ну, то есть, шли – моряки же не плавают, а ходят. “Пешком под круглый стол”, ворчит Сумрак. Вот, цивилы пристали заночевать к острову – на кустах же не написано, что тут вообще-то полигон пожарных. Обычно тут жгут большие конструкции, не влезающие в испытательную камеру научно-технического центра. Иногда строят маленькие куски стен для испытания, иногда и полноценные дома, только небольшие. Чтобы потом снимать с множества ракурсов, как гнет и корежит здоровенные стропильные фермы, рушатся крыши, гулко лопаются цистерны. Огневое испытание, да еще и в натуре – крайне дорогое удовольствие. Без иностранных заказов научно-технический центр не лез бы на остров, обходился стендами. Только даже самая лучшая расчетная программа – все-таки математическая абстракция. А натурное испытание “весомо, грубо, зримо”. Дым в небеса, грохот по реке до самых мостов… Если бы полигон работал, туристов с лодкой оцепление завернуло бы от входа в залив.

Но сейчас-то испытаний нет. На песках, среди горелых руин, уже второй день Харва доблестно бьется с Кимиром. Между всем этим Зибра и Туркла пытаются торговать с Пальмовой Дорогой – а вокруг интригуют засланцы Кивающих Молотов. Зрелище, достойное увековечивания. Колесные парусники туда-сюда, с них картинно сыпется десант, на мачтах надуваются паруса, тянутся по ветру яркие острые языки вымпелов. (Сейчас новичок вез доктора под белым служебным, вне игры.) Хлопают воздушки, летят красные брызги от кирас и защитных масок, за широкими решетчатыми колесами в рост человека завиваются пыльные хвосты. Упираются в ручки безмачтовой каторги пойманные разбойнички – первым же полуднем доставшую всех команду Ар-Шарлахи окружили и перевязали ополченцы Пальмовой Дороги, собрав на такое дело парусники Ар-Мауры, Ар-Амры, Ар-Тенеда и… И еще какой-то команды, Сергей все забывал, как там ее звать…

Думать о возвращении в интернат не хотелось. Найдут, понятно, не таких находили. Но сдвинуло в Сергеевой душе невидимый рубильник ночным ветром, и радостно бежать навстречу паровозу Сергей больше не собирался.

А вот и цивилы. Сидят они возле того самого Кимира, дорожка в который Сергею ой как знакома. Из лагеря нехороший звук: вопит ребенок. Не капризно: испуганно, в безнадежном отчаянии. Тетка с лицом белее футболки, растрепанные волосы, грязные на коленях джинсы, пахнет валерьянкой; вокруг бегает и матерится от бессилия мужчина – тоже в джинсах-кроссовках. Орет пацан лет четырех.

– Фасолину в левую ноздрю засунул, – в самое ухо Сумраку говорит капитан лагеря Кимира. – Эти сдуру пинцетом полезли, еще глубже запихали. Мелкий, считай, минут сорок орет, как у него глотка не порвалась…

Пока Сергей на песке разворачивает буер, уже привычно перекатывая его вокруг правого колеса, прошедший к палаткам Сумрак отточенным движением распахивает свой пластиковый кофр, достает налобное зеркальце с дыркой. Пацан шарахается в сторону, но два клубня аккуратно и плотно берут его под руки. Ребенок испуганно замолкает, и становится слышно, как правый клубень говорит левому:

– … Я двадцать сезонов ”Скорой помощи” смотрел! Поучи меня еще оценивать риски от кровопотери.

– А я “Хауса” десять раз пересмотрел. У тебя вообще волчанка!

Заякорив буер, Сергей проходит на берег извилистой тропинкой – по ней ночью бежала погоня – и попадает на момент окончания осмотра. Сумрак, не глядя, срывает первую же пушистую метелку и от души шевелит ей в правой, свободной, ноздре пацана. Тот дергается, всхлипывает – и оглушительно чихает!

Фасолина с кровавыми соплями вылетает на угли. Родители, переглянувшись, оседают прямо на мокрый берег.

– Фу, наконец-то стихло! – говорит правый, отпуская пацана. Сумрак убирает зеркальце, вытирает руки салфеткой, кладет ее в огонь, и та заворачивается, шипит, воняет спиртом, неопознанной химией. Сумрак мощно зевает, бормочет извинения, разворачивается через левое плечо и командует Сергею:

– Поехали. Досыпать.

– А…

– У вас чего, аптечка пустая? От сердца ничего не найдете?

– Хм, понял, – капитан Кимира жестом подзывает своих, и те живо наливают обоим взрослым что-то из фляжек. Сергей и доктор возвращаются к буеру, где сопровождающий от Кимира говорит восхищенно:

– Врачи все – некроманты-отступники. Я вот не допер бы, что надо в другой ноздре шевелить!

Ветер усилился, и якоря снимает новичок с осторожностью. Только после ловкости Сумрака и самому блеснуть мастерством охота; Сергей самую малость спешит со шкотом, парус забирает ветер жадно и быстро; рычаг ограничителя передвигается на два зубца с отчетливым треском.

– Два рифа взял! Живо! – Сумрак мгновенно просыпается. – Звук слышал? Это техника безопасности…

Порыв! Гик провернулся: хлоп в морду! Новичок оседает на кресло, выпустив от неожиданности шкот.

– … И она только что пошла в жопу, – говорит Сумрак, убирая парус, пока Сергей ошеломленно щупает набухающий рубец, отпечатанный краем очков. – Вот, приложи гелевую подушку. Подержи минут семь-десять, потом уже поедем.

* * *

– Поедем, когда карантин снимут.

– Ну точно, – Легат повернулся к Петру Васильевичу, – карантин же!

– Беженцы! – Змей сплюнул на газон. – Спорю на что хочешь, инфекция от них.

Легат пожал плечами:

– Зато нас пустили в Европу, нет?

– В качестве мусорного пакета, – неожиданно проворчал куратор. – Как Литву, Латвию. Источник дешевой рабочей силы, рынок сбыта. Классика, чисто по учебнику. Слышали, вот уже и братья-поляки небратьев-казаков зовут клубнику собирать за большие тыщи. Нехватка рабочих рук.

– Едут?

– Едут.

– А как же: “рабiв до раю не пускают?”

– А как тебе пухлый в клубе говорил, ну, Винни? Жрать захочешь, на Сахалин поедешь. А в следующем году у нас по одному госдолгу три миллиарда выплатить надо, и пенсионный опять поднимают.

– В жопу такие прогнозы!

– Змей!

– Извините. Я хотел сказать – хотелось бы, чтобы они оказались ошибочными.

* * *

– … Оказались ошибочными прогнозы аналитического управления…

Лежер выключил новости, голограмма симпатичной ведущей канала FN-1 свернулась в браслет, как джинн в бутылку.

– Десять лет на службе, а первый раз вижу, как “Палантир” ошибается. И самое плохое, мы же никак его не проверим. Башка треснет от одного объема данных.

Де Бриак вздохнул:

– Вот это и есть обещанная сингулярность. Предел, за которым никто не понимает, что происходит. Остается одна вера в правильность исходного расчета. Решение дано, а проверить его тебе не под силу. Либо верить программе – а тогда мы для чего? Послать пару дронов с иглометами, и дело в шляпе.

– Хотите сказать, шеф – сейчас мы вместо дронов?

Де Бриак пригнулся под низкую дверцу вертолета, и ответ его Лежер не услышал. Сам он запрыгнул на три ступеньки с места; бортмеханик, складывающий лесенку, подмигнул штурмовику одобрительно.

Рыкнул и загудел двигатель, выходя на режим. Обернувшийся летчик протянул полицейским два белых шлема, уже включенные в местную сеть. Пристроив их на голове, поправив по коротким жестам все того же пилота, французы услышали:

– Джонни, у меня в мануале написано, если турбину перекрутить всего на пять процентов от максимума, редукторам вилы.

– И у меня то же самое. Мануал один для всех, прикинь? – второй пилот отвечал хриплым голосом, на добрых пять лет старше первого.

– А почему тогда индикатор скорости размечен до ста двадцати процентов? Что тогда он показывает при раскрутке выше ста пяти?

– Стоимость ремонта в евро, – неожиданно для себя вмешался Лежер. Второй голос хмыкнул-хрипнул, а первый звонко рассмеялся:

– Диаметр очка в миллиметрах он показывает! Чтобы командир борта мог оценить визуально!

– Месье комиссар, – укоризненно попросил хриплый голос, – пожалуйста, серьезнее.

Де Бриак степенно прокашлялся.

– Извольте. Разметка на шкале до ста двадцати процентов, чтобы показывать, когда ротор больше механически не соединен с турбиной. После чего, по известной формуле профессора Ожурдви-Онюи, можно расчитать нормативный диаметр очка в микрометрах, стоимость ремонта в тысячах евро и глубину погружения в… Проблему. Если, конечно, пилот хорош настолько, чтобы посадить вертолет одним куском на чистой авторотации.

Пилоты заржали, даже позабыв о приметах. Турбина загудела на расчетных оборотах, вертолет поднялся и взял курс на юг. Впрочем, над Аризонской полупустыней Лежер не находил разницы, куда лететь. Вот родись он местным апачем… Или команчем… Или еще каким Зорким Глазом… Лежер только мог видеть, что над нежно-розовыми просторами пустынного утра застывшее торнадо Аризонского Лифта уходит за спину.

– Комиссар… Мы куда?

Де Бриак сверился с планшетом:

– Плезант-вилль… Не знаю, что это. Там нашли ячейку негров-исламистов.

Лежер угрюмо кивнул:

- “Умконто ве сизве”, так называемое “копье нации”, верно?

Де Бриак тоже наклонил голову:

– Те самые, что брали заложников под Лифтом, в шапито. А, поскольку вы у нас теперь специалист по стрельбе сквозь стену, то…

– Я-то здесь причем? Главное – гигагерцовый локатор, а попасть на таком расстоянии ребенок сможет.

– Не скажите, – тут уже вмешался звонкоголосый пилот, – мы вот служили в Мексике, и как раз попали на прорыв Стены, три года назад.

– Эмигрантский бунт?

– Именно. Вроде бы ты знаешь, что этот человек – сволочь, и надо уже стрелять. Но, когда тебе всю жизнь парили мозг, что даже эта сволочь все-таки человек… Нажать на спуск не так легко…

В широких окнах под вертолетом просыпалась земля. Столовые горы, сложенные как бы стопкой из сотен и тысяч блинчиков разных оттенков коричневого, золотого и бурого. Ступенчатые склоны, выглаженные ветром в извилистые стены. Нежно-лиловые тонкие тени, забегающие не за углы – в пределах видимости не нашлось ни одной горы с острыми углами – просто за очередной округлый каменный пень исполинской ширины. Черные до синевы тени глубоко в руслах рек. Красноватая пыль над горизонтом – восходящее солнце делалось все менее кровавым по мере подъема, и все краски тоже понемногу светлели, набирая золотые и молочные оттенки. Кактусы из черных запятых на фоне горизонта сделались белесыми, заблестели осевшей росой – лишь оторвавшись от земли, Солнце вернуло им зеленый цвет, и то неяркий. В полупустыне-полустепи ярко горели только бурые и охристые выходы глины.

Лежер пошевелился, потянулся, и все же спросил:

– Комиссар, а снаряжение?

– Все возьмем на месте, военные открыли ближайший арсенал. Стандарт НАТО, для вас проблем не создаст.

– И что, им некого посадить в бронескафандр?

– Чтобы послать под пули кого-нибудь ненужного, надо сперва нанять кого-нибудь ненужного, – комиссар вздохнул. – А после Нанкинского “биржевого тарана”, сам знаешь, у дяди Сэма денег нет.

Лежер подождал-подождал, не дождался и переспросил:

– Что не смеетесь, авиация?

Отозвался хриплый:

– Когда Китай сбросил наши гособлигации, лично я потерял дом и хорошую машину. Так что извини, бравый француз. На этот раз не смешно.

* * *

– Не смешно! – загрузив шесть палаток, Змей умудрился еще разгрести в кабине микроавтобуса одно место.

– Легат наша крыша. Если он просит привезти человека на разговор, какие поводы отказывать? И зачем? Проблемы себе искать? Не бойся, Серый, не съест он тебя… Залезай. Смотри только, сиденье не слишком чистое.

– Так я и не лицом туда сажусь.

Высоко поднявшееся солнце осветило полянку среди соснового леса – уже старательно прибранную, потому как флип санстанции ждали с минуты на минуту. Парусники утащил большой трейлер, часть вещей разобрали клубни, неподъемные двухслойные шатры запихали в Змеев микроавтобус… Даже через трое суток игры Сергей не привык воспринимать людей в ролях. Наверное, для этого надо играть полгода или больше… Или просто иметь пластичную психику ролевика, мгновенно принимающую все правила и условности каждой новой игровой Вселенной – а без этого и три года можно ездить на игры, но так ничего и не прочувствовать…

Сергей помахал рукой команде и нырнул в белую машинку. Задвинул дверь. Змей осторожно выбрал разношенное сцепление.

Минут через двадцать ухабистая грунтовка вывела полуживой “Судзуки-вагон” к трассе, где маленьким колесикам сразу ощутимо полегчало, и мотор перестал завывать, как волки под обрывом. Змей выдохнул, расслабил плечи, покосился на спутника:

– Ну, как тебе наш клуб?

Сергей подумал.

– Не обидишься?

Змей тоже подумал.

– Наверное, нет.

– Как наш интернат. Мне сперва казалось, тут свобода… И вообще. А теперь смотрю, вы точно так же под колпаком как мы. Только у вас колпак шире.

Змей вспомнил отца и сказал:

– Думаю, у взрослых такая же фигня.

Сергей хмыкнул:

– А ты чем не взрослый? Работаешь, людьми управляешь, клубом этим своим. Что тебе отметка в паспорте прибавит?

Змей поморщился, почесал нос о предплечье, не снимая руки с руля.

– Если так считать, я с четырнадцати лет взрослый. Ну, как по закону стало возможно наниматься, хоть на пол-дня. Год не жрал, пока не купил утюжок… – Змей постучал пальцами по рулю. – Еще год запчасти собирали, но это хотя бы уже всем клубом… Думаешь, оно того стоило?

– Ты не того характера, ты бы не стал валяться на пляже, – Сергей смотрел на пробегающие за окном сосны. Показалась заправка, микроавтобусик повернул на знакомую кольцевую дорогу.

– Ты меня видел два или три раза. И прямо так сразу все про меня понял?

– Я детдомовский, ты забыл? А там сразу научаешься видеть, кто – кто.

Справа показался бурелом, в котором визжали бензопилы лесхозовских вальщиков. Крайнюю полосу они выгородили цепочкой полосатых пластиковых конусов, задорно сверкавших под жарким полуденным солнцем. Змей чертыхнулся и притормозил: низкий круглый мужик в синей форменке лесхоза, в оранжевой каске, вышел на трассу, поднял красный круглый жезл. За ним на дорогу с ревом полез груженый лесовоз, через три полосы разворачивая двенадцатиметровый прицеп.

Микроавтобусик остановился и тут же, как бы сама собой, отъехала правая дверца. Двое мужчин – тоже в синих форменках лесхоза, и тоже со светоотражающими полосами на груди и спине, только без касок – втиснулись в маленькую кабину.

– Ну пошли, – узколицый брюнет с жесткими губами, резкими крыльями носа – кроме лица Змей ничего толком не разглядел – решительно потянул Сергея за плечо наружу.

Змей дернул из-за пояса разрядник, но второй мужчина – круглолицый, краснощекий, обветренный, правый висок подстрижен выше левого – неожиданно ловким движением подбил руку Змея вверх, а в лицо руководителю клуба почти впечатал красную книжечку:

– Госбезопасность!

Змей застыл, переводя глаза то на книжечку, то на подъехавший серый большой “Мерседес”, куда Сергея усаживали уже целых трое – впрочем, без грубостей.

– С ним все будет нормально, – сказал прекрасно понявший Змея безопасник. – Самоволка – не уголовка. Но вернуть придется. Погулял – хватит.

И осторожно выпустил руку с шокером.

Змей медленно прибрал разрядник, глядя на клетчатую рубашку в расстегнутом воротнике лесхозовской куртки.

– Вернуть куда?

– В Палицыно.

– Так он…

– Он – генмод, государственная собственность. У него в мозгу штурманский процессор вшит, специально для космического пилотирования. Тебе вот пять лет учиться траектории считать в своем летно-орбитальном училище, а ему это как высморкаться… Прощай, джыдай, служба. Не приведи господь еще когда увидеться.

Книжечка и морда исчезли, дверь задвинулась.

Змей, машинально дергая передачи, отъехал к правой обочине. Повернул и вынул ключ; мотор заглох. Змей отодвинул дверцу, вылез на теплый черный асфальт и зашаркал негнущимися ногами, обойдя “Судзуки” спереди. Уселся на бампер.

“Государственная собственность.”

“Только у вас колпак шире…”

“Ну, в исполкоме-то нас не сдают…”

А ведь Легат знал! Знал – просил флип не гонять, вроде как заботу проявил. Чтобы на машине, чтобы по земле поехали… Дальше ясно: вот каменный лес на повороте, за поворотом клуб. Машинка полудохлая – груженая по партизанским тропам не пойдет, пойдет по трассе… А трассу лесорубы перекроют, не случись лесорубов – еще что-нибудь организовали бы… Змей читал достаточно книг и фильмов, и в играх про шпионов тоже…

Машина с асфальтом остались позади, а дома впереди еще не показались из-за поворота. В поле зрения Змея не поместилось решительно никаких примет времени, лишь вечные грунтовый откос и сосновый бор. Полуденное солнце жарило, как положено в июле, щепки пахли смолой, асфальт гудроном, “Судзуки-вагон” за спиной вонял соляркой и нагретым железом. Как по заказу, на трассе перестали шуршать шины, осталось только рычание дизелей в лесу. Трейлеры… Танки? Угловатые серые танки с балочным немецким крестом. Точно как сорок первый год в кино. Змей вздохнул: хоть бы клубный ноутбук прихватил! То-то товарищ Сталин обрадуется убитому оппозитному дизелю и ржавому кузову с шестью сырыми палатками…

“Государственная собственность.”

Боевой холоп на орбите.

Раб.

Змей покатал слово на языке. С этим надо что-то делать. Вроде как он обязан. Или должен. По крайней мере, и книги, и кино – все говорили, что рабство – это плохо.

Змей вспомнил: Обливион. Игра древняя, как говно мамонта. Золотые и алые, распахивались вагинообразные врата в ад. Из врат выскакивали почти незаметные среди высокой травы скампы, подкрадывались близко, швыряли огненные шары.

“… Стояла жара. Хотелось пить. По гребню высоты бешено строчили немецкие автоматчики…”

Герой кино сейчас бы закурил – Змей не курил. Герой книги разразился бы мыслью на четыре страницы – Змей сидел бездумно, чувствуя только припекающее солнце на левом плече и слева на шее. Герой игры… Убил бы безопасников еще в автобусе, и сейчас выжимал бы газ, уводя “Судзуки-вагон” теми самыми партизанскими тропами, а его Верный Друг и Спутник (тм) облегчал машину, выкидывая из нее те самые долбаные в стекло сырые шатры.

А Змей… Змей песчинка. Роза под колпаком, ключи от которого в руках других людей.

“Государственная собственность”…

Змей поднялся – так ведь и правда можно досидеться, не ровен час, на самом деле в сорок первый попадешь. А на микроавтобусе с шестнадцатидюймовыми микроколесиками по тогдашним нанодорогам до мегатоварища Сталина еще попробуй доковыляй… Отпив из фляжки глоток, остальное Змей вылил на макушку и затылок.

Черт, в самом деле полегчало!

Змей вернулся за руль, пощелкал ключом – еще не остывший дизель взял с полуоборота. Задвинул дверь, посмотрел в зеркала, включил поворотник и только тогда тронул машину.

Нас хорошо учили стоять насмерть, фильмы снимали реально классные.

Только против кого стоять?

Все просто делают свою работу. И Легат. И те безопасники. Правила есть правила; и виноватым выходит как раз-таки Сергей. Цепочка-то началась именно с его побега. Ну а чего, сидел бы себе в Палицыно. Интернат богатый, не сиротский приют, пустой капустой не кормят. Учат, опять же… Заботятся.

Берегут государственную собственность.

* * *

Государственная собственность окружала Винни со всех сторон. Жесткий деревянный стул, вытертый лак. Избитый каблуками до немогу линолеум. Запах бумаги. Старый-старый компьютер, с грузным, пелевинских времен, монитором легендарной “белой сборки”, за счет высочайшего качества пережившим и широкоугольники, и матричники, и громадные плазменные экраны – и дожившим вот уже до голограмм.

Следователь за столом тоже сидел государственный, и за широкими табельными очками лицо его казалось принадлежащим не человеку – а тоже собственности. Как там у Брюса Стерлинга в “Схизматрице”: “иногда удобнее числиться чьим-нибудь электронным оборудованием”…

Винни знал себя достаточно, чтобы понимать, что это сознание от страха цепляется за все детали подряд.

– …А почему ты по закону не пошел, жалобу не написал?

Следователь перестал хрустеть клавишами, даже снял очки вирреальности. Лицо его напомнило Винни одного из многих начальников на стройках, с которыми парень лаялся о зарплате не один десяток раз.

– Никому тебя бить не надо, – следователь вздохнул. – Смысла нет. Наша работа установить имевшие место события – и представить судье. Твой случай простой. Факт установлен, орудие установлено, мотивация… Хрен с ней, с мотивацией, если совсем уже честно. Может, адвокат и выжмет по нижнему пределу, а может, и сразу плюнет, не станет возиться.

Офицер переложил широкие плоские очки – Винни понял, что старый монитор следователю намного привычней – и прищурился.

– Врач… Детский врач, Середа, с женой и маленькой дочкой, мирно спал утром в четверг четвертого августа… Тут ему выбили дверь, и еще через балкон зашли. ОМОН зашел…

Следователь откинулся в кресле и поглядел вбок. Винни знал, что там, слева от входа, на таком же неудобном стуле, страдальчески морщится Легат.

Винни криво улыбнулся:

– У меня нет претензий, что ОМОН так зашел. Если у них, скажем, ориентировка, что там преступник, еще и с оружием, вопроса нет. ОМОН именно так и должен заходить.

– А к чему-то, у тебя, значит, претензии есть? – голос офицера сделался неприятно-резким.

Винни улыбнулся, как улыбался прорабу – там, в котловане – прежде, чем приставить ему к печени заточенный прут:

– А бить задержанного зачем? Он же не осужден, и виновным суд его не признал. Так его мало что перед семьей избили, а еще и в воронке пальцы каблуками топтали. Доктору, бл*!

По скрипу ножек Винни понял, что Легат подскочил на своем стуле.

– А выпускали – хоть кто извинился? Это я еще про компенсацию не говорю!

Прежде, чем офицер успел вставить слово, Винни крикнул:

– Второго марта, года две тысячи восьмого! Минск-Микашевичи, в сторону Минска летит “Фольксваген”, сто шестьдесят ка-эм. Остановить не смогли, на требования водитель, конечно, плевал – он уже судимый, что ему законопослушные лохи. Что вы сделали, товарищ капитан? Броневик выгнали? Спецсредство высыпали?

Следователь посмотрел с отчетливой досадой – только не на Винни – на Легата. Не случись его здесь…

Винни переглотнул и сказал тише:

– И тогда сотрудники ГАИ Октябрьского района Минска выставили на дороге щит из гражданских автомобилей. Даже людей не вывели! "Фольксваген" врезался в них на полной скорости. Бог спас, обошлось без убитых. Я уже молчу, что это замять хотели. Если бы пострадавшие всей толпой не пошли в газету…

– Еще что скажешь, агитатор?

– Еще скажу, что если у таких, как я, не будет нормальной зарплаты, у таких, как вы, не будет золота на погонах.

Легат вздохнул:

– Гребаные идеалисты, мать их. Мальчики.

– Мальчики? – Винни покривился. – А четырнадцатого в Минске с концерта чуть не полсотни человек задержали. Отвезли в обезъянник, а спустя пару часов отпустили даже без протокола. Если ничего не предъявили – за что паковали?

Следователь поглядел в потолок:

– Ну, я вижу, по нижнему пределу тут не получится. Ты уже наговорил…

– Я еще не начинал, – хмыкнул Винни, сам не понимая, что его несет:

– Живой щит на Брест-Москва – случилось? Штурм квартиры врача – не выдумка? Аресты на концерте, концерт чем помешал – факт? Задержание с избиением человека перед его беременной женой – факт? Легат, это же только в книжках такое делают. Когда надо показать что злодей вообще говно полное. Там или ребенка убьют на глазах матери, или жену изнасилуют перед мужем.

– Ну, тут же насиловать не стали…

Винни захрипел так, что плоские служебные очки на столе обсыпало капельками слюны:

– Так мне за это еще и спасибо сказать? Или, может, в ножки упасть родному омону с благодарностью? Мы в такое правосудие ни на вот столько! Не верим! Вы не наша власть, вы оккупационная власть!

– Мы… – следователь аккуратно протер очки, – то есть, групповое по предварительному сговору… Это уже с отягчающими, так?

– Сука ты, Винни-Пух гребаный, – выдохнул поднявшийся Легат. Заскрипели доски пола.

– Ты хоть понимаешь, что клубу п*зда теперь? Я и так за*бался отмазывать вас от психованных теток из ювеналки. А ты… Гребаный идеалист!

– Вы не понимаете! Нихера не понимаете! На наркоту только такая реакция должна быть! Сразу насмерть валить! Иначе не поможет! Чтобы каждый цыганенок знал, что за предложение пыхнуть или вмазаться именно убьют. Не пальчиком покивают, не арестуют, и даже не почки помассируют. А нахрен забьют под забором сапогами, как раньше конокрадов забивали!

Следователь замер с очками в руках. Легат вернулся на стул и оперся на хрустнувшую спинку:

– А ты же сам у Круза в “Эпохе мертвых” читал: “Продавать можно – покупать нельзя”. Не покупай, не садись в карты играть, не пей. Отойди от зла – сотворишь благо!

Раскрылась дверь – Винни спиной ощутил сквозняк. Дверь закрылась, вошедший сказал:

– Круз исходит из того, что ты всегда и во всем решаешь сам за себя. Что ты всегда здоровый и сильный. Что тебя не могут взять в плен оглушенного, и там подсадить на иглу, совсем твоего высокодуховного согласия не спрашивая. А что лично мне у Круза глубоко противно, до тошноты: “Если ты не здоровый и не сильный – смирись”.

Голос куратора узнал бы Змей, но Винни еще не встречался с Петром Васильевичем Сахалинцевым, и для него вошедший оказался очередным благообразным начальником, разве что в хорошо сидящем костюме.

Начальник обошел задержанного справа, оказавшись за столом рядом со следователем, и посмотрел в лицо Винни:

– Нехерово ты напластал… Мастер деревянного слова и клинка. Дороговато встанет отмазывать. Короче, капитан, дело это я у вас забираю. Вот мои полномочия.

Следователь перелистал поданные бумаги, вздохнул, предчувствуя межведомственную склоку:

– Не положено. Убийство с особой жестокостью.

Петр Васильевич теперь обернулся всем весом к следователю:

– Товарищ капитан. Этот мальчик тут перечислял разные… Скажем так, случаи. Но это мальчик, и ему вы можете сказать: заткнись, пацан. А теперь я, сотрудник государственной безопасности в звании, между прочим, полковника, задаю вам, сотруднику министерства внутренних дел, в звании, между прочим, капитана, вопросы. Живой щит на Брест-Москва – факт? Штурм квартиры врача – факт? Аресты на концерте – выдумки? Задержание с избиением человека перед его беременной женой – оговор?

Винни с Легатом, не сговариваясь, поглядели на стены кабинета, понизу обшитые привычно-казенной панелью коричневого цвета, выше пылящие побелкой. За единственным окном тяжело опускался летний вечер, душный, горячий, воняющий пылью и грязной резиной.

Полковник положил на бумаги красную книжечку:

– Без рассусоливания, капитан. Факт – или клевета? Или это Клинтон-младшая, лично зеленых беретов на парашютах скинула, и прямо в личный состав омона внедрила?

– Б*я…

– Мы-то у себя, в подвалах кровавой гэбни, умонастроения мониторим, – полковник перешел на заговорщицкий тон:

– Капитан, а ты себе фонарь уже выбрал? Обидно, если цельного капитана подвесят на какой-то ржавый кривой столб. Нам с тобой, если что, на соседних фонарях висеть.

– Б*я…

Петр Васильевич вышел из-за стола, оперся на спинку стула Винни:

– Вопрос решен? Или мне позвонить вашему начальнику?

– Звоните! Не*уй тут на меня давить! Это бл*дский герой человека убил!

Полковник тоже гаркнул:

– Да не человека, б*дь! Он уничтожил уличного распространителя наркотиков! Пушера убил! Щупальце спруту отрубил. Я бы сам такое говно убил, если бы мог представить, что нормальный с виду парень, программист, ылита бл*дская! С деньгами никаких проблем, с девками никаких проблем, красавец е*аный… Чего ему не хватало, суке?

Звонок телефона заставил всех содрогнуться; мужчины отскочили по углам, словно бы от взрыва гранаты. Легат при этом ударился бедром о зеленый сейф, вытащил телефон и не попадал в кнопки настолько долго, что следователь успел сказать совершенно спокойным тоном:

– Товарищ полковник, что это мы ломаем комедию в стиле “Улицы пропитых фонарей”? И ладно бы – перед кем. Если у вас имеется бумага о передаче дела – вы знаете, какой формы, и кем должна быть подписана – просто кладите вот сюда, на стол. Я черкану в клеточке, и забирайте. Но ведь именно этой бумаги у вас и нет. Вы не успели ее сделать. Вы примчались вытаскивать своего хомячка просто на энтузиазме. Или по звонку. Верно?

Прежде, чем полковник успел ответить, Легат все же принял вызов, от нервов нажав кнопку громкой связи:

– …Легат! Сергея изъяли! Сказали, безопасники. Как вещь, блин! Прямо на трассе! Ни ордера, ни постановления, только корочку в морду сунули!

Легат обвел кабинетик стеклянным взглядом и рявкнул:

– Сопли подобрал! И бегом в центральный ровд, тут Винни Лиса убил.

– Как убил?

– На*уй насмерть бл*дь! Четыре ножевых! Выучился, сука, отсосиновик на нашу голову! Сам теперь его родителям объясняй про несчастный случай на тренировке!

* * *

На тренировке от всего клуба остался только хирд Сэнмурва, чему Змей весьма удивился:

– Думал, ты первый выделишься с хирдом своим.

Сэнмурв подбросил меч правой рукой и после трех оборотов легко взял его из воздуха левой.

– Ругаться с тобой мы могли, когда все хорошо. А сейчас жопа. Мы вот задумались поездку на Йомсборг отменить, чтобы все вместе.

Змей прислонился к холодной стене клуба – на крючках оставались едва пять-шесть клинков и столько же пневматических стволов. Посмотрел на всегдашнего соперника, подбирая слова благодарности, ничего не придумал и просто вздохнул. Сэнмурв кивнул ответно, и Змей продолжил о делах:

– Это вы зря. Сейчас как раз тот момент, когда надо, стиснув зубы, идти по плану.

Сэнмурв опять молча кивнул, развернулся и вышел к хирдманам; когда в проеме двери за ним показался хмурый Змей, весь хирд согласно грохнул клинками о щиты.

Третьим вышел Хорн:

– Касса у нас осталась – уже хорошо. Обычно ведь, если бухгалтер сбегает, уносит и деньги.

– Ну, Валькирия, вообще-то, на курорт уехала.

Хорн покривился:

– Вот никогда не думал, что ты так точно угадаешь с именем. Спорим, Валенок не вернется?

Инь-Янь ткнула брата локтем и прошипела:

– Ты охренел? Он же и так чернее тучи!

– Еще бы, – вполголоса согласился Хорн, – кто насовсем ломанулся, кто просто подальше отскочил, чтобы не зашквариться. Чисто по-человечески я их понять могу. Наверное… А чего эта мелкая приперлась? Ей никто не сказал, что “Факел” наш в бочке с говном п-ш-ш-ш?

Драккар погрузили еще вчера. “Еще до войны,” – молча покривился Змей, чувствуя себя попаданцем в тот самый проклятый июнь сорок первого: все чужое, опасное, все не как раньше!

Людей из клуба как ветром сдуло. Зато задаваки-викинги, два года смотревшие на Змея, как на пустое место, сегодня салютовали оружием. Вон их трейлер с брезентовой нахлобучкой на корабле ползет узкой улочкой к повороту, а сами хирдманны трамбуются в армейский грузовик… Сэнмурв не особо нуждался в деньгах, и года два назад купил на распродаже списанный “сто пятьдесят седьмой”, который викинги переделали под выезды. В зеленом фургоне возили все инструменты – для починки корабля их требовалось немало. Там же, на трехъярусных полках и запасных досках, двенадцать-шестнадцать хирдманнов умудрялись посменно спать. Как-то выехали вообще двумя дюжинами, так для ночевки раскладывали палатку прямо на крыше…

Змей вздохнул. Теперь всему конец! Ни выездов, ни больших, ни малых игр. Ну, заикнулся Лис порошка нюхнуть – так сдал бы его Винни, очки лояльности клубу заработал бы… Нет же, западло ему стучать, самураю хренову…

Загремели дизели. Трейлер осторожно заполз на трассу. За ним и “сто пятьдесят седьмой” харкнул в небо черным дымом, заскреб сцеплением – уехал.

Марк и Шарк закрыли тяжелые зеленые створки, навесили замок и пошли в тренировочный зал. На галечной дорожке остались только Хорн и его сестра Инь-Янь – да почему-то еще тоненькая девчонка с золотыми волосами, золотыми неко-наушниками, правда, футболка все же белая, а джинсы синие – но кроссовки опять в цвет. Приблизилась к Змею и протянула ноутбук понятно, какого цвета:

– Змей, а я модель закончила. Все работает!

Парень с преувеличенной аккуратностью взял машинку:

– На почту мне кидай, посмотрю.

Повертел ноутбук в руках и протянул обратно механическим движением. Снежана тихонько всхлипнула, взяла золотистый приборчик и побежала плакать к маме.

* * *

– Мама, ты же песни пела?

Сестра де Бриака улыбнулась:

– И в кино снималась.

– Ну да, – девочка положила треугольный кусок торта мимо тарелки. – Только ты мне пока его не показываешь. Потому, что кино сильно взрослое. Мам, я не про это.

Комиссар заинтересованно шевельнул бровью. Племянница чуть потупилась, но продолжила:

– Я думала, что Майкл Джексон бросал свои дела и пел, когда я включала его диск. Поэтому я никогда не включала его поздно вечером и ночью, чтобы он побыл дома, у семьи. Чтобы выспался!

Де Бриак хмыкнул:

– Мадмуазель, когда у нас ночь – в Америке день. Вы понимаете, что Джексон ради вас по ночам вставал?

Девочка захлопала глазами. Опомнилась, вернула торт на тарелку и пронзила его чайной ложечкой:

– Фу! Взрослые! Куда катится мир!

Взрослые переглянулись.

– И правда, – сестра комиссара вздохнула, – с этими вашими нанотехнологиями чем дальше, тем страшнее. Поцеловала парня – заразилась вирусом-шифровальщиком.

“Когда у нас ночь – в Америке день”…

Комиссар угрюмо кивнул:

– И надпись прямо в глазах: до полуночи выслать биткоины. Иначе отключаются почки.

Сестра поморщилась:

– Не издевайся надо мной. Ты мне не муж!

“Когда у нас ночь – в Америке день”…

Затребовать выборку – когда именно красновишневые устраивали свои вылазки. Если вдруг обнаружится какая-то связь с часовыми поясами… Скорее всего, нет, красная сыпь покрывает глобус равномерно…

Комиссар хмыкнул, но тут же и застыл, не донеся ложечку до рта. Бабушка Кристи, “Восточный экспресс”. В той или иной степени замешаны все. Но… Целая планета?

До сих пор не случалось. Так ведь прогресс же!

Тут комиссар спохватился, что вокруг не привычный отдел, а вполне себе семейный завтрак, и сестра даже какую-то шутку, вроде бы, начинала… Де Бриак фыркнул:

– Конечно, не муж. Я намного хуже. Мужа всегда можно уболтать, упросить, отравить. На худой конец, за… Гхм… Зацеловать. Ну, как в твоем взрослом кино. А со мной у тебя этот номер не прокатит.

* * *

– …Со мной этот номер не прокатит.

Винни держал телефон левой. К столу в комнате свиданий табельный “кирпич” крепился цепочкой именно под левую руку.

– … Чего вы мне-то на совесть жмете? Вы позвоните родителям тех, кого ваш сын успел на спайсы подсадить! Как они себя чувствуют?

Из трубки заорал мужской голос:

– Б***ь, мы ваш клуб на*уй закроем! Ты человека убил, и тебя даже не судят!

– И зная все это, вы не можете сделать правильные выводы. Вы продолжаете мне угрожать, – Винни говорил, как про чужого. – Задумайтесь, кто кого в итоге закроет.

В трубке хрипнуло, звякнуло, и отец Лиса отключился.

– Не дофига ли круто завернул?

Винни поглядел через стол на Змея:

– Тебе в жопу кол вставить, и ты будешь ох*еть какой несгибаемый.

Загремела решетка и вошел уже знакомый обоим парням Петр Васильевич Сахалинцев:

– Еще погавкай, литератор, и мы это предложение на практике опробуем. Прощайся, Змей. Я твоего буревестника революции изымаю.

– Куда?

– На титановые рудники.

– В смысле?

– В смысле, Титан с Энцеладом надо же осваивать кому-то. На фронтире как раз нужны такие… Кто действовать не боится. Кто перестарается – вакуум не подкупишь, космос не умолишь, гравитацию не зарежешь. А гамма-излучению твоя несгибаемая гордость – как два протона разогнать.

Змей, ожидавший услышать совсем иной приговор, от облегчения ляпнул:

– Ничего, Винни, не тушуйся. Напишешь там книжку: “Один день Шайтана Иблисовича”, Нобелевку получишь по квоте для Внеземелья. Нобелевку сейчас кому только не дают… Истечет срок давности – через двадцать лет приедешь к нам на встречу выпускников.

– Да еще вопрос, что тут будет через двадцать лет, – проворчал Петр Васильевич.

Винни положил телефон и тоже облегченно расправил плечи:

– Ну да, конечно. Будете рассекать ледяную радиоактивную пустыню на санях, запряженных белками-мутантами…

Куратор сморщился:

– Черт, я же с писателем говорю. Только с маленьким. С учебно-тренировочным.

– Ага, – Винни понесло на радостях:

– В нашем нынешнем дерьме,

громоздящемся бугристо,

тот писатель, кто в тюрьме.

Остальные – беллетристы!

Змей и Петр Васильевич переглянулись.

– Евгений Лукин, – извинительно улыбнулся Винни, – люблю я этого автора.

* * *

– Автор тут не прав… – Петр Васильевич отложил планшет и хлебнул из граненого стакана темную жидкость – Легат знал, что там холодный чай с коньяком, по тому самому рецепту, пущеному в народ Веллером. Отпил глоток чаю – долил “Белым аистом” или там “Двином”, или какие там еще имеются алкогольные легенды.

Сам Легат пил мутно-бежевый кофе – обычный растворимый из пакетика. Случалось ему в собрании начальников этим бравировать: я-де из простой семьи, харчами перебирать не обучен – а правда заключалась в том, что Легату нравился именно такой, резкий, почти химический, вкус пакетика “Петровской слободы”. Пять-семь лет назад Легат служил еще мальчиком на побегушках, и клуб “Факел” еще не гремел на всю страну – то первой гонкой колесных парусников, то вот, как вчера, убийством с особой жестокостью. Так мало этого: еще и с идейной подкладкой.

Но тогда Легат хоть иногда мог оставаться просто самим собой: есть, пить и надевать не то, что требует этикет – а что нравится.

Головомойку от начальства он уже получил. Петр Васильевич это знал и пригласил поправить душевное здоровье. Не то, чтобы Легат сильно хотел втереться в милость, но и посылать нахрен собственного куратора… Нет, один-то раз можно и розетку лизнуть!

Итак, Сергей Павлович Крашенинников и Петр Васильевич Сахалинцев, как два резидента ГРУ после провала, заперлись в кабинете Легата и принялись обсуждать положение. Легат ставил мысленный эксперимент – в смысле, пил кофе и смотрел на огни ночного центра. Куратор его работал с документами – читал фанфик Винни про Меганезию.

– Между прочим, Легат, я занимаюсь именно работой. Которая может принести самое настоящее решение, – Петр Васильевич подвигал картинки в планшете. – Надо же мне составить мнение о кандидате в Проект.

Легат еще оставался слишком взвинчен, чтобы искать разгадку собственным умом:

– И что вы узнали?

Петр Васильевич ответил вполне серьезным тоном:

– Его Жанна Ронеро как-то больно уж вялая для девушки с мотоциклетной цепью. Ну написал про нее статью этот пидор Клайв Уилссон, а она? Вполне же могла двинуть цикл репортажей в ответку. Такие, знаешь, броские заголовки: “Вы ужаснетесь, когда узнаете, как Жанна делает это!” “Правдивая история сатанинских ритуалов”, ну, как в лентах обычно. А внутри обыкновенный репортаж. То есть, прилетела в гости, купалась в лагуне, зашли в колледж взять интервью у препода, сделали фотки самых прикольных учеников. Вышел бы хороший ответ: на контрасте между слюновыделительными ожиданиями от заголовка и обычной жизнью. А бомбами кидаться – фу.

– Да чего вы все двинулись на этом Лантоне?

Петр Васильевич взвесил в руке бутылку с остатками коньяка.

– Мой сын в детстве очень любил книжку про “Волшебника Земноморья.”

– И что? – Легат высыпал очередной пакетик, заправил кипятком, отметив машинально, что бачок в кулере почти пустой, и завтра надо заказать заправку.

– И однажды мы с ним вышли в парк. Апрель, тепло, снег тает, ноги мокрые, все течет, деревья черные, влажные, ветер сырой, от него потом голова болит, как от пива. И сын говорит: вот, посох у меня есть. Показывай, как колдовать!

Легат понял, что про Лантон ему ничего не объяснят. По краней мере, не сегодня.

– А вы?

Петр Васильвич хмыкнул, прищурился и выпил остаток безо всякой игры, просто из бутылки. Легат поморщился, но безопасник бровью не повел.

– А я сдуру пропищал, что это все не настоящее колдовство, это в книге только. Убил мечту. И с тех пор отношения со Станиславом у меня никогда уже хорошие не складывались. В лучшем случае ровные, нейтральные. А обычно плохие.

Легат хлебнул горячего кофе и поставил чашечку в самую середину креста теней – за окном светилось достаточно вывесок, тени по столу лежали, как днем. Точно как вечером после регаты. Змей, помнится, тут сидел, деньги делили…

Петр Васильевич методично брал с блюдечка кружки колбасы – после каждого предложения, как точки ставил:

– Вот сейчас пишут книги. Попадание в самого себя, только молодого. “В попаданцы я пойду – пусть меня задрючат. Катастройку отменить пусть меня научат… Горбачеву помогу победить Америку. И вообще спасу Союз, прекращу истерику.“

Тарелочка опустела, стакан и бутылка тоже. Легат не мог понять, что так расстроило безопасника. Ну, получит “Факел” по шапке. Да пусть бы и закрыли его – так новый клуб открыть можно. Или у них конкретно на Винни планы написаны? В конце-то концов, клуб в городе такой не один. Можно подобрать людей покрепче, поконкретней, которые в сопли не сползут. Постарше, наконец. Да хоть байкеров тех же.

Но куратор пьет, как будто в самом деле провалился важный и крупный план.

Или это не из-за Винни – а из-за того Сергея, изъятого на трассе?

– …А я, если бы попал в прошлое, то изменил бы этот свой глупый ответ. Сказал бы: да, есть колдовство. И упражнения на посох ему, на дыхание то же. Сказал бы: контроль маны, управление незримой энергией…

Непохоже, чтобы Петр Васильвич спьяну хныкал. Голос твердый, руки не дрожат… Полбутылки “Двина” всосал, и хоть бы что… Такую бы энергию да в мирных целях!

Легат вырос в рабочем поселке на окраине, и вернуться назад не согласился бы ни за какие деньги. Он видел, сколько человек может выпить, видел и то, что человек после выпитого может сделать. На всех начальственных пьянках отвращение выдавало его с головой. Так что никакой особенной карьеры Легату не светило. Но вот приметил его Петр Васильевич: “Непьющий? Это дело! Мне на молодежное направление как раз такой нужен. Чтобы не спился и не сторчался… Ну, хотя бы в первые полгода”.

– Но ведь он же вырос. Рано или поздно все бы понял и обиделся.

Петр Васильевич помотал головой:

– Он обиделся все равно. Только задаром. А так я бы ему хоть немного физкультуры ему впарил. Сейчас глянуть больно – типичнейший скрюченный программист.

* * *

Скрюченных программистов Снежана притащила пол-класса: примерно поровну зашуганных девочек в корректирующих очках и мальчиков-ботаников, которые даже вдвоем с трудом поднимали легонький клубный стол. А от взгляда на проектор, что Винни не так давно переставлял одной рукой, детишки покрывались холодным потом. Даже Шарк превосходил их силой; что уж там Абдулла или Марк!

Но Абдулла не появлялся на клубе уже который день. Плакаться по нему не стали: потерей больше… Змей оформлял новичков, причем все родители на “заявлении в отношении несовершеннолетнего” диктовали в браслет, как под копирку:

– Мы доверяем клубу “Факел”, потому что здесь уж точно наркотиков не потерпят.

И Змей из последних сил делал умное выражение лица, кивал. Стиснув зубы, извинялся за имевший место эксцесс. А на одиннадцатом заявлении очередной красномордый папаша наклонился к самому столу, обдав запахом хорошего табака, и шепнул интимно-хрипло:

– Да не извиняйся ты, все правильно. Давно, сука, пора же. Вот скоро наши по цыганскому поселку пройдут, чтобы совсем вычистить гниль эту…

И Змей в ужасе понял: эти люди вовсе не против убийства! Совсем не против отнятия такой ценной и уникальной человеческой жизни. Совершенно не против особенностей национальной охоты на ведьм.

Нет человека – нет проблемы!

От удивления Змей даже спросил:

– Вы, может, и жалобы на разврат писать не будете, когда мы с ночевкой на выходные пойдем?

Папаша отодвинулся, заржал, как в бочку, заколыхал клетчатым пузом:

– Да если мой Васька кого-нибудь, наконец, трахнет, я не жалобы писать, а три дня пить буду! От радости, что не пидор в доме!

Змей посмотрел в таблицу. Нет, не показалось:

– Вашему ребенку всего тринадцать…

– Шекспира перечитай, умник. Сколько лет Ромео и Джульетте? А Пушкин? Оглянуться не успеешь, как п*зда летит в глаза!

Развернулся и затопал к выходу, скрипя досками пола, сопровождаемый отчаянным взглядом этого самого Васьки.

Шарк взялся за голову:

– Это же с азов начинать, опять жевать начальный курс. Эй, братва, кто что умеет из вас? Пузырьковую сортировку живьем кто-нибудь видел?

Мальчики с девочками выпрямились, прямо на глазах прибавляя года два возраста и пунктов двести уверенности. Самый смелый хмыкнул:

– Вы еще про разницу между ссылкой и указателем спросите!

– А кто ты будешь, и какой проект пилишь? Робототехника, биг дата? – Шарк прищурился с откровенной иронией:

– Может, крипту свою форкнул втихаря и ночью на процессоре умного дома бабло куешь?

– Меня зовут Артем, – пацан уверенно раскрыл собственный ноутбук, новее и мощнее Шаркова раза в четыре. – Мой ник на sourceforge…

– Ты в тринадцать лет на sourceforge?…

Артем пожал плечами с очевидным недоумением:

– Так взрослые все давно переехали в места покозырнее. А сурсы уже история. Архив кода.

Шарк вздохнул.

– Рассаживайтесь… Акселераты.

Ноутубуки принесли все. Снежана отозвала Змея в сторону и шепнула на ухо, что пара человек одалживала ноуты по друзьям, чтобы не позориться, и что им вполне можно выдать клубные – только потом, когда уже перезнакомятся, и все будут как бы свои. А среди своих не так обидно.

– Раз начали, давай, Артем, расскажи, что делаешь.

– Я занимаюсь генетическими алгоритмами, – солидно сказал мальчик, уже успевший законнектить свой компьютер к проектору и выведший на экран картинку.

– Вот визуализация задачи оптимизации…

Тут Шарк уже не выдержал:

– Артем, блин! Мы не в академии. Нефиг умным прикидываться, тут все кодеры.

И по зашелестевшим улыбкам понял: угадал. Артем хихикнул:

– Ну, я прочитал про генетический алгоритм и ничего не понял. Стал разбираться, как работает. Если по-простому, комбинаторные задачи математика берет плохо. Надо эмулировать принцип естественнного отбора. На входе какая-нибудь фигня: набросок, что-то, хоть приблизительно похожее…

Проектор показывал блок-схемы. Шарк внимательно смотрел на детишек: те слушали вполне осознанно.

– Правила оценки… Вот проверка, что хорошая модель флипа должна летать быстрее, выше, дальше… Теперь копируем входную модель, случайно меняем тут и тут параметры. Хотелось бы еще тут и тут, но мой ноут столько вариантов уже не тянет… Шарк, можно спросить?

– Конечно.

– А Снежана рассказывала, что тут могут научить выделять память правильно. Чтобы паразитный объем совсем ничего.

– Совсем ничего невозможно… У тебя система какая?

Артем замялся:

– Да я, как лох, на убунте. А вот Иван…

Иван, отчаянно краснеющий между парой девчонок, махнул тоненьким запястьем с кучей плетеных браслетов.

– Он умеет под виндой компилятор поднимать, а там как-то все по-другому.

– Про это потом, юный падаван, учись не отклоняться от выбранной темы доклада.

– Ну, вот здесь модельки сравниваются. Оставляем только лучшие, и еще процентов пять самых плохих. А вот здесь у меня блок скрещивания, – Артем отчаянно покраснел, ожидая насмешек и гыгыканья – но тут контингент собрался ни разу не школьный.

Змей, так и стоящий в стороне, пристально поглядел на Снежану. Девочка переминалась с ноги на ногу и поминутно дергала неко-наушники, но взгляд не отводила.

– Снежана… Зачем тебе это?

– Ну… Места освободились, много же поуходило.

– Не прикидывайся глупой, уже не поверю. Ты отвечаешь на вопрос: “Почему”? А я хочу знать – зачем? Для чего, с какой целью. Понятно?

Змей переступил так, чтобы звуки разговора не долетали до новичков:

– Ты пойми, я спрашиваю не от нечего делать. Раз уже дошло до ведомства твоего папы. Ты прикинь, как меня на допросы тягают. Завтра к двенадцати следственный комитет, а потом еще на вторник ювенальная юстиция, а там финансовая милиция, и бухгалтера, как назло, нету…

Снежана тихонько шмыгнула носом:

– Я подумала, если никого не будет, клуб же закроют. Папе же деньги дают на клуб не просто так, а под количество людей. А я не хочу-у-у!

– Ох блин, – Змей потащил салфетку из упаковки под столом дежурного, – да не плачь ты! Ну чего ты опять… Все же пока нормально.

Шарк поглядел на них мельком, хмыкнул в нос и вернулся к докладчику. Судя по радостному голосу, Артема раньше так внимательно никто не слушал, и он менял слайды с быстротой пулемета:

– … Потомки наследуют качества от родителей. Одинаковые элементы сохраняются, а разные берем от первого или второго родителя. Снова тест и снова отбраковка, и так, пока не найдется моделька, отвечающая техзаданию… Только честно, у меня это всегда вылетает по переполнению памяти. Вот. А Снежана говорила…

Вытирающая слезы Снежана откровенно пряталась позади Змея, так что Шарк отвлек от нее внимание, начав спрашивать новичков: кто что умеет, да кто чего хочет. Классическая заучка с брекетами вдруг оказалась R_Branven, трижды чемпионом города по старкрафту, и ботаники ломанулись к ней за автографами, опрокинув крайние два стола! “Черт с ним, с обучением,” – понял Шарк, – ”детишек просто никто никогда не выслушивал толком.”

Установочное занятие растянулось до позднего вечера – Шарк не поленился обзвонить родителей и попросил буквально каждого приехать забрать ребенка. Поглядел на двигающего столы Змея, вздохнул. Оказывается, дело зашло далеко, и придется все же с ним поговорить, как просила Хорнова сестрица, зеленоглазая блондинка Инь-Янь.

– Змей, меня тут с генетического алгоритма на философию пробило.

Змей оглядел убранный зал, сел на крайний стол и зевнул. Шарк сел на соседний:

– Для прогресса нужны отрицательные особи. Если их мало, то прогрес ломается. Если их много, то прогресс, опять же, ломается. Свой процент на каждую задачу.

– Ты на Лиса намекаешь? Или на Винни?

Шарк поморщился. Тут надо в лоб, но так умеет один Сэнмурв.

– Я про другое… Я подумал. Скрещивание родственников закрепляет качества. Любые. Один из четырех, что выигрыш, один из четырех, что проигрыш, и два из четырех, что все останется как есть… Принцип ясен?

– Алгоритм виртуальный, – кивнул Змей, – так что скрещивать можно всех со всеми, а не только прямых родителей. Принцип ясен, а к чему ты ведешь – никак не пойму.

– Тогда весь расклад я не буду пересказывать. Итог: зло, это когда меньшинство получает пользу за счет вреда большинству. Добро – когда большинство получает пользу за счет вреда меньшинству.

– Совсем без вреда никак?

Шарк повертел стриженой головой:

– При любых действиях кто-то да огребет. Закон сохранения, Ломоносов же. Где-то прибыло, где-то убыло. Натуралам кайф – сексменьшинства страдают. Сделали главными лесбо-феминисток – натуралам жопа. Буквально.

– Хочешь сказать, – поморщился Змей, – если у нас на клубе все хотят наслаждаться чистотой, то страдает за всех один дежурный? Ну так сегодня твоя очередь, я дежурил вчера. Сам же видишь, нет людей. Ведь не мелочь Снежанкину ставить на ночные вахты… Артем, кстати, молодец парень. Глянь, как мы с его лекции поумнели. Особенно ты. Просто ты уж настолько издалека зашел…

Шарк вздохнул и бросился с головой в омут:

– Что ты так нихрена и не понял. Ты думаешь, Снежана в своей элитной гимназии такую агитацию развернула ради папиных ассигнований?

– А ради чего?

– Кого. Ради кого, дебил. – Шарк опустил плечи. Нет, здесь точно нужен Сэнмурв с его викинговской простотой. – Ты вот отцу ее звонил вечером забрать, а она-то надеялась на твоем флипе вернуться.

Змей долго-долго смотрел на собеседника. Потом слез со стола, потянулся, старательно не пересекаясь глазами с товарищем.

– А ты, значит, все сразу понял?

– Мне Инь-Янь сказала, вообще-то, – Шарк тоже слез со стола, снова зевнул.

Змей поглядел за окно: вечер незаметно перешел в полночь. Пожалуй, безопаснее будет стартовать прямо из клубного двора, благо флип на вертикальный взлет и рассчитан.

– Шарк… Ты хоть понимаешь, насколько мы в жопе? Весной пацан в заброшенном карьере утонул – классную, директрису и завуча семнадцатой школы уволили сразу, хотя они-то в чем виноваты, что дурак малолетний нырял с незнакомого берега на пикнике выходного дня? Время неучебное. Похер: неполное служебное, статья, и до свиданья! Со статьей только говно кидать возьмут.

Змей махнул рукой на маленький дворик:

– Вон мой флип стоит прямо там, где Лис упал. Меня бы давно закрыли. Но Снежанкиному папе от нас что-то надо. Что? Никто не говорит. Почему он моего деда в Проект пристроил? Я за одно это ему должен, как земля колхозу, а он еще и взялся крышевать нас в та-а-аком залете… Мы для него кто? Кино про ГУЛАГ смотрел?

– Думаешь, “Факел” за корову взяли?

– Уверен. Это не Легат, это профи. Он вполне мог за завтраком, совершенно случайно, конечно же, обронить пару слов, что нам скоро абзац – Снежанка…

– Снежана.

Змей все-таки поднял взгляд на Шарка. Тот стоял настолько готовым к драке, что Змей сдался сразу:

– Ну ладно, Снежана. Снежана и взвилась. Притащила нам кучу малолеток. Ты хоть на пол-шишечки понимаешь, сколько мне в ювенальной юстиции тетки мозга выедут? А ты мне шьешь в чистом виде педофилию. Мало нам Винни?

Шарк хмыкнул.

– А все-таки жалко девочку. Старается.

– Именно! – Змей рубанул воздух ладонью. – Мне Сергей так и сказал, буквально за пять минут до того, как безопасники потащили его из машины. Ты, говорит, на пляже не улежишь, характер не тот.

– А дальше?

– А дальше просто: грузят на того, кто везет. Стараетесь? Ну, старайтесь. Хотите по… Постараться по-взрослому?… – Змей хихикнул:

– Махнула фея волшебной палочкой, и у танка отвалилась башня!

Прошелся перед стеной, потрогал копья.

– Сергей двух недель не пробыл, а и то заметил, что нам дали поиграться. Считаете себя крутыми? Нате вам клуб, вешайте себе пластиковые медальки, раздавайте имена… Где все эти, с именами? Где Абдулла, достойный меча Османов? Где Сервелат, где Клей?

Шарк добил:

– Где Валькирия? Нет Валькирии. Снежана тебе полторы дюжины идейных привела, эти не разбегутся… а ты ее полным именем не зовешь.

– В смысле не разбегутся?

– В смысле, они внутри компьютеров живут. Им пофиг, что снаружи.

– Ты…

– Тролль, – Шарк улыбнулся, развел руки, – просто тролль. Безотцовщина.

Змей фыркнул, крутанулся на пятке и в два шага оказался у двери. Вспомнив, обернулся через плечо:

– Тебе все равно ночь сидеть – напиши хоть пару строк Винни.

– Сам чего не напишешь?

– Я со зла так напишу, что как бы Винни не повесился.

– А на чем он читать будет? Их разве пускают в сеть?

* * *

“В сеть заключенных, разумеется, не пускают”, - писал в ответ Винни. – “Но мы-то, формально, колонисты-освоители. Высаживать нас необученными глупо, тогда не стоило и везти в такую даль. Так что есть ограниченный доступ к образовательным сайтам. По большей части, все они текстовые. От чего здешние сильно страдают, и уже двадцать или тридцать человек записались на курсы программирования, имея в замысле хакнуть сеть на предмет порнухи. Мне же тощий канал, пропускающий только тексты, привычен по вахтам на стройках, да и литератор я, или где? С удивлением замечаю, что пишу я тут намного больше прежнего. Раньше, когда я сильно загружался работой, то писать мог один-два вечера в неделю, и потому при каждом сеансе перечитывал ранее написанное, чтобы вспомнить. Я виделся с собственным текстом как с ребенком, живущим после развода в другой семье: каждый раз приходилось знакомиться заново.

Кстати, за семью. Змею передай, пусть не корчит козу в сарафане. Уж если нашлась девочка, способная терпеть его ядовитую натуру, да еще и столько для него сделавшая – даже я понимаю, что не для клуба – пусть сдувает с нее пылинки, благо, по возрасту с ней пока что даже не нужно спать.”

* * *

Спать Змей лег далеко за полночь, и утром, вполне предсказуемо, не поднялся к завтраку. Отец, видя такое дело, положил спящему на пузо две небольшие (всего-то по паре килограммов) гантельки.

Змей засопел, задергался, повернулся набок – обе гантели скатились, грохнули в ламинат.

– У вас депрессия заканчивается, – отец подмигнул:

– Продлевать будете?

Змей проглотил ругательство и побрел умываться. В кухне перед завтраком поинтересовалась уже мама:

– Что так поздно вчера? Опять ломал стереотипы и абстрагировался от суеты?

Вспомнив толпу новичков, парень помотал головой:

– Не, мам. Это пацаны ломали, особенно Шарк отжигал. А я так… Рядом копался в обыденности… Можно мне вон тех пряников?

– Только через мой суп!

Отец поглядел преувеличенно-серьезно:

– Правда, ваше высочество, завязывайте уже с депрессией.

* * *

– Депрессия развивается со скоростью пол-шоколадки в час…

– Вот и отлично, – Петр Васильевич повертел большими пальцами сцепленных рук, – хотя бы на чуть-чуть забудешь о похудении.

Снежана меланхолично захрустела батончиком:

– Папа, вот мама шла мимо, толкнула монитор. И я подумала: монитор новый купим, а маму новую не купим… А в том кино, про будущее, когда человека научатся перезаписывать? Вот купили мы новую маму, для нас никакой разницы, так? А для самой мамы?

Петр Васильевич замер, как вкопанный:

– Снежана! Что за х-х… Что за ерунда?

– Да ты не стесняйся, папа. Можешь прямо так и сказать: херня.

* * *

– Херня полная, шеф. Все, что мы делаем, доброго слова не стоит. Херня! Теперь я понимаю Чингисхана.

Комиссар смотрел вниз – на огромный зал Управления. Бежевые, приятные глазу, стены. Пол плиточный, светло-синей гаммы. На полу, в строгом порядке, несколькими концентрическими кольцами, серо-серебристые компьютерные столы. На компьютерах разнообразные обработчики священной коровы аналитиков – “Big Data”, огромных массивов данных, петабайт всевозможных статистических сведений.

Де Бриак и его постоянный напарник Альберт Лежер стояли на обзорной галерее, чуть поодаль от галдящих и щелкающих блицами туристов, и смотрели на громадный зал через бронестекло, с высоты почти двух этажей. Там, внизу, вооружась всей мощью земной науки, почти тысяча рыбаков Управления неустанно забрасывала сети, так или этак формулируя запросы, прочесывая базы под разными углами, комбинируя признаки, пытаясь осмыслить полученные выборки. В Четвертом Департаменте таких управлений – и, соответственно, залов – насчитывалось девять. Даже Антарктида имела собственное Управление, и собственный зал, и собственные сервера. Просто чуть поменьше австралийского управления, и раз в десять меньше евразийского. И уже всерьез обсуждался вопрос о заведении Управлений отдельно для Марса, Луны и Орбиты. Ведь в каждой уважающей себя стране такое уже имелось!

Лежер тоже смотрел на чистый огромный зал, на мерцающие мониторы, на спорящих, курящих, пьющих кофе людей в черно-алой форме научного сектора – темнокожих алжирцев, золотистых желтоглазых малайцев, здоровенных светловолосых норвежцев и русских, юрких вездесущих китайцев… Даже их усилий все-таки не хватило: “Палантир” ошибся, и командировка в Америку не принесла разгадки… Принесла, правда, очередную висюльку от благодарных союзников, но награды Лежер давно перестал считать.

– …Ну вот смотрите, шеф. Обиженных полная планета. Но теперь, в отличие от прежних времен, каждый мудак имеет средство мести! Сварит в домашнем автоклаве суперчуму, склепает едрен батон в гараже из говна и палок, или еще какой слег придумает. А мы и знать не будем, пока не сработает!

– Что еще за слег?

– Вы же сами подсадили меня на книги. Слег – супер-наркотик из фантастики. Из той самой базы переводов, откуда самый первый рассказ.

– А Чингисхан тут при чем?

Лежер прикоснулся пальцами к зеленоватому бронестеклу. Отпечатки пальцев. Где взять отпечатки мыслей? Вокруг не интернат недоумков, совсем наоборот! В таком-то лесу грузовик листьев спрячется…

– Почему Чингисхан резал побежденных? Потому, что не мог никак иначе предотвратить покушение от каждого, от абсолютно любого человека. Любой завоеванный ненадежен. У нас такая же ситуация. Пока оружие планетарного масштаба могло создать лишь государство, сохранялась возможность его хотя бы разбомбить. Государств на планете всего-то сотни полторы, даже и компьютера не нужно.

Мимо шли туристы, Лежер подождал удаления их шумной ватаги. Продолжил:

– А теперь планету может упидарасить любой ботан! И что мы вообще можем сделать? Шеф! Мы смешны! Мы бл*дские клоуны, стоящие в круге света, с этими нашими шерлокхолмсовскими лупами и сименоновскими отпечатками пальцев, с этим, б*дь, палантиром из жопаной в йобу сказки Толкина!

Штурмовик повернулся спиной к мерцающим экранам и простер обе руки:

– А там, в темноте, за кругом света, за шкурами вигвама! Происходит все, что угодно. Вы правы, шеф! Чтобы получить верный прогноз теракта, в Палантир надо запихать все человечество!

– Кстати, в самом деле. Что, если Палантир не ошибся?

– То есть как? В “Красной Сакуре” нет боевиков.

– Если “Red Sakura” и “Умконто ве сизве” часть общего проекта… Поэтому Палантир и направил нас туда.

– Часть… Общего?

– Первое молодежное движение окучивает интелей, второе гопников. А цель единая и кукловод за ширмой общий.

– Жидо-масонский заговор? Правда, что ли?

– Лежер, в последней операции… Ну, на вертолете, помните? Вы жаловались, что сложность управдения планетой превысила некий предел сложности. Считай, наступила сингулярность. Так, нет?

Штурмовик снова обернулся к вычислительному залу Палантира. Кивнул:

– Так. И это звездец! Мы ничего не понимаем в происходящем. В терминах того же вертолета, стрелка давно на красном. Турбина сама по себе, лопасти сами по себе. Только прибор создает опасную иллюзию контроля за процессом, показывая какие-то там циферки…. Что нам делать?

– Мы французы, – ровным голосом выговорил комиссар. – У нас на этот случай имеется проверенная веками максима. Делай, что должно – и будь, что будет. Франция не впервые на краю пропасти.

– Вы надеетесь на новую Деву Жанну?

– Я думаю, Лежер, господь наш бог уже послал нам ее. Кусками в разных пакетах. Икеевским комплектом для сборки. Купи тридцать шашлыков и собери Жанну Д’Арк обратно!

Лежер выпрямился.

– Шеф… Такие шутки… Чересчур!

Де Бриак неприятно улыбнулся:

– Если чересчур, то систему надо упростить. Снизить ее сложность. Откатить жуткий постмодернизм-просьюмеризм обратно. К милому привычному капитализму, который сравнительно хорошо изучен и более-менее понятен всей планете.

– И как же?

– Вы только что сами назвали мне способ. Выбираем умника, – комиссар слепил невидимый снежок, – любого из тех, в темноте, за кругом света…

Де Бриак резко свел руки: невидимый снежок лопнул почти зримо:

– И посильнее обижаем…

* * *

– Не обижал я вашу Снежану. Даже не трогал.

– А зря. Мог бы хоть по голове погладить. Опять полночи реветь будет от невнимания.

Петр Васильевич показал красную книжечку – теперь как раз ожидаемую.

– Так я и знал, что вы гэбешник.

– Вот и слушай прогноз от профессионала. Сиськи у Снежанки еще вырастут. Маму ее ты же видел? А жлобство и хабальство из Аннушки не вытравишь. Видишь, она впереди всех смылась.

– Если бы она одна… Люди разбегаются.

На знаменитой стене три пневматических ствола, два копья, да пол-десятка мечей. Но дочь говорила, программистов сползлось уже на три смены… И сильного запаха солярки тоже в прошлый визит Петр Васильевич не припоминал.

– Люди к тебе только начинают приходить. Смотри, дело Винни более-менее затихло, месяц прошел все же. А бухгалтер ваш, кстати, давно вернулась с курорта. Но сюда ни ногой, и не позвонила даже. Сэнмурв, хоть и задирает нос выше притолоки, а вот он, приехал с Йомсборга, как ни в чем не бывало.

Куратор открыл дверь: на площадке отжимались викинги. Босой Сэнмурв аккуратно ступал по лопаткам отжимающихся, подбадривая атлетов:

– Тигр, о тигр, светло горящий! Раз! Два! Громко матом говорящий! Три! Четыре!

Судя по лицам, хирдманны легче удерживали шесть пудов Сэнмурва на спине, чем ржание.

Петр Васильевич прикрыл дверь и вернулся к конторке дежурного.

– Не зря ты ее Валенком называл, какая из нее Валькирия. А крысы да, крысы разбегаются.

– Я бы сам разбежался – просто некуда. Противно. Интерес пропал.

Куратор наклонил голову:

– Сделай мне Лантон и потом разбегайся хоть на Луну свою.

– Да что все так уперлись в Лантон? То Хорну подавай игру по Меганезии, то вам теперь. Можете правду сказать?

– Могу и объясню. Но неужели сам не догадаешься?

Змей выдохнул, уже полностью растеряв запал:

– Да и с кем его делать? От клуба мизер остался. Ладно, викинги. Но их полтора десятка. Все новички – программисты. Им не интересно ничего вне процессора. Да и мелкие они еще, дети совсем.

Петр Васильевич со значением пошмыгал носом. Змей намек понял:

– Керосинщики?

– Там уж точно не дети.

– Никак не дети, – хмуро кивнул Змей. – Я и то удивляюсь, какого хрена эти черти на колесах меня вообще слушаются.

Петр Васильевич развел руками:

– Змей… Ты сам-то помнишь середину августа?

Глава 6

В середине августа ночи уже холодные, звезды сияют, как натертые кирпичом. Светлыми слезами катится метеорный поток Персеиды, вращается купол неба, встает ясное утро, за каких-то полчаса вскипает полноценная летняя жара. К полудню небо снова по-июльски белое, и надежда только на клубящиеся по горизонту черные горы грозового фронта.

В середине августа улицы пахнут нагретым сухим деревом; на заборах следы разбившейся о гребень падалицы; а собранные яблоки кто варит на варенье, кто – на яблочный самогон-бимбер, и потому за сахаром выстраиваются вялые очереди. Стоять жарко, люди даже не ссорятся особо. Так, помянут недавнюю эпидемию, да привычно ругнут очередное повышение цен. Обсудят очередное изменение правил начисления соцбаллов, поплюются тихонько – камеры же везде – и переступят вслед отоварившемуся гражданину.

Закупился – отлетай.

А еще говорят в очередях, что эпидемия не сама собой пришла. Что принесли ее беженцы со свободного юга, где прогрессивные родители не прививают малышей от кори, не делают прививку БЦЖ, не колют вакцину против столбняка. Болезни много не надо: если процент привитых падает менее шестидесяти…

Да иди ты со своими процентами в… Университет! – отмахиваются слушатели. Ты скажи, нам-то чего делать?

Ну как – чего? Надо цыганскую Якубовку снести! Это же к ним вся шваль сбегается. А вот недавно, слышали? Пацан какой-то наркотиками от них торговал.

Да ну? Ну да, истинная правда, я сам слышал. Чего, может, и пробовал? Хорош ржать, придурки! У вас чего, детей нет? Не боитесь? Какая разница, есть-нет. Не докажешь!

Продавана того просто так зарезали, никто доказательства не искал.

Да иди ты?! Брешешь! Да иду, иду. И ты, кстати, тоже иди. Закон – больше трех не собираться. Вон, уже патруль нарисовался…

Жара и пыль, пот по запястьям. Кожаная спинка кошелька выскальзывает из артритных пальцев. Мятая пятирублевка – что на нее купишь? Горючее подорожало еще на копейку. Поехать бы куда на заработки – так весь мир отгородился, как от чумных. Чумные и есть. А все беженцы, все шваль черножопая… А налей стакан, а хоть полстакана! Слушай, чего вон человек говорит:

– У нас тут живет умный! Образованный! Талантливый! Малопьющий и экономный народ! Это – евреи, культурно известные, как жиды… У них всегда найдется, чего взять!

Под магазином человек сто… Ну, двести. Чего не на работе? Так нет работы. Молодым еще туда-сюда, а за три года до пенсии кто тебя возьмет? Как на вахты ехать, когда за собой аптеку тянешь? Где подметаешь, где днем доски прибиваешь – там ночью отрываешь. Кто попался, тот хотя бы на казенный кошт обедает…

А говорили же коммунисты! Сам ты коммунист! Я пролетарий, мне нечего терять, кроме своих цепей! Ошейник сними, кинолог буев! А сам ты! А налейте стакан ветерану! Ну, хоть полстакана!

Заткнитесь оба, дайте послушать! Ой, да что там слушать! Я из центра только что, там уже к делу перешли.

Эй, а милиция там, ОМОН?

А в милиции что, не люди? Сам видел, по райкомовским спискам работают!

* * *

– По спискам работают, – Петр Васильевич потер виски, положил бумагу на стол.

– Это в селе понятно: вот евреи, вот цыгане, вот бабка-самогонщица, вот Ленка-проститутка. Но как ты в городе, в двадцатиэтажке, разберешься, где чья квартира? Мне докладывают… Вот: “… рядом с погромщиками шли работники милиции, они всячески поддерживали… Ехали машины, белая и черная, сидящие в них люди раздавали толпе какие-то листы бумаги, а также таблетки. Я думаю, это выдавали наркотики, потому что у всех, кто жевал их, глаза делались как бы навыкате, с расширенными зрачками.”

Майор и полковник напротив переглянулись:

– Так это значит…

– Это значит, – Петр Васильевич посмотрел на майора, – что ваш полковник замешан в деле. Вот поэтому он арестован, и здесь находитесь вы. А по нашей линии тоже, наверное, приказали закрывать глаза на подготовку. Ведь ролики эти не сами собой в сеть попали!

– Поэтому вашего шефа тоже отстранили?

Петр Васильевич махнул рукой: а то не понятно!

– Что за ролики?

– С цыганских похорон. Где в могилу деньги сыплют.

* * *

– Деньги сыплют! Машины! Покойникам, прикинь?

– Что, сам видел?

– Мне кореш рассказал, ему-то соцбаллов на сеть хватает, жополиз еще тот.

Пыль над маленькой площадкой. Горячим асфальтом пахнет, известкой от старого, покосившегося забора. Кирпичная пыль. Белое небо. А тихо что-то на трассе. Происходит что-то! Может, и не врали насчет центра. Вот же: нет машин. Даже троллейбусы не гудят на мосту. Под виадуком железнодорожная охрана что-то настороженно забегала. Крики. Дым клубами.

– Разъелись, падлы, на наркоте-то.

– А читал, недавно? Две тетки-цыганки зашли в дом, и гипнозом…

– А золото у них, кстати, всегда можно купить.

– Да, золота у них…

Люди переглядываются. Майки промокли подмышками. Запястья мокрые, и пыль осела на них корявыми кольцами. Пиво в автомате кончилось, а живых продавцов по нищим улицам уже лет семь, как не держат. Ветерок треплет выгоревшее до полной белизны объявление. Час прошел, давно бы разогнали незаконное собрание – нету ни единой фуражки. Тоже, выходит, в центре заняты. Или…

– Ну че, мужики, пошли?

От выбеленного листка оторвать полоску, где уже никаких следов телефона. Объявление пустое – воображай, что хочешь. Полоска пустая – представь там любой номер, звони хоть президенту, хоть господу богу. Свобода же!

Десять лет назад с таких объявлений начиналась дорога за рублем. А сейчас кому ты нужен? Везде роботы, а где не роботы, там индусы и пакистанцы. За доллар в день – это значит, за такую вот мятую пятирублевку – чурки черножопые и вылижут, и отсосать не постесняются. С ними тягаться только у молодых шанс есть: они на малую плату согласны, им бы хоть сколечко… Молодые-то еще надеются, что дальше будет лучше!

Скомканное объявление в пыли. Режет шею сто лет не стиранный воротник. Раздавленное яблоко. Тошнотворный запах разлитого и подсохшего пива… Никак не выскочишь. У кого-то будет хорошо – а у тебя никогда!

– Х*ли там – пошли!

– А баб ихних можно е*ать?

Главный смерил взглядом задавшего вопрос:

– Можно. Восставший угнетенный всегда прав, это еще у Стругацких написано, “Экспедиция в преисподнюю”. А Стругацкие – это у-у! Культура!

Проводив глазами отошедшего, шепнул помощнику:

– Пригляди за ним. И как вы*бет кого, то вали его наглушняк, типа: революционный народ железной рукой обуздал насильника.

– Так может, сразу? Нафига нам такие гандоны, от них палево только?

– Не понимаешь ты политики партии. Надо шум поднять. А секс тема козырная, все сайты и все блоги будут наши. А кто потом войска введет, нам без разницы. Россия введет – будем топить за свободу и демократию против кровавого Мордора. НАТО введет – будем кричать, что русский мир продан, славянское браство растоптано, деды ваевале, в одних окопах гниле. Хохлы зайдут – скажем, что бандеровцы пришли повторить Хатынь. Рептилоиды…

– Кто?

– Ну при*балты при*бутся – скажем, что литвинские нацисты идут с новым хохлокостом. Короче, найдем, что сказать. Главное – шуму побольше! Чтобы не уголовка, чтобы уже политическое дело. Идейное. Чтобы валить отсюда с репутацией героических повстанцев. Чтобы вывезенные деньги не отобрали. Правильно лизнем – до конца жизни хватит!

* * *

– Хватит нам людей?

– Сложно сказать, – майор МВД подкидывал на руке смартфон. – Если бы не уверенность, что часть наших товарищей нам уже не товарищи. Знать бы еще поименно, кто…

– Уверенность? Не предположения?

Майор поискал глазами указку, не нашел, и просто повел пальцами по настенной карте:

– Смотрите, как четко все делится. В центре мирная манифестация культурных людей. На них ОМОН спустить – куча репортеров только этого и ждет.

– Ага, – военком понимающе кивнул, – вот почему весь ОМОН в центре и собрали.

– Точно. А нашим потом для оправдания покажут съемку, чего на окраинах творилось. Честно и открыто выложат в сеть, прямо с оперативных камер. И полная демократичность, и ни грамма лжи. Свидетелей-то будет полно, причем настоящих, самых что ни на есть. А буржуям уйдет съемка с центральной улицы, как ОМОН хипстеров трамбует. И все, мы на весь мир пидарасы. И погром не остановлен, и мирняк перекалечен.

Петр Васильевич хлопнул по столу:

– Точно! Миссия Банка Развития! Вот к чьему приезду все устроено!

Армейский полковник распрямился, потер спину:

– Так мне поднимать базу? У меня там, правда, одна рота, и те механики. Но я сниму часть охраны…

Петр Васильевич помотал головой:

– А если все это и затеяно, чтобы вы сняли часть охраны с базы, или с аэродрома в Зябровке? Ради того, что там лежит, стоит, может быть угнано? Майор…

– Есть предложение, – майор помедлил, и Петр Васильевич его понял:

– Будет ходатайство, будет и звание. Все будет. Работайте, майор.

– Один из наших сотрудников, Руслан…

– Без подробностей! Быстрее!

– Ездил на обмен опытом в Гонконг. Там целая методичка разработана.

Военком отмахнулся:

– Хоть у Геббельса берите методичку. Что вам нужно? Все найдем! У меня на фронт запасов!

Петр Васильевич все же уточнил:

– Какой у вас план?

– Убрать ОМОН из центра, пока там никто не психанул.

– Но… А толпа перед исполкомом? Нам же сейчас начнут названивать о принятых мерах?

– Вот именно, – майор кивнул. – Названивать. Прежде всего, включите обратно связь.

Петр Васильевич вышел из светлого кабинета в приемную, взял трубку зеленого телефона без диска, скомандовал своим связистам. Военком и милиционер тоже воспользовались защищенной линией для приказов, потом все возвратились в кожаные кресла и облегченно вытащили портсигары. Майор, как самый младший, открыл окно.

– Теперь подробности, – велел Петр Васильевич, негласно признанный главным – и, в случае чего, крайним.

– Там, перед исполкомом, толпу контролируют примерно полтора десятка совсем не молодых дяденек и тетенек, с “кирпичами” обычных раций, которым на пропадание сотовой связи плевать. Они задают кричалку, помощники по краям подхватывают – а тогда уже орут все. Но главное же не в том! Там собрание успешных, молодых, динамичных! – майор даже поднял наставительно указательный палец, – эффективных! Активных людей со своими бизнесами! С парой высших у каждого, чешским, английским и польским без словаря. И все с андроидами.

– Не понял? – военком ткнул папиросой мимо пепельницы, зажевал ругательство.

– У них смартфоны в руках дымятся уже. Вышки сотовые выключены, значит – каждый сам себе вышка. А это колоссальная нагрузка на одной маршрутизации, люди-то в толпе передвигаются постоянно! Все в чатиках, все фоточки делают и кидают в инстаграмм – какие они храбрые борцы. Экран сияет, вспышка мигает. Мессенджер пищит, процессор тарахтит, все блютузы-вайфаи принимают-передают…

Безопасник заулыбался:

– Знать бы заранее, договорились бы с Ксяоми, стресс-тест провести для их аппаратов. Батарейки в таком режиме долго не протянут, мы бы узкоглазым – статистику. Китайцы нам – твердый юань для любимой родины, а любимая родина, соответственно…

Майор кивнул:

– И пронести на площадь генераторы мы не дадим: в них же бензин, пожароопасно. Большой аккумулятор заберем на проверку: тут массовое скопление людей, а вы с бомбой лезете, вон и проводочки, и циферки мигают. В салон самолета можно проносить лишь один маленький пауэрбанк – так и здесь, никакого беспредела.

Военком облегченно заржал:

– Батарейки сядут – все рванут по домам, почитать в комфорте и с ча-а-ашэчкой ко-о-охвэ, что там происходит!

Майор хмыкнул:

– Нынешние, слава богу, не видят разницы между: "лично принимать участие" и "активно лайкать и комментировать", а дома проще. И, обращаю ваше внимание, мы действуем строжайше в рамках международной практики. Лучше пускай пуканы в чатиках горят, чем люди на площади…

Смартфоны показали приемлемый уровень связи; Петр Васильевич уже безо всякой спецсвязи набрал несколько сообщений. На вопросительный взгляд ответил:

– Кстати о горящих пуканах. Сейчас мои ребята адресно рассылают эсэмэс примерно такого содержания: “Студент Иванов, мы узнали, что вы отчислены из университета за дебош и хулиганство, имевшие место третьего дня на съемной хате по такому-то адресу. Наш сайт поможет вам избежать призыва за совсем небольшие деньги! А если у вас нету денег, у нас всегда открыты вакансии бетонщиков, сварщиков, официантов. Польская рабочая виза, страны ближнего зарубежья – безвиз, осенняя скидка, военком-протекшен!"

Майор тоже набрал приказ. Пояснил:

– План “Перекуп”. Чесать все торговые точки на предмет лицензий и вообще. Кто тут сидит, что примеряет или жрет. Заплатил по чеку, или нет, и не занижен ли чек. Никакой политики, чисто налоговый момент, вы же цивилизованные люди, разве нужно разъяснять, откуда в бюджете средства? Тупо проверка документов: вон там в окне бабка позвонила, что планируется правонарушение или вообще теракт. Мы, конечно, не препятствуем демократическому волеизъявлению свободных людей, но документики покажите… Нету? А вдруг вы проплаченный хохломоскальский шпион? Папра-а-шу до выяснения, на законные трое суток… Ладно, с центром понятно. Что с окраинами?

– По-хорошему, туда бы как раз ОМОН…

– Вот именно, товарищ военком. По-хорошему. Но в том и дело, что мы не знаем, чей сегодня ОМОН.

Безопасник прищурился, подумал и решительно подтащил смартфон:

– Социальный состав нарушителей общественного порядка?

Милиционер пожал плечами:

– Попавшие под указ о тунеядцах, о предпенсионном. Возраст около пятидесяти, “раней судзимыя, нидзе не працуючыя”.

– Значит, ОМОН пусть отрежет мосты, путепроводы и центральные улицы. Блок-посты выставит, и никого без бумаги никуда не пускает. И все, никаких шевелений, никакой самодеятельности. Предупреди особо, что расследоваться будет каждый избитый. Не как обычно, а каждый поименно. А у меня есть резерв, человек десять-пятнадцать, охранники объектов спецсвязи. Поставим их по двое-трое в четыре отряда ОМОНа, рота на район. С дронов установим, где сейчас толпа, туда и роту. А забунтуют – мои, по крайней мере, не позволят им присоединиться к погрому.

Майор МВД вытаращился на безопасника, и теперь уже тот пожал плечами:

– А чего вы ждали, про*бав такое дерьмо во втором по величине городе страны? Что вам, б*дь, стакан поднесут? Не сомневайтесь, я прикажу перестрелять ваш ОМОН, как бешеных собак. Если мы сами до вечера все не разрулим, завтра войска введет уже столичный округ. А те введут не радикулитных слесарей с базы хранения, не лоснящихся прапоров зябровского БАО. Введут сразу десантуру из Марьиной Горки. Но нам после такого разве что застрелиться, тут уже видеоряд пойдет – Бен-Ладен позавидует.

– А это, господа-товарищи полковники, потому, что понабрали верных, а требуете, как с умных.

Поморщившись, майор вышел распоряжаться.

Петр Васильевич тоже двинулся к выходу, но военком остановил его:

– Полковник?

– Полковник? – безопасник развернулся.

– Ваши люди – хорошо. Но надо бы еще человек десять… Хотя бы пять… Проверить, передать сообщение, узнать, где что на самом деле, и кто из докладчиков нам врет. Но чтобы с гарантией нейтральных. Не из моих, не из ваших, не из милиции. Я вот подумал. При вас же ошивается этот… Непьющий молодой человек. С длинной такой фамилией… Крашенинников Сергей.

Петр Васильевич, уважительно кивнув, без лишних слов достал смартфон и набрал знакомый номер:

– Алло… Легат?

* * *

Легат стряхнул пепел в консервную банку изящным движением – словно не в потной раздевалке стройтреста сидел, а за торжественным столом.

– Возможно, придется кое-кому вломить. Но вы-то не сопляки, справитесь.

– Кому вломить? – сейчас вожак байкеров ничем не напоминал грозу ночных дорог. Утром он приходил в монтажное управление, надевал комбинезон, брал каску, пристегивал страховку, и лез на крышу: прокатывать фальцы, выколачивать плотно, до прилегания, сложные сливы, ендовы и свесы. Вечером, сдав инструмент и спецодежду, пил пиво, дожидаясь относительно свободного троллейбуса, не забитого наглухо второй сменой с химзавода.

Зато ночью… Руки на газ – и вперед, и ничего нет, кроме дороги!

А главное, в чем Черный не признавался никому – и не надо ничего, кроме дороги. Даже бабы не надо!

Хотя подружек вокруг Черного вилось целых три. Все-таки вождь немаленькой стаи, авторитетный чел на дороге. Как-то само собой получилось. Но дорога вышибала из него слезу, а ни одна из подружек еще ни разу.

Хорошие отношения с Легатом означали – дорога! Поддержка, мелкие просьбы к ГАИ, хороший пиар, нормальное расследование аварий, а не просто – “хруст виновен, гнал под стописят!”

Так что Черный слушал молодого чиновника внимательно и переспросил чисто для солидности.

– Пидорам вломить, – спокойно пояснил куратор “Черной чаши”. – Укуркам и шнуркам-наркососам. Сами понимаете, спустим на них ОМОН – покажут мясо в телевизоре, и всему исполкому абзац. Права-свободы, инвестиционный индекс, все дела… Через три дня миссия Международного Банка Развития, исландско-магаласийский кредит. Под них вся истерика и нарисована. Меня, как молодежника, первым в мясорубку пустят. А так – неформалы против неформалов, естественная политическая жизнь молодого поколения.

Легат потянулся:

– Видите, я вас не обманываю. Моя карьера на волоске. Вы-то можете и нахер меня послать. Вдруг новый молодежник на моем посту к вам лучше будет относиться?

Черный деликатно посмеялся: дескать, оценил шутку.

– Вашего директора я беру на себя, – Легат поднялся. – Звоните своим.

Черный – он и по паспорту писался Черный Михаил Александрович – сказал:

– Не хотелось бы вас подвести. В “Чаше” записано человек сорок. Но таких, чтобы не засс… Не побоялись на холодняк стыкануться, и вот прямо сейчас… Ну, дюжина если, уже хорошо.

Легат чуть улыбнулся:

– Ровно в два раза больше, чем я надеялся.

И убрал улыбку:

– А жидов бить сколько бы собралось?

Черный подобрался, сел прямо и ответил тихо-тихо:

– А вот это – смотря кто позовет.

* * *

– Позовем соседей, улицу перегородим, – Змея трясло уже по-настоящему. Легат по телефону сказал: идите домой, хер с ним, с клубом. Корабли заново построить можно.

До встречи на дороге Змей бы с ним согласился, а чего сейчас расперся, и сам не сумел выразить. Но уговаривать еще и Змея Легат уже не имел ни терпения, ни времени: хотите в большие мальчики? Флаг в руки, позолоченый хомут на шею, а встречный бронепоезд уже выехал.

И отключился.

Родители Змея (и Хорна, и Шарка) застряли на работе. Сперва не могли позвонить из-за выключенной связи – а потом не смогли дозвониться из-за перегрузки сетей. Им-то не открыли доступ к исполкомовскому резерву каналов. Уехать из центра тоже не получилось: блокпосты ОМОНа разрезали город на куски, и уж мосты через реку перекрыли первым делом.

До Змея дозвонился еще Петр Васильевич, но тоже уговаривать не стал. Хотите сидеть в клубе? Хрен с вами: стена каменная, с колючкой, на шармака не влезут. Главное, не открывайте вообще никому, какие бы там бумаги ни показывали. Только мне лично. Ну, либо Легату. Да, и флип гонять не вздумайте, приказано сбивать вообще всех, разбираться некогда и некому. Сколько вас там, четверо? Превосходно, пожарную магистраль подключите, насос на резервный генератор – и держите давление в рукаве. Брандспойт с ног свалит любого!

Сидеть на попе ровно учат в школе, учат замордованные тетки с начосами, учат взрослые. Те самые взрослые, которые, вот парадокс! – балдеют от хриплого баритона Владимира Семеновича Высоцкого: “А в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки!”

Он-то, Высоцкий, теперь не запутавшийся в трех бабах наркоман – а сокровище эпохи, достижение предков – разве что на пол-буковки ниже Гагарина…

Короче – Марк стучал в ворота домов по четной стороне улицы, а Хорн и Змей – по нечетной. Нигде никто не открыл, только в последнем доме высунулся из калитки скуластый мужик и хрипнул:

– Чего надо?

– Семен Игоревич, – Змей выступил вперед, – вон, у вас во дворе бревна. Перегородим улицу.

– А… Ты… – скуластый сосед помялся. – А зачем?

– Ты чего, не видишь, что в городе? – Хорн даже не прикидывался вежливым. – Или думаешь в одну каску отбиться от всей толпы, что ли?

Мужик показал икону над брамой:

– Нам бояться нечего, не жиды.

– Тю! – Хорн аж присел, хлопнув руками по джинсовым ляжкам, – да им насрать! Главное, у тебя есть чего вынести. Прошли те времена, когда убивали за идею.

– Тем более, – оскалился мужик. – За голый нех*й умирать не пойду. Вы ж теперешние комсомольцы-мозгомойцы, ударники капиталистического труда, будущие руководители, надежда и опора страны. Вы и стойте насмерть за свои значки. Как там… “Будущий раководитель, судьюк, ментяра”? Отрабатывайте пиджачки-кабинетики.

– Интересно получается, Семен Игоревич, – Змей прищурился. – Это мы вот рядом живем, а вы так про нас думаете?

Тут с противоположной стороны подошел еще мужик в растоптанных кирзачах, которыми явно только что гребли бетон, в мешковатых черных штанах, в туго натянутом на брюхе свитере. В левой руке толстяк открыто нес обрез винтовки Мосина, по всей видимости, купленной у “черных копателей”, не то и самолично добытой на старых рубежах по южной окраине города, где фронт продержался несколько недель такого же горячего августа – только в сорок первом году; и Змей, глядя на затвор мосинки – “стебель, гребень, рукоять!” – опять ощутил себя попаданцем в сорок первый год… За страхом смерти, оказывается, никуда уезжать не надо!

Круглобрюхий сказал:

– Хлопцы, шли бы вы по домам. Не дадут вам даже и значков, не надейтесь. Вон мой оболтус третьего дня увидел, что в поле комбайн горит – позвонил в пожарную часть. А приехали следаки, завернули дурню ласты. Два дня в обезъяннике держали и прессовали, чтобы сознался в поджоге. Хорошо хоть, не покалечили. Так он сказал – пускай теперь при мне хоть немцы Хатынь жгут, отвернусь и мимо пройду. Не видел, не слышал, не участвовал, не привлекался! На*уй те соцбаллы – береги е*ало!

– И вообще, – Семен утерся рукавом, – есть же ОМОН. Как праздник, от воронков не пройти. Сейчас в городе порядок наведут и приедут.

Хорн только рукой махнул:

– Пока доедут, ваших баб выдрать времени хватит. А если там, на повороте, улицу завалить, им останется только мимо всего района. Заборы на перекрестке бетонные, с колючкой, огородами не пролезут. Ни на станцию, ни в строймагазин, тем более, на спичечный комбинат – охрана точно не пустит. Самое малое, на два часа застрянут, а тут бы уже и ОМОН успел. А не остановим в горловине, расползутся по всему району, тогда всем жопа. Не в каждом же доме мужик! Да и бутылку Молотова на крышу кинуть много ума не надо.

– Андрей!

– Семен! Живо домой!

– Нечего там! – на два голоса завизжали бабы, не показываясь, однако, из-за калиток, чтобы не попасть в камеры браслетов.

– Без тебя разберутся!

– Пускай сами отбиваются!

– Ты мне дома нужен!

– Как пенсионный возраст поднимали, нас не спрашивали!

– Как бензин каждое воскресенье на копейку дороже, так нам плати, а как защита надо, так мы же на баррикады?

– Покажи личико, политически грамотная? – огрызнулся Марк, и Хорн потянул его за рукав:

– Ты чего хочешь от свиней? Они в небо смотрят, когда уже на шампуре крутятся!

Мужики не подняли глаз, но вздрогнули оба. Тетка с нечетной стороны аж захрипела:

– Ты! Подонок!

– Подонки сейчас придут, – усмехнулся Змей. – И разницу, как бы это предметно сказать, разложат. И, как бы это предметно сказать, разложат не только разницу. Семен Игоревич, а как вы дальше рядом с нами жить собираетесь? После такого?

– Пошел на х*й, – сосед закрыл за собой калитку – бережно, чтобы не отвалилась прибитая на живую нитку икона.

Змей повернулся и молча зашагал в сторону клуба. Хорн и Марк догнали его шагов через двадцать.

– Лица их записал на браслет?

– Записал, – Змей пожал плечами, – только я не хочу их помнить.

– Ну, та-а-ак… – Хорн почесал подбородок. – А делать чего? Хер с этими, не хотят себя защищать – но так же и до клуба дойдет, а там единственный Шарк. Расползутся по закоулкам, не уследим.

– Нас нисколько, – Марк сжимал и разжимал кулаки. – Набралось бы нас полсотни, перегородили бы улицу стеной щитов – и флаг им в руки, рвать жопы по колючке на трехметровых заборах.

– Щиты… – Змей поскреб затылок. – Марк, ты же по античности, так? Рим, поздний Рим, Византия, так?

– Ну так… – Марк хлопнул себя по лбу:

– Точно! Византия!

Хорн выругался:

– И как подумаешь, что нам бы ОМОНа всего лишь отделение…

* * *

– …Отделение вот на этот проулок. Местные звонят, что толпа идет. Боятся, к ним завернут.

– А дроны что?

– Вот картинка… Да, похоже, что все идут прямо, а эта масса в поворот, и мимо магазина… Сюда.

– Точно сюда? Там же клуб этот… Помнишь, где толстый жиденок нас оккупационной властью называл? Вот пускай теперь и выкручиваются сами, без полицай-орднунга, юден коммунистен партизанен… Будут знать, суки, чего стоит в городе порядок… А гэбисту скажи: людей не хватает, сейчас на разъезде отбиваем цистерны с газом. Если какая тварь додумается поджечь сорок две тонны пропана, полгорода нах*й сдует. Пока что не до частного сектора!

* * *

Из частного сектора доносились уже хлопки дробовиков. Если прислушаться, различались и крики. Только прислушиваться Змей стал бы в последнюю очередь. Он двигался как в тумане, сам себя ощущая со стороны, персонажем фильма.

Хорн ворочал бидоны аккуратно, спокойно, с каменно-застывшим лицом, потому что ни от родителей, ни от сестры не пробилось ни одного звонка.

Родители Марка жили далеко в селе, так что парень о них не беспокоился.

– Греческий огонь даже варягов останавливал, – Марк опрокинул последний бидон. – Огню плевать что на доспехи, что на силу, что на храбрость.

Змей посмотрел на толпу в дальнем конце улицы: ничего сверхъестественно-страшного. Мужчины в темных пиджаках, брюках. Разве что в расстегнутых воротниках вместо рубашек у кого футболка-тельняшка, у кого жидкие седые волосы, у кого мутное пятно наколки. Не в ногу, и уж подавно не строем: три-пять человек несколько впереди, потом основная масса, слившаяся в тучу, а вокруг и позади массы другие люди – фехтовальный опыт Змея подсказал, что эти другие ступают легче, не прихрамывая, не отсапываясь, точь-в-точь овчарки вокруг стада. Под пиджаками овчарок наверняка что-то имелось – так же, как у самого Змея электрошокер, только взрослое.

Люди не торопились – три пацана поперек проулка не казались им опасными. Да и ситуация не та, чтобы задумываться. У всех горели щеки, у всех дыбом стояли мелкие волоски на хребте.

А чего я? А я – как все! Я и на Куликово поле готов, и на Берлин – разве моя вина, что вождям хватило ума только на погром?

Передние скалились напряженно, внимательно, готовые прыгнуть и вперед, на добычу – и назад, если вдруг чего. Лица толпы Змей не различал, но не беспокоился: браслеты всех запишут, и дроны милицейские, наверняка, тоже. Уж если пишет клубный дрон под управлением Шарка, наверняка и более серьезные конторы не филонят. Всех установят, всех потом выловят…

Все-таки Галич великий поэт: “Но ведь это, пойми, потом!”

Хорн, покривившись, достал зажигалку, лист бумаги, прочитал:

– Повестка. Полковнику никто не пи-ишет, наш военком почти не ды-ышит…

Скомкал шарик, поджег, размахнулся и швырнул с воплем:

– Файербо-о-ол!

Легкий шарик далеко не улетел, но активному топливу хватило. Поперек проулка, забежав даже чуть на бетонные заборы, ухнула, заревела огненная стена. Передние отшатнулись, задние надавили, но их осадили пастухи – те самые, помоложе и порезвее, что шагали на краях.

Марк облегченно засмеялся:

– Толпу – только огонь!

Несколько пастухов подбежали к заборам – те поднимались выше трех метров, как и полагалось для электроподстанций, да еще и колючку по гребню имели – от любителей сдавать на цветной металл трансформаторы. На самой дороге топливо впиталось в разъезженный асфальт, и теперь красиво горело. Как в кино про шотландцев с Мэлом Гибсоном.

Погромщики остановились. Судя по выкрикам, цель там понимали не все:

– Бей жидов!

– Бей москалей! За Витовта!

– Э, каких еще москалей? Это наши братья из Смоленска!

– Нах*й такие братья! В сорок первом году Минск на седьмой день сдали! По Кракову запретили стрелять из пушек, берегли, б*дь, пшекам архитектуру! А в нашем городе осталось четыре дома с крышами! Остальное в кирпич смолотили! Бей москалей! За Витовта!

Трое парней переглянулись. У Марка зазвонил телефон.

– Ага, Сэнмурв. Долго рассказывать. Вы уже вернулись? На клуб идите, там Шарк один-единственный. Да, Змей тут, рядом. Да, вот он кивает. Ага, привет… – Марк отключил связь.

– Викинги вернулись? Что там?

– Нормально выступили, денег привезли. С черниговскими показательный бой устраивали, так цивилы в шляпу почти тысячу ненаших накидали. Сэнмурв говорит, если бы не корь, можно подтянуть “Серебряный грифон”…

– Брянских?

– Угу. И уже тремя кораблями в киевский гидропарк сходить. Там давно такой аттракцион с драккарами, реклама давно налажена, есть постоянные фанаты, прям как на футболе. И люди побогаче, столичный все-таки город…

Змей посмотрел через огонь: от полосы уже заметно пригревало. Подобрав пустой бидон, Змей отступил шагов на десять – и снова ощутил себя попаданцем, перенесенным в сорок первый год.

Или, вернее, сорок первый год чьим-то сучьим промыслом перенесло сюда.

Хорн и Марк оттащили каждый по бидону. Хорн снова безуспешно набрал номера сестры и родителей. Даже Сэнмурв с приграничной трассы дозвонился – а ему что никак не повезет?

– Хорн… Все-таки, почему ты здесь? Именно вот здесь и сейчас, на этом вот перекрестке?

Хорн хмыкнул:

– Ты обязан Легату, я обязан Легату.

– Настолько, чтобы подставить голову?

Хорн подумал и признался:

– Если совсем честно, то я здесь потому, что ты здесь. Хотя и Легату я тоже обязан… Как ты там говоришь? “Земля – колхозу”, где-то так.

Марк заинтересованно прищурился.

– Ладно, – Хорн посмотрел через огонь. Там пока совещались. Приволокли, надсаживаясь, половинки снятых ворот, бухнули мостиком, насколько позволил жар. Но, пока решали, кому первому бежать на чужую сторону одному против троих – высушенные доски полыхнули желтым шаром. Активное топливо не солярка, не керосин, даже не бензин. Просто активное топливо. И гореть оно будет еще часа полтора.

Имей Хорн хоть какие-то новости от своих, нашел бы в себе силы промолчать. Но молчал как раз его смартфон. Чтобы не сойти с ума, чтобы чувствовать рядом живого человека, слышать в ответ живой голос, Хорн выговорил не своими губами:

– Змей… Вот как из нормальной девушки сделать шлюху?

Змей икнул. Марк нахмурился:

– Ну там украсть, ломка психики. Смотрели же в кино про чеченские войны.

– Нет, – Хорн чихнул и попятился от нарастающего жара, – варварские методы. Все проще. И куда эффективней. И потом никаких цепей не надо. Смотри. Как ты думаешь, по-настоящему богатые, важные люди… Отцы города… С кем спят? С плечевыми?

– Сестра, – выдохнул Змей. – Инга?

Хорн отошел к тележке, принес бутылку с лимонадом и все промочили внезапно пересохшее горло. Хорн продолжил:

– Так вот, объясняю технологию. Какому-то высокопоставленному или сильно-сильно богатому козлу захотелось конкретную девушку. Но, допустим, она не дала. Тогда заряжается красивый мальчик. Он красиво ухаживает за этой девушкой. Детали опускаю, смысл в том, чтобы довести почти до свадьбы. Потом, внезапно! Мальчик резко пропадает. Ничего не понимающая девушка начинает ему звонить – оттуда грубый мат. Важно, чтобы именно мат!

Из-за полосы огня долетела превосходная иллюстрация – а затем долетели вилы. Но сидели приятели далековато, да и жар никого не подпускал вплотную, бросать приходилось изрядно издали. Вилы едва перелетели огненный пояс, чавкнули в нагретый битум, черенок их занялся довольно скоро.

Парни, которых Змей определил овчарками, а в исполкоме на совещании называли пастухами, достали пистолеты – но главный посмотрел укоризнено:

– Вы чего, статью захотели покозырнее? Так нынче не старое время, до кума можно и не доехать. Пошли отсюда. Богатых домов и на тех улицах полно. Видишь, вон там гелиоколлектор на крыше? Четыре тысячи стоит. Нашли же деньги! Найдут и нам, если вежливо, хе-хе, попросить. А стадо нехай долбится, куда хочет!

За огненной стеной никто из “Факела” не разглядел, что заводилы отступили в конец улицы, растаяли в шуме и бардаке. Змей и Марк напряженно слушали Хорна:

– … И вот этой девочке говорят: если хочешь вернуть своего любимого… А это без шуток, потому что девочка, по условию задачи, молодая, и любовь у нее первая. И потому-то лучше всего трюк действует на тургеневских барышень. На прожженую-то шлюху, прости господи, где ляжешь, там и слезешь. А перворазница – нет! Куда там!

– Так ты поэтому…

– Да, Марк, я тебе поэтому Ингу и сватал. По-любому, ты лучше, чем тот слащавый полупидор. Но, сам понимаешь, любовь зла, вон хоть на Змея с Валенком глянь.

– Вот же… – Змей сплюнул. – Слов не подберешь. У них и так все козыри. Они богатые, уважаемые. Могут же тупо завалить подарками. Нет, надо именно чтобы сапоги вытереть.

– А хорошо, что я село дурное, – Марк сплюнул тоже. – Нам до такого бл*дства еще три бронзовых века и четыре палеолита расти.

– Ну, а там понятно, – Хорн допил бутылку, бросил ее в сторону пламени. Не долетев, легкая пластиковая посудина рванулась к небу, на глазах оплывая, пока не превратилась в закопченый сдувшийся мяч. Тут она вспыхнула сразу вся и обрушилась в огонь уже полноценной кометой.

– Появился Легат, намекнул кому надо – девочку оставили в покое. Только мальчик тот не вернулся, и на все ухаживания нормальных парней у мелкой теперь блок. Вспоминает, чем первый раз кончился, и звереет. И хер знает, что теперь с этим делать.

– А не обойдут нас вокруг всего квартала?

– Я больше беспокоюсь, что на подстанциях пожарная автоматика сработает, и пеной все потушит. Хрен мы тогда до клуба добежим…

Змей позвонил Шарку – тот ответил, что толпа расползается по району, не пытаясь двигаться дальше. Не успел Змей убрать смартфон – дозвонился, наконец-то, папа. Змей обтекаемо рассказал, что к ним на улицу никто не зашел, все тихо, и пусть мама не боится.

– Мама не боится, – ответила трубка, – мама давно в обмороке. Скорая никак не доедет… – отец выругался и отключился.

– А ты, Марк, чего тут, на перекрестке, забыл?

Марк пошарил в тележке, но питья уже не нашел. Туда и так едва засунули три бидона.

– А я… Ты же знаешь, я з дзяреуни. Так вот, у нас есть место такое, за школой. Особенное. Туда приходят вешаться после выпускного.

Змей похлопал глазами:

– Марк, не смешно.

– Не шучу, – Марк сел прямо на черный гравий. – Вот прикинь, выпускной. Отзвучала дискотека, городское вино допили, физрука побили… Дальше чего? Путяга – ты тракторист – и до конца жизни чинишь стального коня, он благодарно дрищет на тебя отборной соляркой и неотборной отработкой. Никуда не поедешь, ничего не увидишь. До пенсии просто не доживешь, с нашей-то самогонкой. А знаешь, отчего у нас в селе все дворы к соседским стоят вплотную, без положенного пожарного зазора? Чтобы не жгли друг друга!

– Круто придумано! – Хорн даже телефон опустил. – Вот это, я понимаю, Маккиавелли!

Марк продолжил все тем же удивительно ровным голосом:

– Ладно, ты рванул жилы, нахер мамку с папкой, пусть подохнет бабка… Пробился ты в город. Университет или техникум. Общага. Дружки-алкаши, дедовщина, что в армии не снилась. Пятьдесят на пятьдесят, что женишься по залету после пьянки, еще и на такой крокодиле, которой пугаются вертолеты. Зимой в комнатах плюс тринадцать, а нагреватели включать не смей, не положено.

Марк изобразил вой сбитого “мессера”. Поглядел в белое от жары августовское небо, потер нос.

– В универе дедовщины нет, народ культурный, утонченный. Вон, как Лис. Хочешь – травой пыхни, хочешь – синтетикой закинься, хочешь – винтом ширяйся. Богема! Но и у богемы… – Марк засмеялся-закашлялся, – зимой в общагах все те же плюс тринадцать. Ибо равенство!

– Марк… А чего я этого не видел? Как все мимо меня могло пройти?

– Ты же в пилоты лезешь. А это как раньше программисты, сейчас козырная тема. И туда пробиться… Ну, мало кому везет. Кто пробился, тот целеустремленный, ему не до грибов-порошков. Зато, если уж кому не повезет…

Марк поскреб щетину на подбородке. Вздохнул и еще раз поднялся.

– Я смотрю на ту сторону, – буркнул Хорн, механически повторяя вызовы каждые несколько секунд, – не коси. Колись давай.

– Кому не повезет, здесь работы не найдет. У тебя папа инженегр, и зарплаты четыреста ему не хватает. Помнишь, ты сам жаловался?

Змей кивнул. Точно пить охота. Только не до пива, когда бидоны с топливом грузишь…

– А у нас на селе двести за счастье. Триста – богатая семья, девки на танцах прижимаются. Если кому повезет ухватить невесту, как та же Снежана, дочка начальника… Пофиг, чего начальник, хоть роты лежачих полицейских – абы у гавне не кавырацца! Но такая удача редкость. На “Евроопте” квартиру-машину и то выиграть проще. Так что нам кривобокий Сэнмуров драккар, агроусадьба эта, туристы, ваш летний лагерь – вообще за счастье. Как телепорт в другой мир, понимаешь?

Хорн и Марк синхронно глянули на Змея. Тот помотал головой, выпрямившись:

– По сравнению с вами, я так и вовсе несуществующий призрак, дух бесплотный. У меня все плоско и правильно. Родился, учился, пока не женился. Чего там, у меня даже ни одной девушки. Вы хоть по городу не трепите, стыдно.

– Ты светлая сторона монеты, – серьезно сказал Хорн. – А мы темная.

* * *

Темная плиточная дорожка огибала высотку. Перед свечой шестнадцатиэтажки собралась толпа – Снежана боялась лишний раз туда смотреть. От папы и от мальчишек из “Факела” девочка знала, что люди вполне способны почувствовать взгляд… А эти люди слишком уж напоминали кино про зомби, которое мальчишки обсуждали в клубе с напускным спокойствием. Этим попадать на глаза совершенно не хотелось!

Там, перед подъездом, крепкий, высокий мужчина, в костюме серого цвета громко приказал: "Двадцать человек идут в этот подъезд, быстро!" Подчиняясь ему, черная многоножка кинулась в подъезд. Почти сразу же во двор выволокли за волосы трех человек, нанося им удары, чем попало.

На балконе второго этажа двое молодых людей отбивались от примерно десятка зомби. Забравшись на деревья, погромщики хотели войти в квартиру через балкон. Их поливали кипятком – шел пар, и ошпаренные громко матерились, кидали в ответ выломанную тротуарную плитку, перебив стекла. На балкон забросили два факела – парни спихнули потушенные огрызки, следом столкнули пару нападавших, которым почти удалось залезть. А дальше началось такое, что Снежана окаменела. Подъехала и прямо под балкон встала пожарная машина, из которой защитников балкона просто смыли напором.

Но пожарные же должны быть за своих! За людей!

Зомби взобрались на крышу пожарной машины, а оттуда на балкон, где арматурой и лопатами живо добили защитников. Затем с балкона во двор полетели кресла, белые комки постелей – все это поджигали прямо на тротуаре. Снежана отвернулась – и уперлась взглядом в пожилых мужчину и женщину. Те лежали смирно, и кровь рядом блестела не красная, как показывают в кино, а черная-черная, как масло из поломанной машины.

Снежану затошнило, и на звук бросились две лохматые собаки.

В клубе учили брать невысокие заборы, хорошо пригнанный рюкзачок даже не звякал – все по той же клубной моде. Так что первые три двора она прошила насквозь, как иглой. В четвертом дворе на нее без лая бросилась здоровенная цепная псина, ухватила зубами за живот, но захватила только сбившуюся футболку.

Та Снежана, что утром проснулась и пошла в школу, тут бы и описалась, если не хуже.

Та Снежана, что час назад парилась в автобусе, застрявшем на съезде с моста, замерла бы в испуге, до последнего надеясь на непонятное чудо.

Но та Снежана, что пять минут назад перескочила расплющеное о скамейку тело девчонки примерно своего возраста, тоже без единого звука выхватила электрошокер – золотистый, как рюкзачок! – и с размаха всадила в лоснящуюся шерстяную спину, как мулету в быка. Оглушенная собака вяло повалилась на бок.

– А, тварь четвероногая! – Снежана пронеслась через грядки, разорвала теплицу, размазала по джинсам помидоры, пробила торцовую стенку из пленки, снова заученным движением перемахнула непривычно высокий забор, и оказалась на полупустом грузовом дворе спичечного комбината. Только тут ее отпустило, но блевать не нашлось чем, а лезть в рюкзак за бутылкой воды она побоялась – прежде всего надо уйти с открытого места!

День будний, среда, но комбинат почему-то не работал.

Хотя, конечно, где тут работать, когда за оградой страшнее, чем у Круза написано! Клуб делал несколько игр по “Эпохе Мертвых”. Не то, чтобы Снежана увлекалась мальчишескими делами – но клубная мода обычно поглощала всех с головой, и кое-что в той самой голове у Снежаны отложилось. Прежде всего найти место, где никто не напрыгнет из-за спины… Желательно, чтобы оттуда хорошо просматривались все подходы…

Забравшись на козловой кран, девочка спряталась в глубокой черной тени от кабины, огляделась. Ни человека. Бревна в коре и уже очищенные – ровно-ровно, интересно, как они это делают? Рыжие ящики с корой, вагоны пустые, вагоны с корой, вагоны с бревнами… Запах ржавого металла…

Из бутылки получилось отпить всего два глотка – потом затошнило до трясущихся рук, и бутылка закувыркалась вниз по криво приваренным скобам. “Надо завести фляжку на цепочке, как у мальчиков,” – подумала Снежана и вздрогнула: зачем ей снаряжение? Неужели теперь всегда так будет? Как у Круза? Чтобы даже вооруженные мужчины ходили с оглядкой?

Дождавшись, пока руки перестанут вздрагивать, вытащила из рюкзачка коммуникатор и позвонила папе. Рассказывать, что с ней произошло, никакого желания – это же заново все представлять! И папа, наверняка, сейчас очень занят. Поэтому Снежана быстро-быстро выпалила:

– Папа, со мной все хорошо! Я ехала в автобусе, но я успела смыться раньше, чем пробку подожгли!

– Так ты за речкой?

– Да. И я не пойду на мост! Лучше на клубе переночую, тут близко!

– А почему на мост не пойдешь? Там уже ОМОН, безопасно.

Снежана всхлипнула:

– Ты что, не понял? Через весь пригород идти? Одной? Мне страшно!

– Прости, дочка, ерунду ляпнул. Я позвоню на клуб…

– Вот еще, будешь отвлекаться! Сама позвоню! Не маленькая уже!

И выключилась.

После того, что видела под высоткой – точно, не маленькая.

Огляделась: пока никакого движения. Тогда она позвонила на клубный номер – обычный звонок бы утонул, но первые цифры ее номера сотовые станции определяли, как резервный канал госбезопасности – папа в свое время позаботился – и обрабатывали с приоритетом выше даже армейского. А потому ничего не подозревающая Снежана спокойно дозвонилась до Шарка, спросив, не будет ли он против…

– Какое против! Ты чего! Бегом к нам!

– А что там у вас?

– Да вроде пока держимся, – из динамиков хлюпнуло. Волнующийся Шарк всегда так шмыгал носом. – Вот-вот Сэнмурв подъедет, он с южной трассы, ему ничто не мешает… А ты сама-то где? Как ты пойдешь?

Снежана занималась информатикой не для галочки, так что провесить линк на клубный дрон ей труда не составило. Увидев картинку, ахнула:

– Зомби прямо на перекрестке! Обходить по трассе километра три!

– Вот и отлично, – буркнул Шарк, – авось не попрутся к нам.

– Ну ладно… Пробегусь вдоль трассы, там хотя бы видно далеко…

Но тут кто-то заорал от сторожки:

– Я видел, она до крана добежала! Где-то там!

– Блин, – Снежана выключила коммуникатор, и сказала в уже темный экран, – извини, Шарк!

Потом засунула прибор в рюкзачок, тщательно застегнула молнию и рванула с грузового двора, как может бегать напуганный до полусмерти подросток: почти не касаясь подошвами земли, перескакивая завалы бревен, толкаясь от рельсов, от осей вагонов, запрыгивая на стены. Нет, никакого паркура – просто сильно не хотелось видеть зомби!

Что на этот раз ее искал водитель Петра Васильевича, чтобы защитить и отвезти домой, и что установил точное место по пеленгу звонка, за время длинного разговора с Шарком – тоже услуга для специальных номеров – Снежана так и не узнала.

С разбегу одолев бетонный забор, она оказалась на каком-то дереве. Даже не разбираясь: клен-хрен, повисла на руках и спрыгнула…

Точно в середину стаи байкеров. Чертова дюжина мотоциклов, моторы урчат на холостых в полной готовности рвануть. Крепкие молодые парни, скрипят пахучие кожанки, блестят заклепки. На всю стаю нету пары одинаковых шлемов: стальные каски, немецкий шлем с пикой, римский с поперечным гребнем, греческий с продольным, спускающимся на спину. Из-под шлемов светлые дорожки пота по пыльным, напряженным лицам…

Главный – самый здоровый, на самом блестящем коне – держал в руке смартфон, ожидая команды от Легата. Если бы свалившаяся с неба девочка просила или хныкала, ей бы просто вызвали на помощь милицию или там скорую, а сами остались бы ждать приказа.

Но та Снежана, которая пищала утром, утром и осталась. Новая заорала звонко, пронзительно, перекрыв рокот всех тринадцати мотоциклов:

– Какого! Вы тут ходите! Вокруг х*я босиком!

Байкеры переглянулись. Снежана подслушала фразу от папы, и пару раз козыряла ей в школе или на клубе. А мотоциклисты “Черной чаши” слышали то же самое от куратора, от большого начальника, главнее даже Легата.

– А чего? – повернулся шлем вожака.

– Того! – Снежана махнула рукой в направлении южного выезда. – Там наших бьют!

* * *

– И как там наши?

Лежер пощелкал пультом, пробежался по каналам новостей:

– Пару суток продержатся, а потом, наверное, все-таки водометы введут. Нацгвардию вон, уже перебрасывают. На блогах видно, по южной трассе легионеры едут.

– Баррикады, водометы, газ, щиты, булыжник, – де Бриак прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Потянулся:

– Вся история нашей страны в двадцатом веке. Ну, с небольшим перерывом на парады. То наши по бошам, то боши по нашим… Лучше всего показано в кино “Побег” с Пьером Ришаром.

– А, это где напарник… Бельмондо! Узнал свою девчонку по джинсовой попе?

– Квинтэссенция Франции: женщина на баррикадах.

– Хотя девчонка китаянка…

– И что? Вот вы, Лежер, ощущаете себя именно французом? Так сказать, “au creme de la nation”?

Лежер поглядел в бледно-голубое небо за окном.

– Трудно сказать. Костюмы я шью в Англии. Пиво пью чешское. Машина у меня китайская… То есть, формально, немецкая. Но где сделана, понятно. Кино я смотрю американское – как и сотни миллионов.

– Миллиарды.

Штурмовик развел руками – комиссар опять подумал, что синяя форма Управления сидит на Лежере превосходно.

– Ну вот, комиссар. Так что во мне неповторимо-нормандского? Кроме, хм, набора бактерий, конечно…

– Персонаж, Лежер, это история плюс характер.

– Отпечатки мечты?

– Но у нас нет никаких иных зацепок. Мир… Вращается сам по себе. Все обыденно.

– И вот эти уличные беспорядки в половине государств Европы?

– Мы видим: кто-то раскрыл перед кошкой дверь. И бросаемся ловить кошку. А кошка, может быть, постояла перед входом, развернулась и ушла. Мы проигрываем уже потому, что не можем описать происходящее. У нас даже терминологии нет. Вот, например, долгожданные финансовые потоки…

Комиссар включил над столом голограмму планеты, на которую искуственный интеллект Управления – тот самый Палантир – наложил разноцветные щупальца транзакций.

– И что мы тут можем сказать? Вот эти и вон те ребята решили сменить заемщика и перекредитоваться у парней с другой стороны улицы. А прежние заимодатели не захотели терять кредитора: он же каждый год проценты приносит… Сто лет назад это решалось войной. Сейчас прогресс, все цивильно. Проплатили своим людям. Те, соответственно, вывели на улицы протестную молодежь…

– Тем более, что поводов для протеста искать не надо… Шеф, я только вино пью наше. И то потому, что у меня друг в деревне. Сельский полицейский. Отрастил живот, шестеро детей. Гоняет мигрантов, расследует пропажу коз и белья с веревок. Я такую незамутненность видел только в кино про хоббитов. Представить не мог, что совсем рядом с Парижем так на самом деле могут жить реальные люди!

– Лежер, а к чему вы про вино?

– К тому, что большая часть населения покупает вино в гипермаркетах. А там уже чилийское, аргентинское, австралийское вино – не сильно хуже, но куда привлекательней, экзотика же!

– И что?

– Комиссар. Вы сказали: “замешана вся планета”… Всю историю у человека сохранялась надежда, что хотя бы где-то может быть хорошо. В стране Офир. В царстве пресвитера Иоанна. На островах Ги Бразил. В затерянном городе Робура-завоевателя. На таинственном острове капитана Немо. В океане. В Шамбале. А теперь все уверены, что…

– Человечество, загнанное в угол? Как там у Оскара Уайльда: “Не стоит смотреть на карту мира, где не изображена страна Утопия”?

Де Бриак замолчал надолго. Альберт подошел к распахнутым рамам и долго смотрел на привычные красные черепичные крыши. Центр Парижа, эталонный город-картинка, экспортер положительных эмоций, фабрика радости, первейший и главнейший мировой конвейер любовной романтики. Увидеть Париж – и умереть!

Левее черные клубы дыма – там баррикады. Там пластиковые щиты, там водометы и лозунги. Там по брошенным бутикам шарят наудачу “новые апаши”, там под маркой полиции наперебой грабят квартиры бандиты залетные и местные; там исполняются мечты множества мигрантов – и, совершенно нечаяно, туристов.

Увидеть Париж – и умереть.

– Комиссар, а с чего началось в этот раз?

– В Лондоне убили очередного шпиона.

Лежер полистал страницы служебной сети:

– Опять русские. В формуляре причина смерти: balalaika.

– В смысле – снайперская винтовка Драгунова, эта их СВД? Или Владилена из Лагуны?

Лежер широко раскрыл глаза – в белесом полудне серые. Де Бриак, напротив, прищурился:

– Вы тут сейчас произнесли такую речь о глобализме, а сами даже “Лагуну” в детстве не смотрели?

– Я и сейчас не смотрю. Хватит с меня того, что на чтение подсел. Вот зачем вы подсадили меня на книжки? Жил бы себе, как мой друг в деревне, горя бы не знал!

– И что мешает написать рапорт? Перевестись куда-нибудь, где служба спокойней?

Лежер посмотрел на выгоревший небосвод середины августа. В середине августа за каких-то полчаса ясного утра вскипает полноценная летняя жара. К полудню небо снова по-июльски белое, и надежда только на клубящиеся по горизонту черные горы грозового фронта.

В середине августа улицы пахнут горячим асфальтом, бензином и мочой; на заборах плакаты “Евроединства”, заляпанные там и здесь помидорами или просто дерьмом. За гуманитарной помощью, за государственным пайком тянутся ленивые очереди. Стоять жарко, люди даже не ссорятся особо. Так, помянут недавнюю эпидемию да привычно ругнут очередное повышение цен. Обсудят очередное изменение правил начисления соцбаллов, поплюются тихонько – камеры же везде – и переступят вслед отоварившемуся гражданину.

Расписался – отлетай.

А еще говорят в очередях, что эпидемия не сама собой пришла – что принесли ее беженцы из Ливии, разбомбленной союзником по НАТО… Союзничек, merde! Что коварные русские шпионы уже завезли сто тысяч красных повязок – чтобы опознавать своих, коммунистов, когда начнутся уличные бои. Вяло, по жаре, возражают в очередях: уличные бои уже идут. Месье, да какое там! Разве это бои! Вот когда из Voronej, Omsk и Samara явятся kazaken, тогда мы все и узнаем, откуда в Париже bistro. Не слушайте, месье, из него историк, что балерина. Он потомственный клошар в трех поколениях. Вот именно, месье! Мой дедушка прятался в катакомбах еще от бошей! Так это дедушка завещал месье медную кружку и теплое место на паперти?

Альберт Лежер закрыл за собой рамы. Включил кондиционер, подошел к голографической планете и некоторое время словно бы мыл руки в призрачных финансовых потоках – компьютер послушно высвечивал ярлычки с цифрами, адресами, названиями плательщиков и получателей транзакций.

– Простите, комиссар. Я сказал глупость. С моими-то выслугой и опытом я легко найду место, где работа будет простой и понятной. Но я всегда буду знать, что совсем рядом, буквально за стеной, происходит… Вот это. И стена скоро рухнет.

Жестом Лежер выключил голограмму и улыбнулся самую чуточку печально:

– Мужчина должен идти лицом к ветру. А не подставлять ему афедрон, в тщетной надежде, что судьба не заметит столь удобного мяча для пинка… И столь удобной дырки для надобностей попроще.

* * *

Проще всего получилось отогнать от перекрестка погромщиков – с легкой руки Снежаны, главный байкер их в докладе назвал “зомби” – так и пошло по всему городу, по всей сети. Зомби страшны массой, но тут набралось всего-то человек сто… Может, сто пятьдесят. Причем самые сообразительные – и, главное, заводилы с огнестрелом – давно уже растянулись по всему району, по богатым домам. Никто не отвлекся задерживать стаю: решили, что катятся свои, типа, “революционная братва”.

Байкеры проехали до самого перекрестка, где без лишних слов принялись полосовать направо и налево кто цепью, кто гидравлическим шлангом с навинченными муфтами. Зомби поняли намек и расточились, “яко исчезает воск перед лицом огня”.

А вот сам огонь укротить не вышло. Активное топливо – это активное топливо. Вода для него всего лишь прекрасный источник водорода. В теории, активное топливо можно засыпать песком – но и тогда горение не прекратится, только уйдет в бескислородный режим. Да и надо песка сразу несколько “камазов”. Мелкие порции быстро расплавятся, выделят летучую фракцию – а та тоже вспыхнет, реагируя с битумом и разными химдобавками в асфальте, и вот это уже будет натуральный газенваген, только на весь район сразу.

Змей все это прекрасно знал: чтобы получить права на вождение флипа, состав и свойства топлива он учил и сдавал. Требовались пожарные с цистерной специального реагента, и они приехали довольно быстро: город уже брал под контроль ОМОН. Догоревшие автобусы на съезде с моста сдвинули бульдозерами под откос; а муторный выворачивающий запах жира вблизи мясокомбината стоял, в общем-то, всегда… Через открытый проезд первыми выпустили пять пожарных машин.

От красной цистерны Снежана в ужасе чуть не рванула прямо через пламя – главный байкер едва успел поймать. Седой и злой командир пожарного расчета, еще утром – бесшабашный блондин, “арийская морда”, балагур и бабник, “без двух тридцать”, понял ее прекрасно и успокаивающе поднял обе руки:

– Эй! Мы настоящие! Девочка! Мы нормальные!

Видя, что Снежана не успокаивается, добавил:

– Мы люди! Не зомби!

За его спиной бойцы в робах и закрытых шлемах потащили рукава, включили давление: зашипели голубые змеи реагента. Огненное полотнище съежилось, пошло серыми клубами, которые сразу же, по инструкции, осадили холодной водой. Выгоревший до щебня кусок дороги еще парил, когда Снежана выпуталась из хватки главного мотоциклиста, пролепетала ему:

– Спасибо! – и оказалась на той стороне быстрее, чем вождь “Черной чаши” успел поправить съехавший на затылок конкистадорский морион.

– Во, блин, телепортация! – сказал Черный, лишь бы не молчать. Командир пожарного расчета кивнул:

– Блик.

– Чего?

– Блик. Солнечный зайчик, – посмотрел, как девочка с разбегу повисла на Змее, развернулся и молча козырнул байкерам. На командирском планшете уже мигали следующие точки вызовов, так что пожарные свернулись и уехали без единого лишнего слова.

До Хорна дозвонились родители: все обошлось хорошо как для них, так и для Инги. Хорн вытянулся на дорожке лицом к небу и вырубился, так что парни положили его на тележку, выбросив бидоны. Снежана собралась вызывать “скорую”, но подоспевшие викинги сказали, что Сумрак уже пришел с дежурства, и заночует на клубе – как, собственно, и все они – чтобы не идти на ночь глядя через бунтующий город.

Родители до Шарка так и не дозвонились. Парень сам отыскал их через телефон Снежаны, сообразив, почему ее вызовы трассируются в первую очередь. Голоса мамы и папы звучали как-то заторможенно, но в тот вечер никто не мог похвастаться ледяным спокойствием и кристально ясным рассудком, и Шарк не обратил на то внимания.

Снежана отпускала руку Змея трижды – два раза, когда ходила в туалет она, и один раз – когда ходил Змей. К вечеру ее начало трясти уже по-настоящему, и Сумрак, особо не рассуждая, вколол ей одну десятую кубика. Заснула девочка только вцепившись в Змея, которому пришлось ради этого сидеть на полу, спиной к дивану – так и задремал, сопя в унисон. Ухмылки хирдманнов Сэнмурв пресек богатырскими лещами, от которых здоровяки буквально попадали на колени.

– Сейчас посмотрим ее браслет, – спокойно сказал хевдинг, – и кто не сблеванет, может рискнуть поухмыляться… Если, конечно, не психанет уже Змей. Ему-то Сумрак успокоительного не колол.

Сопящего Хорна доктор послушал сканером, убедился, что парень просто глубоко уснул от облегчения, не стал трогать и тоже подошел глянуть, что творилось в городе, пока сам он дежурил.

Шарк быстро подключил Снежанин браслет к одному из клубных ноутбуков – кодами гостевого доступа все обменивались еще при поступлении. Да и модель браслета Шарк знал, список уязвимостей помнил; словом, видеопоток он получил быстро.

…В середине августа за каких-то полчаса ясного утра вскипает полноценная летняя жара. К полудню небо снова по-июльски белое, и в автобусной пробке на съезде с моста дышать нечем. Девочка крутится-вертится между портфелей и брючных задниц. Наконец, выпутывается из передней двери, облегченно сбегает с откоса к заливному лугу, к вечноживой луже, к чугунным копьям и завиткам ограды старого большого кладбища.

Внезапно поворот головы – взгляд назад, на пробку. Зеленые прямоугольники городских автобусов, желтый кирпич районного маршрута… Четыре автобуса, впереди, наверное, авария. А вот какие-то люди вдоль автобусов – чем-то поливают их бока… Зачем?

Вспышка – и все политые автобусы загораются разом! В браслете полосы и пятна, девочка бежит, не разбирая дороги. Крики. Дворы. Многоэтажка. Кукловод в сером: “Двадцать человек идут в этот подъезд, быстро!” Пожарная машина. Что-то выпадает из окна. Что-то? Светлые волосы… Кто-то! Херак! Серединой тела на спинку лавочки у подъезда. Теперь уже не кто-то… Черная лужа – как отработанное масло. Забор, забор, теплица, пленка, собака… А теперь съемки нет – камера браслета чем-то залита… А теперь опять есть, и видно, что рука с браслетом ходит ходуном. Вот бутылка падает с крана, считает ржавые скобы: третья сверху держится на живой нитке…

– Так они не врали! – Сумрак подскочил, выхватил из кофра ту самую дешевую водку, что просил принести для дезинфекции, – не врали! Сука! Хватит! Не хочу больше! Не хочу!

Викинги плотно и аккуратно взяли доктора под руки, посадили на лавку, обернули синим шерстяным плащом. Стопку тот налил себе сам. Выпил и несколько бесконечных минут просто дышал ртом, с присвистом.

– Аптечка вот, – вяло двинул рукой, предупреждая вопросы. – Чуть что, берите инъектор – он без иголок, ничего не сломаете, бояться не надо. Успокоительное колоть в запястье или в шею… Вот сюда… – Сумрак шлепнул, будто комара убивал. – Остальное по инструкции… Вот, на крышке кофра. Я… Мне… Спать. Выключить мозги… Развидеть! Сука!

Разбуженный криком Змей глянул пристально:

– Ты же не заснешь, пока не выговоришься. Сам же объяснял про катарсис.

– А! – Сумрак махнул рукой, – тогда слушай. Еще утром привезли пацана, семь лет. Перитонит. На операции – поллитровая банка гноя. Это семилетний, полный вес двадцать кило! Ну, даже тридцать… Очнулся – ни единой жалобы на боль. Дышит прерывисто, терпит из последних сил. Папа сказал, что жалуются только девчонки. Ну, он и дотерпел до перитонита, как папа сказал… Ну, вышел я, даже не размываясь, как рванулся на этого, млядь, папу – оттащили, удержали, ничего не сделал. Там начальник отделения ему что-то выговаривал, а мне валерьянки накапали, усадили в боковушке, ладно… А потом слышу, в ординаторской разговаривают…

Сумрак понизил голос и поглядел на спящую Снежану.

– Короче, тетка беременная. И по ней катали тачку садовую. Пока не… Пока не…

Сумрак всхлипнул:

– Короче, выкидыш. Плод мертвый, роженица тоже. И я захожу в ординаторскую, такой весь Д’Артаньян: да вы, говорю, ох*ели, клистирные трубки, мля. Цинизм цинизмом, но надо же, сука, знать меру в подъ*бках младших товарищей! Надо же понимать, чем шутить можно, а чем нельзя! А они на меня смотрят, как я на них. Типа, это не они говно, это я говно! И теперь я понимаю: не врали! Могло быть! На самом деле!

Сэнмурв поглядел на Змея – тот кивнул. Тогда хевдинг взял пистолет-инъектор, выставил минимальное усилие, аккуратно и точно приложил к шее Сумрака сбоку, нажал спуск. Лекарство сработало через пять секунд. Марк и Шарк оттащили сопящего доктора на раскатанные спальники.

– Ну, блин, – сказал один из викингов, – прямо хоть не выезжай из города совсем. На Йомсборг собрались – Винни Лиса замочил. На Гнезново сходили – вроде бы и рядом совсем, а такая херня!

– Сэнмурв… – Змей пошевелился, но Снежана крепче вцепилась в запястье, и парень сел обратно. – А почему с нами ты? Вот здесь и вот сейчас? Твои люди пришли за тобой, это понятно. А ты сам – почему? Из-за…

Сэнмурв покрутил головой:

– Это ты себе вбил в башку, что я сплю и вижу Аннушку твою перехватить. Что ты, что я, ей нафиг не сдались. Ее-то как раз на клубе нет.

– Нормальная стратегия, – Змей почесался свободной рукой, – женщина ищет отца для семьи. Который не сложит где попало малую голову, не оставит ее одну с буйными детушками… Блин, вот это я по Фрейду оговорился…

– Ни разу ты не оговорился, все четко. Только, брюхоногий ты наш, если такую стратегию довести до логического завершения, женщина должна заболевшего мужа сразу бросать. И потерявшего работу сразу бросать. Он источник средств, а не человек, что-то там значащий помимо денег. Нет монет – нет жены. Все четко. И папе моему партнеры рассказывали, что у них там, в счастливой буржуинии, это не редкость. А такой поворот не выгоден уже мужчине. Зачем тогда жениться, если при малейших признаках проблем все равно выкручиваться одному?

Змей слабо улыбнулся:

– Вот, кстати, деньги… Почему ты не с мажорами на стритрейсинге? Почему не с крутыми пацанами на “Харлеях”, не в авиаклубе? Что тебе за радость веслами грести против течения Западной Двины, когда ты легко можешь с папой на яхте пойти к той самой Ибице, про которую нам только в сети посмотреть?

– Я не хочу “с папой”, - Сэнмурв тоже заговорил тише и злее. – Он-то все мне купит. Но я-то вижу, как его деловые партнеры на меня пырятся. А, типа, наследничек. Элитная школа, престижный клуб, спортивное питание, новая тачка, свежая фитнесс-телка. Давай-ка его с моей дочкой-племянницей повяжем, подрастет – нехай на ейные курорты-наряды вджобывает… Похрен там, авиация-прокрастинация, главное: мода. И как у них морды перекашиваются, когда я им видео с браслета, например, с последнего “Кухулина”. Берегов не видно, а свинцовые волны выше носового дракона. Это че, говорят, вы сами, что ли? Без взрослых?

Сэнмурв хихикнул – звук настолько ему не подходил, что Змей даже оглянулся, не проснулась ли Снежана. Но нет, это смеялся именно хевдинг:

– Спи уже, Змей. Утро вечера мудренее, тут Сумрак прав, не зря шесть лет на доктора учился. Завтра все, завтра!

Глава 7

– Завтра как раз и пришли эти самые “керосинщики”, - Змей почесал затылок. – Сегодня ровно две недели, как. Я сначала боялся, что драться будем каждый день.

– И что?

Змей пожал плечами:

– Они взрослые уже. Они могут на Новый Год надеть рога и запрячься в санки Деда-Мороза, типа – “Ночные Олени”. Чисто ради смеха. Они не думают, что это западло или там зашквар, они уже переросли эту писькометрию. Поэтому само понятие ролевой игры у них отвращения не вызывает. А мы для них по умолчанию, хоть и младшие, но свои. А своих положено защищать. Особенно – младших.

– Сергей возился с “Черной чашей” больше двух лет. Они сначала ничем не выделялись. Моторизованная гопота, хуже вермахта… – Петр Васильевич благослонно покивал, жмурясь на знамя “Факела”:

– Вермахт хотя бы разрешали стрелять… Свои вы для них не по умолчанию, а исключительно потому, что Снежанка нашла при встрече правильную фразу.

Змей вздохнул:

– Я помню, сколько Снежана сделала для клуба. Не надо…

Петр Васильевич поднял руки:

– Виноват. Лучше объясню, для чего мне Лантон.

– Честно?

Безопасник огляделся:

– Позови актив свой. Ну, лейтенантов, или как там они у тебя называются. Чтобы три раза не повторять.

Змей вышел во дворик, свистнул. Подбежали Шарк и Сэнмурв – Марк поехал к родне в село, его ждали только на завтрашний праздник. Хорн с Инь-Янь к тому же празднику закупались в городе, Сумрак снова дежурил, а Снежана просто еще не пришла. Змей про себя вздохнул: сорок пять имен выдал “Факел”, а вот сейчас людей можно пересчитать по пальцам одной ладони. Но ведь игра-то уже заявлена… Это столичные мажоры могут заявленную игру отменить, им простится. Маленький клуб один раз облажается – второй раз к нему просто никто не поедет. Подумают: а, опять людей не нашли, денег не собрали – чего и ожидать от занюханной провинции!

А тут еще и куратор какие-то странные намеки лепит.

– Никаких намеков, – Петр Васильевич лично прикрыл дверь и не постеснялся проверить, не подслушивает ли кто в складе, ангаре, даже в пустой туалет заглянул.

– Сейчас все скажу четко, с кристальной ясностью. Парни, все понимают, в какой стране живем? Так. А все понимают, в какое время живем?

Подростки переглянулись, и безопасник объяснил:

– Мы живем в то самое “время перемен”, которое у китайцев попало в пословицу. В проклятие. “Чтоб ты жил в эпоху перемен!” Как нас учит Маркс-Энгельс, общество выстраивается над производством. Над экономикой.

– Деньги, – кивнул Сэнмурв. – Наш клуб жрет кое-какие миллионы, так?

– Жрет, – согласился безопасник. – Но я сейчас о стране вообще. Полезных ископаемых у нас, как говорят соседи с юга, “тильки для сэбэ”. Один Солигорск всех не прокормит, а нефть под Речицей вязкая, сернистая, перерабатывается плохо, разве что на мазут. Машиностроение… – безнадежный взмах руки выразил общее мнение.

– Уж если новые машины в салоне с точками ржавчины стоят, что говорить. А хай-тек…

Петр Васильевич еще раз огляделся:

– Вот об этом, ребята, я бы вас попросил не трепать по углам. И вообще. Помните, две недели назад?

Подростки опять слитно кивнули. Петр Васильевич сказал:

– Главные аутсорсеры закрывают офисы. Больше никакой ай-ти страны, все. Уезжают все. Умники боятся повторения. Кто много зарабатывает – уезжают из страха же. Людей успокаивают, в Парке Высоких Технологий сам премьер выступал. Его послушали, покивали – на следующий же день триста увольнений, и двенадцать юридических лиц подали на ликвидацию. Звонишь такому директору – а он уже в Литве или в России. У нас же безвиз, погранконтроль чисто условный. Бегут просто богатые люди. Бегут, у кого волосы черные, кто чуть смуглее Снегурочки. Бегут, кого продавщица обхамила. Бегут начальники – кто строгий и кто не строгий, просто – начальник, значит, работяги бить будут. Позавчера закрыли мы дело – не знаю, плакать или смеяться…

Петр Васильевич налил воды, глотнул. Показал рукой куда-то на северо-восток:

– У вас тут рядом участок, закупленные блоки, лес, кирпич – все так и лежит. Владелец бросил и в одну ночь уехал. А ведь не хрен собачий, финансовый директор “Стройдеталей”. Без него завод встал, ни одна платежка не проходит. Решили, что с деньгами сбежал, “в особо крупных размерах”, и дело передали нам. Вскрыли мы сейфы, в банке проверили счета: все на местах, ни копейки ни взято. Получается, должность ни при чем. Ладно, подняли билеты, вокзалы, аэропорты. Нашли его в России. На цыпочках, упаси бог, чтобы не спугнуть, спросили: что? Говорит, на дочку его в летнем лагере плохо посмотрели, жаловалась девочка. Взяли тот лагерь, всех сотрудников, под запись опрашивали девять часов. Скажу честно, такой опрос от настоящего допроса уже ничем не отличается, но мы тогда и сами осатанели. Министр каждый час лично звонил, причину спрашивал. Видеозаписи трое суток перематывали с лупой. Оказалось, верно. Ходил вокруг девочки один пацан, засматривался. Взяли того пацана, тоже допрос-протокол. С какой целью выслеживал? А он, оказывается, познакомиться хотел, только подойти боялся!

Безопасник замолчал, вытер лоб аккуратным платочком.

– Вот кто нас так подставил? Четыре соседа – никому не надо, чтобы у нас экономика работала нормально. Литва Островецкую АЭС простить не может. Украина – Минские соглашения. Россия – санкционные креветки. Полякам бы и насрать, но за ними Евросоюз. А так посмотришь – ничего личного, чистый бизнес. Конкуренция, невидимая рука, то-се…

– А мы тут с какой стороны? – Сэнмурв оборвал попытку давить на жалость. – Мы, клуб “Факел”? Мы креветками не торгуем, Минские соглашения не подписывали, АЭС не строим.

Петр Васильевич улыбнулся – ласково, располагающе:

– Если нельзя продать минералы, и нельзя продать изделия промышленности, а сельского хозяйства нам самим едва хватает – на чем нам зарабатывать? На чем строить новую экономику двадцать первого века? На туристах? После того, что две недели назад по всем каналам показали?

– Петр Васильевич, а нельзя поближе к делу? – Шарк поморщился, – я читал, что разведчик при вербовке должен внимательно слушать, а не кукушкой трещать.

– Это ты у Суворова-Резуна читал, в “Аквариуме”. А настоящий Суворов, который “шестьдесят сражений без поражений”, говорил: “каждый солдат обязан знать свой маневр!” Настоящий Суворов Измаил взял. А Резун и его хваленый “Аквариум”… Ладно там, Союз прощелкали – одного Скрипаля отравить не смогли.

Безопасник выпрямился:

– Значит, к делу. Как там Цири Геральту писала: “А сплю я теперь в спальне. Спальня тут ужасненько Большая”, с большой буквы… Так вот вам ужасненько циничная, ужасненько взрослая правда. Я собираюсь на базе вашего “Факела” сделать социологическую лабораторию. Заказчик нам дает задание и аванс. Мы проводим пять-шесть ролевых игр на реальных добровольцах…

– Как пожарные на полигоне жгут реальные конструкции! – понял Змей. – Потому что математическая модель все же абстракция.

– Математика учит говорить красиво, физика – фильтровать базар.

– Именно… Шарк, да?

Змей выдернул из-под стойки дежурного упаковку двухлитровок с минералкой:

– Сергей мне точно сказал, там, на трассе… Не Легат, наш Сергей, – уточнил Змей на удивленный взгляд Петра Васильевича. – Раз мы не сбежали, так на нас и грузить будут.

Распоров пластик, Змей вытащил очередную бутылку, разлил воду по клубным чашкам. Все с очевидным удовольствием выпили.

– Но я согласен платить за работу, – безопасник выпрямился. – Змей в курсе, что свое слово я держу. И в деле вашего… Винни-Пуха. И раньше.

Змей вспомнил, что Хорн рассказывал о сестре – там, перед огненной чертой – и угрюмо кивнул:

– Подтверждаю.

– И, конечно, я прослежу, чтобы со стороны контролирующих и проверяющих органов открыли вам зеленую улицу.

Шарк побарабанил пальцами по начатой бутылке.

– Мы это вообще потянем? Жопка не треснет?

Сэнмурв поглядел на потолок, потом на собственные босые ноги.

– А что тут сложного? Делает же Коровка в Москве ролевые игры под ключ. Безо всякого госзаказа, на одних игровых взносах. А поднимает неплохие деньги.

– Мы, вообще-то, не за деньгами сюда шли, – буркнул Змей.

– Значит, вас из дележки вычеркиваем, – Петр Васильевич улыбнулся:

– Мне только экономия.

Все надолго замолчали.

– Как-то все это… Стремно. – Шарк вздохнул.

– А мне нравится! – Сэнмурв неожиданно рубанул воздух ладонью. – Забыли, как Винни рассказывал про вахты свои? Как здорово жрать собачатину, фаршированную свежайшими глистами. Как спится-отдыхается на четырехярусных нарах, в облаках дивного аромата сохнущих носков? А как он жаловался, что их с последнего заказа выперли, потому что поставили на главные работы объемные принтеры, а на подсобные таджиков – те вообще за копейки соглашаются – вспомнили? Так что нам на экспорт гнать? Сразу кровепровод через Атлантику?

– Так ты и Войновича читал?

– А че, раз у меня папа бизнесмен, то мне и читать нельзя?

Петр Васильевич допил минералку из горлышка, зевнул. Прошел вдоль стены, пощелкал ногтями по древкам копий: дочка предупреждала, что хвататься за оружие невежливо. Сказал:

– Вы так хотели во взрослую жизнь, что построили ее имитатор тут, в клубе. Я говорю: давайте уже включим его в розетку, и пусть производит реальность. Отличия небольшие. Писька подлиннее – так вам расти еще до двадцати пяти. Автомат настоящий? Выдадим, кому очень захочется.

– И пули тоже настоящие. Будут. Если накосячим, – Сэнмурв прекрасно понял намек.

– Ваш уважаемый батюшка вполне четко разъяснил вам суть отношений бизнеса и власти, – Петр Васильевич вернулся к столику дежурного. – Не говорите потом, что я вас втемную заиграл.

– Правда, Змей, – Шарк поежился. – С Украины вывозят баб… Понятно, зачем. Из России вывозят малолеток – вообще на органы. Ленка статистику показывала, я три дня не верил, а как поверил, то месяц забыть пытался. А литовцы, видя такое, решили не дожидаться, сами поуезжали. Каждый третий уехал: гипсокартон в Евросоюзе вешать, настраивать расслабляющую музыку на унитазах. Вот нас трое: ты, я, Сэнмурв. Представь: кто-то уедет… Ах да, чего это я! Ты же сам и уедешь! Уже через две недели, в Стокгольмское Летно-Орбитальное!

– Сейчас ничего решать не буду, не надейся. Завтра соберем всех именованых… – Змей поглядел на безопасника прямо:

– Кстати, Снежану тоже жду. Программистов она привела, керосинщиков, получается, она же привела. Дадим ей имя, и пускай у нее теперь наравне с нами голова болит на советах. Вы же сами сказали: хочет во взрослую жизнь – вперед, в розетку!

Петр Васильевич чуть заметно вздрогнул – но собеседники, кроме прочего, еще и фехтованию учились, так что непроизвольное движение пальцев заметили. Шарк извинительно улыбнулся, смягчая “эффект Змея”:

– По-любому, праздник. Последний день лета.

* * *

Последний день лета может выпасть жаркий или холодный, ясный или дождливый – не важно. А важно, что последний. Завтра всем на учебу: кому в школу, кому в училище, кому в институт, кому вообще в Стокгольм… Пускай даже не прямо завтра: тому же Змею, например, на медкомиссию третьего.

По традиции, которой исполнилось уже целых два года, “Факел” собрался тридцать первого августа. Собралось, в общем-то, не сильно меньше людей, чем раньше – только теперь добрая половина былинки-программисты обоих полов, а вторая половина – бородатые пивнобрюхие мотоводы с почти взрослыми женщинами под руку.

Не то, чтобы Змей считал, будто у мотоциклистов нет подружек – но как-то не задумался. А вот Инь-Янь вполне себе задумалась. Конечно, Последний День Лета не Равноденствие, когда девушкам посвящают бои на турнире, а потом еще и объявляют кого-то королевой этого самого турнира. И танцы все на Осеннем Балу медленные, можно хоть поговорить с понравившимся парнем. И платьем похвастаться, и глазами-походкой.

Но все же Последний День Лета и не Мартовское Поле, где только решается, куда в этом сезоне клуб выезжает, и какими силами, а главное – на какие деньги. В марте не до танцев; там больше клубному доктору работа, потому как решается почти всегда на клубных мечах или попросту на кулаках.

А, поскольку сестренка Хорна тоже занималась информатикой не для отвода глаз, то найти в сети девушек “Черной чаши” для нее труда не составило. Дальше Инь-Янь только кинула ссылку на клубный сайт – и все, байкеров одних не отпустили. Четырнадцатый век, пятнадцатый, вышивка, фасон – главное же что? Правильно, сиськи. По крайней мере, мужики ни на что другое смотреть не будут! Куда без меня, дорогой?

Так вот и получилось, что вместо чисто мужских посиделок со злыми подначками, руганью и с почти гарантированной дракой в конце, образовался чинный деревенский праздник. Даже с танцами.

Нет, начали-то вполне официально. Заслушали предложение Петра Васильевича в пересказе Змея, с поправками Сэнмурва – когда Змей очень уж перегибал палку ради красного словца. Но девчата понемногу расставили миски, кувшины, запах сидра уже поплыл над шлифованными досками, викинги уже подтащили цельнозажаренную свинью. Так что живо постановили обдумать предложение и дать ответ именно в Равноденствие. Благо, всего-то три недели осталось.

Прикончив под серьезный разговор мясо, разлили по чашкам легкомысленный сидр и стали выбирать Снежане имя. По возрасту ей оставалось еще добрых три года, но по делам ее не возражал решительно никто; и самое имя нашлось очень быстро. Встал рыжебородый Тарас из “Черной чаши” – Снежана с трудом узнала в нем носителя немецкого “пикельхаубе” – и сказал, как отрезал:

– Блик!

– А что, – согласилась Инь-Янь. – Годится: Быстрая, Ловкая и Красивая.

– Боевой линейный излучатель Кузнецова, – пробормотал Змей в нос. – Любого навылет забодает…

Рядом тихонько вздохнул еще один байкер, Антон:

– Стоило Крапивина пристрелить.

Змей подскочил:

– Ох*ел?

– А чтобы не видел Командор этого дерьмища.

– Так поздно, – возразил Марк. – Разве что еще до Перестройки.

– …И рисунок ей дать: молнию, – закончил мысль Тарас. – Видел я, как она бегает – на “Урале” хрен догонишь!

Все засмеялись. Хорн объяснил для новичков:

– Рисунок она сама выберет. Мы только подкладку назначим – не черную, как обычно, а зеленую. Потому, что имя проверено в деле. А по той же причине предлагаю переименовать Змея. Его мысль активное топливо разлить. Он вообще погнал нас на улицу. Не то так бы и сидели, дожидались!

Августовские вечера холоднее и темнее июльских; освещался клубный дворик парой металлических чаш на кованых стойках; в чашах горело масло, не дрова – чтобы искры не пугали соседей. Вышла на чистое место Снежана, вручил ей Змей повязку с именем и ключ от клубного помещения, и ключ от личного шкафчика – и только тут, лицом к лицу, в пляшущих отсветах, разобрал Змей, что у Снежаны теперь все бело-платиновое, не золотистое. Снежные волосы, снежные неко-наушники, белая футболка, джинсы-кроссовки, белый рюкзачок… Хотел пошутить про смену образа, да спохватился, что девочка вполне может седину закрашивать – вдруг обидится? И просто кивнул.

Снежана вернулась на место, сразу зашептав на ухо Инь-Янь – той пришлось пригнуться. Змея с площадки так просто не выпустили:

– Ермунгандом его назвать! Он же на орбиту скоро выходит!

– Ермунгадом!

– Главное, не садись там в корабль к незнакомым UFOшникам!

– Встретишь гуманоида – не люби его. Подожди анализа – и не одного!

Змей отшучивался недолго: Инь-Янь зачеркнула следующий пункт коварного плана, и девушки потащили парней танцевать. Сперва согнали с площадки Змея, потом сдвинули стол с лавками, вынесли динамики. Люди склубились в темное многоногое облако. Причем байкеры, явно проинструктированные подружками, активно тянули в круг Снежанину программисткую мелочь:

– Девушка, давайте потанцуем?

– Нет.

– Чего?

– А вы в спортивных штанах.

– Ну и тебе купим!

– Очки сниму – сбежите!

– Не сбегу. Вот, видите, я с подкашивающимися от страха…

– От сидра!

– От страха! Ногами! Иду навстречу этой опасности… Потому как я отважный, аж ваще!

– Типа, сверхчеловек?

– Сверхчеловек – это могущественное существо, которое решило лечь спать пораньше! И легло пораньше!

– Тогда приглашаю вас на самый медленный танец. Будем лежать, обнявшись!

Добавили два светильника, в небо над прудиком запустили пачку китайских ракет.

– Одиннадцати еще нет, шумовой режим не нарушаем. Все равно напишут, падлы… И на шум, и на оргию педофилов… – Змей обернулся: Инь-Янь стояла слева, Снежана, то есть, Блик – справа. За Инь-Янь стоял Хорн, старательно выражая всей фигурой полное абсолютное равнодушие.

– Плюнь, – сказала Инь-Янь. – Хотя бы сегодня забудь, что ты официальная морда лица.

Хорн кивнул:

– Мы медленные мелодии поставили. Павана там, полонез. Просто ходить и поворачиваться. Любой сможет. Не парься, все хорошо будет.

Змей покосился еще правее: там несколько мелких программистов окружили Марка, и возвышающийся на полметра здоровяк отвечал вполне серьезно, как равным:

– …В один заход, через тонкую соломинку, высосать банку сгущенки? Да я бы побоялся с твоей сестрой целоваться… Не говоря уже о чем-то большем!

Змей опять глянул на часы:

– Снежана, тебя кто забирает?

Снежана показала язык:

– У меня теперь есть имя! По уставу, имею право находиться на клубной базе до скольки надо!

Змей посмотрел на подобравшегося Хорна, на хмурую Инь-Янь, готовую отстаивать воспитанницу – и внезапно разозлился на себя. Сколько можно хныкать-хлюпать! Лис убит, Винни сидит, Абдулла пропал, Валькирия сбежала… От клуба осталось три человека – викинги Сэнмурва не “Факел”, реконструктор в ролевика никогда не переродится… И вот еще берсерк-малолетка.

Что по сравнению с этим очередной донос очередных пидорасов?

Нет, к лешему все! Девчонка-то в чем виновата? Месяц назад она жила в нормальной вселенной, где взрослые не убивают взрослых же арматурой и лопатами, где пожарные заняты делом, а не помогают убийцам…

Вот, опять на ум приходит сравнение: “до войны”…

И что, теперь жалеть на девчонку вечер? Вечеров еще полная жизнь!

Змей почесал подбородок.

– Тогда тебя утром сразу к школе? У вас линейка в девять?

Девочка кивнула.

– Я даже не сомневаюсь, что переодеться Инь-Янь тебе организует. Значит, что… Блик, ты какие быстрые танцы знаешь?

Снежана покраснела до ушей:

– Все знаю.

– Переобувайся. Сейчас мы им покажем, за что у тебя имя.

Девочка от счастья телепортировалась прямо в клуб. Инь-Янь величественно склонила голову: все, мол, правильно! – и отправилась помогать.

Хорн внимательно поглядел на товарища:

– Сам-то ей ноги не отдави. Танцор из тебя… Может, лучше парное упражнение? Ну, которое мы для киношников репетировали? Ей копье, тебе два коротких. Там хотя бы ошибиться негде.

– Вот как раз фехтованием она занималась постольку-поскольку. Ее профиль – танцы, информатика, костюм. А за ноги не парься, если увижу, что наступаю, просто подниму ее, как вазу – она же почти ничего не весит.

– Пойду, музыку вам подберу попроще.

Хорн протолкался сквозь людей, обошел круг танцующих – тень его накрыла скачущие по пруду отражения огня из светильников – и пропал в каменном кубе. Змей стоял, бездумно глядя в звездное небо. Медведицы Большая и Малая, между ними вытянулся Дракон. Созвездие Ориона, три звездочки в пояснице – то ли меч, то ли чего побрутальнее, древние греки народ простой…

Впрочем, люди с той поры усложнились не сильно:

– Ровно в полночь платье Золушки превратилось в рваные обноски, карета – в тыкву, лошади – в мышей. А окажись она в полночь уже без платья, ей стало бы пофиг!

– …Ну да, в отношениях с мужчинами главное – самкоуверенность!

Бородачи в джинсе катают на раскинутых в стороны руках программистскую мелочь, объясняя им с деланой серьезностью:

– Нас трое братанов: Эдик, Антон и Тарас. И больше нет корешей у нас. Мы п*здим всех, кто обзывается…

И ботаники, краснея от собственной крутизны, шутят в ответ:

– Сайт настоящих мужчин, которые не боятся что-то сделать своими руками… PornHUB!

– Ну, это когда еще! Тогда за картинки в сети даже не сажали.

– Точно: давеча право крепостное, нонеча репостное.

Клубный доктор приветливо зевает – и его тут же вытаскивает потанцевать рослая блондинка в проклепанной коже:

– Ой, парень, а ты такой милый, когда я пьяная!

Глаза доктора точно напротив пышной груди, но непохоже, чтобы Сумрак смущался.

Пара со здоровенного “Харлея” тихонько перешучивается на берегу:

– … А ты бы мне дала свой эпилятор, побрить задницу? Потом бы я тебе вернул.

– Ты знаешь, как работает эпилятор? Он же не бреет, он выдергивает. Конечно, бери!

Ехидно улыбающаяся байкерша поджигает очередную упаковку китайских ракет:

– Я твой Луна Аполлон летал!!!

И все тонет в хлопках огненных цветов, и желто-рыжее пламя светильников мешается с лиловыми, зелеными, белыми, синими отблесками фейерверка. Танец рассыпается. Радостные вопли, суета вокруг остатков сидра и закуски.

– Инь-Янь, а брат же говорил, ты ешь, как птичка?

– Ну да… Я на страусиной ферме работаю. Страус же не рыбка, верно?

– Я тоже в детстве рос – птичка-жаворонок. А вырос в такую сову, что мама от меня мышеловки прячет.

– А я не сова, не жаворонок. Я кот – сплю всегда, немного пожру, и снова не прочь поспать.

– Эй, ну чего хватать мою девушку за жопу?

– На него кричать бесполезно, кинестетик.

– В смысле?

– Пока по лицу не вломишь, не поймет!

– Девушка, а у вас парень есть?

– Нет.

– Как? У такой умной, утонченной, сексуальной девушки нет парня?

– Сдох, падла, от счастья.

На последних искрах фейерверка за спиной возник Хорн:

– Готово. Через минуту начинается проигрыш, а потом уже сама мелодия.

Змей кивнул. Подтянул ремни на мягких сапогах, скинул на лавку плащ, перевязал пояс. Люди уже все расступились, окружили пятачок вперемешку: кожано-джинсовые керосинщики, посреди белой свечой Инь-Янь по норманской моде времен Жанны Д’Арк: широкие разрезные рукава, длинное платье с Y-поясом в пол. Сумрак в нарочито простом брючно-жилетном костюме под руку с той самой высоченной девахой, которая живописует свое первое падение с мотоцикла:

– … Очень больно, но я решила не плакать, потому что слезы соленые, и носу от них еще больнее. Поэтому я не плакала. Я просто орала!

– …Не, мой батя самогон варить умеет.

– А мы его всегда сырым пили.

Марк с ирокезом на голове, до пояса голый и разрисованный, в бахромчатых штанах… Змей, Хорн, Шарк ради Последнего Дня Лета вытащили костюмы с последнего Парижа, где играли гвардейцев кардинала. Викинги Сэнмурва нарядились, как всегда, викингами, просто без шлемов-кольчуг.

– … Бро, ты хочешь телку, чтобы заботилась, как мать, а слушалась, как дочь? Ну и как ты с ней спать собираешься? Это же двойной инцест!

– Правильно! Давай лучше за мам выпьем! Третий тост вообще-то за любовь, но нахрена она нам?

От мелких программистов никто не ждал чудес, а сами они еще не вполне понимали, куда попали – так что нарядились, как на официальное мероприятие: светлый верх, темный низ, лакированые туфли. Замерзшим Инь-Янь раздала клубные костюмы – кому плащ, кому крылатку. Разумеется, с кровавым подбоем…

Снежана – то есть, конечно, Блик! – стояла уже на той стороне освещенного круга. Услышав, что танец ожидается быстрый, она выбрала белое китайское: тапочки, шаровары и укороченный халат. Заметив, как ровно, по ниточке, Змей пересекает круг, с какой небрежной точностью подает руку – и с каким восхищением рука принимается! – Хорн понял, что сегодня Змей никому на ногу не наступит, и что вместо простенького бранля можно поставить какую угодно зверскую джигу – получится все!

А раз так, надо снимать. Хорн двинулся взять камеру, осветитель – но тут Сэнмурв придержал его за рукав:

– Чего Змей выглядит, как будто узнал, что три богатыря жили в разные века?

– Да просто ему в нос ткнули, что люди живые.

– То есть?

– Ну вот, Снежана. Ну, теперь-то, конечно, Блик. Она еще мелкая. Но уже чего-то хочет. Своего. Личного. Уже не пешка, не иконка пехотинца на экране!

Хорн ухмыльнулся:

– Представляю, какой фурор завтра она произведет в школе, когда выгрузится из флипа.

* * *

Из флипа с высоты метров пятьсот обзор превосходный. К счастью, в этом году и погода не подкачала: сухой август плавно перетек в столь же сухое начало сентября. Любое расстояние в пределах города флипу на пять минут лету; много – семь. Только развезти требовалось человек двадцать: новички-программисты, которым все внове, все интересно, хором отпросились у родителей “до утра”. Родители, на радостях, что ребенок хоть один вечер не проведет за монитором, тоже разрешили, не сговариваясь. Подумаешь, на линейку опоздает! И без того заучка.

Флип четырехместный, и на правое кресло Змей сразу посадил Снежану – штурманом. Не то, чтобы Змей не знал собственный город. Но, если девочке так уж загорелось быть рядом, почему, собственно, нет?

Ах, да. Ювенальная же юстиция, педофилия, вот это вот все… Вон, в Екатеринбурге владелец фитнесс-клуба посидел полчаса на одной лавке с девочкой – теперь на нарах восемь лет отсидит, за развратные действия. Что малолетка, со слов которой слепили обвинение, по чистой случайности оказалась дочкой конкурента – ну, особенности национальной юстиции, местный колорит. Случается…

Развозку начали рано-рано, еще по холоднющему рассветному небу, еще под слабыми звездами. Получалось двенадцать рейсов – и Змей уже видел, получается хорошо. Чисто. Как и не гремела бессонная праздничная ночь. От папы Змей слышал: если встать пораньше, тараканы в голове подхватиться не успеют – они, как всякая богема, просыпаются едва к полудню. А потому раннее утро – лучшее время что-нибудь обдумать, чтобы переживания с толку не сбивали.

Особенно, если обдумывать приходится эти самые переживания. Чувства, то есть. Вон, Сумрак поутру встал помятый и довольный. Марк на кубиках пресса засосы закрашивал… А на Змея повесилась мелкая девчонка, с которой даже не поцеловаться толком…

От мамы Змей слышал, что в любом сколько-нибудь устойчивом сообществе девочки быстро взвешивают и расставляют мальчиков по ранжиру. Просто не делятся этими знаниями, а потому и кажется, что все само собой. Как бы случайно засмотрелся на силуэт, как бы небрежно подсел к столу и как бы удачно завел разговор…

Но Снежану-то ему буквально в руки воткнули. Причем все одновременно. Друзья ближние в лице Шарка и дальние в лице космошахтера Винни, родители самой девочки в лице грозного куратора Петра Васильевича… Змей усмехнулся: а теперь мы попаданцы в то самое “боярЪ-аниме”. Вот вам кланы, вот вам дележка женихов – и, как водится, самого жениха никто не спрашивал. А ты что, еще и недоволен? Дурень, счастья своего не понимаешь!

Даже магия налицо: Хорн одним фаерболлом сто пятьдесят зомби остановил…

Взлет, ровная деловитая скороговорка Снежаны: курс, адрес, дальность, заходи слева, внимание, провода… Касание. Посадка. “До встречи-и-и…” – сквозь богатырский зевок. Ответное: “Бывай!” Змея. Взлет. Ледяной ветер в приоткрытую форточку. Город внизу – картинка!

Только здание той самой ювенальной юстиции все еще черное, закопченое – хотя свисающие из окон тела уже, конечно, убрали… Змей отчетливо увидел, как бело-желтая четырехэтажная коробка ложится в квадратные скобки прицела, и слева, прямо на лобовом бронестекле, вспыхивает зеленый маркер: фиксатор стволов снят. А потом пальцы вжимают клавишу, и в квадрат прицельной марки уходят розоватые полосы: шестиствольный “гатлинг” молотит кирпичную стену, размывая ее как гидромонитором. Сыплются стекла, черными, жирными клубами дымят пластиковые рамы, вслед за потоком снарядов рыжими опахалами загибается кирпичная пыль…

Поежился, вздрогнул. Вот оно, то самое, что впервые глянуло из прищуренных поросячьих глазок Васькиного папаши. Оказывается, и у него, Змея, теперь есть люди, которых очень хочется увидеть на треугольничке прицела.

Или он просто в “Ил-2: штурмовик” перегонял на радостях?

Тут Змей вздрогнул уже серьезно: а ведь целых два года он так и не запустил ни единой игры! И не то, чтобы не хотел – а некогда, ведь реально некогда же стало!

Покосился на девочку – та смотрела в окно… По крайней мере, только что. И Змей тоже посмотрел: не то, чтобы привык, но город с высоты он уже видел. Улицы чистые, все туристы это отмечают… Утро, машин совсем чуть-чуть; и вон областные гаишники, полные отморозки, выходящие на добычу часто еще до рассвета, заняли привычное уловистое место у проходной спичечного комбината… Все как в прошлую осень, как в прошлый сезон, как в прошлый месяц.

Только все дворы многоэтажек лихорадочно затягиваются в заборы: где красивые, ковано-литые, с завитушками-решетками, на каменных столбах. Где попроще, подешевле: профнастил на квадратных металлических трубах или круглых асбестовых. Дешевые ограды выделяются строчками желтых и белых пятен: вокруг столбов засыпано свежим песком, не затянуло еще грязью, не вмазало еще в окружающую среду…

И никого совсем не интересует – спал он со Снежаной, или просто на звезды смотрел. Хер имеется? Значит – мог переспать. А раз мог, то переспал. И ничье мнение тут не важно, и никакая правда-истина никому не интересна… Как обстояло в Советском Союзе, Змей слышал только с папиных слов; да и застал папа уже самый конец, “Беловежскую капитуляцию”. Но вот что Змея из тех рассказов неизменно удивляло – в Советском Союзе людей могло связывать что-то еще.

Взрослые – народ простой: хоть падай, хоть стой. Все шутки про секс. Вся реклама – сладко изогнувшиеся девушки, сиськи-ляжки наружу. Все, что написано-снято – “вечная тема!”, с придыханием. Фанфики, мультики, даже, блин, кино про войну – и там, обязательно! Герои “обретают свою любовь.” Ага. В штрафбате, блин. Самое же место!

Если по улице идет пара, так не коллеги, не заказчик-подрядчик, не продавец-покупатель, не случайные прохожие, не мужчина помогает женщине сумку нести – нет, ни в коем же разе. Только любовники!

Неужели в мире взрослых больше ничего нет?

В Союзе, отец говорил, если бы мужчина похвалил фигуру друга – никто бы не подумал, что гомики, что спят вместе. А сейчас любой парад – либо военный, либо сексуальных меньшинств, “третьего не дано”.

И почему, интересно, при таком-то внимании к сексу, столько разводов?

Да хрен с ними, со взрослыми. Ему-то что делать? Надо, наверное, с отцом посоветоваться. Маму из реанимации уже перевели в общее отделение, но волновать ее все-таки пока не хочется. Не хватало еще, чтобы родители поругались, выбирая имена для внуков: им-то Змеевы рефлексии трижды пройденный этап, с их точки зрения, наверное, несерьезны эти сопли.

Особенно на фоне погрома всего пол-зарплаты назад.

После августовских “событий” – ни одна газета, ни один сайт не осмеливался назвать кошку кошкой, все так и подавали стыдливо: “события” – дети по городу в одиночку не ходили совсем. Либо со старшими братьями, либо с родителями. На всех углах, наконец-то, появились обещанные камеры. Во всех отгороженных дворах – а в частном секторе при начале каждой улицы – появились будки, а в будках сторожа; людей предпенсионного возраста, которых никуда больше на работу не брали, набежало с избытком. Змей не раз думал – да и в сети писали – что, найми всех этих людей на работу до “событий”, так те самые “события” и не состоялись бы. Первое, сторожа на всех углах, а второе – топлива для кошмара, самих безработных, собралось бы меньше в разы… Но говорил же Шарк: “Хорошо быть умным сразу, как моя жена потом”…

– Блик, следующий адрес?

– Список пустой, все.

– Ага… Так… Сейчас на клуб, вещи заберем. Тебя в школу, а я потом к больнице, как раз обход заканчивается в пол-десятого… Блик, тебя не накажут, что в школу привез посторонний? Староста ваша ничего… такого… Не скажет?

– Пусть скажет, мне все равно. Инь-Янь говорит, у тебя сейчас никого нет, поэтому…

Последние слова Снежана выговорила чуть слышно. Змей поднял руку и девочка вообще умолкла, только покраснела по самую макушку. Блин, даже до “Восьмиклассницы” Цоя еще два года!

– Есть пять минут времени, – Змей тоже произнес тихо. – Поднимусь метров на семьсот, на город посмотрим?

Снежана кивнула. Парень закрыл форточку – холодный ветер перестал свистеть – и заложил широкую восходящую спираль.

Пять минут прошли в молчании. Змей двинул флип на посадку и сказал – опять негромко:

– В школе так сделаем, слушай. Ждем, пока все построятся на линейку, за пять минут перед началом садимся ровно в середине подковы. Я обхожу флип, открываю дверь, подаю руку. Ты выходишь, прощаешься милостивым наклонением головы – Инь-Янь показывала же? – и спокойно идешь на свое место. И пусть хоть захлебнутся слюной.

Снежана кивнула:

– Мама учила, если сплетню нельзя остановить, ее надо возглавить.

– Ну да, она же у тебя главный врач третьей городской, грамотная насчет управления серпентарием… А вообще, я думаю, переживать не стоит. Сегодня в школу всех привезут, никто в одиночку не придет. Вряд ли твое появление вызовет какой-то исключительный фурор…

* * *

Исключительный фурор в шестых классах Снежана вызвала вовсе не схождением с небес на середину парадного квадрата учеников, учителей и родителей. Если бы даже Змей вынес ее из флипа на руках и поставил на ноги с поцелуем – и это приняли бы, как должное.

А все потому, что какой-то неполживый сукин сын, какой-то, мать его асусовую, недохакер-переюзер, нашел запись видеокамер спичечного комбината. Тот самый легендарный проход Снежаны по грузовому двору, забег на зависть всем паркурщикам… Кадровый сотрудник подобные вещи держит в себе. Но множество кадровых сотрудников, знающих по службе настоящий масштаб “событий”, поспешили сбежать кто куда сумел – не все даже увольнение оформили. На их места принимали без особенной переборчивости: во-первых, особо некого. Это деду-дворнику даже на Варшаву не дают визу, а молодого компьютерщика-немусульманина и в Монреале оторвут с руками. Во-вторых, некогда: расследование шло полным ходом; даже без увольнений прокуратура бы не справилась.

Вот почему брали, кто под руку попался. И один из новонанятых мальчиков, дорвавшийся до великой тайны, до реальных, в натуре! Документов следствия! – не утерпел и ознакомил мировую общественность – сразу всю, а чего стесняться?

Мировая общественность вполне предсказуемо заорала, что ролик суть “фальшыука, зробленая у Польшчы!”

Но местные-то прекрасно узнали сам спичечный комбинат, окружающую обстановку, цвет неба, направление теней – а главное, родная школа узнала Снежану Сахалинцеву, пятый… То есть, уже шестой “А”.

За три дня в платиново-белый цвет перекрасились все шестиклассницы без единого исключения. Мальчики научились завязывать галстук и собирать букеты – а чего там учиться, главное, чтобы нечетное число цветов! – но те же шестиклассницы тактично подсказали всем и каждому, что дверцу флипа перед Снежаной открывал не старший брат, не средний брат, не младший, не папа и не дядя. И, следовательно, ваши цветы лучше подарить, например, мне. У Снежаны парень уже имеется – судя по росту, десятиклассник, если вообще не первокурсник.

Авторитет Снежаны в два дня пробил крышу, а через неделю вышел на геостационарную орбиту, и в ее школу потянулись паломничества изо всех школ города.

Взрослые – особенно те, кто по службе имел доступ к материалам расследования “событий” – наблюдали за поднятой шумихой с откровенной радостью, подыгрывая изо всех сил. Неполживого недохакера даже не наказали за разглашение. На Снежану натравили корреспондентов; ее братья остались этим недовольны и кого-то настырного спустили с лестницы – этот скандал тоже раздули до небес.

А все потому, что через неделю, когда на орбиту для вступительного экзамена вышел уже и сам Змей, назначили первое слушание суда над зачинщиками и главными участниками “событий”. Так что лучше пускай детишки обсуждают любовь-морковь и крутят вечную подростковую “санта-барбару” – кто, с кем, когда? – чем проникаются подробностями показаний или деталями отчетов судебно-медицинской экспертизы. От подробностей тех взрослые блюют строем…

Изначально суд планировали закрытым. Выступил премьер по телевидению, комментаторы на сайтах новостей написали, что все, в общем-то, хорошо, и хорошо заканчивается… Отличившимся бойцам ОМОН торжественно вручили награды за спасение десятка цистерн со сжиженным пропан-бутаном…

Количество беглецов за одну ночь выросло на треть – и столица поняла, что замазывать не выйдет. Что эффект от скрытности ровно противоположный, и что телеящику больше даже те не верят, кто до сих пор верил.

Журналисты главной государственной газеты, правда, не успели притормозить маховик, и несколько трескучих пустышек о доблести-чести все же напечатали. Но какие-то подлецы насрали в форменную фуражку советского НКВД и положили благодарность перед входом в редакцию. Причем патрульно-постовая служба, даже сильно мотивированная секретными словами, клялась тринадцатой зарплатой, что никого всю ночь не видала. Камеры же видеонаблюдения, как назло, ветер залепил пожелтевшим кленовым листом – вот прямо все девятнадцать. Ну так осень же, чего вы хотите?

Пришлось перенести слушания в огромный концертный зал, самый центр города. И, по настоянию Петра Васильевича, вход объявили свободным. Безопасник хорошо знал, что до конца процесса дотерпят одни лишь родственники жертв, а огромной толпы уже на третьем-пятом заседании не будет – суд не цирк и не спектакль, суд вынимает нервы и душу похуже фильма ужасов; не любой вытерпит.

Но кое в чем просчитался даже герой-ликвидатор мятежа.

Отведенный зал, и правда, забили полностью – однако, и на улице и в сквере, до самого поворота на охотничий домик Паскевичей, люди стояли тройками – точь-в-точь, как требовал “закон о собраниях”. А от группы до группы отмеряли пятнадцать шагов – с той же угрюмой исполнительностью. Курили – с напряженной, злой аккуратностью складывая окурки в консервные банки. По приказу Петра Васильевича сотрудники осмотрели всю округу – на землю окурок не бросил никто. Ни один человек!

Подходивших одиночек прямо за рукава втягивали в образующиеся на глазах тройки, расстояние между которыми все также вымеряли шагами – только людей становилось все больше, и стояли уже не через пятнадцать шагов: через шесть, через восемь. Стояли молча – мужчины, женщины, ни единого ребенка или старика – пили воду из маленьких бутылочек, переминались, поправляли красивые куртки или потертые пиджаки, перебирали в пальцах платочки. Ни слова, ни выкрика, ни плаката, ни лозунга – напрасно в переулках парился ОМОН.

До “событий” просто двинули бы цепи, щитами выдавили бы людей с площади. Самых громких – дубиналом поперек наглой морды, руки за спину – и в сундук. А теперь Петру Васильевичу докладывали, что между собой ОМОНовцы говорят прямо: если соберется человек двести, разгоним-повяжем. Выйдет несколько тысяч – не полезем, нам тут майдан без надобности. А накопится хотя бы десяток тысяч – присоединимся!

Так что приказали вмешиваться сугубо по фактам нарушений, и винтить строго активных участников беспорядков – как их выдергивать из разъяренной толпы, стратеги, конечно, не расписывали.

Перед самым открытием суда от площади Ленина подъехал белый фургончик с тонированными стеклами, расписанный электронными адресами. С фургончика стартовал съемочный дрон, поднялся примерно до третьего этажа. На крышу фургончика неожиданно ловко для внушительной фигуры взобрался представительный мужчина средних лет, оправил красивый синий костюм с искрой, откашлялся, поднес к губам рупор:

– Сограждане! Братья и сестры! В тяжелый для родины час обращаюсь я к вам…

Тротуарная плитка ударила точно в рупор, вбила прибор в нижнюю челюсть оратора; потеряв равновесие, тот сел на задницу – пластиковая крыша фургончика громко треснула.

Сэнмурв – он из-за случившегося даже на ежегодную “Куликовку” не поехал – одобрительно кивнул отряхивающему руки викингу. На дырку в мощении тут же наступил его товарищ.

Никто так и не произнес ни слова. Подбежавшие милиционеры подошли сперва к трем хмурым дядькам изрядного возраста: кто бросал? Документы! Дядьки выставили перед собой стену развернутых паспортов, и ближайший к наряду, седой, краснолицый, пузатый, затянутый в клетчатую рубашку, в едва сошедшиеся летние полотняные брюки, процедил:

– Когда у таких, как я, не станет работы – у таких, как ты, не станет золота на погонах.

Площадь и сквер перед семиэтажной громадой медицинского университета опять затопила нехорошая тишина. Раздайся хоть один выкрик, вылети еще хоть один камень – ОМОН и патрули знали бы, что делать.

Но люди не произносили ни единого слова. Где-то зашелестели доставаемые паспорта. Кто-то уронил пластиковую бутылку с водой, даже не выругавшись. Кто-то аккуратно поставил консервную банку с окурками, чтобы освободить руки – скрежет ободка по асфальту разнесся на всю площадь.

И старший патрульный, до которого на планерке доводили политическую ситуацию, а именно, число уезжающих – тоже молча остановил подчиненных, взявшихся переписывать паспорта. Патрульные отступили на несколько шагов, ушли в тень автобуса цвета хаки. Фургончик посадил на крышу летучую камеру, забрал плюющегося кровью оратора, уехал.

Тройки стояли до перерыва в заседании, потом начали понемногу расходиться, и к вечеру исчезли совсем.

На всех последующих заседаниях все повторилось, разве только фургончик больше не показывался. Петр Васильевич приказал сделать опознание и убедился, что люди в тройках по большей части переменяются, но угрюмое молчание всегда неизменно.

Суд завершился в равноденствие, а поток уезжающих начал спадать лишь к середине октября. Петр Васильевич не ставил это в заслугу ни себе, ни даже беспрецедентным усилиям столичных властей. Просто уехали все, кто мог собраться быстро: без оглядки на родственников, долги, работу. Безопасник знал подробности, потому как завербовал на волне эмиграции целых сорок шесть человек в Проект. И уже к середине октября Аризонский Лифт поднял их на опорную орбиту.

* * *

На опорную орбиту кандидатов спустили утром. Затем, прямо из дверей лифтового терминала, оставляя справа уютные зальчики отелей, слева грандиозные панорамные окна обзорных палуб, отвели в неприкрытый металл служебной зоны. Змей читал, что человек ощущает не абсолютную температуру, а утечку тепла. И потому металл при одинаковой температуре наощупь холоднее дерева. Тут металл окружал со всех сторон: синий, серый, светло-зеленый, расчерченный желто-черными полосами габаритов, усаженный тускло-желтыми проблесковыми маяками, светофорами. Все светофоры горели красным: как и положено, все закрыто. Холодно и тоскливо даже на вид, не на ощупь!

Чтобы отвлечься, Змей попробовал посчитать в уме угловую скорость, необходимую для создания земной гравитации на ободе колеса диаметром два километра. Переключившись на учебу, он внезапно понял, что легко узнает служебные пиктограммы на стенах – значит, не зря зубрил “стандарты информационной среды”!

В группе их набралось двадцать шесть – Змей пока не присматривался подробнее. Из перечня он знал, что парней и девушек поровну, а различал с трудом: фигуры тех и других скрадывали серебристые учебные скафандры, искажали пристегнутые пока за спиной шлемы, коробки регенаторов, аварийных баллонов, толстые энергопояса. Стрижка у всех уставная, короткая, чтобы волосы не лезли в гермоворотник. Лица у всех напряженно-сосредоточенные. Еще не курсанты, всего лишь кандидаты – и потому знакомиться пока никто не лез. Конкуренция, невидимая рука, честная игра, вот это вот все…

Появился рослый мужчина в синем скафандре с “белой чайкой” на груди, тремя желтыми лапками на плечах: расцветка Стокгольмского летно-орбитального. Лапки на плечах – это и есть знаменитые “тре крунур”, три короны шведского флага.

Кандидаты подтянулись, встали неровным полумесяцем, впились в инструктора напряженными взглядами. Человек вызвал голографический экран из правого наруча, сверился с фотоснимками, представился по-английски – но уже с первой же фразы Змей понял, что английский для него не родной. Фразы звучали слишком рублено, слишком резко. Скандинав? Немец?

– … Слушать внимательно, дамы и господа испытуемые. Главное, что проверяется – ваш характер. Нажимать кнопки наш Старик научит любого суслика. Но характер или есть, или нет. Ясно?

Подростки синхронно кивнули.

– Мы не собираемся вкладывать время персонала, ресурсы и деньги в человека, не способного справиться хотя бы с собой. Поэтому сейчас мы пройдем на стартовую палубу. Там, на глазах у толпы туристов, каждый из вас войдет в стандартную капсулу. В настоящую посадочную капсулу, знакомую всем вам по теоретическим тестам. Особо предупреждаю – никаких тренажеров, никакой виртуальной реальности. Настоящий металл, настоящий керосин. Ясно?

Все молчали.

– Капсулы мы отстрелим в заданный район. Ваши аттестаты показывают, – инструктор подчеркнул слова движением ладони:

– Каждый из вас достаточно умен и образован. Управление несложное. На минимальный балл: посадить капсулу днищем вниз!

Подростки захихикали – не все. Змей тоже не хихикал. Их закрутит либо при отстреле, либо потом, вот на что дан жирный намек. Срочно вспоминаем центровку, ориентирование…

Инструктор внимательно посмотрел, ухмыльнулся:

– На средний балл: накрыть капсулой радиомаяк!

Шушуканье и смешки прекратились.

– На высший балл: накрыть капсулой заданный мной радиомаяк.

Кандидаты заметно призадумались. А Змей не задумывался, он уже вывел на терминал карту тренировочного района – пока инструктор не успел запретить. Много радиомаяков там не влезет. Если проложить столько траекторий в один посадочный район, пилоты-новички просто побьются друг о дружку. Сейчас инструктор не дает цель, это и понятно. Сперва – стабилизировать капсулу, выйти на связь, получить волну радиомаяка и позывной…

Но при торможении капсулы в атмосфере вокруг уже ореол плазмы – связи нет. Когда скорость погашена, связаться можно – но тогда уже поздно рулить: пока волну-позывной получишь, пока маяк найдешь – а можно поспорить на любую часть зарплаты, что твой маяк по чистой случайности окажется в самом дальнем углу полигона! – вот уже и земля. И еще на твой маяк может нацелиться конкурент, не надеющийся попасть по собственной пищалке.

Вывод: успеть выровнять капсулу нужно перед входом в атмосферу, только тогда нормально получится маневр. А хватит ли на это времени, если они сейчас на низкой околоземной орбите, всего-то двести километров? Аэродинамическое качество “фары” одна четвертая, если с перегрузками не выше трех гравов. Значит, на каждый километр скольжения в нужную сторону, придется потратить четыре километра высоты. Начинать скольжение, хоть как-нибудь опираясь на воздух, можно только с высоты сто километров – по каковой причине эта высота, “линия Кармана”, и считается условной границей космоса. Капсула с крылышками, как “Буран”, может начинать маневр со ста двадцати километров, да и планирует самолетик намного дальше и точнее, чем “фара”. Оба челнока, “Буран” и “Челленджер”, ведь и замышлялись так, чтобы сесть на запасной аэродром, если главный закрыт погодой.

Стоп. А если вырулить еще в безвоздушном пространстве, чисто на сжатом азоте из системы ориентации? Тут не придется высоту терять, можно точно навестись. А потом остатками азота тормозной импульс, и дальше уже падать камнем, по баллистической, точно в маяк? Заманчиво. Но сколько залито сжатого азота именно в двадцать шестую капсулу? И успеет ли Змей до входа в атмосферу стабилизировать кувыркание, получить частоты, услышать маяк, рассчитать маневр?

Инструктор поглядел на задумавшуюся группу, потом на часы, и привлек внимание взмахом руки – включенный голоэкран метнулся флагом:

– Итак, дамы и господа, до стартового окна девятьсот секунд, вопросы!

– Почему нас не готовят на тренажерах?

– Потому, кандидат Си Тай Лунь, что ваш же Конфуций говорил: осваивая науку стрельбы из лука, нельзя иметь более одной стрелы. Чтобы не надеяться на вторую попытку. Чтобы вы сразу включались в полную силу. Статистика показывает, что такой старт обучения лучше всего.

– Но мы же можем погибнуть!

– Разумеется, кандидат Хадсон. Мы, конечно, приложим все усилия, чтобы вытащить вас. Но вы должны понять главное. В космосе смерть всегда рядом. Открыл не тот клапан, включил не тот баллон, ускорение на пол-соточки больше – и все. Лучше вы поймете это сегодня, чем за штурвалом настоящего челнока с сотней пассажиров, перед ударом в орбитальную теплицу или там причальную ферму. Сегодня вы еще можете отказаться, сберечь себе и нам несколько лет бесценного времени.

Мужчина прошелся по палубе – магнитные подковки отстучали секунды внимательной тишины.

– Конкурс двести сорок три человека на место, – инструктор улыбнулся. – Мы не потеряем ничего, вы не потеряете ничего. А вот если вас отчислят на середине обучения, поломаются все ваши планы на жизнь. К тому же, на отчисленных коршунами накинутся банки: ведь кредиты за полгода-год обучения вам все равно придется возвращать!

Лицо инструктора правильное, твердое, чуть вытянутое. Волосы короткие, светлые… Почему он кажется Змею немцем – и почему это кажется ему важным?

– Итак, дамы и господа, прошу. Номер первый – Си Тай Лунь. Желаете отказаться?

– Нет.

– К проходу налево, под светофор, ожидайте. Номер второй – Хадсон. Желаете отказаться?

– Да.

– К проходу направо, под желтый маячок. Ожидайте. Номер три…

Змей оказался двенадцатым; увидев, что кандидат уже вовсю строит варианты траекторий в наручном планшете, инструктор сказал с неприятной ухмылкой:

– Дамы и господа кандидаты, обратите внимание. Ваш спутник расходует время с толком, пользуясь тем, что это не запрещено. И он вполне грамотно не стал задавать лишних вопросов, чтобы не навести на умную мысль конкурентов. Браво! Но… Космос жесток!

Инструктор развел руки:

– В космосе много-много заряженных частиц, двести семьдесят четыре тысячи триста сорок семь рукотворных объектов, бездна пространства, миллиарды тонн ресурсов, будущее человечества, о! Но, юноша! Там совсем-совсем нет справедливости. Ни грамма. Да!

Точно немец, понял Змей. Губы инструктора почти сложились в “ja”, как у Сэнмурва, когда он говорил по-немецки.

– …Справедливость в космосе – только та, что создают люди. Я создам чуть-чуть справделивости и выпущу вас последним. У вас меньше всех времени на маневры… Хотите отказаться?

Змей улыбнулся, сколько мог, безмятежно:

– Нет.

Инструктор кивнул:

– Номер двадцать шесть, к проходу налево, под светофор, ожидайте.

Группа словно бы очнулась – все включили нарукавники, все скачали карты посадочного района – но уже довольно скоро загорелся зеленый светофор, и кандидатов перевели в роскошный интерьер обзорной палубы.

По меркам Земли, зал провинциального аэропорта. По меркам Орбиты, зал на триста человек – очень много. На галереях туристы. Конечно, и родственники кандидатов, и болельщики, и вон мелькают съемочные дроны… Огромный экран под потолком зала, в некольких местах гиды показывают и поясняют на больших голографических моделях…

Инструктор выстроил очередь по номерам: кроме Хадсона, пока не отказался никто. Прибавилось два инструктора – помогать с посадкой, тоже в синих скафандрах с золотыми лапками “тре крунур”. На старт одного человека минуты две, капсулы конвейером, как в романе Хайнлайна. Для построения траекторий у Змея почти час – а сколько секунд останется реализовать расчет?

Ну точно: первый пошел с небольшой круткой. Экран показал пышный хвост из двигателя ориентации – кандидат перестарался, и капсула закувыркалась уже всерьез, только в обратную сторону.

Змей не досматривал, чем закончится. Шоу, конечно, должно выглядеть острым, ибо вот эти самые туристы на галерее уже немало заплатили за зрелище, а завтра еще и распишут на блогах героизм кандидатов, привлекая к тяжелой пилотской работе очередные сотни роматников. Ради этого училище и старается. Прошлогодний экзамен требовал в одном пустотном скафандре пролететь пять километров, пристыковаться к мертвому модулю и запустить его жизнеобеспечение – но управиться быстро, потому что последних трех не принимали. Позапрошлогодний экзамен – пожар в челноке с группой. Разобраться, погасить огонь, исправить по возможности поломки, двигатели запустить, восстановить ориентацию и вернуться на заданную траекторию. И это еще только училище! Академии – Байконур и Канаверал – устраивали целые испытательные недели, по итогам которых кандидатов просвечивали не хуже рентгена. Змей туда документы не посылал: семьсот человек на место, чистая рулетка, в прибыли останется лишь казино.

Металл обзорной палубы выглядел уже не давяще-холодным – скорее, остро-пронзительным. Фермы титановые, облицовка иридиевая, фигурные детали платиновые, золотые – весь металл добыт из астероидов. Стекла – монокристаллы сапфира, выращенные в невесомости. Мягкие подушки сидений – “гибкая сталь”, мета-материал, сконструированный и собранный нанороботами поштучно из атомов серебра и железа, тоже вне действия земной гравитации.

Тут все вне действия земной гравитации, чужое насквозь, до корней зубов. Змей неожиданно понял: отказники выходят из очереди вбок не потому, что так уж испугались трудностей. Они выбирают остаться все-таки человеком Планеты, не Орбиты.

Пошла очередная капсула; Змей и за ней следил краем глаза. Риск не может превышать определенную меру, иначе желающие поступить слишком быстро закончатся. Да и спасателям ни в хвост не уперлось ловить малолеток по всей орбите. Тем более, получить капсулу в теплицу или терминал орбитального лифта – вот в этот самый, кстати – никто не хочет. Вес капсулы известен, максимальная перегрузка, ограничивающая ускорение отстрела, известна. Следовательно, сброс капсулы возможен в ограниченном диапазоне скоростей и в пределах какого-то конуса траекторий. Точно узнать собственный путь можно только после отстрела, и тогда уже можно строить баллистику – зная давление рабочего тела в баках, соответственно, и запас на маневры.

Инструктор отвел в сторону еще отказника. На галерее кто-то расстроено провыл. Очередь сдвинулась.

В панорамных окнах – Земля, дневная сторона, Южная Америка. Звезд не видно, и орбитального хозяйства тоже почти не видно, Солнце все забивает. Хотя – вон багрово-рыжие радиаторы мощного реактора. Лениво поворачиваются хрустальные салатницы орбитальных ферм, подставляя Солнцу бока в соответствии с графиком освещенности. Далеко-далеко неимоверно яркие маяки рудных тел: там астероиды, притащенные в Зоны Лагранжа, для разборки на ценные металлы. До них три земных диаметра, но алые маяки рассчитаны на огромную дальность, потому как вмазаться в связку железно-никелевых кеглей верная смерть любому. Где-то рядом с ними белые и синие контурные огни самих орбитальных верфей, но вот их-то на таком удалении, да на солнечной стороне, уже и не видно. Зато вон и вон еще, левее – белые кинжалы работающих двигателей… Найдись под рукой визир или локатор, можно замерить скорость, запросить название и курс корабля… Ну, пока он разгоняется. Когда поднимется выше радиационных поясов, на орбиту вывода – его с низкой околоземной орбиты, с НОО, уже никто без приборов не разглядит.

Кораблей с каждым годом все меньше, грузопоток переходит на Аризонский Орбитальный Лифт. Лифт оказался удачным и вызвал дискуссию: не посадить ли на геостационар еще пару таких же? А лучше десяток, и замкнуть их все на рукотворное кольцо вокруг Земли. Понятно, что занятие лет на сто – ну так главное же мечта, цель на завтра!

Сегодня Внеземелье делится на “низкое” – под радиационным поясом – и “высокое”, над хвостом протонов.

На высокие орбиты притаскивают астероиды, что потом пойдут в области Лагранжа, под разборку. Там же плывут верфи, сборочные блоки, обсерватории службы Солнца. Крутятся громадные радары астероидной защиты, и телескопы заатмосферных филиалов самых богатых университетов.

Там же базы ядерных буксиров-”факельщиков”, про которых снимают красивое кино. Вылет на перехват опасно близкого астероида: командир – кремень-мужик; штурман – белая-и-пушистая; обязательно стажер-недотепа; для политкорректности брутальные ядерщики-негры; расходный материал слезогонки – бессчетные ракетчики-китайцы. Смешать, но не взбалтывать! Бессонные ночи за вычислением траектории (та самая белая-и-пушистая штурман), неизбежная авария (недотепа-стажер, да), героическое превозмогание до предпоследнего китайца, триумфальное возвращение… Не то, чтобы Змей фильмами так уж восхищался – но клуб назвал “Факел” и поступил все же не в торговый техникум, а пробился в летно-орбитальное…

На высокой орбите базы “Лепестка”, от которых равномерно ходят “баллоны” к Луне, за изомерным топливом, чтобы все вокруг питалось, горело и вертелось. Громадные радиаторы энергостанций сияют рыже-багровым – на спецфорумах люди говорят, инфракрасное излучение даже нагревает обшивку мимолетных кораблей, искажая показания радаров, и потому навигация в тех краях с особенностями…

Еще с высоких орбит удобнее стартовать к астероидам и к Марсу. Это уже именуется Внеземельем “дальним”, и ходивших туда капитанов чуть меньше сотни.

Скоро, впрочем, положение изменится. На высокие орбиты уже выведены без малого сто колоний О’Нейла, каждая вместимостью в десятитысячный город. И где-то среди них Змеев дед, прошедший омоложение. Там же и Винни, в числе колонистов. Или еще не там, еще в переселенческом лагере, у основания Аризонского Лифта?

Зато с низких орбит удобней обслуживать Землю. С геостационара это, как ни странно, невыгодно. Высота геостационарной орбиты, на которой вся земная связь и GPS – тридцать шесть тысяч километров. Еще раз, вдумчиво: тридцать шесть тысяч!

Тут живо поймешь, почему все так полюбили на дирижабли антенны вешать. Есть же разница, посылать сигнал на двадцать километров наверх, и потом на двадцать вниз – или на тридцать шесть тысяч вверх, и потом ждать, пока еще столько же проковыляет обратно.

Только дирижабль в стратосфере сдуть может, струйные течения быстрее иных самолетов – а спутник на низкой орбите ветру недоступен, и его электроника в безопасности от стокилометрового разряда, от громадной молнии-”спрайта”. Пускай до “низкого” спутника вдесятеро дальше, чем до дирижабля – зато в сто восемьдесят раз ближе, чем до геостационара. Правда, на низких орбитах атмосфера за штаны хватает, спутнику постоянно приходится двигателем подрабатывать, топливо жечь и рабочее тело тратить. Зато сигнал туда-сюда успевает обернуться с приемлемым временем отклика, и протоны радиационных поясов его не искажают…

Вот как выглядело Внеземелье на беглый взгляд кандидата в пилоты. Подробностями Змей голову не забивал: он выбрал провести тут если не всю жизнь, так большую часть. Куда спешить? Медленно спустимся с горы…

Ага, и тебя выдерет все стадо. Ну, по крайней мере, один дойче камераден. Вон идет, скалится: небось, очередную пакость выдумал…

Змей посмотрел на часы: “у нас еще до старта четырнадцать минут”, как в песне. Жестом немец предложил пройти к решетчатой опоре. Чтобы не слышал двадцать пятый кандидат, понял Змей.

– Предлагаю отказаться, – инструктор не улыбался.

– Гагарин смог, и я смогу.

– Русский?

– Яволь, герр инструктор.

– Как догадались?

– Друг знает немецкий. Вы постоянно губами произносите “ja”, потом спохватываетесь и говорите “yes”.

– Ферфлюхте швайнехунд! Русские никогда не отказываются. Гагарин, стыдно, ja. Таких мы списываем строго по показаниям датчиков, а это чистая физиология. Пульс, частота сердечного ритма, сопротивление кожи… Еще ни один списанный просто так не ушел, все оспаривали отчисление через суд. Но Старика не переспорить никому.

Немец помолчал секунд шесть и добавил:

– Давить вас будут весь первый курс. Понятно, зачем?

– Чтобы реальная работа после придирок в училище вызывала положительный эмоциональный фон, – кивнул Змей. – Что благоприятно влияет на точность, аккуратность и мотивацию пилота.

– Учебник читал, вижу. – Глаза инструктора белесые, ни цвета, ни выражения. – Если я тебя сломаю, меня наградят. Слабые не нужны. Но, если ты продержишься, меня наградят в десятикратном размере. По той же причине. Правила игры знаешь?

– Ничего личного. Только служба.

– Орднунг, – инструктор оскалил чистые длинные зубы, – квадратиш, практиш, гут. Слушай, дам совет. С девками в училище даже не стой рядом. И с пидорами, которые “определили себя, как третий пол”. Старайся не оставаться наедине с любым, кому ты можешь ficken… Ну, понял? Браслет всегда включен, общение строго уставными командами. Браслет не выключай никогда. Совсем! Если тебя выгонят за харрасмент, я останусь без приличных денег.

Инструктор подмигнул – опять же, чтобы не заметили со стороны:

– Девок полно внизу. Просто ходи в нашей форме, и аллес гут. Я проверял.

– Герр инструктор. А почему вы заговорили со мной?

– Никто из них не догадался полезть в планшет. Я же не запрещал. Они все умные, отлично сдали тесты. По тестам ты предпоследний, кстати. Но все они привыкли, что мир вокруг…

Инструктор повертел пальцами:

– Добрый, ja. Что космос подождет, пока они сообразят. Что им прикажут или кто-то махнет флажком – и тогда можно уже бежать.

– Герр инструктор, здесь так легко пишут анонимки?

– На наш с тобой разговор уже наверняка пишут. Что ты меня подкупаешь, чтобы я дал тебе больше времени для маневра или подсказал частоты маяка. И лучше тебе не знать, что ты мне якобы предлагаешь в оплату. Arch mitt uns! Но Старик – для тебя господин ректор – шайзедрек не читает. Ему надо, чтобы ты умел хорошо летать и причаливать, а не трактовать законы. Здесь места не для юристов.

Немец хмыкнул:

– И ты, кстати, можешь на меня написать. Приложить видео разговора. И меня выгонят с позором. Но тебе тогда – несчастный случай, без вариантов, где бы ты ни оказался. Все просто, юнг русише камрад. Это внизу, – мужчина постучал синим пластиковым сапогом скафандра по палубе, – можно пройти на работу по квоте для анацефалов, и оставаться в штате, политкорректно подлизывая убертойлеттенляйтерин. Здесь космос. Нам тут не нужны ни дураки, ни дармоеды. Ты кажешься мне нормальным. Я твой шанс. Ферштеен зи?

– Яволь, герр инструктор.

Немец подмигнул, отошел, обернулся и сказал громко, явно для соседа:

– Кроме обычной крутки, вы уже про нее поняли, для вас личный подарок. Посадка на днище для номера двадцать шесть – незачет. Вам засчитываю только маяк. Арбайтен!

Инструктор отошел к посадочной площадке. Змей зевнул. Когда столько пугают, рано или поздно страх выключается. Или дойче фельдбефель именно такой эффект планировал?

Хорошо планировать, когда есть высота. Плохо выравнивать на уровне крыши! Саня, не нужно собой рисковать. Бабушка просит – летай пониже!

Четверостишие из Вениамина Каверина, роман “Два капитана”… Что ж, запас высоты двести тысяч, есть чем планировать. А вот и капсула с большими белыми цифрами “26” – видно, что накрашено поверх горелого борта…

Из чистого хулиганства Змей обернулся перед люком, вскинул правый кулак (левая рука уже вжимала пуск таймера) и крикнул:

– Поехали!

На галерее нашелся знаток истории:

– Желаю вам доброго полета!

Глава 8

Полет прошел быстро, Змей толком его не запомнил. Немец перехитрил сам себя, закрутив ему капсулу до предела выносливости – а все примеры в учебнике именно на предельные значения, чтобы курсант хорошо запомнил, за какой циферкой притаилась бабушка с косой. И вот, как только акселерометр показал знакомую циферку, Змей без единой мысли дал вычитанный из книжки обратный импульс и остановил вращение буквально “в один пых”, на галерее даже зааплодировали. Дальше пришлось повозиться с маяком: его длина волны ионосферу не пробивала, и построить маневр заранее не удалось. Пришлось падать примерно в центр зоны, еще раз выравниваться уже там – но маяк Змея заняла “двадцать четвертая” капсула, так что пришлось наспех доворачивать на чей-то еще сигнал – после полета Змей узнал, что маяк принадлежал “девятке”, вошедшей в атмосферу слишком далеко. Скользить через весь посадочный район “девятке” пришлось бы на пределе, так что ее пилот выбрал синицу в руке и не прогадал. А на бесхозный маяк удачно приземлился Змей.

В первый миг ему показалось, что приземлился он все-таки на Марс! Рыжая пустыня, ледяная ночь, ветер как доской по плечам; влажность воздуха меньше пяти процентов, зато температура целых тридцать шесть градусов.

Минус тридцать шесть!

Над горизонтом полярное сияние – и только по нему Змей сообразил, что находится в Сухих Долинах, в Антарктиде. Тут испытывались марсоходы, в сети часто мелькали фотографии: машинки на фоне переливающегося в пол-неба зеленого полотенца полярного сияния. И ветра здешние не стихают последние два миллиона лет, порой разгоняясь до трехсот километров за час. Не то, что пингвина – если белого медведя завезти, и то сдует в пролив Мак-Мердо. Выдувается вся влага: ни росинки, ни снежиночки. Чудное место долина Тейлора, филиал Марса на Земле.

Тренировочная база Проекта находилась в соседней долине Райт. Если бы даже Змей узнал, что Винни аккурат сегодня, под соковыжималкой катабатического ветра, учится там ставить купольную палатку – все равно не одолел бы полсотни километров через ледяной хребет.

Змею палатку ставить не требовалось. Он только вытянул растяжки, заякорил капсулу и включил передатчик, на сигнал которого с неба упал черный громадный огурец гиперзвукового катера. Погасил скорость, подняв песчаную бурю; Змей не видел дальнейшей посадки. Просто пыль опала, и вокруг выросли синие скафандры, наплечники в пятнышках “тре крунур”, вытянулись – Змей повторил движение. Тогда крайний правый козырнул, и динамики скафандра синхронно рявкнули в оба уха:

– Поздравляю, курсант!

* * *

– Курсант, значит?

– Ну, – Змей держит в правой нож, в левой вилку, пытаясь изобразить культурного человека и отпилить кусок сардельки. Шкурка! Нож полосует фарфоровое блюдечко с яростью казака, полосующего шашкой чеченца – но чертова шкурка держится, как истинный джигит.

– В отпуске, получается?

Змей вздыхает. Понятно, что папе и маме загорелось хоть чем-то утереть нос родне и знакомым. Поступление кровиночки в престижнейшее училище давало железобетонный повод. Но и родичи-знакомые не лаптем щи хлебали.

Вот за столом направо папин друг по институту, дядя Витя. Вообще-то дядя Витя программист, обитает за границей, зашибает большие тысячи – а потому раньше папа его не приглашал. “Хвастаться нечем, жаловаться неохота” – Змей с такой постановкой вопроса соглашался. Но стоило ему поступить, и явился дядя Витя. С дочкой – симпатичной зеленоглазой брюнеткой… Света, кажется. Света шипит и дуется, потому как вот, напротив же, мамина дальняя родственница, тетя Таня, с племянницей:

– Ой, вы же не глядите, что Софочка племянница. Седьмая вода на киселе, даже римская церковь такие браки разрешает…

Мама на радостях и стол накрыла с вилками-ножами, как в учебнике по этикету. И обе девочки, выставленные родителями на ринг, довольно умело крутят столовыми приборами. Черт с ним, с парнем – но уступить этой наглой курице через стол? И вот Софочка вздыхает, возводит черные глазки к небу: что с них возьмешь, с предков! – не забывая стрелять взорами в главный предмет.

Главный предмет ежится. Небось, как папа сидел на инженерской зарплате, в гости никого трактором затянуть не получалось!

Но попробуй вслух скажи: смертная вражда до гробовой доски. Так что Змей решительным движением добивает сардельку и улыбается, насколько получилось:

– У меня приглашение на шестое июля. Вот, – обернувшись, парень снимает с полки красивое свидетельство, истекающие золотом и фотопечатью билеты AriOrbitaL. Хотя главное тут – запись в базе данных, а бумаги с голограммами такой же форс, как и доставка Змея домой на том самом гиперзвуковом катере училища. Сажать черный трехсоттоник пришлось аж в Зябровке, где с незапамятных времен сохранилась полоса под реактивные четырехмоторные бомбардировщики.

– На июль? Но сейчас еще октябрь, – Света изображает сладкую дурочку. Без трех лет клубной закалки Змей бы слюной изошел. А так ласково и равнодушно улыбается в ответ:

– Мест мало, желающих много. Двенадцать потоков. Каждый месяц проверка физического состояния. Мне вот, – Змей показал толстую пачку распечаток, – упражнения выдали. И список литературы, одних названий три мегабайта.

– Упражнения можно посмотреть? – спортивная брюнетка смотрит на пухлую Софочку несколько свысока.

– Пожалуйста.

Распечатка плывет над столом. Папа с мамой переглядываются самую чуточку ехидно, и Змей слышит, как наяву: рев горящего топлива, запах пыли, гари, голос Марка – там, на углу: “…богатая семья, девки на танцах прижимаются.”

– Папа, ты говорил, еще тетя Юлиана должна из Кишинева подъехать?

– Ну да, сын. Она в Москву проездом, у нее тут с рижского самолета пересадка.

Случайно. И, рубль за сто, батальон смуглянок притащит – ну, типа, мимо проходили, решили заглянуть. Пятнадцать лет не слышано ни хвоста, ни чешуи – а тут вот. И дом просторный, на клуб ночевать под предлогом тесноты не смоешься.

Снова голос Марка колокольным звоном в голове: “…невесту, как та же Снежана, дочка начальника…”

Похоже, Софочка и Светочка пихаются под столом ногами. Фу, разве так можно? Низший сорт, нечистая работа! Змей вздыхает:

– Мама, большое спасибо, все очень вкусно.

Теперь свысока смотрит пухлая Софочка:

– Наш семейный секретный рецепт!

– Надеюсь увидеть всех за ужином.

– На клуб собрался?

Светочка и Софочка резко замирают. Гости настораживаются. Что еще за клуб? Игрово-ой? Что еще за игрушки?

Змей уже придумал выход, и потому его улыбка безмятежная, чистая, страшная:

– Надо же уточнить, что без меня ответили куратору. Сами понимаете, с исполкомом у нас шутки плохи.

* * *

– …Шутки плохи с исполкомом, – Сэнмурв подвинул чашку поближе, обхватил пальцами. – Сам посмотри: где Марат Новиков, “Коммунарка”? Хороший варили шоколад, но не поделился, закрыли. Где “Забудова”? Хорошие выпускали блоки, но не откатили долю наверх – вечная память фирме. Где “Трайпл”, алюминиевые окна? В столице работали, на миллиарды остекления ставили. Аэропорт, национальная библиотека, сам прикинь уровень… А кому-то что-то не так мяукнули – все, нет больше “Трайпла”, никто и не вспоминает. Я уже молчу про “Борисовдрев”.

– Прокоп в “Парке высоких технологий”, чистой воды кнопконажиматель, айтишник. Посадили за неуплату налогов. – Шарк поморщился:

– Думаешь, Прокоп от пачки деньги отлистывал потными ладошками, подскабливал ведомости? Там все дело в налоговом кодексе. Бухгалтерия какие-то коэффициенты не так применила, насчитали налогов не столько, сколько лучезарный захотел. А как там правильно насчитать, если пояснения и примечания по коэффициентам сложнее драконьего покера, Роберт Асприн может покурить в коридоре?… Ладно, пусть бы дали штраф – сажать человека за что? Разве он убил кого?

– Главный инженер того самого МЗКТ сидит. Уж казалось бы, госпредприятие, оборонка – нет, и там спокойно спать нельзя. Батя говорил, тот мужик сидит уже сорок четыре месяца, – выдохнул Сэнмурв. – Уже и оправдательный приговор вынесли – а он все равно сидит. Пофиг там правосудие, хер там справедливость. Чисто падишахский подход: сегодня ты с премьером траву косишь или в там в бейсбол играешь – а завтра гонишь машину в сторону Литвы на скорости двести каэмчас, и витебские гаишники судорожно выставляют на трассе живой щит, чтобы тебя, мудака, поймать.

Шарк поднял голову, но промолчал.

– Поэтому мы согласились без лишнего кокетства, – хевдинг отставил пустую чашку. – Безопасники так безопасники. Хоть кто-то нас прикроет от разборок.

– Удачно получается, – вступил Хорн. – Если тебе наверх в июле, так мы аккурат в июне сделаем Лантон. Мы на Равноденствии выступили хорошо, к нам “Змеедав” обещал быть, и “Руна”, и “Феникс”… Кстати, Змей…

– Ну?

– Клей, Сервелат, Хрюн, Тамкар, Леший и Одержимый приходили. Спрашивали, можно ли вернуться.

– И что решили?

– Без тебя решать не стали.

– Ну я тогда тоже без лишнего кокетства скажу: пусть приходят. Нам еще Лантон делать. Абдулла не проявился?

– Ни Абдулла, ни Валькирия. Извини.

– Проехали.

– Даже от Барона люди приходили, – сменил тему Шарк. Змей поднял брови:

– Но это же суровые реконструкторы, кнопочки-заклепочки. Им-то зачем?

– А они там где-то стимпанк нарыли, в книге, то есть. С паровыми катапультами. Загорелись, обещали на игре паровой танк, по технологиям да Винчи.

Змей повертел головой. Допил чай:

– Так что, получается, все хорошо?

Клубный доктор фыркнул. Хорн переглянулся с Шарком. Шарк вздохнул:

– Помнишь, я говорил, что мои как-то заторможенно говорили, когда я позвонил? Ну, в тот самый день?

– Помню. И что?

– Я случайно узнал, что родители меня, оказывается, тогда уже похоронили. Мысленно. Знали, что я уехал в клуб, и видели, как автобусы за мостом горят. И, когда я вернулся, они как-то… – Шарк волнообразно повел рукой. – Удивились, короче. Отец так и сказал: мы привыкли к мысли, что дальше придется жить без тебя. И назад уже как-то… Не переключаются. И вот, я вроде бы дома – вроде и нет. Отец смотрит мимо. Мама все время прикасается к волосам, проверяет: не призрак ли?

Змей сглотнул. Шарк вздохнул и сказал Марку:

– Теперь ты. Только быстрее, пока девчонки не пришли.

– Помнишь угловой дом… Ну, с иконой на воротах?

– Семен Игоревич? Конечно, помню. Нормальный сосед, один из немногих, кто на клуб жалобы не писал. Я аж офигел, когда он меня послал.

– Сожгли его. Андрей тот, круглый…

– Ну, помню.

– Успел уехать, он поумнее. После суда все-все видеоматериалы опубликовали, потому что народ возмущаться начал, типа втихаря – чезанах? Ну, а там же с наших браслетов тоже все скачивали, ты же помнишь.

Змей кивнул. Марк облизнул губы:

– Вот. К Семену пришли мужики, говорят: че, паскуда, три полена пожалел? А у нас тут, в районе, бабы с детьми, жены беременные, да и просто наших домов тебе не жаль? Или ты, говнюк, считаешь, что мы тебе на эти сраные бревна по пятерке не нашли бы, возместить? Сам говно, и нас держишь за говно?

Змей застыл:

– Так они же сами не выходили! Мы во все дома стучали – хоть бы хрен!

– Кто не выходил, а кто и на работе работал, – подал голос один из кожано-клепаных байкеров. – Наш Черный кровельщик в стройтресте, он все узнал. Кто, когда, с кем на смене… Кстати, Змей, меня звать Пеньтавр.

– Э?

– Это типа Кентавр, только я один раз пень поймал передним колесом, изобразил полет чмыря, атаку жопой. Вот и погоняло.

– А меня звать Лось. Просто Лось, – ухмыльнулся второй. – И тоже, похвастался раз в бане: яйца большие. Спьяну, ясен красен. А потом на эм-четыре лось через дорогу, и я в него херак! Чудом жив остался. Вот и прозвали.

– Ладно, у вас еще ничего шутки, – Сэнмурв зевнул и аккуратно потянулся. – Помню, на последнем “Ведьмаке” звали меня пить, но я отказался: типа, интроверт. На рассвете подъем-тревога, нас штурмует Нильфгаард! Выскочили, натянули доспехи не глядя. Отбились. После боя поднимаю забрало – не идет, аккуратно так по шву запаяно. Интроверт же!

Лось, даже сидящий на лавке, выглядел чуть не вровень со стоящим Хорном. Пеньтавр оказался пониже, но зато в ширину – “положь-поставь, один черт квадрат”. Оба мотовода носили широкие густые бороды, гладко зачесывали серо-седые волосы. Широколицый и скуластый Пеньтавр постоянно слегка улыбался. Округлое лицо Лося выглядело несколько сонным.

– Так вот, про соседа, – Марк оглянулся на входную дверь, и заторопился, потому что во дворе услышал голоса Инь-Янь и еще какой-то девушки:

– Он бы отбрехался. Ну, может, по морде дали бы раза два, тем бы и кончилось. Но тут его жена опять влезла… Вот почему все дуры такие бабы? И говорит: как мы воду по всей улице провели, так вы до сих пор не все заплатили за присоединение! Откуда нам знать, что вы за бревна заплатите, когда вы за воду пятый год копейки несете! Ну, обиделись мужики, ввалили Семену так, что скорая увезла. Жена за ним, в больнице сидеть. А дом ночью сгорел. Абсолютно случайно. Двадцать четыре семьи на улице – и никто, ни одна собака, не видела. Все спали, аж пока шифер лопаться не пошел… А от поджога у нас не страхуют, сам знаешь.

Змей выдохнул и скоренько натянул на лицо улыбку: вошла Инь-Янь, сестра Хорна. Тоже зеленоглазая, как Света, хотя и не брюнетка, напротив – платиновая блондинка. Змей подумал: а вот если бы вместо этой Светы Из Ниоткуда за столом оказалась Инь-Янь? Она стала бы пинать соперницу втихаря ногами?

Додумать Змей не успел: за сестрой Хорна вошла Снежана. То есть, конечно, Блик.

* * *

– Блик, ну чего ты стесняешься? Девушки у него нет, я точно знаю. А ты ничего страшного не просишь.

– А ты не боишься, что его мои просьбы настолько задолбают, что ему видеть меня станет противно? Или ты этого и добиваешься?

Инь-Янь растянула губы в коварной-коварной “лисьей” ухмылке:

– Ты разгадала меня! Теперь дружбе конец! – и без перехода прибавила:

– Кстати, он сегодня на клубе. Прямо вот за этой дверью. Хорн звонил. Пошли!

Снежана посопела. Советоваться с шестиклассницами она не хотела: те до сих пор взирали на нее, как на живую легенду, снизу вверх. А кому не нравится, когда на него так смотрят, пусть пойдет и убьется о камень сам, ибо все равно не существует.

Советоваться с Инь-Янь все равно, что на гвоздях танцевать. Выглядит завораживающе, для здоровья организма фантастически полезно – только не угадаешь, где проколешься.

– Ты это серьезно?

– Про клуб?

– Нет, про дружбу.

– Ой!… Блик, прости меня, дуру старую. Пошутила!

– Честно?

– Так, пошли уже! – Инь-Янь решительно потянула дверь. Девушки оказались в главном зале. После приветствий Инь-Янь заговорила:

– Змей, тут Блику помощь нужна, – но Снежана перебила ее с отвагой отчаяния:

– Можно, я сама расскажу? Змей… – девочка подышала, покраснела, но все же собралась и выпалила:

– Меня замуж выдают. К папе понаехали важные мужики, кто с сыном, кто с племянником. Папа же бунт подавил, он теперь на повышение пойдет.

Змей поднял брови так высоко, что перепугал Хорна – но смолчал. Снежана продолжила:

– У меня нет никакого желания связываться с этими… На-бри-о-ли-нен-ны-ми! – по слогам выговорила девочка и выдохнула:

– М-можешь изобразить моего парня? Хотя бы пару дней, на приеме?

Змей вспомнил Светочку и Софочку. Проморгался, ухмыльнулся:

– Блик, ты не поверишь!

* * *

– Ты не поверишь, мама! Его девушка – не та голозадая оглобля, а какая-то мелкописечная щепка!

Софочка подпрыгивала от недовольства и удивления, едва не ломая в пухлых пальчиках карту мест. Мама удивилась:

– Не та блондинка, что помогала нам с подготовкой?

С подготовкой к приему Светочке и Софочке, а также их родителям, помогала все та же Инь-Янь: после бегства Валенка со всем экипажем амазонок, просить о такой помощи Змею оказалось некого. Инь-Янь провела гостей по городским швеям, познакомила с хорошими парикмахерами. Себе выбрала черное, укороченное, с лилово-белой вышивкой, что делалось под NierAutomata. Пообщавшись в “Черной чаше” с байкерами, а особенно с их простыми, как рубль, подругами, стесняться Инга стала намного меньше.

Светочка и Софочка, разумеется, тотчас нашли в сети, что за NierAutomata, и синхронно поджали губы: фу! Вульгарно! Это же прием для Больших Людей с Больших Букв! А не сельская тискотека, где надо показывать вымя и круп! И радостно захихикали, предвкушая, как опозорят соперницу: они-то заказали элегантные наряды классического “бального” кроя, без лишних завитушек. Сказать по правде, девочки считали, что Инга куда опаснее в образе “белой свечи” с Y-поясом из кованых пластин, вес которого обжимал длинный шелковый подол четко по красивым ногам. Почему соперница – Инга? Так ведь среди знакомых Змея других девушек подходящего возраста просто нет!

А когда все та же Инга принесла схему рассадки за столом, оказалось – любви все возрасты покорны. Светочка и Софочка кинулись к родителям – но те, внезапно, задумались.

– Вот же! – расстроено хлопнул узкими сухими ладонями дядя Витя. – А я-то мальчика считал… Гхм… Ребенком.

Тетя Таня уставилась вопросительно, и дядя Витя постучал тонким пальцем программиста по картонке:

– Снежана Сахалинцева.

– Так это, получается, дочка? – тетя Таня сообразила расклад мгновенно и сдулась на глазах. Софочка без единого лишнего слова потащила из чемоданчика сердечные капли.

– Но ведь она же маленькая совсем!

– Ну да, – хмыкнул дядя Витя. – И потому легко повелась на ухаживания почти взрослого парня, целого курсанта летного училища, считай, пилота!

– И как раз под выпуск ей исполнится семнадцать… Вот хитрая скотина, вот почему он так улыбался нам весь вечер!

– Ну ничего, – Софочка тоже могла улыбаться ехидно. – Зато представь, как окосеет эта… Молдаванка!

Светочка посмотрела на папу. Дядя Витя отрицательно покачал головой: эта не окосеет, нечего и надеяться.

Молдаванка приехала из Кишинева и оказалась умнее обеих. Со Змеем поговорила ровно один раз, представилась неразборчиво, зато внимательно посмотрела в глаза. Что-то поняла, кивнула – и больше не беспокоила. По парикмахерам не бегала, гладкие черные волосы уложила обыкновенной расческой. Простое черное платье привезла с собой и сама же выгладила, размахивая утюгом с пугающей легкостью. Только дядя Витя понял, что девчонка орудует не утюгом, а ручным активатором для мета-материала. Значит, платье кишиневской гостьи на балу сможет принять любой цвет, удлиниться или укоротиться по желанию – или даже, в некоторых пределах, поменять покрой.

Но и хитрая гостья сочла соперницей Инь-Янь. Блондинка? Отлично: я брюнетка! У беды глаза зеленые? Значит, контактные линзы вставляем алые!

Проверила образ перед зеркалом. Как бы невзначай поинтересовалась у Инги:

– К твоему костюму идет катана, ты знаешь?

Инь-Янь стрельнула глазами, хмыкнула:

– Знаю.

– Ну-ну, – пробормотала кишиневская, переоделась как по тревоге, за двадцать четыре секунды – Инь-Янь засекла время из интереса – и увеялась в город на остаток октябрьского дня.

Сама же Инь-Янь попрощалась с родителями Змея:

– Людмила Павловна, Степан Игоревич, моя помощь больше не нужна? Если что, я тут недалеко, в клубе.

* * *

В клубе завершилось очередное занятие по программированию. Перед воротами родители рассаживали по машинам радостно галдящих детишек. Змей с Шарком гремели внутри столами. Сэнмурв с парой викингов в ангаре шуршали брезентом, укутывая драккар на зиму. Они ведь и пришли когда-то в клуб потому, что искали место сперва для постройки, а потом для хранения двенадцатиметровой реплики “Гокстада”.

Снежана собирала клубные ноутбуки – почти все программисты нового набора имели собственные, выдавались всего два или три, так что работа закончилась быстро.

– Привет, – Инь-Янь уселась прямо на стол, потерла виски. Поправила выбившийся из голенища джинсовый край брючины, кивнула на Змея:

– Ему это игра, тебе – нет. Он, если что и полюбит навек, так эту свою Орбиту. Внеземелье! И ведь не мог хотя бы красиво соврать, правду резанул. Олень! В семнадцать лет он прямо так уже на всю жизнь выбрал! Да он через год все сорок раз перерешит!

Снежана ответила негромко, но твердо:

– А мне достаточно. Несколько дней хотя бы. Ты прости, что я это все на тебя. Но я с мамой поговорила – та мне упаковку презервативов. А я не собираюсь в постель, зачем? От одного прикосновения у меня ноги подкашиваются, как у той несчастной псины от электрошокера! Инга! Ты чего плачешь?

– Вспомнила, как у меня начиналось. А, главное, чем кончилось.

– Инь-Янь, а давай мы и тебе кого-нибудь найдем? Прием большой, военком папе по знакомству выделил зал в Доме Офицеров. Тот, большой, где по краям колоннада, а середина двенадцать на двенадцать. Приглашена куча народа, будут и нормальные мальчики.

Инга хмыкнула: найдешь ты, счастливая мелочь! Я сама за два года нашла одного – а ему и не надо… Поджала губы:

– Угу, нормальные. И всем надо четко дать понять, что твой выбор не сопляк подзаборный, а курсант орбитального. Сколько на планете орбитальных училищ?

– Уже семь. Недавно же Траванкор открылся. Ты к чему?

– К тому, что ему никак нельзя гражданское. Только парадная форма!

* * *

– Парадная форма? Но вы получите весь комплект на приеме, в июле.

– Герр инструктор, я не доживу до июля. Родственники одолевают, невесты окружают. Вечером боюсь одеяло поднимать, чтобы там не найти кого-нибудь. Если вы не хотите, чтобы я свихнулся еще до поступления, посодействуйте.

– Герр курсант, а вам известно, что офицер, будучи застигнутым с женщиной при полной форме, полностью же отвечает за все, что наобещал или сделал?

– На то и расчет.

– Даже так? Jawoll… Курсант, какие контрольные тесты вы должны проходить ежемесячно?

– Физическое состояние, психофизиологическое состояние, профильные предметы в объеме самоподоготовки, согласно вывешенной на сайте программы.

– Итак, герр курсант, я нахожу необходимым провести вам внеплановую проверку по видам и способам ношения форменной одежды. Место – аэродром Zyabrovka, дата – послезавтра, полдень по местному времени. С собой иметь реактивы для дезинфекции скафандра: спирт в объеме, указанном инструкцией. Опоздание считается заявлением на отчисление. Ферштеен зи?

– Яволь, герр инструктор.

Змей выключил телефон. Сумрак подмигнул:

– Сколько?

– По инструкции, литр.

– Ага. Значит, надо взять с тройным запасом. Не зря же герр инструктор летел.

Хорн потер подбородок:

– Твоя дипломная практика в дорожно-строительном – все?

– Я даже не отчислялся, – Змей затолкал телефон в карман. – Отпуск на семестр, потом в апреле диплом – до лета все и уложится. Честно, я и предвидел что-то такое. На форумах пишут, и по двадцать месяцев люди приема ожидали.

– Так это что же, у тебя каникулы до февраля?

Змей поежился:

– Ага. И всю прорву родичей придется хотя бы раз в неделю по городу водить, развлекать. Вряд ли они сразу после бала разъедутся.

Сумрак и Хорн переглянулись, но промолчали. Клубный доктор попрощался жестом и ушел. Хорн, после нескольких минут размышления, все-таки поинтересовался:

– Помнишь, ты спрашивал, почему мы с тобой?

– Помню.

– А почему здесь ты сам? Для чего тебе нужен и клуб этот, и вообще все?

Змей прошелся по каменному кубу, выкрутил на минимум электронагреватели. Проворчал:

– Года три назад мы с отцом ругались, очень сильно. Как-то раз он влепил мне такого леща, что я лицом тарелку разбил. Честно скажу: за дело.

– За какое?

– За кривое. Чего, думаешь, меня Змеем погнали? Ради красного словца оставлю папу без яйца, именно так. Ну и… Довел я их, в общем.

Змей вздохнул.

– Дальше ювенальная юстиция, семья в социально-опасном положении, соцбаллы мои улетели вна, и я остался без интернета.

– Полная блокировка сети? Это ниже ста?

– Ниже пятидесяти. Мне чуть-чуть не хватило до детдома.

– Офигеть! У меня ниже трехсот никогда не падало.

– Учись, пацан. А то так и будешь всю жизнь ключи подавать… Я в натуре собирался из дома уходить, рабочую карточку оформил, устроился на заправку “принеси-подаваном”, там же и машинку маленькую купил с рук, убитую в хлам… Да ты же помнишь!

Хорн кивнул:

– А как вы помирились?

– Мама вытащила. Обоих дурней. Вот. И психолога она нашла хорошего, настоящего. Тот посоветовал мне чем-то заняться, помимо семьи. Снаружи. Чтобы поле для приложения сил. Дальше ты знаешь.

– Да, – Хорн поскреб затылок, – теперь знаю.

– Ну, а когда отношения наладились, мы с папой сели, подумали, решили двигать меня на космос. Программистов уже много, этим сейчас особо не заработаешь. Отсюда и флип, ради летного стажа. Мы за него до сих пор лизинг платим. Остались копейки, просто штраф за досрочное погашение большой. А квота на сеть у меня и сейчас в десять раз меньше, чем у Шарка того же.

Хорн пожал плечами:

– Не знаю, как это делалось раньше. Но сейчас в сети ничего толком не найдешь. Сведений-то много. А какие среди них правдивые, не то, что я – Шарк не скажет. Наверное, и Лис бы не сказал. Первоисточник любой новости почти всегда специальный сайт профессионалов. Там все чисто для своих, без пояснений. Да и доступ туда только по личным приглашениям. С этих сайтов кормятся ручные корреспонденты, но ведь они уже чьи-то! Поэтому даже второй слой уже искажен в чью-то пользу. Если у тебя нету где-то в нужной точке личного друга, который врать не станет, и если этот самый друг не пришлет письмо с разъяснениями – хрен концы найдешь!

Хорн улыбнулся:

– Так что не много ты потерял. Забей! Готовься вон, к балу. Дуэльный кодекс перечитай, перчаток белых закажи. Поучись их в морду швырять красиво, пока время есть. А тыкать рапирой “в направлении противника” ты уже умеешь.

– Ты, кстати, тоже готовься. Мы же всех пригласим. И тебя с Инь-Янь. И даже этих молдавских родичей, не зря же они через пять границ вокруг Карпат ехали…

Змей препаскудно ухмыльнулся:

– И уж, тем более, Светочку и Софочку. С дядей Витей и тетей Таней.

* * *

Светочку и Софочку с дядей Витей и тетей Таней посадили не за главный стол. Если взрослые приняли это философски, радуясь уже самому приглашению в сливки общества, то девушки надулись и фыркали всю торжественную часть.

За главный стол попали родители Змея – мама, несмотря на недавний инсульт, от одной радости помолодела лет на десять. Папа… Черт его знает, Змей так и не выучился читать по папиному лицу.

А еще за главным столом, точно напротив Змея, оказался Легат. Он так хмурился и вздыхал, что даже Петр Васильевич не выдержал:

– Сергей, ну что ты мнешься? Не маленький!

Легат покривился:

– Раньше-то я отмазывался. Вы водку пьете? А я исключительно сухое красное. Здесь вино наливают? Ну, это для девчонок, мне бы коньяку… Бар с коньячными бутылками – а мне только пиво, и только чешское. В третьей компании суют полторашку бухла – ну что вы, как детсадовские? Только водка, и только финская! Нету финской? Не в обиду, братаны, печень личная, не казенная, так перебьюсь. А тут… – Легат безнадежно провел рукой над хрусталем и фарфором:

– От чачи до черт знает каких купажей, с родословной почти как у Рюриковичей. Не отвертишься. Кстати, привет, Змей. Поздравляю с успешным поступлением и все такое…

Змей кивнул молча, не желая вклиниваться в тост седого красномордого морского волка. На рукавах черного кителя золотые завитушки чуть ли не до плеч – адмирал, не ниже! Словесные кружева мореход заворачивал еще и посложнее нарукавных, ведь настоящий коньяк без тоста горло жжет, чем и отличается от спирта, разбавленного чаем. Так что пили с большими промежутками, ужраться пока никто не успел.

Вот уйдут женщины с подкаблучниками – холостяки вмажут по-гвардейски. Не зря же большая часть приглашенных мужчин сверкала мундирами. Пусть не орденов, но всяких разных значков блестело в достатке. За классность. За далекий поход. За обучение в ВУЗе, советских еще времен. За офигенную классность. За зверски далекий поход. За успешно завершенное обучение в ВУЗе! Наливай!

Уклон собравшихся в милитари-стиль объяснялся поводом торжества: Петру Васильевичу присвоили очередное звание. Правда, в столицу не перевели. Подумаешь, герой: когда страна прикажет, у нас героем становится любой! А столица не резиновая. Так что получи беспросветные погоны с “елочкой”, две большие звездочки, да красивую бумагу с теплыми словами. А еще получишь надбавку к пенсии, если доживешь, конечно. Не доживешь – так услуги крематория нашим сотрудникам бесплатно.

Расписался – отлетай!

Петр Васильевич не расстроился, потому как должность вербовщика в Проекте приносила ему достаточно денег, чтобы о пенсии не думать вовсе. Но проставиться, новые звездочки обмыть – святое дело. Тем более, что с военкомом отношения сложились хорошие, и полковник выделил свежеиспеченному генералу большой зал в Доме Офицеров. Тут и паркет, и буфет, и убирать после праздника есть кому.

Заодно на приеме можно аккуратно показать всем, невовремя лезущим в родню, что с мальчиком у Снежаны все хорошо, спасибо, помощь не нужна. И мальчик не хиппарь подзаборный, а курсант орбитального училища. Что училищ на Земле всего-то семь штук, и так все знают.

Единственное, Петр Васильевич у Снежаны все-таки спросил:

– Не передумала?

Дочка фыркнула, не снизойдя до ответа. И теперь спокойно сидела за центральным столом, в правой стороне от папы. Аккуратно тыкала вилкой безымянный шедевр кулинарии, не слушала, не думала, не печалилась, что все это на один только вечер – плыла.

Змей сидел от нее по правую руку. Если строго по канонам, то и размещать кавалеров нужно чуть иначе, и отбирать аккуратно, чтобы каждой женщине подходящий кавалер для первого танца, и много там еще правил… Мода модой, а все же век нынче не пушкинский – собрали, кого нашли, рассадили, как сумели. Вон папа с мамой довольно улыбаются: знай наших! Вон через два стола подмигивает Сэнмурв: костюм-тройка, жилет-цепочка. И не скажешь, что на борту драккара он обычно в некрашеной серо-сизой полотнине, босоногий, перемазанный разводами пыли по потному торсу… А вон Марк – в лучшем “городском” костюме, старательно изображающий чуть глуповатого сельского парня, впервые увидевшего столовый прибор с пятью вилками на человека… Вот и какая-то девушка, кажется, она родственница того самого мега-моряка – купилась. Показывает Марку, какая вилка для чего… Вот Марк, якобы случайно, согнул вилку пальцами. Огляделся: никто не заметил? Выпрямил. Девушка в восторге – а мальчик в дорогущем костюме, точь-в-точь как у важного папы, хмурится, надувается… Ты же вроде бы ради Снежаны приехал, чего на Марка дуешься? Ох, чую, сегодня будут в клубе танцы!

За главным столом поздравляли Петра Васильевича. Пили за его жену, знаменитую “маму Терезу”. Главного врача Третьей Городской в городе уважали за молниеносную реакцию на эпидемии последних лет, и охотно прощали ей неженскую твердость в управлении серпентарием… То есть, профессиональным дружным коллективом больницы, конечно же…

Налево, за Терезой Станиславовной – братья Снежаны. Старший уехал, здесь только средние: Степан и Станислав, и его сестра-близнец Светлана. Снежана младшая. Змей улыбнулся: наверняка, Сахалинцевы умышленно называли всех на букву “С”. Получилось, пожалуй, забавно.

Вот разговор там не забавный. Долетающие обрывки фраз – раздражение, гнев, несогласие. Взрослый там разговор, высшие сферы, политика, финансы. Проще говоря: кто власть, у тех и деньги. Гость – явно нездешний – округлый, вальяжный, улыбчивый, в светло-голубом костюме с набившей оскомину искрой… Вручая парадную форму, немец-инструктор объяснил Змею разницу. По указанным признакам Змей и понял: на зарубежном госте пиджак и жилет из настоящей мета-ткани, практически легкий бронежилет. Последний писк моды для важных персон. Собственно, и парадная форма Змея тоже огнеупорная, держит мелкие осколки. А у всех остальных ткань с искрой – стилизация под мета-материал, мода последних лет, от которой повсюду не продохнуть. Все равно, как белые волосы и зеленые глаза у девчонок: второй год показывают сериал про Ведьмака, ну а кто там главная героиня? Вот-вот, зеленоглазая платиновая Цири. Потому что Йеннифер и Трисс провалили актерские профсоюзы за очередную дискриминацию чего-то там.

Сам Змей тоже выглядел не корягой: о стрелочки на форменных брюках порезаться можно, в начищенных носках обуви люстры отражаются. Наплечный щиток “орбитального состава”, потому как Змей уже имел опыт настоящих орбитальных маневров, микроскопический, зато успешный. На щитке золоченные лапки “тре крунур”. А вот кортик на белом поясе герр инструктор авансом выдал, форса ради: корабль Змей пока еще не пилотировал, но кому тут вникать?

Звон бокалов, стук вилок. Смешки. Ворчание. Улыбки. Гримасы.

Люди. Взрослые.

Таким станет и Змей. В теории. Через надцать лет.

А ведь кто-то сюда за взятки рвался. Кто-то подлизывался к начальнику просто ради приглашения. Люди за столами друг на друга вроде бы и нормально смотрят – а вроде бы и чуть снисходительно: вы тут по знакомству. А вот я – здешний по праву!

Ну здешний – и что?

Моряк, наконец-то, выговорился и потянулся к закускам. Легат ел нехотя. Снежана, за которой Змею полагалось ухаживать, вовсе в тарелку не смотрела.

…Это знала Ева, это знал Адам…

Отзвучали речи, последний раз ударились бокалы друг о друга – и объявили, наконец, те самые танцы. И все поднялись из-за столов, расставленных за колоннадой по периметру, и потянулись под сверкающие люстры, на паркетную пустую середину большого зала. Важные мужчины в хорошо сидящих костюмах, военные в отглаженных мундирах. Непривычно серьезные молодые люди и вовсе мальчики в костюмах попроще – но тоже непременно с искрой! Блестящие красавицы всех возрастов, размеров и сортов, тщательно, продумано полураздетые “на поражение”.

… И на каждой спине виден след колеи…

Снежана, кстати, надела все то же светлое китайское: укороченный халат, шаровары, мягкие туфли. Матери объяснила: “Фигуры у меня все равно пока нет, придется общим силуэтом брать”.

… Утром и вечером, ночью и днем…

Фигур в зале более, чем хватало. Но у Змея имелась четко оговоренная роль. Открыть со Снежаной первый танец – и гнать всех остальных претендентов. Не гнушаясь ничем, невзирая ни на что. “Подумаешь, скандал! – фыркнули в один голос Инь-Янь и Тереза Станиславовна. – Танцы без драки, что свадьба без баяна!”

– Разрешите пригласить вашу спутницу?

Кадет. Молодец, самый первый подошел. Первый и уйдешь:

– Не разрешаю.

Краем глаза Змей видел, что тетю Таню вытащил танцевать сам виновник торжества, Петр Васильевич. И то: дочки дочками, а потанцевать с целым генералом, и совсем еще не старым… Да все подружки от одной зависти родят!

…Если ты не тормоз, если ты не облом…

Кадет помялся, но нарываться все же не стал. Объявили первый тур, заиграли вальс. Вроде бы, Змею удалось не опозориться; по крайней мере, Инь-Янь одобрительно показала большой палец. А с кем там она в паре? Опа, тот самый говорливый адмирал!

… Держи хвост пистолетом, а грудь держи колесом…

Натанцуются девчата за осень. Последний День Лета, потом Равноденствие, теперь вот еще и прием… Ага: второй подход к снаряду. Несколько круглый, но вполне живой, улыбчивый ровесник Змея:

– Разрешите пригласить вашу спутницу?

Змей улыбнулся настолько ехидно, насколько вообще сумел:

– Не разрешаю.

А вон та самая молдаванка, совсем не смуглая. Ввинтилась в толпу огорченных кандидатов, щебечет:

– У нас, в Кишиневе, недавно проводили шествие ЛГБТ. Десятка три розово-голубых в футболках: "любовь без страха", их охраняет втрое больше ОМОНа. Уже вокруг ОМОНа крестный ход бабок с иконами, молитвами и завываниями. Старые ведьмы прорвали цепь охраны и пошли бить злобных гомосеков! Фуражки, ясное дело, пустили газ. И, мало этого, батюшка подрался с ментами… – брюнетка обвела слушателей восторженным взглядом, прищурилась и выдала:

– Ну разве не прекрасно?

Умница красноглазая. Представилась неразборчиво, внимания никакого на Змея не обращала. Тебе надо – ты и бегай за мной.

… Это знали Христос, Будда и Магомет…

Змей вздрогнул. Когда бы не Снежана, он бы сейчас там с кем-то уже дрался. Или за Инь-Янь, или за ту же залетную красноглазку. Или за Валькирию, окажись она в зале. Со Снежаной он выпал за скобки – кстати, Марк и соседка по столу тоже! – и смотрел на кипение страстей со стороны.

…Чингисхан и Гитлер купались в крови…

А не ударь Снежане пена в голову, тебя бы сюда просто не позвали. Все твое достижение – вывеска, фальшивка, спецоперация. Интрига взрослых. Вот он, тот самый взрослый мир, куда все рвутся. Вот ради чего пацаны начинают курить пораньше, а девочки хватаются за мамину помаду – чтобы уже поскорее стать постарше. Чтобы вырасти – и узнать: нельзя просто так послать нахрен коллег, начальников, покровителей. Приходится устраивать пусть небольшой и милый, но все же обман с подставным женихом… А что для твоей же дочки это не игра – ну, не повезло.

… Но их тоже намотало на колеса любви!

– Жалеешь, что здесь, а не там?

Для ответа Змею пришлось наклониться:

– А ты не устала держать маску взрослой?

Снежана улыбнулась самую капельку печально:

– Маленькая я дома, с мамой. А в школе все мои девочки… Ну, которых я в клуб привела, на программирование…

– Понятно.

– Вот, они смотрят, как будто я старше. Лучше знаю. Они не видят, что мне столько же лет, сколько им! Откуда я могу знать, как лучше!

Снежана фыркнула:

– Я же не для этого их привела! Я просто не хотела, чтобы клуб закрылся. Ну, так что мне стоит прикинуться взрослой лишний час? Поскучай со мной уже немного.

– Мне совсем не скучно. Мне страшно.

– Страшно?

– Страшно оказаться не твоей высоты, не выдержать марку. Понимаешь?

Снежана вздохнула:

– Но я не…

Змей приложил палец к губам девушки:

– Не оправдывайся. Инь-Янь права, у меня действительно никого нет. Она не говорила, что я могу любить одни железки?

Снежана раскрыла глаза:

– Откуда ты…

– Оттуда, – сказал Змей. – Ладно бы, мы с Анной поругались. Так ведь нет. Она просто исчезла. “И ни вещичек ее нет, ни записочки”, - процитировал Змей вполголоса. Молчать он уже не мог; все, на что его хватило – не материться:

– …Залпом: Сергей, Лис, Винни. Допросы, объяснительные. Погром этот – ну вообще же невовремя! Совсем по-другому все планировал… Экзамен – хуже гвоздя в голову. Двести сорок рыл на место, а я вместо подготовки в ювенальной юстиции пол-дня, и потом весь вечер объяснительную пишу! Кому я мог сказать, что боюсь провала? Матери, которая в больнице с инсультом? Отцу, чтобы ему веселей за лекарствами бегалось? На тебя хотя бы шестиклассницы смотрели, а на меня во-о какие крокозябры из соцслужбы!

Змей постучал пальцами по наплечнику:

– Победа! Стенка пробита, а я все не остановлюсь. Как по рельсам. Дух захватывает. Несу херню в массы. Не слушай меня. Не верь мне! Я сам потом пожалею. Но так это ж, пойми, потом! Все говорят: через месяц или два само отпустит. Но к тому времени я уже успею напринимать решений… Фарш невозможно провернуть назад…

– И мясорубку хреном не заклинишь, – Снежана хихикнула. – Змей, ну не переживай так! – резкий взмах ладонью:

– Не извиняйся! Все хорошо. Лучше пошли танцевать!

Заиграли третий танец – полонез. Проще некуда: ходи, поворачивайся и чувствуй себя изящным кавалером, чуть-чуть не идальго… Змей вертелся в несложных танцевальных фигурах – если сравнивать с боем против Марка того же, точно проще некуда – и во все стороны излучал абсолютное спокойствие. Такое, что даже три кадета, после танца собравшиеся попробовать конкурента на зуб, переглянулись и отошли. Драться-то кадеты умели, пробовали не раз. Поэтому волнение не помешало им понять расклад. Побить парня, может быть, и получится. Хотя противник сложный: легко движется, третий танец, а дыхание даже не учащенное. Но все равно, куда летуну супротив Рязанского ВОКУ!

Только все геройство мимо кассы: третий танец девчонка с синего кителя глаз не сводит. Кто понял, тот понял. Кто не понял, пускай сам от этого космодесантника огребает. Лучше, в самом деле, попытать счастья у брюнетки с алыми глазами. Либо у блондинки в черном, с глазами, скрытыми черной же повязкой, зато с хорошо показанными ногами. Там, правда, уже пускают слюну какие-то штафирки… Пухлые, лощеные. Ударники, блин, капиталистического труда. Мы же будущие офицеры, нам за вас в танках гореть! А ну, буржуеныши, лыжню!

Ну, вот он и скандал. Взрослые – а как дети, все побросали, бегом из-за столов:

– Дуэль! Ах, как романтично!

– А знаете, милочка, за меня тоже как-то боролись двое мужчин.

– Паркинсон и Альцгеймер?

Люди столпились у выхода, где кадеты горячо поспорили за чье-то внимание… Надо потом узнать, за чье.

Шарк возник рядом беззвучно, как платежка в почтовом ящике.

– Привет, Змей. Хорна не видел?

– В левой стороне сидел, возле сестры. Ты не в курсе, это не из-за нее там шум?

– Я узнаю. Вы пока поговорите, – Снежана тактично отошла и ввинтилась в кольцо зрителей, где ей охотно уступили дорогу.

– Шарк, у всех спрашивал, у тебя не спросил. Почему ты на клубе? Ты же парусный мастер “Змеедава”, нет?

– Считай, что я вам продался. У нас, конечно, демократия, но никто ничего не делает. Пока Стэн и Физик ходили, “Змеедав” жил. Мы буер собрали, на вашу регату сходили, планировали зимой на “Авалон” поехать. Но Стэн с родителями теперь в Литве, а Физик поступил в столицу. И аллес, все обсыпалось. Ноют, что вам помещение дали, отопление оплачивают – нам бы то же самое дали, все бы ничего не делали, только разговаривали, как все будет круто. А “Факел” игры делал, и когда ты на практику ездил, и когда Сэнмурв отсутствовал. Тем более сейчас, у нас перспектива появилась насчет лаборатории, что Петр Васильевич говорил…

– Ты не поверишь! Инь-Янь красноглазую на длинные мечи вызвала! – прибежала Снежана.

– Из-за кого?!

Снежана подпрыгнула на месте:

– Не знаю!

Змей прищурился:

– Офигеть к нам гости приехали!

– Особенно Софочка, – согласился Шарк. – Сочная, горячая и опасная, чисто беляш вокзальный. Одно неосторожное движение – и ты отец-героин… Хм. Извини, Блик.

Снежана только рукой махнула:

– Пойдем, глянем? Инь-Янь здорово смотрится с мечом!

Шарк захихикал:

– Красивая девушка без меча смотрится не хуже, чем с мечом, только без меча!

Змей нахмурился. Потом тихо распорядился:

– Блик. Найди Хорна и бегом его сюда. Шарк, а ты тащи Сэнмурва. Жаль, что Сумрак на дежурстве опять.

– Змей, ты чего?

– У них шпалы, небось, дюралевые, а масок же нет наверняка? Забыли, как Марку лоб на тренировке раскроили? Пол-литра вылилось, не меньше. А Инь-Янь злая…

Снежана внимательно глянула в лицо парню, очевидно, хотела что-то сказать, но шум усилился, и она рванула туда, где последний раз видела Хорна. Шарк побежал тоже. Змей решительно протолкался в первый ряд зрителей.

Вот взрослые. У них богатство, власть, успех. Люди бегут к этому всю жизнь. И только добежав, только примерив на себя, понимают: не сидит! Жмет! Кривит! Морщит!

Повезло не в том, что можно всем этим владеть. А в том, что можно задать себе вопрос прежде, чем ухнуть жизнь в крысиный забег по трупам вчерашних друзей, сегодняшних конкурентов.

И что в конце? За дочкину любовь прятаться?

Хорн и Сэнмурв пропихнулись справа и слева.

– Чего?

Инь-Янь уже запрягла того самого кадета стащить с нее ботфорты. Помощничек только что слюну не пускал, и Змей бы поспорил, что на каждую ногу кадет потратит не меньше пяти минут. Соперница глядела с едва заметным превосходством: она-то пришла в танцевальных легоньких туфлях без каблука, плотно стоящих на любой поверхности.

– Хорн, как начнется, дашь им три удара сделать. Потом ты берешь сестру, а ты, Сэнмурв, брюнетку. Поперек талии, внаглую. И растаскиваете по сторонам. Крик-визг игнорировать. Блик, прямо сейчас к моему флипу, там аптечка, знаешь где.

– Сам почему не влезешь?

– Потому что при сговоренной невесте хватать посторонних баб-с не комильфо, – ухмыльнулся Шарк.

– А ты, Шарк, возьмешь потом их железки и на публику что-нибудь перерубишь. Вон, бутылке от шампанского горлышко срежешь. На показухе у тебя вполне получалось. И толкнешь речь: типа, все разборки в защитном снаряжении, а то сломанный нос или отсеченная щека неблаготворно влияют на самооценку юной красавицы… Бегом!

Шарк и Сэнмурв без лишних слов крутанулись на каблуках, исчезли в толпе. Хорн внимательно посмотрел вслед исчезающей в двери Снежане:

– Змей… Ты позавчера Ингу послал… Из-за нее?

– Смотри. Мне пять лет учиться. Потом контракт на двадцать лет. Увижу, что от меня останется, тогда и подумаю насчет женитьбы. У меня будет сытая семья – или не будет никакой. Хватит, насмотрелся, как мать с отцом последние сто рублей делят. Предки умные, не зря придумали “реверс”. Не прокормишь – не женись.

Хорн скрипнул зубами:

– А сестра?

– Такая-то красавица себе нормального не найдет?

– Она, как бы, уже нашла! Черт, Змеюка! Если бы ты в пользу Снежаны отказался, это еще как-то… Ну, благородно, что ли.

– Хорн! Когда надо пройти по конкурсу из двухсот пятидесяти лучших учеников со всей планеты…

– А еще час назад их набиралось только двести сорок…

Змей не сбился:

– Так я песец какой умный, прямо надежда, опора и светоч. А как мое же собственное будущее буквально на два хода вперед – я сразу мальчик и щенок? Ну и нахрена мне тогда взрослеть?

Хорн выдохнул:

– Да и среди кого сестре искать? Помнишь, что Петр Васильевич говорил: полезных ископаемых пук да маленько, нефтянка вся на чужом сырье, тягачи для ракет русские уже сами научились делать, БелАЗу словаки в затылок дышат, БМЗ пиндосы санкциями забили… Про колхозы у Марка спросишь, он тебе расскажет, как телята по колено в грязи стоят… У нас теперь только программисты не голодные, а их на всех не хватит. Или прикорытники – но вот уж этой сволочи мне в зятья не надо!

– Молчим. Снежана возвращается. Она здесь точно ни при чем… Хорн, если сестре полегчает, скажи ей про меня, что хочешь. Хоть в пидарасы запиши, мне теперь уже похрен.

Хорн прищурился:

– Ты все-таки мой друг, и поэтому я тебя предупреждаю. Инга через пару месяцев попробует снова. Если, конечно, не перехочет… Я же и посоветую. Готовься, Змей.

– Иди уже, черный вестник. Сейчас, кажется, начнут.

Хорн смерил собеседника взглядом и, наконец-то, ушел.

Выдохнувший Змей поглядел направо. Там, далеко за кольцом зрителей, Петр Васильевич беседовал с иностранцем – ну, который в костюме из мета-ткани. Стол вокруг них пустовал: кто сбежался посмотреть на фехтование двух красавиц в мини, кто самозабвенно дергался на танцполе под простенькое “бум-тынц” юности. Официальная часть завершилась, люди разбились по групппам и разговаривали о своем, больше стараясь говорить, чем вникать. Несколько троек-пятерок выпивали за столами. Звенела посуда, стучали туфли и сапоги. О чем Петр Васильевич говорит с иностранцем, никто не мог услышать.

* * *

– Услышать нас некому, – гость кивнул и осторожно наколол на вилку маленький огурец. Захрустел.

Петр Васильевич налил по чуть-чуть коньяку:

– А как у вас там с инагурацией?

– Регулярно.

Гость прожевал, запил, довольно выдохнул:

– Даже корью на всю область болеют всего триста человек. Все поголовно – цыгане. А как ваши дела?

– Жизнь – рыбалка: сижу, жду поклевки, периодически выпиваю, – Петр Васильевич опрокинул и свою стопочку.

– Как вы оцениваете происходящее… Вообще? – гость покрутил все той же вилкой и теперь насадил на нее соленый гриб.

Петр Васильевич снова налил, позвенел вилкой по тарелке, наколол на нее широкий блин и, как бы случайно, в ораторском запале, воздел вилку, чтобы свисающий блин мешал читать по губам:

– Нас культурно, с уважением, обжимают под стандартную евро-нацию. Миллионов десять населения, один крупный город. По всей стране равномерно размазаны жители, завязшие в борьбе между мигрантами, лесбиянками и “зелеными”, им некогда спрашивать, куда деваются их налоги. Туризм, народные ремесла, фольклор, добыча сырья. Резерв дешевого мяса для грязной работы и борделей. Но никакой востребованной промышленности. Возможно, несколько представительств ай-ти групп, чисто на публику, чтобы сиял образ инновационной, динамичной и все такое… Национальный банк, сидящий на еврокредите, как вор на колу: чтобы мы могли покупать их товары, но не могли накопить средств на собственное производство. Сельское хозяйство на высокопродуктивных семенах, которые, вот незадача, ежегодно придется покупать у одобренного Евросоюзом производителя. Свои семена фу-фу, некошерно и вообще ГМО.

Гость покачал породистой седой головой, не выражая ни одобрения, ни порицания, съел гриб. Выпили по второй. Закусили: Петр Васильевич блином, гость опять же грибами.

– Вообще-то, – Петр Васильевич аккуратно развесил перед лицом следующий блин, – с точки зрения мировой финансовой системы, нам физическая страна-то и не нужна. Должны существовать некие потребители товара, встроенные в мировой рынок. Что это значит? Что существуют их электронные счета, только и всего. То же самое относится к счетам налоговой палаты. И к счетам государственных департаментов и министерств. И к счетам обычных предприятий, их подрядчиков и поставщиков.

Петр Васильевич подмигнул по-джеймсбондовски аккуратно:

– Наши компьютерные гении предложили написать симулякр страны, виртуальную державу. Пусть она там на серверах крутится, в сетях мирового рынка и Международного Валютного Фонда. Подвергается санкциям, арестам счетов, заградительным пошлинам, всякому такому. А мы по-дедовски, за чарку и шкварку, бульбой торганем. Вот, хотя бы и с вами.

Гость замер в полной прострации, несколько секунд оценивал идею, потом вздохнул:

– Не взлетит. Непредсказуемые последствия. Сами не поймем, где что. И непонятно, как отреагируют люди.

Петр Васильевич разлил по третьей, подвинул рюмку гостью. Печально ухмыльнулся:

– Еще как взлетит, на орбиту выйдет. При старом хозяине военные для учений написали легенду. Что-де хочет напасть некая условная западная страна Вейшнория. Нарисовали ее на нескольких районах вдоль польской границы. Как-то утекло в сеть. И шо вы таки себе думаете? Уже назавтра какой-то поц изобразил гимн, герб, флаг, валюту и паспорт Вейшнории. А еще через неделю желающих получить Вейшнорское гражданство возникло столько, сколько в городе вокруг нас нет!

– Более четырехсот тысяч? – гость поставил невыпитую рюмку.

Петр Васильевич перестал кривляться:

– Люди готовы получить паспорт виртуальной страны – но только чтобы не жить в нашей. Это чересчур.

– И поэтому вы…

Петр Васильевич посмотрел сквозь почти пустую рюмку на люстру. Потом на гостя:

– И поэтому мы. Испанская империя пала. Англичане забороли голландцев, сокрушили французов, обменялись любезностями с германцами – но после второй мировой лежат и те, и другие. Миром правит Бильдербергский клуб. Или Римский. Или Давосский.

– А мы? – все так же, не высказывая ни порицания, ни обиды, гость покачал налитую рюмку: на донышке, чтобы ум оставался ясным.

– А вы двинулись к империи в год присоединения Украины. Теперь ее отпадение означает начало конца и для вас. Просто вы сильнее. Агония дольше.

Выпили, наконец, по третьей. Закусили длинными полосками соленого мяса. У дверей лязгнули мечи, слитно выдохнули зрители. Танцоры понемногу расползлись, бумканье музыки смолкло. Зато по всему залу загудели тостами небольшие компании.

– А вы? – тихо-тихо спросил гость. – “От можа до можа?”

– А нам дай боже выжить под обломками рухнувшего колосса, – Петр Васильевич налил по четвертой, но пить не спешил. – Нас категорически не устраивает подобный расклад. Вы наш рынок. Вы гарантия, что нас не выбомбят, как Ливию с Югославией.

– Тогда почему не объединиться?

– Нам не нужны перестрелки на улицах. А конкуренцию по правилам нам не выдержать. Нас меньше десяти миллионов – а вас больше ста сорока. У нас просто меньше ресурса на рекламу и скидки, меньше опыта, меньше резерв сотрудников… Мы просто маленькие. И, сколько ни надувай коня воздухом через соломинку…

Гость кивнул, признавая правоту. Выпили по четвертой. Закусили горячим – парящими драниками.

– Как вы полагаете, кто придет на смену Китаю? И как скоро?

Петр Васильевич прищурился на люстру, пошевелил пальцами свободной руки, вилка в другой руке выписала замысловатый вензель над стопкой блинов:

– Точный прогноз будущего можно получить единственным способом. Сделать будущее. Создать. И его же предсказать. “Я знаю точно, наперед – сегодня кое-кто умрет. Я знаю, где – и знаю, как. Я не гадалка, я маньяк!” – процитировал Петр Васильевич, глянув на гостя прямо; тот выпрямился и даже чуточку подался назад.

– И с кем же вы занимаетесь… Предсказаниями?

– С профессионалами в пророчествах.

– Церковь?

Петр Васильевич, не отвечая, смотал на вилку новый громадный блин, который, вот незадача, только что развернулся перед лицами собеседников и совершенно закрыл их от зала.

– Имеется два полярных способа познания мира. Наука и религия. Они не уживаются вместе, не терпят конкурента – и потому, пока живы оба, можно не беспокоиться о монополизации истины. У науки есть взгляд на будущее – мы сейчас его и реализуем. В Проекте уже полмиллиона одних колонистов, на высоких орбитах пятьдесят больших баллонов, на Марсе готово первое купольное поселение.

Петр Васильевич разлил по пятой – опять совершенно на донышке, но гость нисколько не обиделся. Все должны видеть: бойцы вспоминают минувшие дни. А печень одна, на нее не гони!

– … Свои планы, наверняка, есть и у церкви. Мы сходимся в том, что мир надо сделать чуточку проще. А у Рима громадный опыт управляемой эсхатологии.

– Это как?

– Людей на крестовый поход поднимали, во многом, на ожиданиях конца света. Ждали его в тысячном году, потом в тысяча тридцать третьем, добавляя возраст Иисуса к расчетному круглому числу. Для человечества это первый опыт ожидания сингулярности.

– Который провалился. Песец не пришел.

– Верно, – Петр Васильевич поднял рюмку, – зато пришел громадный опыт в организации этих самых крестовых походов, сборе по церквям пожертвований. Опыт учета, перевозки, накопления огромных средств – и все это без радиосвязи, даже без римской почты. Опыт объединения христианского мира. Хотя в те времена франки били бургундцев не хуже, чем сегодня христиане мусульман.

Выпили по пятой. Чем закусили, не обратили внимания.

– А недавно мне доложили одну забавную вещь, – Петр Васильевич улыбнулся, и налил шестую уже до верха.

– На развлекательном сайте… Как там его… Неважно! Появилась инструкция. Инструкция! – безопасник значительно поднял указательный палец. – Как закупать гречку, воду, соль, спички. Как выживать. И это спустя сто лет после блокады Ленинграда. И это через тысячу лет после истерии крестовых походов. И это не форум суровых сюрвайеров. А вроде как развлекательный сайт. С голыми девками да придурками всех мастей… Но даже там вдруг – инструкция по выживанию. Всерьез!

Петр Васильевич поставил полные рюмки на стол, наклонился к гостю почти вплотную:

– Так где он, прогресс? Где хваленая цивилизация? В чем сегодняшние люди отличаются от вчерашних? И почему, в таком случае, неприменим церковный опыт управления людьми?

Гость решительно придвинул к себе полную рюмку – рука еще не дрожала, коньяк не расплескался:

– Ерунда! Миром правит не тайная ложа – а явная лажа. Настоящая фантастичность как раз в том, что церковникам… Ну, или кому там еще! Оказалось не лениво городить планетарные планы. Что все не пущено на самотек.

Толпа перед входом рассыпалась, и мужчины согласно повернули головы на шум. Боевитых девиц парни держали в охапку; Змей, из-за синего наплечника смотревшийся издали каноничным Адептус Астартес, выговаривал обеим неслышимую отсюда укоризну. Паренек пониже, покруглее, темноволосый, подбросил бутылку от шампанского – и отнятым у блондинки мечом хлестанул столь резко, что аккуратно срубил горлышко! Публика изумленно ахнула; паренек раскланялся.

Гость хмыкнул:

– А эти мальчики с ролевой игрой вам зачем?

– Не на людях же проверять гениальные озарения наших аналитиков. Например, для начала мы хотели бы смоделировать мир без нефти. Если пойдет удачно, моделировать можно любые ситуации. Для конструкторов есть расчетные программы, и есть полигоны. А это – полигон для политиков, на живых реальных добровольцах. Мальчикам кайф – нам наука. Отличная сделка!

Петр Васильевич медленно, с удовольствием, выпил полную рюмку, знаменуя конец серьезного разговора; гость повторил за ним с некоторым даже облегчением, прожевал грибы и сказал:

– Но зачем именно мальчики? Можно ведь набрать людей… Выделить средства! – и подмигнул Петру Васильевичу совершенно недвусмысленно. Безопасник вздохнул:

– Средства уйдут понятно, куда. Получится очередной комсомол. Дятлы долбят под руководством Вождя. Ветер шумит по заказу Вождя. Мыши е*утся под отеческим взором Вождя… Проще мальчикам сделать игру по “Ведьмаку” на три тысячи участников, чем нам признать, что и без нас в этой стране что-то можно успешно провести.

Гость разулыбался:

– Потому и успешно, что без вас! Хорошо… Но почему именно “мир без нефти”? Не водный мир, не “Метро” Глуховского, не ядерную зиму, наконец?

– Все это вещи очень уж гипотетические.

– А нефть изъять из картины мира уже не гипотетически, значит… Как интересно!

Гость налил седьмую – снова полную – и немедленно выпил. Петр Васильевич повторил, но себе налил на донышко. Гость расстегнул верхние пуговицы на рубашке, хмыкнул:

– Так под чьим же мудрым руководством е*утся мыши, и как далеко зашло дело?

Петр Васильевич нахмурился: вот же, пошутил неудачно, теперь прицепится к мышам… Отрезал, салютуя рюмкой:

– Незавершенное не обсуждается. Традиция.

Собеседник жизнерадостно расхохотался:

– Ну еще бы! Сперва мышам надо кончить!

* * *

… “Ведь почему тот же Хэмингуэй не рекомендует обсуждать неоконченные романы?

Думаю, потому, что если есть какой вопрос, то его можно обсуждать либо с приятелями, либо с листом бумаги. И, если с приятелями уже обсудил, то на лист выкладывается только итог – а читателю итог не интересен, он же не справочник открывал. Это все равно что в конце матча счет посмотреть. А игра? А острые моменты? А переживания? Это все надо на листе обсуждать, чтобы читатель, образно выражаясь, видел следы кисти.

Китайцы же, напротив, считают, что у мастерства три ступени. Исходная – когда виден материал. Первая, когда видно следы резца, вторая – когда видно следы приема, и последняя, наивысшая, когда не видно ни материала, ни резца, ни приема.”

Винни поглядел в окно, на неподвижное торнадо Аризонского орбитального лифта и закончил письмо так:

“Наверное, в этом и отличие по-настоящему иной культуры.”

* * *

– Культура так и прет! – молдаванка задергалась, вывернулась из обхвата Сэнмурва. Щелкнула пальцами – подол платья из мета-ткани послушно удлинился до колена.

– Меч!

Шарк вернул ей катану – чудовищное поделие испанских сувенирщиков, со скользкой пластиковой рукоятью, обвитой жутко неухватистым драконом, с неимоверно раздражающим алым бантом.

– Ваш образ – Акаме?

Девушка фыркнула и отвернулась.

– Что же вы не сказали сразу? Нашли бы вам оружие получше. И сам бой могли бы срежиссировать…

– Пошел. Нахрен. Мажор глянцевый!

Ухватив катану, брюнетка двумя шагами ввинтилась в толпу, где и растаяла.

Второй меч – длинный тати – Шарк протянул Инь-Янь, однако та обувалась. Кадет, стаскивавший с нее ботфорты перед боем, уже опустился на колено, помогая надевать правый. Поэтому тренировочное оружие чисто машинально взял Змей. Хороший длинный клинок из вязкой стали: не лопнет, если неопытный фехтовальщик примет удар на плоскость. Никакой заточки, конец скруглен. Простая черная рукоять, обмотанная вместо кожи ската полосками обыкновенной наждачной бумаги – на вид и на ощупь вполне приемлемо. Конечно, до японских учебных иай-то далеко, так ведь и до страны Ниппон отсюда двенадцать тысяч километров.

Змей помнил, как сделал этот клинок.

Шарк подал и ножны; все так же машинально Змей вложил в них оружие, но не заправил за пояс, а понес в левой руке, под углом сорок пять градусов к полу, соблюдая тренировочный этикет.

Отошли подальше от возбужденно гомонящих зрителей. Мальчики дерутся – эка невидаль. А здесь такие красавицы, и в таком коротком! Зачем прервали бой?

Змей дошел до ближайшего столика, пинком выбил из-под него стул, придвинул Снежане и усадил ее одним взглядом. Подошла Инь-Янь, какое-то время смотрела на Змея, но ничего не сказала.

Сказала Снежана:

– Из-за него, так?

Инь-Янь молча наклонила голову.

– И кого ты выберешь?

Змей выдохнул:

– Вас обеих! У ислама имидж ни к черту. Но можно в язычники податься. У них тоже разрешено.

Девушки переглянулись и встали рядом:

– Ты охренел!

– Да. И что?

– Ах ты!

– Морда не треснет? – кадет-помощник всунулся справа и тут же отскочил от хмурого Змея на целый шаг.

– Тьфу на вас! Противно смотреть… – Хорн выбрал пузатую рюмку, налил чего-то из плоской бутылки; сестра вынула рюмку из пальцев и отодвинула:

– Хватит нам папы. Знаете что?

Змей и Снежана синхронно подняли взгляд. Хорн прижмурился. Кадет наклонил голову по-бычьи, чуть не копытом рыл паркет, выдыхал с отчетливым присвистом.

– Пошли фотографироваться, – сказала Инь-Янь совершенно спокойно. – А то ведь все равно улетаешь!

Подростки переглянулись. Кадета Инга потянула одной рукой, Снежану другой – неохваченные Змей и Хорн отстали. Хорн сказал тихо-тихо:

– Ты чего ляпнул? Ты вообще чем думал? Или у тебя от космического излучения второй хер вырос? Тут не бояр-аниме, гарем не получится.

Змей ответил тоже полушепотом:

– Стандартный ответ – выбрать кого-то. Начнется еще одна войнушка. Тебе мало?

– Мог бы сказать: подожду.

– И стали бы они из кожи лезть: кто лучше. Как те… Светочка-Софочка. Не хочу видеть ни твою Ингу, ни Снежану в такой ситуации. Вот на что смотреть противно!

Змей положил ножны на стол. Провел пальцами по шершавой оплетке рукояти:

– Лучше пусть против меня, но дружат. Я-то, как мудро заметила Инь-Янь, один хрен улетаю. И никому, нафиг, не достанусь. К вопросу о бояр-аниме твоем.

– Че-то мысли больно взрослые. Папы наслушался?

– По меркам закона, я уже достаточно взрослый, чтобы с криком “е*аный гололед!” упасть на амбразуру. Но, как только речь заходит о моем же лично будущем – тем более, о настолько личном, как женщина – так я сразу мелкий и тупой.

– Но взрослые…

– Взрослые будут меня учить не раньше, чем процент разводов упадет ниже пятидесяти. Пускай сначала сами научатся. Умельцы, извини за каламбур, х*евы. И то, пятьдесят процентов – это что в официальную статистику попало. А сколько молчит и скрипит зубами ради, якобы, детей там, семьи? Ты одну такую семью даже знаешь. Отец-алкаш, зато наш!

Хорн с места, без малейших признаков подготовки, влепил крюк левой. Змей отклонился и выпрямился языком пламени, уходящим от пролетающего камня. Правой ладонью Змей уперся в плечо провалившегося вперед Хорна и сказал совсем тихо:

– Извини.

Хорн подышал пару секунд и тоже хлопнул собеседника по синему кителю:

– Проехали. Пойдем!

Инга выстраивала композицию на фоне витража:

– Посередине Змей, Блик слева от него. С которого боку шашка, с того и жена.

– Инь-Янь, ты что!

– Разговорчики в раю! Змей, правую руку мне. Кадет, а вы справа от меня. У спартанцев на правый фланг ставили царей, гордитесь. Братик, а ты прикрывай всех слева. Куда руки девать? Здесь рядом две блондинки с зелеными глазами, а вы не знаете? На талию! Талия выше! Змей, притяни Снежану крепче, а то в кадр не влазим… Вот, готово! Фланги, свободными руками помахали!

Напротив уже крутился приглашенный фотограф, полностью одобряющий распоряжения Инги; понемногу подтягивались и другие гости – просто посмотреть.

– Улыбочку! Вспышка прямо!

* * *

– Прямо перед нами разгонная зона “кислородок”.

– Они так называются, потому что летают на кислороде?

– Нет, месье комиссар. Они таскают грузы с высокой орбиты на низкую, и наоборот. Класс: “Орбита-Орбита”, или О2. Вот и назвали: “кислородки”.

– Значит, мы видим факелы их двигателей?

– Именно.

Де Бриак потер брови. Промокнул салфеткой лоб, аккуратно положил ее в мусорку. Серенькие стены, металл и сверхпрочное стекло в панорамном окне. Кабинет ничем не отличался от рабочего блока, выделяемого приглашенным сотрудникам в любой полиции.

В любой земной полиции.

А они сейчас на орбите. Высоко взлетел комиссар четвертого департамента, как физически, так и в чинах. Напарника – Лежера – потащил за собой. Должность начальника отдела сопровождается адъютантской; не то, чтобы штурмовик радостно занимался разбором писем и обращений – но последовал за командиром без нытья.

– А в чем отличие высокой орбиты от низкой?

– Высокая выше радиационных поясов, низкая, где мы сейчас – ниже.

Де Бриак обвел взглядом начальников групп: двое справа за ножкой Т-образного стола, двое слева. Сине-серые комбинезоны из мета-ткани, обязательный для Орбиты ярко-апельсиновый аварийный пакет и красный аварийный баллон у пояса. Одинаковые треугольники на рукавах – все получили звание. Слева Жюль и Гвидо, справа Франсуа и Мари… Комиссар – теперь уже шеф-комиссар – выбрал начать с оперативников:

– Жюль, доложите состояние вашей группы.

– Месье шеф-комиссар…

– Прошу вас, без этой военной галиматьи. Все свои.

– О, хорошо. Итак, у меня двадцать четыре сотрудника, три вахты по две четверки, все обучены действовать в условиях невесомости, налет минимум сто часов. К сожалению, нет опыта боя. Зал, блок снабжения. Собственный стыковочный узел и челнок. Три пилота. Притираемся. Замечаний пока нет. Слаживание планирую проводить путем совместного патрулирования базы и участка орбиты.

– С местной безопасностью контакт есть?

Жюль покривился:

– Смеются. Нас мало.

– Наполеону на три империи хватило всего дюжины маршалов. Благодарю. Мари?

Поднялась глава информационной группы:

– У нас большой зал, блок снабжения. Машина в двадцать квантов, не бог весть что, но все же. Нас шестеро плюс я. Три вахты. Моделью пространства с нами поделились местные. Моделлер мы уже сами… Разрешите?

По жесту де Бриака женщина отобразила над столом большую голограмму планеты, над ней полупрозрачными областями – зоны ответственности разных корпораций, государств, объединений:

– Вот наше поле славы.

– Благодарю. Гвидо?

– Мы в заднице, прошу извинить, мадам. Радиосвязь исключительно узконаправленными пучками, перехватывать их можно в случае редкой удачи. Даже в таком случае нам достается крошево: несколько микросекунд, пока луч мазнул по нашей антенне. Сеть осведомителей мы только начали разворачивать. Но, месье шеф-комиссар, я бы не надеялся.

– Мы тут чужие?

– Именно. Сюда каждый сотрудник пробился через конкурс. Двести, триста, семьсот… А пять или шесть лет назад и вообще – тысяча человек на место. Сейчас те люди набрались опыта. Возраст же их между двадцатью четырьмя и тридцатью. Пик способностей, пик энергичности.

– Шеф, так вы не случайно вспоминали маршалов Наполеона?

– Случайности не случайны, – де Бриак вовремя сообразил натянуть на лицо загадочную улыбку. – Гвидо, продолжайте, прошу вас.

– Вот они, по сути, являются Орбитой. Мы – ничто. Мы… – Гвидо потер залысины, пошевелил тонкими пальцами, – пассажиры. Детишки. Нас надо кутать в теплые ползунки, везде водить за ручку и вовремя вытирать нам сопли. В таком случае мы даже не слишком напортим.

– Дроны, внешний локатор? – комиссар интересовался без особой надежды. Никто не позволит замусоривать околоземные трассы еще больше. Отрицательным жестом Гвидо подтвердил опасения.

– Широковещательные станции? – Жюль прикрыл зевок.

– Только для сигнала бедствия либо для диспетчера. В начале – ну, помните? Бум туризма, надувные отели, космопланы?

– Да, время… – Мари помотала головой, красиво разбросав блестящие черные волосы. Эталонная француженка, синеглазая брюнетка с киноафиши. Сутки на орбите – а комбинезон уже притален.

Гвидо продолжил:

– Тогда широковещательная реклама забивала все каналы. Произошло несколько аварий. Теперь на любой широковещательный источник, не просящий помощи, либо не принадлежащий диспетчеру из списка, либо даже принадлежащий диспетчеру, но передающий неслужебную информацию – сразу наводится ракета.

Собравшиеся переглянулись. Общее мнение выразил адъютант:

– Сурово.

– Иначе коммерсов не заткнуть.

– Благодарю… – де Бриак передал слово аналитику:

– Франсуа?

Старик покашлял в седые усы. По здоровью он вполне годился к орбитальной службе. Просто Франсуа нравилось изображать отставного ветерана, ведь это позволяло безнаказанно ворчать на кого угодно. Чем старик сходу и занялся:

– Мое почтение, месье шеф-комиссар. Дела даже хуже, чем сказал наш пылкий мушкетер. В моем отделе совершенно недопустимое брожение. Для чего мы здесь? Дублировать службы орбитальной безопасности? Но у них имеется отработанная система реакции на угрозы, классификация угроз, протоколы. Натренированы люди. Выделена техника. Зачем же тут мы? Помочь им силами пятидесяти “пассажиров”? Либо мы синекура, ширма для отмывания средств? Ничем хорошим это не кончится!

– Месье Франсуа, – комиссар сдержанно улыбнулся, – если так, то не случится большой беды от вашего рассказа об этих угрозах. И о том, как здесь вообще все работает.

– Без нас, месье шеф-комиссар, все работало безукоризненно. Как с нами пойдет, господу-вседержителю виднее.

– Конкретнее, месье Талейран.

Франсуа фыркнул в усы:

– Повинуюсь, мой император.

Де Бриак понял, что свою кличку в отделе он уже знает. Что же, не самый плохой старт и не самая плохая кличка. Главное, не лезть ни в Испанию, ни в Россию.

– … Итак, наистрашнейшей угрозой является удар астероида. Если точнее, вход астероида в атмосферу со скоростью, массой и в направлении, несущем угрозу существованию цивилизации. О таких камнях начинают беспокоиться еще с высоких орбит, и заняты ими те самые буксиры-”факельщики”. Они сдвигают астероид с угрожаемой траектории. Если это не удается или невозможно, дробят его на возможно мелкие куски. Мелочь сгорит в атмосфере. Даже взорвется, даже вторая Тунгуска – лучше, чем Юкатан или Шива.

Жюль кашлянул.

– Ах да, – Франсуа ласково поглядел на оперативника, – вас же такому не учат. Юкатан и Шива – громадные кратеры от кусков гигантского метеорита. Сейчас они на дне океанов. Есть много свидетельств, что динозавры фейерверк не оценили. А Тунгуска – это уже при Фальере, в тысяча девятьсот восьмом. Над Сибирью произошел весьма и весьма мощный воздушный взрыв. Лес вывалило, как дома в Хиросиме. Люди уцелели только потому, что в той дикой глуши количество их никогда не достигало достойной упоминания величины. Случись такое над Парижем или хотя бы над Греноблем – овечек и пастушек положило бы больше, чем под Верденом и Соммой.

– Разрешите, мессир аббат?

– Прошу, дочь моя.

– Я читала книгу русского фантаста. Он считает, и приводит не лишенные логики доказательства, что атмосферный взрыв – сигнал сверхмощного лазера из системы звезды “61 Лебедя”. На земле взорвался вулкан Кракатау, при этом произошла вспышка радиоизлучения. Через двенадцать лет радиолуч достиг системы “61 Лебедя”. Инопланетяне, якобы, приняли радиовсплеск за попытку связи, ответили лазером, который достиг нас тоже через двенадцать лет.

Франсуа усмехнулся:

– А я читал, и тоже у русского фантаста. Дескать, целились в рисунки пустыни Наска, но промахнулись и попали в Сибирь. Сейчас перезаряжают.

– Отлично, – взглядом комиссар напомнил о деле. – Надеюсь, теперь посылку найдется кому встретить на дальних подступах.

– Именно так, – старик показал пальцем на глобус. – Вторая по значимости угроза – обмен землян баллистическими ракетами. Тут ничего сложного. На низкой орбите рой спутников с вольфрамовыми ломами, одноразовыми лазерами – как планировали штаты при Рейгане, так и воплощено в металл. Спутники автоматические, людей там нет. Программный код открыт и ежегодно проверяется специальной комиссией. Кроме того, код всегда доступен для проверки любому волонтеру. Все меры нацелены на перехват любой баллистической ракеты, неважно, кто и по кому выстрелит.

– А низкопрофильные крылатые ракеты? “Пятиминутки”?

Франсуа развел руками:

– В деснице господней. Сквозь атмосферу их не заметишь быстро. Залп, наверняка, будет массированным, что перегрузит компьютеры и еще больше замедлит общую реакцию. К тому же, перехватывать их нечем. Орбите не позволено иметь средства класса: “космос-поверхность”, понятно, почему.

– Следовательно, все эти “Звездные войны” с открытым кодом – пустышка.

– В случае всеобщей ядерной войны – увы. Тем не менее, одиночную ракету они перехватят надежно. И даже, случись террористам захватить полсотни ракет – система справится. Собственно, месье комиссар, истинное назначение системы “Невод” – ловить искусственные объекты, сходящие с орбиты, и максимально быстро превращать их в безопасный некрупный мусор, сгорающий в атмосфере. Это даже не скрывается, всего лишь не афишируется.

– А если террористы захватят орбитальный буксир – ту самую “кислородку” – и притащат один из железно-никелевых камней, ожидающих очереди в областях Лагранжа? Спутники “Невода” с ним не справятся: чересчур массивная и тугоплавкая дура.

Де Бриак несколько раз четко хлопнул в ладоши:

– Именно, Гвидо. Именно это наш самый вероятный сценарий, с которым согласно даже руководство. Вот почему мы здесь, месье Франсуа. Сообщите своему отделу, что дело нешуточное. Как сообщили мне наверху…

– Простите?

– Ах да, внизу. Ведь наше начальство теперь внизу.

– Как в аду, осмелюсь добавить, месье комиссар. Чем ниже, тем главнее.

Де Бриак поморщился, но не сбился:

– … Достоверно установлены признаки наличия организации, которой подобное развитие событий выгодно.

Сотрудники расхохотались – все, позабыв о чинах:

– Любому выгодно!

– Все надеются урвать в мутной водичке!

– Не любой отважится на действие, мадам и месье! – комиссар хлопнул по столу. В наступившей тишине кивнул на Лежера:

– Последние годы мы с Альбертом занимались именно такими людьми. Теракт, за который у Лежера “пурпурное сердце”, произошел у самого подножия Аризонского Орбитального Лифта. Поэтому во главе отдела именно я, не кто иной. И поэтому в нашем распоряжении целых четыре орбитальных буксира, – де Бриак вывел на голограмму красные ниточки траекторий.

– Два вращаются над планетой в меридиональном направлении, два в широтном. Они могут выдать полную тягу через пять минут после получения приказа. Время прибытия к месту полностью зависит от конкретной ситуации.

– Но камень практически на границе атмосферы можно и не успеть поймать.

– В таком случае буксирам приказано колоть астероид на сколь возможно малые части, которые сбрасывать в океан. Тоже плохо, но хотя бы не бить материковую плиту.

– Месье комиссар, – Франсуа почесал усы, – возможно, имеет смысл написать меморандум, чтобы рудные тела разделывались на малые блоки уже в зонах Лагранжа? Обосновать это удобством переработки, транспортировки – у малого камня меньше инерция, его можно двигать более дешевым буксиром? Ну, что-то в этом духе? Я дам задание мальчикам, пусть вычислят размер камня, при котором разрушения окажутся… Хотя бы не фатальными для цивилизации.

– Отлично. С этого и начните. Гвидо, сеть. Нам нужны глаза и уши. Если получится, совместно со здешней безопасностью. Но лучше без них.

– Земля не доверяет Орбите?

– Даже здешней безопасности?

На риторические вопросы де Бриак отвечать не стал:

– Жюль. Нам нужны местные. Пусть не помощь, так хотя бы нейтралитет. Напроситесь помогать им. Учиться у них. Напейтесь вместе. Подеритесь в баре. Ругайте начальство. Ходите по бабам. Плюйте с орбиты на крышу тещиного дома. Станьте для них… Пусть не своими, но понятными. Понятными, не вызывающими ненависти. Папаша Франсуа, вы позволите называть вас так?

– Повинуюсь, мой император.

– Ваш отдел – наша единственная надежда. Пока Гвидо развернет сеть, пока Мари соберет приемлемый объем данных, пока еще мушкетеры Жюля установят контакты третьего рода… Отдуваться вам.

Старик поднялся и некоторое время оглаживал подбородок пальцами.

– Боюсь, месье шеф-комиссар, что вы правы. Без глаз и ушей нам придется продвигаться медленно и печально.

– Как долго?

– Думаю, не менее двух месяцев. Пока не развеется туман.

* * *

Туман окутывал палатки ровно в шесть, как по расписанию. Кто вставал рано утром, еще мог видеть в холодном небе поздней осени лохматую половинку луны. Кто спал до подъема, видел только сырые верхушки палаток, на которых ветерок от проходящих людей вяло перекладывал черно-рыжие флаги.

Черный и оранжевый цвета считались форменными, потому как лагерь организовало здешнее молодежное движение “Металл”. Всем участникам выдали двухцветный же платок. Девушки вполне изящно и аккуратно повязали его на голову или шею. Парни нацепили на рукава, как полицаи в старом кино про партизан. А один товарищ из “Большого дома” повязал самурайским способом на лоб, и теперь от его встрепанного вида откровенно шарахались.

Большой дом представлял собой армейскую брезентовую палатку, заселенную делегацией университета не то института, Змей на линейке не разобрал толком. Все другие заехали с маленькими, культурными туристическими куполами; армейская брезентуха торчала посреди лагеря, как ржавый линкор в нежно-голубой лагуне с яхточками.

Честно говоря, и прочий лагерный быт напомнил Змею армейские рассказы отслуживших. Вокруг лагеря хорошая охрана, вход-выход сугубо через КПП и только по пропускам. Офицеры – то бишь, постоянный состав, инструкторы и наставники – обитали в капитальных корпусах бывшего профилактория. Срочников – то бишь, студентов – разместили в чистом поле, где они расставили те самые палатки.

В “большом доме” народ оказался с головой и руками, да и армейская палатка чем отличается? Тем, что в ней место под печку и кусок жести в крыше для пропуска дымохода предусмотрены еще проектом. Так что Змей вместе с товарищами частенько грелся у “больших” – но, разморенный теплом, все забывал уточнить, откуда же они приехали.

Каждое утро народ лениво выползал на построение. На зарядку все плюнули еще в первую неделю: мыться оказалось негде. Так что делать упражнения и потеть не хотел никто.

После построения начинались занятия – точно, армейский распорядок, говорили дембеля. Теоретически, собирались учить полезным вещам: формировать из групп незнакомых людей работоспособную команду, выявлять в ней лидера, который потянет и сам. Определять исполнителей, которые хорошо и быстро сделают все, что скажешь – но инициативу проявлять не станут, и уж, тем более, от лишней ответственности мигом зароются на три метра под землю.

На практике же Змей выучился пить помаленьку, чтобы не расстраивать компанию, но и самому не вырубиться; косить от начальственного взора, избегая припахивания к дурным работам и к не менее дурным развлечениям; и еще, для самого себя неожиданно, научился говорить комплименты, не краснея до ушей и не скатываясь в ехидство.

В молодежный лагерь движения “Металл” Змей попал с подачи все того же Легата. Дескать, поезжай, погляди, как оно в нормальных странах организовано. Заодно и с радаров пропадешь, нездоровое оживление поутихнет. Опять же, на игру по Меганезии кого-нибудь позовешь при случае.

Ну что, поглядел. Культурная дележка отката за столом в исполкоме отсюда казалась мифической архаикой, сказкой о светлых эльфах.

Обитателям палаток “Металл” пытался промыть мозги. Чтобы – опять же, в теории – когда-нибудь пустить обработанную молодежь на устройство цветных революций в сопредельных странах. По крайней мере, одна из инструкторов говорила такое открытым текстом. Уже потом Змей узнал, что девушка – заместитель по молодежным делам, практически местный Легат.

Змей, как житель этой самой сопредельной страны, особо не радовался. Но и не переживал чрезмерно, потому как организацию молодежного лагеря сами же аборигены крыли на все заставки. С “Большим домом” заехали несколько девочек-отличниц, вполне городского вида – так они уже на седьмой день выучились отменно материть лагерь, организаторов, никак не приезжающих депутатов, руководство всех уровней… И вообще любого и всякого, попавшего под руку. Оказалось, что прачка не работает, горячей воды нет – а чистое белье почти у всех закончилось.

Так что попытка создать железный легион медвежьих всадников с треском провалилась. Пить здешний народ и раньше умел, как Змей до конца жизни не научился бы – зато к художественному слову заметно приобщились многие. А навыки скрадывания и шифрования от начальства участникам слета наверняка пригодятся в армии.

На посулы и обещания “Металла” повелась единственная делегация – Змей опять не расслышал, из какого она там ”ГУ” – но уж повелись ребята с истинно русским размахом. По лагерю они теперь ходили только группами, часто даже и строем. Грозились устроить факельное шествие – несмотря на то, что слет заявлялся антифашистским.

Но тут вмешались обитатели “большого дома”; Змей несколько раз видел презабавнейшую картину. Два-три жителя армейской палатки подходили к зомбированным соседям и заводили вполне мирный разговор о погоде, о трудностях соблазнения немытых девчонок – те бы и согласны, но стесняются – а потом кто-то из “больших” внезапно выкрикивал: “Мы!”

“Металл!” – неизменно и мигом отвечали зомбированные, подскакивая и стекленея очами.

“Да вы же зомби! Секта!” – с радостным ржанием “большие” убегали к себе или за дровами, разнося по лагерю эпидемию смешков.

Честно говоря, так хорошо и легко Змею не жилось уже, наверное, пару лет – с того дня, как решил пробиваться в пилоты. Думать ни о чем не нужно. Спать в спальнике, в палатке? На играх все то же самое, только там тебя в любой момент поднимут по делу. Или лесники припрутся, или гопники, или кому-то в глаз копьем попали. Зарядка? После крутки на центрифуге или после суток на ногах, как тогда на регате – просто прогулка. Особенно, если с нее можно в любой момент занырнуть в густой кустарник. Питаться кашей? Ого, хлопцы, это вас новички рукавичками вареными не кормили! Змей разговаривал с кем попало ни о чем, забывая сказанное уже через два шага – по той же причине, легко делал комплименты встречным-поперечным девушкам, женщинам, даже бабушке-уборщице ляпнул: “Какое у вас красивое ведро… И метла ничего себе!” – и пошел дальше, не обернувшись.

В памяти Змея из всего форума уцелел единственный разговор.

Вечером, завернув к речному берегу, подальше от бухающей дискотеки, он чуть не наступил на курящего парня, заметив огонек сигареты в последний миг. Парень молча подвинулся – Змей сел рядом, на сырое бревно. Помолчали.

– Как оно? – спросил Змей на той же волне безразличия.

– Как уаз, – ответил незнакомец, не выплюнув сигареты.

– То есть?

– Если загнать уаз в лес, в самую чащу… Заглушить мотор… И внимательно прислушаться… То можно услышать, как он гниет.

И Змей, по-прежнему без единой мысли в голове, продолжил шутку:

– Глушил в лесу. Стоял, слушал. Шорох гниения не услышал. Услышал характерное чавканье в районе бака. Даже на заглушенном жрет бензин.

Парень докурил, смял пустую пачку “Беломора”, внимательно посмотрел на соседа:

– Ты из черной палатки с зеленым верхом?

Змей кивнул:

– Из четвертой, ага. Ты тоже с вечернего построения смылся?

– Лагерь, отряды, построения, милиция нас охраняет – я где вообще? Диктор поутру орет: “Сегодня наш проект покинуло пять человек!” Мне через два с половиной месяца двадцать лет. Я не хочу ходить паровозиком в подражании ламбаде! С открытыми глазами только первый, а остальные вслепую – спасибо, мы такое проходили.

Собеседник глянул на звездное небо, Змей повторил движение.

– А тут хорошо, комаров нет… – незнакомец лениво махнул правой над поднимающимся с реки туманом и продолжил:

– Кому-то нужна тупая масса? Пожалуйста, но мне в другую сторону. Конечно, безопасно сидеть в танке и ничего не замечать, но тогда поле зрения ограничено смотровой щелью. И картинка искажена разводами в мутном стекле перископа… Даже из тигров с их знаменитой цейсовской оптикой офицеры вылезали биноклем покрутить.

Змей хмыкнул:

– Тут их осколками обычно и срезало.

Незнакомец тоже хмыкнул:

– Если уж второй человек в движении не может внятно цель деятельности объяснить – это, я считаю, показательно. Кому как, а мне с такими антифашистами не по пути.

Только тут Змей встряхнулся и впервые за весь молодежный слет задумался – на кой черт он заговорил с человеком, и какую нес пургу. Но, пока Змей щелкал клювом, парень выпрямился, попрощался кивком, перешагнул бревно и растаял в наползающем с речки белом тумане.

На следующий день приехал, наконец-то, долгожданнейший депутат и нес пургу почище Змеевой; после чего весь лагерь поразила эпидемия подражания Селигеру – ловили курильщиков, обступали кольцом и хором говорили: “Фу-у-у!” Депутата и лагерь снимало здешнее телевидение: рослый плечистый брюнет, умело повелевающий пятеркой съемочных дронов, и симпатичная блондинка-корреспондент. Они делали свой сюжет, но в какой-то момент согнулись пополам от смеха, указывая на что-то пальцем.

Вчерашний собеседник с парой приятелей – все те же обитатели “большой” палатки – откровенно пародировали профессионалов, снимая что-то на собственный смартфон. А в качестве микрофона жертве под нос подсовывался обычнейший молоток, на который пародисты, якобы, брали интерью. Вопросы они задавали разнообразные, бесцеремонно снимали все подряд – неудивительно, что опрашиваемые рано или поздно гнали команду прочь, на что носители “микрофона Тора” отвечали громким смехом: шутка удалась!

Правда, нашлась и на старуху проруха. Откуда-то с севера приехала девочка – похоже, школьница еще. Носители молотка без всякого смущения приступили к ней с интервью. Сокомандники девочки смотрели квадратными глазами, а вот сама она не смутилась ни на грош. Схватила молоток и на добрых пять минут задвинула в него речь, достойную Никиты Сергеевича Хрущева и трибуны ООН. После чего вернула молот-микрофон с тем же непроницаемо-серьезным лицом:

– Скажите, а где можно увидеть отснятый вашей группой материал?

Никто так и не понял – то ли наивно приняла все за чистую монету, то ли, наоборот, все раскусила и гениально подыграла.

Убежав подальше за палатки и там проржавшись, пародисты почесали затылки, и решили, что для поднятия духа им требуется “маленькая победоносная война”. Со все тем же важным официальным видом они развернулись к настоящей съемочной группе, нацелив на нее сразу три смартфона. Интервьюер перехватил молоток поудобнее, развернул плечи, выпрямился, сделал глубокий вдох и провозгласил:

– Дорогие зрители, на заднем плане вы можете видеть наших коллег по ремеслу… А сейчас мы обратимся к ним с вопросами нашего интервью!

Настоящие корреспонденты, видимо, сообразили, что скажет редактор, увидев на ютубе, как его сотрудникам тычут молоток в нос. Ухватили пульт, микрофон – как они бежали! Змей не догнал бы их даже при желании!

Он зашагал между палатками с твердым намерением узнать – откуда приехали обитатели “большого дома” – но теперь безразличие понемногу сошло, как сходит обгоревшая кожа, и Змей снова обращал внимание, о чем вокруг него разговаривают:

– … Нельзя с собаками! Куда с собаками!

– Но мой Жули пишет картины!

– Еще скажите, что маслом!

Из-под руки высунулся незваный помощник:

– Чем кормили, тем и пишет. Надо маслом, сейчас маслом накормим!

И скрылся прежде, чем спорщики спохватились.

Двое парней-бочонков, по виду и ухваткам реконструкторы:

– Хочется в одну руку щит, в другую меч. И крепость брать, а не вот это вот все!

– Доспех не забудь. Без шлема и минимальной защиты недопуск. Имеешь доспех – имеешь успех!

– Парень к доспеху шел.

– И тут среда в колено!

Девушки пытаются вразумить художника стенгазеты:

– Сколько раз говорить, в русском языке нет слова "че"!

– И в русском языке нет слова "нету"!

Художник, ни в какую не желающий все перерисовывать, огрызается:

– И че теперь? Обосраться и не жить? Ну нету и нету!

Вокруг стенгазеты, прищепленной на покатый палаточный бок, собрались еще люди. Кто-то прикасается к вклеенной черно-белой фотографии:

– Тут на плакате неправильный падеж в немецком!

– Ничего не знаю, – мотает головой художник, – фотография из городского музея, реально сорок второй год.

– Но там же артикль не совпадает, что за хрень?!

Художник выпрямляется в рост и рычит на весь лагерь:

– Съезди, в господажопудушу! На кладбище! Откопай там авторов плаката! И прочитай этим тупым колбасникам из вермахта лекцию по ихней немецкой грамматике! Заколебал!

Змей даже улыбнулся: литература, дух творчества!

Интересно, где сейчас Винни?

Глава 9

Винни вошел в домик, закрыл за собой дверь, прокрутил кремальеру на положенные четыре оборота. Сунул носки ботинок в чист-машинку и терпеливо дождался зеленого сигнала. Поднял руки, чтобы кольцо излучателя прошло вокруг тела сверху донизу, стерилизуя верхний слой одежды. Желтый сигнал. Теперь кольцо с пылесосом: убрать отходы стерилизации. Наконец, зеленый.

Винни опустил руки, облегченно выдохнул. Сошел с разметки. Проверил скафандр – инструктор объяснил, что время нынче не гагаринское, скафандров нужны миллионы. А кто у нас дает лучшую цену на массовых заказах? Правильно, господа освоители – Китай. Привыкайте проверять швы-стыки-замки постоянно. Если эта привычка хотя бы единожды спасет вашу жизнь, она уже окупилась.

Правда, за дверкой простирался вовсе не безжалостный Марс и даже не болезенно-сухая антарктическая долина Райта – всего лишь тренировочный лагерь Проекта у подножия Аризонского Лифта.

В лагере каждому полагался собственный домик: личное пространство шесть на три метра. И все одному! Любой вахтовик, хоть строитель, хоть буровик, от подобной роскоши захлебнется слюной!

Но вахта заканчивается. Выплатят в конце нее деньги, либо снова попытаются кинуть; удастся добраться до поезда не обобранным полицией или придется заплатить еще и этим – так или иначе, вахта заканчивается. Много ли, мало ли привезешь денег, но вернешься домой.

Винни не вернется домой никогда.

Вернее, теперь его дом здесь. Где бы и как бы ни высадили его партию, эти восемнадцать квадратов – он весь. Его вторая кожа, его мега-пальто. Что снаружи модуля – льды Цереры, скалы Плутона, пески Марса, метановые снега Титана – нет разницы. Три на шесть метров, приятный свет настольной лампы… Когда и если появится женщина – ее модуль встанет рядом, и вот эта синяя панель сдвинется, открывая проем, и доступное пространство у каждого вырастет вдвое!

Из трех тысяч освоителей последнего набора уже человек двадцать на этой почве двинулись крышей. Кто-то закрывался в модуле и не появлялся на приемы пищи. Кто-то бросался бежать просто в пустыню, пока не срабатывал вживленный чип, вырубая человека расслабляющим импульсом. Во всех случаях с потерянными возились исключительно сами освоители, разве что по видео спрашивая доктора о совсем уж сложных вещах… Винни как-то, шутки ради, назвал всех “каналоармейцами”, но психологи шутку поняли и вежливо попросили не усугублять. Во избежание.

Винни с удовольствием разделся, вывесил скафандр в шкафу. Вымылся: пока курс на Земле, вода не лимитирована. Ужинать не хотелось. Точнее, не хотелось напяливать скафандр и топать в столовую. Позавчера Винни предложил перейти уже на кольцевую структуру поселка – модули по периметру, а над центром купол – и хотя бы между блоками ходить, не одеваясь-раздеваясь по полчаса. Но в группе все никак не складывалось обещанное психологами “рабочее товарищество”. Двигать модули, выравнивать, подсыпать зловредный мелкий песок, париться в скафандрах – а потом еще и возиться с герметизацией – просто ради лишних очков на отборе? Сперва пускай нас довезут, выгрузят… А там посмотрим, стоило ли вообще шевелиться!

Психологи потому и окрысились на “каналоармейцев”, что большая часть переселенцев считала себя именно вот каторжниками – а не “рукой Земли, протянутой к Вечности”.

С другой стороны, чего и ждать от набора, в котором Винни уважали за хорошую, годную, мужскую статью: убийство с особой жестокостью. Добровольцы Проекта учатся в других местах, и психология там совсем иная, и подход, наверняка, иной тоже…

Винни вдоволь напился воды из полулегального дистиллятора – когда чистили модуль после очередного самоубийцы, разыграли вещи. Покойный владелец аппарата гнал самогонку. Винни гнал питьевую воду, и теперь подписался бы под каждым словом “Особого старательского” двумя руками… Соль для придания воде вкуса Винни бесплатно и без ограничений набирал в столовой: на снабжение Проекта пока еще никто не жаловался.

Напившись воды и размявшись, Винни взялся просматривать почту. В отличие от фильмов с играми, переписку руководство Проекта одобряло всемерно: во-первых, это заменяло психотерапевта, во-вторых, создавало позитивный образ Проекта. В-третьих, как всем по секрету намекнули психологи, выкладка мыслей на бумагу развивает мозг, улучшая способности к точным формулировкам. А в космосе надо сперва десять раз подумать – и потом, вполне может статься, вовсе отказаться от неверного действия.

Через пять минут Винни строчил вот какой ответ:

“Предложение терраформировать Антарктиду или там Сахару, хоть и не лишено логики – вполне исполнимые проекты озеленения Сахары выдвигались еще до первой мировой войны – но все же отдает несколько детской наивностью. Да, еще Советский Союз проводил успешные работы по закреплению песков на Украине, рассматривались проекты и озеленения пустынь. Если бы в эту область вложили необходимые средства и поставили бы задачу коллективам уровня НАСА либо академикам уровня Келдыша – нет сомнения, что решение бы нашлось. Но, как не нашлось тогда политической воли шагнуть в космос, так не нашлось бы и политической воли воевать за нетронутые полезные ископаемые той же Антарктиды, окажись она освоена и удобна для жизни.

Создание значительного жизненного пространства чрезвычайно усилит финансово-промышленную группу либо государство-создатель, чем перекосит всю земную политику; в теперешних несколько истерических реалиях это, почти наверняка, приведет к войне. А война современная – без разницы, ведется ли она ядерным или термоядерным оружием, либо же искусно вброшенная информация провоцирует уличные беспорядки в городах противника, вынуждая его уничтожать собственных наиболее активных граждан своими же наиболее верными гражданами – в обоих случаях несет последствия разрушительные. Качественно запуганные пропагандой люди готовы отказаться от сколь угодно заманчивой авантюры, если только в ней содержится хотя бы малейшая возможность потерь или ущерба собственно Земле.

Освоение же Цереры или там спутников Сатурна создаст новую нацию, но не усилит существующие и не уничтожит баланс земной политики. Уж больно далеко лететь к Сатурну, чтобы держать колонии в ежовой рукавице, либо для завоевания их. Сегодня мы по уровню космоплавания сравнимы с греками ахейской культуры: доплыть и основать колонию можем, а вот завоевать ее – на удалении в шесть месяцев любым транспортом! – исключительно милостию Посейдона…

“Тут Винни чуть-чуть подумал, и решил, что звучание фразы очень уж старомодное. Переписал: “милостью Посейдона… “, закрыл письмо и отправил.

Закончив с почтой, Винни некоторое время рассеяно блуждал взглядом по модулю. Потолок из огнестойкого пластика. Кремовые стены из него же. Черный пол из рифленой стали, теплый лишь во время работы отопителя. Слева встроенная подвесная койка, откидной стол, справа шкафчики. В шкафчиках инструменты – уход за скафандрами, мелкий ремонт… Честно говоря, дома с таким набором инструмента Винни мог бы открыть мебельную мастерскую. Ладно там гайковерты всякие, но трехкоординатный станок под управлением компьютера модуля! Но хороший, действительно хороший трехмерный принтер! И к нему же муфельная печь с контролем температуры – тут не то, что самогонный аппарат, ракету втихаря построить можно!

Только улететь на ней куда? На Земле и даже частично на Орбите беглеца вырубит вживленый чип каторжника. Далеко за Орбитой просто лететь некуда: пустой космос…

От входа налево – типовой санитарный блок. Хорошо хотя бы, что душ отдельно от унитаза. Винни встречал и совмещенные: на толчке сидишь, из душа обливаешься. Вроде как экономия места.

Хотя модуль и без того немаленький: когда вся мебель сложена, в середине появляется чистая площадка три на три метра. Вальс не вальс, а набор упражнений вытанцовывается.

За потолком водный накопитель, под полом топливные элементы. Над входом управляющий всем этим компьютер, с отдельным блоком питания.

В дальнем от входа торце модуля – окно на всю стену. То есть, громадный экран. Можно вывести какой угодно пейзаж или даже ленту запустить, словно в поезде едешь.

Сейчас пейзаж на экране соответствовал реальности. Желтый песок. Красно-коричневые слоеные плоские горы. Далеко у горизонта застывшее торнадо Аризонского Лифта. Триста шесть модулей соседей: переселенцы-освоители.

От соседей Винни добра не ждал. Пока что реально тюремные порядки вводить никто не пытался. Но это – пока все на Земле, и в случае действительно серьезных проблем кураторы безусловно вмешаются. Оставаться же в консервной банке с настоящими уголовниками, не на срок, на остаток жизни?

Неужели руководство Проекта – и не понимает?

Скорее всего, понимает отлично. Просто деньги пилит. Спишут сколько-то бандитов, спишут один или даже два “проклятых корабля”. А если те, судьбине вопреки, долетят и выживут… Что ж, ура и слава новой Австралии!

Не выживут – хотя бы с Земли долой.

Создавать из говна команду? Его никто не послушает. Мало ли, кого там Винни зарезал: управлять людьми не бритвой махать, опыт нужен, возраст, авторитет.

Податься в советники крупной мафии? Так паханы вменямые только в книгах и фильмах, в натуре там все на таком дерьме стоит…

И ведь, как ни поверни – он, Винни, тоже убийца. Никакому европейцу или там американцу из добровольческих наборов не объяснишь, что наркоторговца почти никогда не получается осудить законно. Улики куда-то деваются. Свидетели резко меняют показания. Потерпевшие забирают заявления. Люди просто исчезают – и хорошо, если уезжают в другой город, а то ведь и в другой мир переселяются почем зря…

Нет же, чистая публика добровольческих экипажей полагается исключительно на суд и право. Чистая публика не примет убийцу, даже если случится чудо, и Винни отсюда переведут.

Чтобы развеяться, Винни еще раз проделал упражнения. С удовольствием взвесился: четкий режим питания превратил его из неуклюжего толстяка в относительно нормального парня. Ну, самую капельку толстоватого. Что главная заслуга тут в распорядке, Винни не сомневался. Физическими нагрузками он и в клубе занимался до седьмого пота, но вес не падал. А тут ушло полпуда за месяц, да потом за полгода еще столько же. Может, и правда, не строить купол? Лениво скафандр надевать, чтобы на ужин ходить – поневоле похудеешь.

Сегодня Винни записал:

“Как и любой на Земле, я хочу славы или хотя бы признания, почему и пишу даже обычный дневник, елико возможно, гладким слогом с завитушками – надеюсь, что когда-то и кто-то прочтет его, как “Робинзона”. Во времена былые книг и вообще событий в культуре…”

Почесал нос и переписал последнюю фразу так:

“Во времена былые культура не баловала человечество изобилием событий. Одна-две громкие книги в год. Одна-две громкие премьеры. Один фильм. Зато громадным тиражом: начиная от сотни тысяч и поднимаясь до миллиардов. Чтобы заинтересовать аудиторию столь громадную, требовалось отыскать общий для нее знаменатель. Неудивительно, что наиболее известными стали произведения, понятные буквально каждому – но, ради всеобщего понимания, упрощенные до наивозможного предела.”

Глотнув еще воды из дистиллятора, Винни добавил:

“Сегодня же на любой вкус можно найти неплохую книгу. Рисовка мультфильма превратилась из многолетней рутины в чисто сценарную работу по расстановке ключевых точек – и мультфильмов тоже выплеснулось море. Объять инфосферу более недоступно никакому сколько угодно умному человеку. Миры расщепляются, ветвятся, сплетаются в невообразимых комбинациях.

Книга из отлитого в бронзе монолога превращается в процесс: автор пишет поглавно, выкладывает на форумах. Читатель не ждет со своими вопросами до конца текста, и не рыдает от бессилия что-либо поменять – но активно создает книгу наравне с номинальным ее автором и толпой советчиков. Книга жива до тех пор, пока не завершен диалог. Законченный же текст проваливается в никуда уже через пару часов, и может быть найден разве что поиском. Итого, современные книги написаны не авторами, но сообществами. В древних культурах так создавались мифы: путем тысячекратного пересказывания и обсуждения на площадях, ярмарках и в тавернах.

“Посмотрел на потолок и вычитал там следующее добавление к дневнику:

“Любители, знатоки, почитатели и соавторы некоего набора книг, жанра или направления, об иных направлениях ничего не знают и не слышали. Великий шахматист или пловец безразличен стритрейсерам – а мир этих последних изумляет абсолютной чуждостью докторов или пилотов. Большинство репутаций ограничены рамками профессионального сообщества, как прежде ограничивались рамками поселения и его небольшой округи.

Нынешняя слава мозаична, как шизофрения.”

Винни закрыл дневник. Написал коротенькое сообщение родителям: у меня все хорошо, не переживайте. “Растекаться мысию по древу” не стал, чтобы не расстраиваться. Не стоило и вовсе тянуть с этим до конца вечера, надо как-то приучить себя писать матери сразу по приходу с занятий. Потом уже вечер, переписка, дневник – тоску худо-бедно заслонит…

Контрастный душ. Несколько упражнений на растяжку. Стакан воды, чтобы с гарантией проснуться через шесть часов, без будильника.

Винни откинул койку, раскатил постель. Двинул регулятор отопителя до щелчка вниз: под одеялом не холодно, а беречь энергию еще одна полезная привычка, наравне с проверками скафандра.

Вытянулся, заложив руки под голову, зевнул и задумался. Руководство Проекта понимало проблему взаимозадалбывания коллектива в замкнутом объеме, и какие-то меры все же принимало. Например, дней пятнадцать назад инструкторы поведали об анабиозе. Классика: часть экипажа спит, часть – ведет звездолет. Вахты посменно. Сперва Винни недоумевал: как ни старались медики, все же человек существо довольно сложное. Выход из гликотермической комы удается через раз, и для каждого такого случая все еще требуется бригада опытных медиков с настоящим академиком во главе.

Но инструкторы объяснили: разработана и успешно испытана технология помещения сознания на цифровой носитель. По методу доктора Царенко. Так что на время перелета сотни тысяч разумов можно просто запихать в хороший банк памяти, откуда по прибытию в целевую звездную систему извлечь. Вот процесс извлечения сейчас и отрабатывается. Все-таки, человек не только в фантастике сложная штука. Синтез нового тела задача та еще.

Винни опять зевнул. Наверное, отработка потому и затянулась, что подопытные не хотят вылезать из теплого виртуала в жестокий реальный мир. Клиффорд Саймак, царство ему небесное, когда еще написал “Город”: там люди для изучения Юпитера превращались в местных кузнечиков и радостно скакали по металлическому водороду, чувствуя себя как дома даже под неимоверным юпитерианским тяготением. А потом наступало время возвращаться – но никто не хотел обратно к земным ученым:

“- Они же меня обратно в пса превратят!

– А меня – в человека…”

С другой стороны, одна только запись разума на диск, флешку или там квантовый блок – даже и без возвращения в реальный мир! – все равно неописуемый прорыв. Круто!

Интересно, что бы сказал о таком Лис?

Нет, Лис же мертв.

Винни вздохнул.

Тогда Шарк?

* * *

– Шарк, что это ты делаешь?

– Движок для форума.

– Их же до жопы!

– Такого как мне надо, нет.

Артем почесал тоненький затылок:

– А какой тебе надо?

Шарк тоже поскреб щетину:

– На первый взгляд, несложный. А стал искать готовый – все чуть-чуть не так, или не то. Я хочу обычный движок, где каждому сообщению можно поставить не только плюс или минус, но, скажем, плюс десять или минус десять. Ведь не секрет, что иногда плюсик означает просто: “Видел, согласен” – а иногда и есть за что поблагодарить автора от всей души. Но поставить можно все тот же плюсик, дохлую единичку.

– Я бы добавил окошко для обоснования, – сказал Артем. – Чтобы плюс десять – а особенно минус десять! – не лепили от плохого настроения.

Шарк хмыкнул:

– Мы тут на одном форуме настроили картинку. Когда ставишь минус, открывается окошко, там Герасим бросает Муму в речку. А собачка ему и говорит, – Шарк скроил зверскую рожу:

- “На клятiй москальскiй мовi: “Герасiм! За что-о?”

– И как, помогло?

– На следующий день прибежало стадо ватников, а к ним стадо бандеровцев. Так что мы сайт просто вырубили.

Артем посмотрел на беленый потолок главного клубного зала. Помолчал. Шарк, продолжая щелкать клавишами, сказал:

– Раз в год можно поставить кому-либо сотню. Плюс или минус. Это без объяснений, потому что экстремальные чувства редко поддаются объяснению. Но вот это право дается только по средневзвешенной цене сообщения.

– А накрутки?

– Таких событий немного. Думаю, модератор справится.

– Ну ладно, – Артем вылез из-за стола, прошел и открыл дверь:

– Заходите!

Шарк включил нагреватели на максимум: за дверью все-таки январь. Хоть и не слишком холодный.

Программистов собралось почти столько же, сколько и летом: пока что никому из них не надоело. Расселись, поставили ноутбуки на столы. Ждали, пока компьютеры нагреются, чтобы осевшая на холодных платах влага испарилась, не закоротила дорожки. Разговаривали. Шарк с удовлетворением насчитал три группки по нескольку человек и две пары – еще летом толпа сутулых одиночек, а сейчас уже какие-то связи.

– … Стартап учит ворон обменивать окурки на еду.

– Надо тогда мусорки придумать. Особые, чтобы вороны из них окурки не воровали. А то будет, как у Стругацких в “Стране багровых туч”.

– В смысле?

– Там роботы-геологи разнесли склад урана. Нашли по излучению, решили, что месторождение и распотрошили на образцы.

– Может, проще людей научить обменивать окурки на ту же, например, жвачку?

– Ты новости смотрел? Купола на Марсе когда еще построили, а заселить все никак не соберутся, высадили одну десятую от запланированного. То финансовый кризис, то НАСА не платят, государственный шотдаун, или как там оно называется.

– Да… Пожалуй, ворон обучить проще…

Шарк ступал между столов, осторожно пожимая тонкие программисткие лапки. Кивал. Улыбался. Думал.

Вот есть клуб “Факел”. На его содержание отпускаются некие суммы. В нем работают волонтеры. А что выпускает клуб “Факел”? Хорошее настроение? Дружбу? И в чем ее измерять? В Д’Артаньянах?

– … То есть: роботакси на воле?

– Ну вот оно ездит, принимает заказы, получает деньги, заряжается, чинится, а бенефициара и владельца у него нет. Никто не получает доход с этой машины. Такси само катается, копит монеты, а когда накопило, покупает еще одно такси и выпускает его дальше кататься… Ух!

– Не “ух”, - Шарк хихикнул, – а “Ведьмак из Большого Киева”. Васильев написал.

– Так это что же: все давно придумано?

– Все не все, но матчасть знать надо.

– Можно уже включать?

– Лучше пять минут потерять, чем новый ноут покупать!

Шарк вытащил проектор – как некогда Винни, одной рукой:

– Посмотрите пока фильм учебный, нам тут инструкторы Змея подогнали. Оптимизация навигационных расчетов. Как раз нам по теме на сегодня.

Программисты развернулись к полотняному экрану без особой радости, но фильм делали настоящие профессионалы: ярко, живо, понятно. Все скоро увлеклись проблемой.

Шарк вышел на заснеженный двор, закрыл за собой дверь. У ангара курили Лось и Пеньтавр, байкеры из “Черной чаши”. Пеньтавр спросил с очевидным ехидством:

– Привет, умник! Как там наука, уже определила, что такое х*й?

Шарк оскалился:

– Это объективная реальность, даваемая женщинам в ощущениях. Если по ощущениям: "вау!" – никто не будет требовать справку о размерах. Женщине плевать, сколько у тебя там сантиметров. Во время секса она стонет из – за того, что наконец – то сняла лифчик и каблуки.

– Ну, блин, профессор! Вывернулся. Уважаю. Слушай, Шарк. А чем вы тут вообще занимаетесь?

Шарк пожевал ответ и передумал озвучивать. В самом деле, сколько Д’Артаньянов дружбы выходит на вложенный рубль?

– Мы программистов учим. По крайней мере, официально.

Мотоводы переглянулись:

– Шарк, мы серьезно, без подвоха. Объясни нормально. У вас идет сквозная тема всю осень. Мы что-то понимаем, а что-то темный лес. Интересно же. Все говорят: ай-ти, программисты. Нам бы хоть какое представление.

– Вот смотри, – Лось притопнул по снегу рубчатой подошвой. Полюбовался на четкий рисунок. – Если мы тебе расскажем, на чем ездим, ты механиком не станешь. Но хотя бы поймешь разницу между инжекторным, карбюраторным и дизельным движками. Вот нам бы на таком уровне. Долго?

Шарк приоткрыл дверь, заглянул в клуб. Мелкие увлеченно смотрели на схему движения тел при грави-маневре с обгоном центрального светила – то самое, что проделал некогда загадочный метеорит Оумуамуа, прилетевший на громадной скорости из межзвездного пространства. Очень уж такой маневр подходил разведочному зонду. И совсем не подходил мертвому куску железа. Человечество несколько забеспокоилось и на весы освоения космоса упала еще песчинка. Например, программа “Домен” по заселению Марса стартовала именно в том году, как рассказывал Змей… Так, пример с Оумуамуа в середине фильма, еще добрых десять минут можно разговаривать.

Кивнув Артему: все, мол, нормально – Шарк закрыл дверь и вернулся к байкерам:

– Значит, я совсем по-простому. Реально там куча нюансов, но полностью их рассказывать скучно и долго.

Дождавшись кивков, Шарк продолжил:

– Обычная память компьютера – длинная цепочка ячеек. Просто лента. И машинный адрес – номер ячейки. Что бы ты в ту память ни засунул, без компьютера не разберешься, где лежит. Первая же ошибка – вся лента в кашу. Типа, как почтальон ошибся номером дома, и дальше вся почта уже идет со сбивкой. Понятно?

– Пока да.

– Мы хотим компьютер, где ячейка памяти хранит не одно число, а сразу блок. Типа нейрона. Какие-то числа, описывающие сам нейрон – и ссылки на другие такие же узлы. Но адрес не цифровой, потому что каждый нейрон с именем. И, если что-то грохнется, человек может всю цепочку размотать. Потому, что все нейроны еще при рождении втыкаются строго по алфавиту в свое место. Тогда память уже не лента, а дерево. Ветвистая структура. Одна цепочка оборвется – зайдем по боковым веткам. Понятно?

Байкеры переглянулись. Пеньтавр намотал бороду на пальцы:

– Пока что да. Но зачем?

Шарк повел руками горизонтально:

– Значит, как сегодня работает любой компьютер. Есть входной поток символов. Там компьютер узнает какой-то кодовый символ.

– А что значит “кодовый”? Зашифрованный, что ли?

– Значит, что такой символ есть у компьютера в таблице. И этому символу соответствует адрес какой-то программы. Как в телефонной книге. Узнал символ – вызвал программу. А уже та программа выполняет непосредственно работу. Или считает, или кино показывает, или игру какую на экран выводит. И что получается?

– Что?

– Что самая частая операция – листание телефонной книги, поиск символа в таблице и вызов программы по указанному адресу. Сейчас этим занимаются операционные системы. Они написаны разными людьми с разным качеством. Отсюда тормоза и косяки. А мы хотим сделать операцию автоматической, в одно действие. Но для этого память не должна быть сырой лентой, а должна быть заранее отсортированным деревом.

Байкеры переглянулись:

– Но это ваше дерево надо сортировать при каждом изменении, нет?

Шарк улыбнулся еще шире:

– Новые узлы мы сразу создаем с правильными ссылками, я же говорил. Это и для линейного списка несложно. А для того дерева, что мы придумали, по-другому просто никак. Только в эти детали я уже не полезу.

Пеньтавр поскреб затылок. Лось почесал уши. Оба мотовода погасили сигареты о рифленую стенку ангара и аккуратно положили их в мусорку. Заговорил Пеньтавр:

– Ну хорошо, вот получился у вас этот компьютер. Но к нему же все программы заново писать, если мы правильно понимаем. Линейная архитектура памяти живет от ламповых шкафов до наших браслетов, нет? А у вас архитектура ветвистая, значит, все операции делаются иначе. Вообще все, от банального сложения до перехода к следующей позиции в списке. Одно дело – “три километра прямо”, и совсем другое – “на втором перекрестке направо, а на третьем после второго налево”. Почтальон твой не замается?

Шарк прикрыл глаза, зевнул:

– Основная масса людей использует не так уж много программ. Сводится к трем категориям: сеть, видео, игры. Ну, еще служебное что-то. Перезаписывание файлов, архивация. Если пока что исключить игры, то функций, соответственно, надо не так уж много. За обозримое время для хорошей команды реально все переписать налысо.

– Так, подожди, а все, что на обменниках лежит? Плееры там, архиваторы всякие? Их же миллиарды!

– А это оболочки. Под капотом у всех один и тот же мотор, если вы понимаете, о чем я. Нас интересует именно мотор, чтобы жрал и солярку, и девяносто пятый, и активное топливо. Не супер-тяга, а супер-надежность, супер-простота, супер-понятность. Вот есть всякие там офигенные снайперки, есть маленькие красивенькие пистолетики. Но что на гербе Мозамбика?

– Калаш! Это даже мы знаем! – заржал Пеньтавр. – Простой, как жопа!

Лось взял бороду в горсть:

– Нет, погоди, Шарк. А игры как же?

– А нас не парят игры. Мы же гики-фрики, типа, двинутые на всю башню отморозки. Мы напишем себе маленькую быструю операционную систему, с набором необходимых программ. Обозримую, понятную для человека, потому что машинный язык мы сделаем контекстно-свободным, по Хомскому – третья категория. Причем, это не так и сложно. Существовали же “микроши”, “агаты” со вшитым Бейсиком. Напишем такие же маленькие программы… Вот скажите, парни, у вас есть в телефоне список номеров?

– У каждого есть. И что?

– Два килобайта. Две тысячи знаков, понятно?

– Ни хрена не понятно.

– Программу для записи, сортировки и редактирования такой телефонной книги можно втиснуть в две тысячи байт. Не килобайт, не мегабайт. Байт! Остальную память можно забить самой информацией. Не знаю, как вас, а меня реально тошнит, когда приходится ждать загрузки на восьмиядернике с четырьмя миллиардами ячеек памяти.

Шарк еще раз метнулся поглядеть на программистов – мелкие увлеченно внимали уже Артему, который что-то живо показывал прямо по фильму, на экране. Закрыл дверь, вернулся.

– Мы хотим такой клон… – Шарк показал руками нечто круглое, – ветку вычислительной культуры… Которую можно запустить на старых машинах. Помните, я “немецкую слойку” показывал? Там, где ферритовые капельки на плате?

– Но ты же говорил, это железо еще Сталина помнит.

– Ваши “Харлеи” тоже придуманы задолго до Ельцина. И чего?

Мотоводы переглянулись. Общее мнение выразил Пеньтавр:

– Работает – и не трогай?

– Именно! Стекляшки, конечно, рухлядь. По теперешнему, они медленные и тупые. Но все относительно. В абсолютном исчислении ту же навигационную задачу, вот про которую там кино сейчас идет, стекляшки разберут секунд за пять. А руками ее год мусолить. Особенно, если надо конус траекторий, там пределы дифуравнений, а это не всегда математически решается, иногда только тупым перебором…

Шарк перевел дух:

– При том стекляшки еще имеют структуру, доступную для выполнения человеком вручную. Да, там компьютер – шкаф…

– С трехстворчатыми антресолями, не меньше!

– …Зато все наглядно.

– Но зачем, зачем это все? Ну вот мы, когда новый кастом-байк собираем… Или чисто для кайфа, или чтобы понять – поедет ли такое вообще? А вы для чего?

– Правда, Шарк. Если, ты сам сказал, игры побоку… Кстати, почему?

– Тут опять час объяснений. Просто: игры пока что не трогаем.

– Но без игр эта ваша платформа не станет массовой.

– Лосяра, но ведь она и так не станет. Чисто по весу, объему. Опять же, конкуренты. Супертехнологии, оптические компьютеры, квантовые там… Лось, какие мы еще слышали?

– Нейросети.

– Ага. Нейросети, вот. Огромная скорость!

Шарк развел руками:

– Прикинь, космос. Там радиация, метеориты всякие, космические излучения, зведный ветер. Все эти супер – они на тонком-тонком основании. Микронный процесс, нейтронная печать, сверхчистые комнаты. Дотащи до Юпитера сверхчистую комнату, а? И что в итоге: за счет одной электронной диффузии уже через десять-пятнадцать лет процессор превращается в тыкву. А представь, авария. Нашу-то антресолину можно восстановить одним паяльником, даже без микроскопа!

Шарк обвел взглядом дворик. Подумал, что пруд уже хорошо замерз, и каток можно открывать. Еще подумал, что сам кататься не полезет. Хватит с него шишек. Закончил:

– Это как выбросило человека на необитаемый остров. И надо сделать нож. Обычный нож.

– А ножом сделать все остальное?

– Точно. Только нож у нас межзвездный. Хотя, – Шарк зевнул уже по-настоящему, и оба мотовода повторили зевок, – нож все-таки из трех кусков сделан. А одним куском – только лом.

* * *

Лом раскачивался, как мачта миноносца, героически выходящего в безнадежную атаку. Великий Шварцнегер – ну, то есть, конечно, Терминатор, – с оторванной ногой, выпученным глазом и ломом в… Скажем так, в спине – упорно полз по грязому асфальту к не показанной на экране цели.

– Хм, – поморщился гость, – девочка не испугается? Она же маленькая еще.

Девочка прищурила на экран зеленые глазки:

– Вот прямо как дядя Саша. Ползет из бани, пьяный, к домику на даче.

Гость икнул и быстро поставил бокал – чтобы не расплескать. Родственники запереглядывались в очевидном шоке.

Снежана вспомнила высотку и вздрогнула.

Вообще-то, дома она вела себя именно как маленькая девочка. Дома же мама! И папа. Можно не прикидываться уверенной, как при школьных подружках. И можно не тянуться вверх, изображая взрослую и серьезную, как при Змее.

Правда, дома набрасывались черные мысли, что Змей ее всего лишь терпит. Что с Ингой тягаться сложно. И что тут вообще все как-то неправильно… Умом-то Снежана все понимала – но при виде Змея ум выключался напрочь.

Хотя бы дома не забивать голову – так нет же: семейный ужин.

Родственники. Важные гости. Общий киносеанс. Мелодраму не пропустили мужчины, а драму не захотели смотреть женщины. Огорчений, сказали, в жизни достаточно. Давайте что-нибудь легкое, только, ради всего святого, не сортирную комедию, мы же за столом… Так на громадном плазменном экране оказался боевик; ну и зачем спорили взрослые, если все равно на экран почти никто не смотрит?

И ладно бы еще, французский фильм – но любое голливудское поделие легко пересказать, никогда не видев. О чем бы ни шла речь, когда бы ни происходило действие фильма, хоть за тысячу лет перед Христом, хоть спустя сорок тысяч лет после – все равно покажут мужчин: бегущих и стреляющих, превозмогающих сквозь крепко стиснутые зубы. В фильмах, снятых позже фем-бунта, бегают и стреляют, крепко стиснув зубы, уже женщины. Только, ради политкорректности, выглядят они по-мужски, без акцента на сиськах. Так что даже непонятно, зачем их вставили в кино.

То ли дело Миядзаки! Каждая сказка о своем и все непохожи друг на друга. Пять, семь, девять сторон, и каждая хочет чего-то своего – прямо как в клубе! И уж конечно, Снежана нисколько не возмущалась тем, что героиня у Миядзаки почти всегда смелая девушка.

Но мультфильмы не захотели смотреть все те же взрослые. Как же, детские мультики! Лучше плоская стрелялка, чем хоть на пару минут задуматься или хоть на пол-сердца посочувствовать герою…

Снежана поняла, что кино тут всего лишь повод. Вон, дядя Витя, отец той самой глупой Светочки-брюнеточки. А вон и сама Светочка. Что в ней нашел брат Стас, чтобы так выделываться?

– … В соревнованиях по робототехнике. В команде с девочкой. Второе место!

– А что ваш робот сделал?

Стас помялся:

– Ничего, в общем.

– Так за что место дали?

– За уверенность! – и Стас подмигнул тут же расцветшей брюнетке. Вот что в ней такого? Решив спросить Ингу… Хотя, можно и Шарка. Не Змея же, еще в самом деле выяснять примется… Девочка плотнее прижала к себе розового плюшевого мишку. Эх, как жаль, что “Голубую сталь” дальше не снимают!

А взрослые действительно видят в ней ребенка. Важный дядя, и не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Отгадай загадку. Сидит дед, во сто шуб одет. Кто его раздевает, слезы проливает.

Снежана хмыкнула. Мама Тереза поморщилась: хмыкание напомнило клубного доктора, как там его? Симпак? Стимпак? А, Сумрак! Вздохнула тихонько: сколько на ее памяти приходило молодых, горячих – столько и перегорело. Выпихнуть его на стажировку, пока не поздно?

Дочка же ответила:

– Бомж, тут и думать нечего.

– А-а… Почему бомж?

– Наверчено тряпок. И воняет!

– А раздевают-то его зачем?

Снежана кивнула на маму:

– Попал в больницу.

Кивнула на папу:

– Или его обыскивают.

Важный дядя заметно стушевался и вернулся к застольной беседе с такими же пингвинами: черный пиджак, белая грудка-рубашка из воротника.

Слева наклонился дядя Витя:

– Снежана, а как ты так быстро выучила английский?

Змей говорил: дядя Витя программист. Настоящий, из какой-то там крупной конторы. Программировал что-то серьезное. Черт знает что, но жутко серьезное. Так что ему Снежана ответила:

– Чего там учить? Они почти все слова из С++ взяли!

Дядя Витя, разумеется, слышал о программистах “Факела”: он с дочкой гостил у Змеева папы, друга еще по студенческой молодости. Но дядя Витя полагал кружок собранием обычных детишек, слабо понимающих разницу между кодом символа и скан-кодом клавиши. Не то, чтобы выпендреж девочки его сильно удивил – но глубоко внутри дяди Вити шевельнулось нечто… Нечто, позабытое давно и прочно. То ли радость, когда адреса банков sVGA, наконец, перестали наползать друг на дружку и спрайты на экране перестали разъезжаться пельменеподобно. То ли злость на идиотскую архитектуру 8080, то ли горечь сообщения, что Макинтоши отказались-таки от Alpha-процессоров… То ли шок от скорости рабочей станции Silicon Grafics под Iris – совершенно инопланетное изделие, особенно рядом со страшной в те годы девяносто пятой виндой…

– Так вы там изучаете С++?

Снежана помотала головой:

– Всего по чуть-чуть.

– Что-то конкретное делаете? Или так, учебные примеры?

Снежана вздохнула. Не получилась из нее маленькая девочка! Эх, говорил же Змей на балу: “Фарш невозможно провернуть назад”. Вспомнив свой ответ Змею, Снежана внезапно развеселилась. Программист, говорите? Сейчас изобразим:

– Лично я пишу компилятор.

Дядя Витя вздрогнул и сел прямо, но не сказал ни слова. Карие глаза у дяди Вити. И довольно широкие. Снежана улыбнулась:

– Компиляция понимается, как перевод входного потока символов в выходной поток – команды процессора. То есть, в машинный код. Более широкое определение компиляции – замена символов входного языка символами выходного языка, на основании набора правил такой замены. Но там сложно!

Дядя Витя глянул на дочь – та только что не обвивалась вокруг Стасика. Предложил:

– Отойдем?

Снежана подмигнула папе, мило улыбнулась маме. Выскользнула из-за стола. Дядя Витя смотрел на девочку с непонятным выражением лица. То ли удивлялся – то ли сожалел.

Отошли к дверям гостиной, где братья разметили место под елку, но саму елку пока что не поставили.

– И какие же… Сложности?

Девочка театрально вздохнула:

– Как найти нужный элемент в памяти? То есть, какова должна быть форма адресации, чтобы поиск заканчивался в разумный срок? И какой срок считать разумным? Структура хранения для быстрого поиска? Особенно, если средняя задача сто мегабайт чистых, не считая разметочной информации?

Папа, слушающий краем уха, вздрогнул и мало не уронил с вилки рыбку. Мама безнадежно развела руки: такая вот выросла. Не запихивать же обратно!

Снежана улыбнулась родителям еще милее, повернулась к собеседнику:

– Что делать, если команда или данные не найдены? Вы же знаете, основная ошибка виндовс – вылет за пределы отведенного сегмента. Кроме того, необходимо дать пользователю языка возможность включить и выключить кусок структуры данных на горячую. Иначе никакой сети, никакого распараллеливания.

Дядя Витя икнул. Дядя Витя мигнул. Дядя Витя поднял обе руки к галстуку и зачем-то подергал его вниз:

– И как… Вы решаете?

– Для начала, Шарк предложил переформулировать задачу. Чтобы проблемная область не сплошая масса данных, а некоторая упорядоченная иерархия объектов, типа BSP/PVS-структур в 3D-шутерах. Такие иерархии понятий символьные языки обрабатывают лучше. Ошибиться в связном дереве труднее, чем в сырой массе цифр.

– А что за символьные языки?

– Делим все данные на две группы. Символьные и числовые. Символом назовем последовательность знаков, представляющую что-то из моделируемого мира. Тогда число – символ, представляющий самого себя. Новые процессоры все числовые. Символьных сейчас нет. Шарк рассказывал, последние попытки делали финны, лисп-машины, еще при живом СССР. Соответственно, и языки сейчас ориентированы на числодробилку. Однако, поскольку множество символов включает в себя числа, как подмножество, то символьные процессоры, в теории, могут лучше работать с числами, чем числовые процессоры с символами. Соответственно, символьный язык – ассемблер для символьного процессора. Или эмулятора, это понятно.

– Хм… Некая логика есть. А что дальше?

– А дальше в машинной памяти создается одинаково древовидная структура объектов, ссылающихся друг на друга. Сегодня вовсе неважно, на каком исходном языке писали программу. На момент исполнения процессор видит в памяти одну и ту же древовидную структуру: поля данных, переплетенные взаимными ссылками. Так вот, – Снежана опять улыбнулась, – “class” в том вашем С++, с его свойствами, и будет примерным описанием символа, как некоего понятия предметной области. Следовательно, любая программа – компилятор. В смысле, переводчик с языка предметной области на язык процессора.

Судя по лицу дяди Вити, он понял.

Судя по лицам всех остальных, понял только дядя Витя.

– Э-э… – дядя Витя вежливо и коротко наклонил голову. – Благодарю. Мне… Нужно подумать.

Снова поправил галстук и отошел.

Подошел заметно встревоженный папа:

– Снежана, ты что творишь? Ты себя со стороны видела?

Девочка бросила взгляд на ноги, руки, живот: с одеждой все в порядке. Покрутилась, заглядывая за спину: ничем не измазано, нигде не расстегнуто.

– А что?

– У тебя голос изменился, – генерал-майор госбезопасности поежился. – Металлический голос. Взрослый. Ты же это все вещала с чужих слов, так?

Снежана независимо вскинула голову:

– А что такого-то? Ты же сам говорил, что научиться можно только на реальных примерах.

– Но зачем же вам такие сложности?

– А что мне, дурой оставаться? Сам же говоришь, будущее за программистами. Если роботы везде, кто-то же их должен программировать, нет?

Папа оглянулся на вернувшихся к столу гостей, успокоительно махнул рукой жене. Покосился на дочку:

– Но тебе же только тринадцать лет.

– Папа, а что ты знаешь про тринадцатилетних? Вот из нашего класса? Ты в курсе, что Ирка и Светка литрами жрут пиво в туалете – типа, уже взрослые? Что Танька и Ленка на полном серьезе обсуждают, кто из парней лучше трахается? А как Юлька говорила про своего будущего мужа: “Найду такого, чтобы зарплата четыреста, это средняя по стране. Матиз маленький стоит сорок тысяч, как раз по четыреста в месяц на десять примерно лет. Жить будем у меня, на обеды я ему буду что-нибудь отдавать. А потом и развестись недолго.” И ей вообще по… Пофиг, что это будет за мужик, чего сам он будет хотеть или не хотеть. Папа, даже я понимаю, что мужик такого не потерпит!

Папа вздохнул. Хорошо, что дочка ему доверяет. Но что в обычной школе так вот запросто…

– Юльку я видел. Она же себя умной считает. Неужели она не понимает?

– Она уверена, что управлять можно любым. Если правильно точки найти.

Снежана требовательно посмотрела в лицо родителю:

– А это правда? Ты же служишь в той самой конторе?

Петр Васильевич поморщился:

– Правда-то правда. Только с кучей оговорок. Дьявол, знаешь ли, в деталях.

* * *

– … Поэтому детали не прописывать и даже не упоминать. Мы всегда должны сохранять возможность вывернуть нашу позицию в соответствии с новыми обстоятельствами.

– Хорошо, детали в самом деле нет смысла разжевывать. Всем будет не до мелочей. Но прошу вас озвучить цель. Во избежание разночтений. Хватит с нас языкового барьера. Смысловые неточности недопустимы.

– Согласен. Итак, мы основываемся на том, что вариант светлого будущего существует. И он представляет собой линейно продолженное настоящее. Все живут плюс-минус как сейчас, но побогаче, подольше, поздоровее, побезопаснее. И, на первый взгляд, посвободнее. Бунтари же, неуживчивые люди, акцентированные истероидные и шизоидные типы – словом, все недовольные – вытесняются во внешний круг. На фронтир. Благо, теперь у нас имеется фронтир необозримый. Богатый, прекрасный и опасный. То, что надо любому искателю подвигов и славы.

– Орбита.

– И даже шире: Внеземелье в целом. Пусть все, желающие странного, стартуют к своим любимым подвигам.

– А они не вернутся к нам потом, отрастив зубы? Как там у Азимова, в “Обнаженном солнце”? Земля перестала разиваться, а улетевшие в космос подняли технологии, вернулись и завоевали землян.

– Азимов писатель, а не только фантаст.

– Не понял.

– Поэтому я диктую вам, а не вы мне. Азимов – писатель. Для сюжета ему нужна драма, напряжение чувств, распря. Но откуда все это возьмется в реальности? Допустим, улетевшие люди… Назовем их “спейсеры”, как у Азимова – действительно достигли вершин в науке, технологии. И зачем, в таком случае, им вообще старушка Земля? С выработанными рудниками, с тесными клетушками территорий, безразлично, государственных или корпоративных?

– Нельзя ли пример из реальности?

– Возьмем любого из моих референтов. Просторная квартира или коттедж. Дорогая машина. Лучшие доктора. Лучшие учителя для детей. Ежедневная причастность к управлению страной. Зачем такому возвращаться в свой райцентр, тем более – завоевывать его? Что ему там делать? Еще понимаю: “с золотым поясом и форсом проехаться мимо кое-каких домишек”. Но потом-то что? Орлы не ловят мух, а львы не питаются падалью!

– Вы полагаете…

– Стругацкие понимали вопрос намного лучше. Их “людены” на Земле ничего не забыли. Если не хотите Стругацких, вот вам “Схизматрица” Брюса Стерлинга. На Землю вообще наложен интердикт, она закрыта для посещений. В небесах своя жизнь – внизу своя. Нам нужна только небольшая поправка: лифт, отсасывающий смутьянов наверх. Как дренаж отсасывает гной. И образуется логичная устойчивая система, понятная всякому.

– Церковь?…

– Да. Церковь желает законсервироваться и вечно длить Золотой Век. Но без предохранительного клапана рано или поздно придется сжигать избыток населения в крестовых походах. А сегодняшние крестоносцы вооружены уже мегатоннами. Разнесут планету. Может статься, это безразлично церкви – но я-то не монах, на рай не надеюсь. Думаю, и вы тоже предпочтете прижизненное благополучие сказкам о посмертном блаженстве. Поэтому союз с Ватиканом лишь до известного предела.

– Нам придется?…

– Да. Придется.

– А почему вы полагаете, что мы победим?

– Вы просто не заметили, что мы уже победили. Весь двадцатый век прошел в судоргах социальных экспериментов. Наибольший – Советский Союз.

– И?

– Союз не просто провалился. Он полностью опозорил, дискредитировал, запарафинил… Саму идею революции. Он показал наглядно: все революции в историческом смысле бесполезны. Силовым путем нельзя исправить ничего. Россия сделала зигзаг – последний всплеск на кардиограмме! – залила кровью полмира, сожгла в топке мировой революции сотни миллионов и лишилась нерожденных миллиардов. А каков итог? Рухнула в привычное “пьют и воруют”, о чем писал еще Кропоткин, лет за двадцать прежде рождения Ленина.

– Не Кропоткин. Вяземский записал за Карамзиным. “Если бы отвечать одним словом на вопрос: что делается в России, то пришлось бы сказать: крадут”.

– Возможно. Я этих бумагомарак не различаю; все они для меня на одну профсоюзную морду. Так вот, ни одна революция на планете Земля не достигла своей цели. После Великой Французской пришел Наполеон и залил кровью Европу. После Великой Октябрьской – Хрущев и Горбачев, что как бы не хуже. Такой несгибаемый Красный Китай уже при Дэн Сяо Пине взял под козырек, отстроил необходимую металлургию и любезно избавил западный мир от вредных производств, за совсем небольшие деньги… Украинцы добились только рекордной инфляции; сепаратисты их не добились даже и этого.

– А это кто и где?

– Между Европой и Россией. Лимитрофы. Это их “придумал Черчилль в восемнадцатом году”… Горько: ведь я там вырос. Детские впечатления: война, мужчины с оружием, запах пороха. Интересно. Я тогда не обращал внимания на слезы взрослых. Потом я стал старше, добился некоторой известности в политике – на местом уровне, вам об этом вряд ли докладывали.

– Вы не поверите, докладывали. Тогда-то мы и обратили на вас внимание.

– А теперь я выдаю вам задание, как старший партнер. Или…?

– Нет, к сожалению все именно так. Мы бессильны без вас. Но вы – без нас.

– Взаимозависимость – залог успешной работы, о да! Но слушайте дальше. Итак, я уже пользовался известностью. И некий шоумен пригласил меня в свою программу. Конечно же, я не упустил случая помелькать на экранах. Шоумен – автор нескольких книг о той войне. Доброволец, командир подразделения. То есть, видел и понял побольше обычного пехотинца. После шоу мы разговорились. Оказалось, он воевал именно в годы моего детства…

– И?

– И потом в какой-то момент перестал ездить на войну. Сказал: “Не поеду воевать за дележку активов олигархами”.

– Долго же он понимал!

– Да. Но понял и он. Любая революция просто меняет выгодополучателей. Для девяноста пяти процентов населения все остается прежним. Или даже ухудшается. Сегодня это уже бесспорно: документы рассекречены, ореолы потухли. Святые герои оказались обычными рвачами, шкурниками, гребцами под себя. Телевизор впечатал эту мысль в головы основой массы населения – а интернет в головы якобы самостоятельно мыслящих нонконформистов, не верящих телевизору. Я не беспокоюсь. Не беспокойтесь и вы. Массы не обратят внимания на шум в небесах и не помешают нам.

– А оставшиеся пять процентов?

– Один процент мы уже контролируем. Этот процент справится с четырьмя. История учит, что небольшая активная группа побеждает неактивную массу. Пример – та же Россия. Вспышка революции удалась. Не удалось остальное.

– Что же?

– Попытка обмануть природу человека, выскочить из-под кнута и оттащить голодные пасти от пряника… Кончилось падением и возвратом на круги своя. В духе времени, очень быстро, за срок жизни одного человека. Зигзаг на кардиограмме, да!

– Но зигзаг, согласитесь, внушает. Гагарин, космос – мы до сих пор выводим небольшие спутники на придуманных тогда ракетах.

– Внушает не слишком. Настоящее освоение космоса выполняется сейчас, на наших глазах, и занимается им Проект. Осознанное, методичное продвижение в Пространство, с опорой на промежуточные базы и понятной выгодой каждого шага. С правильным усвоением и мыслеварением, позволяющим не терять колоссальные объемы новой информации. К сожалению, не все на Земле понимают, что вечно существовать в колыбели нельзя. И вот эти-то пауки, затаившиеся во мгле устаревших законов, эти-то нехорошие люди…

– Редиски. Волки позорные. Заполненные памперсы, если уж говорить о колыбели.

– Вам виднее, каким глаголом жечь сердца. Нам, знаете ли, важен результат. Шпалы поперек автострады прогресса, ловчие ямы на пути мамонта процветания… Придумайте! Поймите, исполнители ни в чем ни на миг не должны усомниться. Распишите все, как вы умеете. Соберите лауреатов, режиссеров, блоггеров. Осыпьте розами или приставьте им стволы к затылкам – на ваше усмотрение. Но донесите до планеты простую мысль: кто не с нами – тот мудак. И даже распоследний опущенный пидор с ним на одном континенте срать не сядет. У исполнителей на последнем участке траектории должны вздыбиться волосы и вспотеть лбы от осознания святости и общеполезности нашего великого дела.

– А затем?

– А затем наши партнеры внизу договорятся с нами во имя общечеловеческих ценностей. Исполнителей остановят… Скажем так, другие исполнители. Те и другие играются втемную, так что к ненатуральности никто не придерется. Начнется вечный танец добра и зла: суровые, но справедливые мы – и милосердная мать-церковь… Скажем так, здоровые силы церкви, понимающие, что почем.

– Люди, которых я представляю, поддержат вас при одном условии. Понятно, что в ходе… Хм… Возможны определенные… Зигзаги на кардиограмме. Так вот, я тоже говорю ясно, чтобы не осталось недопонимания. Пускай на планете выживут полтора китайца – но править ими должны мы.

* * *

– Мы двигались в прекрасное далеко, но попали в хреновое поближе.

– Прямо так и хреновое?

– Судите сами. – Змей закрыл рабочую тетрадь. Сегодня кабинет Легата освещало яркое июньское солнце, и тень оконного переплета делила стол черным, почти физически ощутимым, крестом. Тетрадь лежала в правой верхней клетке; Змей помнил все цифры из нее наизусть:

– Заехало пятьсот четыре человека, тридцать семь команд. Мы их разместили кого на острове, кого вокруг. Антураж взяли все тот же, под Лукина, “Разбойничья злая Луна”, колесные парусники. Остальное по задумке Хорна, подогнали под Меганезию, просто имена и колорит переписали. Примерно половина заехавших догадалась.

– Всего половина? – Легат побарабанил пальцами по столу.

– Ну что вы, коллега, – довольно хмыкнул Петр Васильевич, – каждый второй! Нам бы на учениях такую сообразительность. И как все прошло?

– Технически… Приемлемо. Мы испытали автономные энергомодули от Проекта. Тридцать семь штук, по всем лагерям. Собрали статистику за неделю. Причем, что ценно, у нас тут освещенность не очень и ветра не морские, такие условия особенно интересны… – Змей перелистал тетрадь:

– Вот цифры по электрике. Вот по воде, вот по биомассе. Научно-техническая часть выполнена полностью.

– А травмы?

– Ну, несколько промахов из воздушки, рассечения щек, ссадины. Обострение язвы, пять сердечников. Подпаленная по пьянке жопа, да об Марка мачту “Змеедава” сломали. Шлем выдержал, а Марку тем более пофиг.

Змей легонько улыбнулся, и сразу поскучнел:

– Четыре драки, два перелома. Неприятно, но без последствий. В смысле, мы их всех потом в пиве утопили. Так что уехали не то, чтобы лучшими друзьями – но по-любому не врагами, я видел.

– Вообще-то это для мальчиков и собак обычно: после драки подружиться.

– Что-то я про девочек и кошек даже спрашивать не хочу.

– Короче: игра удалась.

– Так чего ты убитый ходишь?

Змей поджал губы:

– Да устал я просто. Неделю на ногах. И через три дня очередная проверка из училища, последняя перед поступлением. Еще экономику качнуть не удалось, как мы поспорили с Сэнмурвом. Планировали вброс алюминия на шестом цикле, но там как раз миграция китайцев началась, мастера затупили, и все пошло лесом. А уже под самый конец не стали делать, смысла не усмотрели. Решили, что пусть хотя бы научная часть получится нормально, чем все останется по чуть-чуть недоделаным.

– Змей. Все отлично. Ты понимаешь? Отлично! Первая игра доказала сам факт успешного моделирования. Деталировку и практический смысл уже потом накручивать можно.

– Или ты расстраиваешься потому, что уже улетишь?

– И это в том числе.

– Ну ничего. Твоя доля в предприятии никуда не денется, прослежу. Иди выспись. Да, кстати… – Легат усмехнулся:

– Если хочешь и дальше со мной не поссориться, полетишь на автопилоте. Управления не касайся, ты же спишь на ходу. Помнишь? Скоро год с того разговора.

– Ну, – Змей поскреб затылок с отчетливым треском и подумал: пора уже бриться. – Да… Успех…

Попрощался и вышел.

Мужчины посмотрели вслед. Легат закрыл дверь кабинета. Петр Васильевич тихонько сказал:

– Сейчас позвоню дочке, чтобы завтра взяла его в оборот. Живо забудет про усталость.

– А сейчас?

– Посижу тут, у тебя. Почитаю бумаги на очередного кандидата. Подготовлюсь.

– Знаете, как вас называют?

Куратор вопросительно поднял брови. Легат растянул улыбку на пол-кабинета:

– Апостол. В смысле, Петр Апостол. Улавливающий сетью души.

Петр Васильевич нарочито простецки двинул плечами:

– Самые эффективные приемы лежат на поверхности и работают одинаково, что во дворцах, что в хижинах.

Легат повозился с кофеваркой, добыл из ее парящий стаканчик кипятка, куда вытряхнул пакетик “Петровской слободы”. Вдохнул пар.

– Так почему этими приемами не пользуются?

– Одни не верят, что простое сработает. Секретных тайн взыскуют, – куратор учуял запах якобы кофе и внезапно попросил:

– Мне тоже сделай, пожалуйста.

– Вот. А вторые?

– А вторые… Ох, крепка несоветская власть! Как ты это пьешь? Тут же чистая химия! Ладно, не отвечай. Вторые, коллега Легат, попросту брезгуют.

* * *

– … Брезгуют они, шеф. А вы, как я погляжу, не из тонких натур, – сказал Альберт, когда штурмовик и комиссар затянули за собой кремальеру холодильника морга.

Де Бриак подумал: хорошо, что в юности поддался моде на здоровый образ жизни, не закурил. Тут, на Орбите, воздух какой-то не такой. То ли сухой, то ли мокрый, то ли у него молекулы кубические, дерут носоглотку острыми уголками – но курящий Лежер мучается наглядно и жутко, отчего берется за портсигар все реже.

– Я начинал по программе обмена в седьмом году. Германия, Хайльбронн, – де Бриак окончательно снял дыхательный прибор, обтер спиртовой салфеткой. – Там убили полицейскую прицельным выстрелом в голову. На месте преступления нашли ДНК неизвестной женщины, которую стали считать главной подозреваемой.

Шеф-комиссар Отдела Орбитальной Безопасности повертел головой, вытер шею и лоб свежей салфеткой. Аккуратно вложил использованные лоскутки в приемник уничтожителя мусора, маску же и перчатки вернул на полочку.

– Голову несчастной фрау разнесло на этакие неопрятные куски… Даже сейчас как вспомню, так вздрогну. Вот в том деле я блевал образцово, как подобает офицеру. Коллеги рассказывали. Сам-то я опомнился дней через пять, проснувшись голым на какой-то неодетой мадемуазели, в черт знает чьей квартире. С тех пор случаи наподобие сегодняшнего меня не смущают. Кусочек орбитального мусора навылет – и со святыми упокой. Судя по выражению на лице, бедняга не успел ничего почувствовать.

– Бог да судит его по делам его… Шеф, а дальше про Хайльбронн?

Комиссар вздохнул:

– Позже ту самую ДНК нашли на местах других преступлений. Удивительно, что никаких других значимых улик не нашли. Только ДНК. Ни возраст, ни внешний вид преступника установить не удалось. И вот, Лежер, что бы вы думали? Пару лет спустя оказалось, что ДНК принадлежала упаковщице ватных палочек, которыми брали пробы!

Переодевшись, мужчины двинулись по холодным даже на вид стальным коридорам служебной зоны, синхронно щелкая магнитными подковками. Серый металл, желтые пиктограммы: человечек в круге, треугольник, узнаваемый знак “Стоп”… Лежер учил их наизусть, как учили все обитатели Орбиты, потому что вакуум никому не делает скидок – но студенческий возраст штурмовика остался далеко позади, зубрежка продвигалась неохотно.

В отделе комиссар выдернул из шкафа бутылку тонизирующего состава – горьковатого на вкус, но чрезвычайно приятного именно с трижды очищенным воздухом Орбиты. Разлил по унылым чашкам серого пластика.

– Лежер… Пример из Хайльбронна – безукоризненная логика, построенная на изначально неверной предпосылке. Меня не покидает мысль, что мы не видим главного. Той маленькой щебенинки, на которую вот-вот с размаху опустимся голым коленом. Как там дела у Гвидо? Удалось ли ему завербовать хоть одного честного человека?

Выпили, крякнули, одинаковым жестом утерли губы. Ни капли алкоголя, но полный желудок удовольствия.

– Шеф, как вы узнаете честного человека?

Призадумавшись, де Бриак выдал определение:

– Его сложнее купить, чем продать.

Запиликал звонок; Лежер впустил гостей – трех корейцев-монтажников, собирающих новый стыковочный узел в двух секциях по вращению кольца направо.

– Хей, французы, кончайте умные беседы! Пошли играть в дартс! Победитель полмесяца пьет на халяву!

– О! – штурмовик-рукопашник метал стрелки весьма и весьма, так что мог надеяться на победу даже среди корейцев. – Несколько минут, переоденусь в гражданское. Шеф, а вы?

Де Бриак прикончил бутылку тоника длинным глотком, зевнул:

– Я сейчас практикую один вид спорта: фигурное лежание.

* * *

– … По фигурному лежанию ты у нас чемпион.

Мама Змея гладила кота, нагло свернувшегося на блюде для торта:

– Ты такой красивый. Но лапки короткие. И тупой. Да, ты удивительно тупое животное.

Любовь Петровна укоризненно покачала пальцем:

– А вот с людьми так нельзя. Нельзя просто брать и говорить им, что они тупые.

Змей согласился:

– Поэтому у нас домашние животные и мало друзей.

Вспомнил сожженный дом Семена Игоревича, живо сменил тему:

– Ох, мам, вкусный у тебя бульон получился, наваристый.

Мама ответила гордо:

– Домашний петух, а не хрен собачий!

– И ведь не поспоришь! – папа едва не подавился тем самым супом.

– Игра удалась, по телевизору показали, – мама удивленно подняла брови. – Ты бредил этой игрой весь год. А теперь даже вспоминать ее не хочешь?

– Вот пока бредил, все пережил и перечувствовал. За год подготовки я эту игру мысленно столько раз пережевал, что уже никакого вкуса не вижу. Для игроков новость, а для меня – прошло, не облажались – и все.

– Сын. Тут все свои. Правду.

Змей опустил глаза:

– Не хочу вспоминать потому, что… Не взлетит! Одна перестрелка в ратуше, на принятии Хартии. Помните видео? Каждый тянул в свою сторону.

Родители переглянулись:

– Почему ты думаешь, что в реале случилось бы именно так, и вот не иначе?

– Папа, а ты не помнишь, какое число сегодня? Три года, как я первую игру проводил, еще настольную. И вот полутысячник! Лантон однозначно лучшее, что мы делали.

Змей вытащил планшет:

– Вот у меня записи с разбора игры… Так… “в Меганезиии "все поперло" именно потому, что она полезна другим государствам как сливной бачок и пугало… Как перестанет – все сразу скатится на обычный уровень какой-нибудь Ливии.”

Папа двинул плечами:

– Про Меганезию не читал, очень уж много, лениво. Но вот пример. После развала Союза на Украине остался танковый завод ХПЗ, у нас – колесные тягачи, МЗКТ. И вот, последние санкции нам за что? За продажу “Полонезов” и “Кайманов” нашего производства кому-то там неположенному. А Харьков – родина Т-34, между прочим! – до сих пор собственную армию в зоне АТО не может вооружить нормальными танками, не то, что на экспорт. Или броня трескается, или двигатели глохнут. Получается, нам “поперло”, а им – нет?

– Я тут встречал, сейчас найду… – Змей пролистал расшифровки диктофона. – Так, ”официальная власть всегда совпадает с реальной” – это не в тот огород камень, “Монополизация руля очевидна” – тоже не по теме. “Монополизация руля у пиратов и казаков именно добровольная” – это просто совпадает с Меганезией, тут нет противоречия вообще…

Мама поднялась и потащила тарелки на кухню. Змей сдул с носа неведомо как пролезшего в дом комара.

– …Вот, нашел. “Общество тупо не способно выдерживать долговременную стабильность, я уж не говорю о развитии. Розов что-то такое понимает. Формулировка стратегии у него завязана на мутных людей с высоким авторитетом и нездорово высоким уровнем информированности.” По-простому: начальник разведки сменяется. Но вся сеть ведь не сносится каждый раз, иначе никаких денег не напасешься.

– Хочешь сказать, разведчики захватят власть?

– Хочу сказать, что у них вся информация и все методы ее добывания. Им не нужно выступать явно, не нужно подтасовывать выборы, не нужно никого шантажировать. Им достаточно подсовывать координатору правильно составленный пакет сведений – и он, полностью осознанно и честно, примет решения, нужные составителям пакета… У Розова, кажется, в последних книгах, даже именно такое и описано.

– Точно, – папа прижал обеими руками скатерть, словно бы хлопнул по столу ладонями, только медленно. – Ты же сам рассказывал, что какие-то индусы спровоцировали судебный процесс, сорвали агентурную операцию, и под это дело перехватили себе огромный заказ на новую технику. Вы еще хотели проверить на игре, получится ли. Опять же, за Меганезию не знаю, а вот на индусов не похоже. У них все покупается только через десятилетний тендер, быстрее Вишну не велит.

Змей махнул рукой:

– Да пофиг! Мысль понятна? Ведь когда Сталин снял и расстрелял Ежова? Когда тот получил пост начальника армейской разведки, дополнительно к наркомату НКВД, и вплотную подобрался к монополии на информацию. И знаешь, папа, у Розова есть еще книга: “Тень мечты”. Там героя захватывают какие-то спецслужбы, вроде как меганезийские. Ну, очень-очень похожие. И Розов отзывается о них уже совсем не так ласково, как в главном цикле романов.

– Сын, все это – мысли. Умные или не очень, один хрен, теория. Расстраиваться глупо. Если по взрослому, то сам понимаешь: выводы на материалах одной игры делать рано. Нужна серия, хотя бы штук шесть. С разными возрастами, хотя бы.

– Вот, смотри, еще комментарий: “Розовская псевдорелигия вредна тем, что направлена против хоть как-то работающего миропорядка в пользу заведомо неработающей сказки.”

Отец помахал рукой пренебрежительно:

– Про коммунизм точно так же говорили политологи в двадцатых. Дескать, нарушается священный мировой порядок. А сколько в конце девятнадцатого века печатали статей, что Америка вот-вот обрушится! Экономисты, эксперты, пикейные жилеты, иху мать! Ну и как, обрушилась Америка?

– Но коммунизм-то в тех же двадцатых виделся на вытянутую руку. Казалось: еще чуть-чуть, и вот она, Земшарная Республика Советов. А чем кончилось? Пол Потом и Меченым!

– Коммунизм у нас перестали строить на пол-пути, так что кончиться он просто не мог. Он тупо не начинался. Сын, я-то помню. Смотри, вот пропал Союз – и понемногу отменяют пенсии.

– Не отменяют. Повышают возраст, – уперся Змей из чистого противоречия; отец только рукой махнул:

– Угу. Выводят за среднюю продолжительность жизни. Неважно, как назвать, важно, что по факту твое поколение пенсий уже не увидит. И отпуск в месяц длиной ты нигде на планете больше не найдешь, две недели максимум. Университеты уже сколько лет платные. Либо бери кредит – а про проценты тебе Легат же и объяснял, вспомни. Либо живи дурнем, в самых низах. Про медицину говорил Сумрак: таблетки заряжены в сто раз от нормальной себестоимости. А про купленных докторов знаешь сам: им выгодно, чтобы ты вечно болел и вечно платил.

Змей подскочил так, что легонький стул опрокинулся:

– Ну и? От жизни такой хоть в сказку, хоть на орбиту! Ты вон всю жизнь по объектам промотался, а нажил что? Третью группу!

– Не охренел ты судить меня?

– Всю жизнь гнали – давай, взрослей уже! Дошло до денег, и я сразу ребенок. Я так понимаю, смысл всей возни в том, что работать я должен как взрослый, а платить мне можно, как дитенку. Нормальный заход, че!

Отец не ответил. Змей поднял стул, оперся на спинку. Выдохнул без прежнего запала:

– Я, вроде как, из решета выскочил. Престижная профессия, все дела. Но правильно так, чтобы не рваться и выскакивать.

Папа беззвучно поиграл пальцами на невидимых клавишах и сменил тему:

– Сын, кончай голову сушить. По тебе самому две такие девки сохнут, аж мне завидно. Вот реально же херней страдаешь!

– Это сегодня сохнут, а через десяток лет, кого бы я ни выбрал, пойдут жалобы, что меня дома нет пятилетками. Что Новый Год чаще секса. “На кого я потратила лучшие годы”, короче. Насмотрелся, хватит!

Змей тоже выложил обе ладони на стол.

– Хорну я говорил, могу и тебе повторить. У меня будет сытая семья – или не будет никакой. Дома, конечно, чистенько и красивенько – только вот нет работы.

– Вообще-то, есть, – папа тяжело-тяжело вздохнул, – но ты прав, зарплата строго на еду, ничего сверх. Ни пропить, ни накопить. Хотя! Ты же реально можешь попросить помощи у Снежаниного папы. Сам видишь, не до гордости.

– Приползти к порогу и сыграть возвращение блудного сына я всегда успею, – Змей покривился:

– Вот бы нам эту тему с играми предложили года три назад… Ну, хотя бы, два! Теперь что же, мне училище бросать, куда я с таким напрягом влез? Нафига мы тогда за флип столько денег выкинули? Квартиру купить могли!

Помолчав, Змей подтянул к себе планшет и принялся искать в нем что-то:

– Помнишь, в клуб такой пацан ходил здоровенный, Абдулла звали? Вот он письмо прислал, – Змей протянул отцу приборчик, – сам посмотри.

Отец медленно и тихо забормотал в нос:

“… Посчитали за чурок и обоих забили арматурой. Что папа тут жил со времен Горбачева, а мама вообще родилась при Брежневе, никого не парило. Волосы черные – значит, чурки. Меня, как в шпионском кино, пятиюродные родичи ковром замотали и вывезли в багажнике. Очнулся в Стамбуле, вокруг меня уже родня невесты бегает, гражданство оформляет. Не могу пожелать вам зла – но и добра желать не поднимается рука, не поворачивается язык. Прощай. Даже в самом страшном сне я не мог представить, что наша дружба закончится так.”

Папа отодвинул планшет и молчал несколько минут. Потом, оглянувшись, нет ли поблизости мамы, сказал в сжатые зубы, чуть ли не выплюнул:

– Да гребись оно все Бафометом и Астаротом с ходом и переворотом! В самом деле, трахнул бы ты обеих. Никогда уже не подвернется тебе такой случай, поверь мне!

– А мораль?

– А мораль в жопу, третьей. И пускай потом ищут на орбите!

* * *

На Орбите не то, чтобы тесно – но уже и не так свободно, как при Гагарине. Низкая орбита, двести километров, утыкана ловителями атмосферных космопланов, заполнена сбрасывателями грузовых капсул. Орбитальные фермы тоже здесь, чтобы сократить плечо доставки: вырастил огурцы или там хлореллу – в бочку и на Землю, прямо пружинным пускателем отстреливать можно. А чтобы и на Земле что-нибудь росло, зеркала-осветители перемигиваются соплами рулевых движков, исполинскими солнечными зайчиками разгоняют под собой облака.

Высокие орбиты – геостационарная и дальше – размечены трассами разгона. Немногие капитаны ходили по ним к Марсу или даже к Юпитеру, но сейчас, наконец, созрели выпуски трех “молодых” орбитальных училищ, введенных пять лет назад. И потому число капитанов растет с каждой неделей.

Здесь же, на высоких орбитах, зоны приема рудных тел. Громадные астероиды, сверкающие чистым никелем, неокисленным железом, острыми звездочками водяного льда – и белые, кинжальной формы, факелы из двигателей буксиров-перехватчиков.

На высоких орбитах свои зеркала. Их колоссальные солнечные зайчики сфокусированы столь же громадными параболами-отражателями, чтобы плавить на металл притянутые астероиды целиком, или разваливать их на несколько глыб меньшей массы. Веса в космосе нет – а вот масса не девается никуда. Невозможно толкать многотонную глыбу руками: в человеческом теле просто нет столько энергии. Поэтому, чем больший астероид приволокли на разборку, тем больше топлива сожрет буксир; а сена орбитальные буксиры не едят, им все больше уран да торий подавай. Можно еще изомеры с лунных полей, но тут и двигатель нужен особенный, и ядерщик не политкорректный, а грамотный…

Профессионалы выделяют на Орбите множество различных зон – по необходимой силе тяги, по удобству старта, по защищенности от радиации, наконец. Обычные же люди давно приняли свою ограниченность в знаниях и не пытаются объять необъятное. Высокая орбита, низкая орбита, между ними пояс радиации – достаточно. В нюансах пускай разбираются космонавты, отрабатывают свои громадные деньжищи.

Поэтому немногие знают, что есть еще и средняя орбита. Начинается она за первым радиационным поясом. Выше нее, как несложно догадаться, второй пояс. Этакий карман траекторий, куда не любят соваться капитаны: вокруг планеты и без того приходится огибать чертову прорву мелочи, чтобы еще заморачиваться скоростью. Дашь выше – зацепишь верхний пояс. Перетормозишься – зачерпнешь нижний. Конечно, за то небольшое время, что корабль чиркает по слою протонов, большую дозу не наберешь. Астронавты на пути к Луне шли сквозь пояса напролом – и ничего. Ну, как ничего: у Олдрина, помнится, зрение упало, хрусталик в глазах помутнел. Но только астронавты не проводили в Пространстве двадцать лет по контракту, вот в чем все дело.

Так что средняя орбита используется для временного хранения чего-нибудь, чему не надо активно маневрировать. Вывели, отрегулировали траекторию – и лети себе, простую коррекцию автопилоты научились делать еще при том же Гагарине.

Сейчас в условной зоне средних орбит вокруг Земли беззвучно мчался грузовой состав из десяти цилиндров. Каждая мега-цистерна диаметром в четыре Джомолунгмы, а в длину как пол-Сахалина. Все они принадлежали Проекту и все предназначались для колонизации землеподобных планет… Ну, хотя бы марсоподобных – уточнить это и строить планы можно только на месте.

Так что Проект сосредотачивался лишь на том, чтобы колония долетела. Для того целых пять волн, для того в каждой волне по десяти баллонов, для того в каждом баллоне по десяти тысяч обитателей.

Первая волна вот-вот покинет Солнечную систему в направлении к Глизе 832С, где достоверно замечена минимум одна планета с температурой поверхности от +0 до +50 градусов Цельсия. Расстояние – шестнадцать световых лет, при скорости в одну десятую световой – и даже в одну двадцатую – шанс есть.

Вторая волна сейчас разгоняется курсом на Тау Кита, туда всего двенадцать светолет, но наличие подходящей землеподобной планеты не доказано, а лишь предполагается. На месте колонистам решать: оставаться жить в баллонах или высаживаться на спутники тамошнего Юпитера. Или вообще дальше лететь, если позволит матчасть и не утомит жилье в цистерне, пусть и огромной.

Третья волна – звезда Kapteyn B, тринадцать светолет. Волна уже погрузила колонистов и все запасы, но пока что в самом начале “прощального круга”. Звезда Kapteyn B мало того, что летит поперек шерсти, пересекая плоскость галактического диска – так еще и родилась в другой галактике, поглощенной Млечным Путем в незапамятные времена.

Звезде-загадке – планета-ниндзя. По всем признакам, есть, и небезнадежная в плане освоения. Только ее почему-то так никто и не увидел. Но до ближайших систем с доказанными планетами – а это Глизе 180 и Глизе 163 – уже тридцать девять и сорок восемь светолет.

Правда, обнаружен каменный шарик чуть поближе: именно Глизе 667С-с, двадцать четыре световых года. Но как раз туда нацелена следующая волна – четвертая. Если в той системе нашелся аналог Юпитера, то у него, наверняка, найдутся и спутники землеподобной величины.

Заготовки для четвертой волны несколько лет ловили между Землей и Марсом – настолько большие камни встречались нечасто. Шутка ли, у Сатурна половина спутников меньшего размера! Пойманные булыжники накапливали на орбите Марса, где им Большим Зеркалом Фобоса подплавили форму, чтобы в полетах не усложнять расчеты еще и ассиметрией. Наловив же требуемые десять болванок, построили их паровозиком, засеяли культурой нанороботов-проходчиков и запустили к Земле.

За восемнадцать месяцев полета нанороботы выгрызли внутренности заготовок начисто, часть материала пустив на собственное питание, часть – выбросив как реактивную массу, чтобы закрутить исполинские туши относительно продольной оси. Мимо орбитального контрольного поста пролетали уже десять банок правильных очертаний, с толщиной стенок до километра, с необходимыми технологическими проемами, раскрученные на вычисленное число оборотов.

На подходе к высокой орбите Земли буксиры-факельщики перехватили заготовки. Пристыковали к торцу каждой реакторный блок, а уже к нему – ледяной астероид. Мерцающие поля радиаторов раскинулись на километры; свет их сотнями оттенков желтого и багряного ломался на ледяных боках.

Каждый реактор превращал сверкающую глыбу в поток воды и тут же стерилизовал его жестким излучением – так, на всякий случай. Поток вливался в горловину плавно вращающей банки. Центробежное ускорение прижимало воду изнутри к стенам цилиндра, и потому от оси к стенам лил дождь с каплями в лошадиную голову; сила Кориолиса причудливо завивала траектории каждой супер-капли.

Через несколько месяцев каждый цилиндр превратится в летучее Земноморье – только волны и острова не снаружи, а внутри, на стенках, где центробежная сила равна величине нормальной земной силы тяжести. Когда глубина моря достигнет нескольких тысяч метров, не то, что протоны радиационных поясов – даже межзвездное излучение внутрь не пробьется.

Потом к цилиндру пристыкуют свежий реактор, затем вдоль наружных стен вытянутся три сдвоенных двигательных модуля. Цилиндр заполнят азотно-кислородной смесью, засеют культурами почвенных нанороботов, дождутся созревания ландшафта. Через торцы запустят внутрь десять тысяч колонистов. Емкость биосферы рассчитана на двести тысяч, места хватит.

Укомплектуют колонию необходимыми запасами, заполнят ячейки памяти несколькими копиями Великого Тезауруса, то бишь полного свода знаний земной цивилизации. Погрузят миллионы пробирок с культурами всевозможных наномашин и геномов. Полностью замкнутая биосфера не вечна: масштаб маловат, не Земля. Но ведь уже известно, что пространство не так пустынно, как считалось при том самом Гагарине. Далеко за орбитой Плутона есть огромный пояс ледяных астероидов и камней побольше, величиной с тот самый Плутон; пояс этот называется Облаком Оорта и протянулся на целый световой год пути в любую сторону от Солнца. А ведь и за ним, наверняка, летают нерегулярные астероиды, просто не так много. Вот попутные и пойдут на возобновление запасов.

Люди в баллоне тоже непростые. Их срок жизни увеличен генетической коррекцией, клеточной хирургией, кому насколько позволил исходный организм; самое малое – на двести лет. А дети колонистов уже проживут половину тысячелетия: хватит и на полет, и на первичное освоение системы.

Человечество решило не дожидаться постройки свертывателей пространства или там гиперскачковых двигателей, не надувать пузыри Алькубьере в опасной близости от собственного Солнца. Научный прорыв дело такое… Двусмысленное. Во-первых, можно и не дождаться никогда. Во-вторых, можно как раз-таки дождаться. Решено лететь на примитивнейшем принципе отброшенной массы. Все равно, что кругосветка весельной галеры: красиво, романтично и очень, очень близко к природе. Скучать некогда!

Чтобы иметь массу для отбрасывания, прицепят еще астероидов. Погрузят килотонны изомерного топлива: у стабильных изомеров срок хранения выше, чем даже у тория, они специально так изготовлены, чтобы хватило на века полета. Реактор нагреет астероиды: сперва в жидкость, а потом и вовсе в плазму. Плазма из магнитного сопла полетит в одну сторону, а баллон с колонистами – строго в обратную, в чем и заключается принцип реактивного движения.

Белый кинжал выхлопа на полной тяге вытягивается от Земли до Луны, и вот в этом хвосте уже не уцелеть ни одной сложной молекуле, не то, что живому существу. Так что для разгона готовый баллон переведут на околосолнечную орбиту, где выхлоп его никого не заденет. Баллон сделает необходимое число витков вокруг Солнца и сорвется, как срывается камень с раскрученной пращи, по рассчитанной трассе, вслед за облаками зондов-лоцманов.

Зонды-лоцманы уже давно выстреливаются к намеченным звездам. Каждую неделю на каждую трассу запускается очередной миллион пылинок. Разгонный лазер – Око Брамы, как назвали его индийские участники Проекта – толкает пылинки с огромным ускорением, вычисленным так, чтобы к моменту запуска волны самое первое облако зондов опережало ее на целый световой год. Цепочка следующих облаков обеспечит непрерывную и надежную связь. Если зонды встретят опасность, колония получит на выработку решения, как минимум, несколько месяцев.

На каждом баллоне задумана еще установка магнитного паруса – если расчеты оправдаются, невидимые крылья сберегут колонистам немало рабочего тела, ведь скорость межзвездного ветра исчисляется сотнями километров за секунду. Такой энтузиазм не использовать грех. Правда, для сколько-нибудь заметной тяги магнитные поля невидимого паруса придется развернуть на те же сотни километров. Так что паруса-магнетары заявлены сугубо экспериментальными, а основная надежда на взятые в запас астероиды да на внутренние моря. Результат эксперимента узнают разве что правнуки, однако ученые все равно счастливы: наконец-то горизонт планирования землян вышел на достойные цифры.

В расчетной середине пути двигательный блок переключится на торможение. Если к тому моменту не наловится достаточно попутных астероидов, то рабочим телом пойдет вода из внутреннего моря. Запасов ее достаточно для чернового торможения и выхода на орбиту вокруг нужной звезды, а там уже дело за челноками и нанороботами.

Наконец, если даже галактическая банка сгущенки вовсе не сумеет затормозить и просквозит мимо целевой системы, как фанера над Парижем – биосфера гарантировано протянет больше тысячи лет полной изоляции; за этот срок земляне прошли путь от ржавых секир до квантовых компьютеров. Можно что-нибудь и придумать.

Пока что четвертая волна летела вокруг Земли, в зоне Medium Earth Orbit, официальная аббревиатура MEO, неофициальное прозвание, конечно же, “кошкодром”. Последние баллоны еще заполняли внутренние моря. Первые два уже проверяли на холостом ходу исполинские дудки маршевых реакторов-пробкотронов, они же и двигатели.

Баллоны с номерами “четыре-три”, “четыре-четыре”, и так до “четыре-восемь” – принимали запасы и колонистов. Очередной челнок с освоителями стыковался к осевому тамбуру, люди заполняли комнатки приемника, сбрасывали одежду в печь: выдадут стерильную. Автоматика выполняла проверки, сканировала микрофлору на предмет наиболее опасных болезней, обрабатывала тело ультрафиолетом и специальным составом – незачем заносить возбудителей в замкнутую среду.

Обработку проходили по двадцать пять человек, прочие ждали на обзорной палубе, кто апатично, кто возбужденно приникнув к панорамным окнам. В полете только черный бархат и точки звезд, но здесь-то пока еще Орбита! Багровые полотнища радиаторов, разноцветные маячки кораблей, сияющие факелы двигателей. Соседи по четвертой волне: темные массы искуственных планет, нагоняющие тревогу алыми проблесковыми огнями; громадные фосфорецирующие цифры на грубо приплавленных округлых боках: “4–6”, “4–8”, и далее.

А вот пятой – заключительной волны Проекта – отсюда без приборов не увидеть. Пятая волна готовилась в резерв, и ее цель планировали установить, как только первые волны подлетят поближе к своим звездным системам и высмотрят в них что-либо интересное. Кроме того, негласно подразумевалось, что пятая волна займет место пропавших или погибших “от неизбежных в Пространстве случайностей”. Так что с формированием пятой волны не торопились; ее рукотворные планетоиды в настоящее время только подбирались к Земле, оставляя за собой шлейф из выгрызенной нанороботами пыли.

Винни ждал очереди в санприемник на обзорной палубе четвертого баллона четвертой волны. Парень бездумно разглядывал орбитальный буксир-”кислородник”, пристыкованный к пакету огромных рудных тел, еще слабо-слабо светящихся после резки большим зеркалом. Очевидно, их тащили с верхней орбиты на переработку. Даже километровый тягач рядом с ними смотрелся бобром, разлегшимся поверх штабеля бревен. Точнее измерить Винни не мог: ни ориентиров для глаз, ни дальномера под рукой.

На орбитальном буксире дальномер, конечно, имелся. И показывал, что до баллона “4–4” – тысяча километров с мелочью. Для глаза человеческого неподъемное расстояние, так что Змей не увидел бы друга, если бы даже знал, у которого из окон тот стоит. Зато для случайности дистанция мизерная: меньше двух минут на второй космической скорости, считай, вплотную. И грузовые челноки крутятся, и доставщики колонистов суетятся под ногами… Змей принялся считать маневр, потом разгонять мега-сцепку – понятно, что не в один импульс, чтобы не закрутило – затем уравновешивать на новой траектории, чтобы не выйти за указанный диспетчером коридор…

Словом, пока буксир оттащил свой груз на сравнительно безопасные десять мегаметров, вся партия колонистов успела пройти санобработку, выспаться, получить набор карантинных уколов и новую форму с красивыми нашивками: “Glise 667 C c”. Винни как раз перебирал собственные вещи после стерилизации – и, конечно, уже не мог видеть, как аккуратно Змей сориентировал пакет исполинских заготовок.

Завершив прицеливание, Змей отбалансировал тягу, перечитал задание, пометил выполненные пункты – все, кроме последнего.

Теперь оставалось ждать.

* * *

Ждать человек не умел. Ерзал на парковой лавочке. Нервически отряхивал мятую фланелевую рубашку поверх обширного пуза. Вытирал вспотевшие ладони о затрепанные джинсы. То и дело поднимал взгляд к циферблату старинных часов. Опустив глаза в очередной раз, человек вдруг обнаружил рядом на скамейке мужчину в стильном костюме, в туфлях, надраенных до ярких зайчиков от низкого вечернего солнца. Ишь ты, Лощеный!

– Я тут по вашей жалобе, – начал гость. Человек опомнился:

– А… Вы кто?

Из внутреннего кармана пиджака появилась, блесной сверкнула в закате и опять нырнула в глубины костюма красная книжечка.

– А… – человек удивился, – так серьезно?

– Ну вы же написали жалобу не только в прокуратуру. – Лощеный состроил значительное лицо. – Так вот, мы проверили этот клуб. И знаете что?

– Что?

– Вы абсолютно правы. – Лощеный подчеркнул сказанное уверенным жестом.

– Вот! Я же говорил!

– Именно! – человек зачастил, подскакивая на лавке в такт:

– Они вообще там с ума сходят! Никаких взрослых! Постоянно девки раздетые! Все время драки! Сделал замечание – ответили матом! Никакого уважения к старшим! Не удивлюсь, если там вообще бордель! И наркотики! И вообще они марихуану курят!

– А откуда вам знаком вкус или запах той же марихуаны? – дружелюбно поинтересовался владелец книжечки. Жалобщик осекся:

– А… Не знаком. Но ведь наверняка же там есть! Скажете, нет?

– Скажу, – Лощеный благосклонно покивал, щурясь на садящееся за рекой солнце. – Кстати, вон там они находятся…

– Да-да, на окраине! Может, они еще и спиртом барыжат. Надо их обязательно проверить!

– У меня там дочь. И уже поэтому я отнесся к вашей жалобе крайне внимательно. Не хотелось, знаете ли, подыскивать врача для внезапного аборта. Или от героиновой интоксикации ребенка лечить. Мы этот клуб микрофонами оклеили, как обоями.

– И что же?

– Так вот, что меня удивило – наркотиков и беспорядочного секса там нет. Зато сразу несколько кружков довольно приличного уровня. К примеру, робототехники. А их колесные парусники за два года свели в ноль городских зацеперов.

– Это придурки, что катаются на сцепках электричек?

– Уже не катаются. Им парусники с воздушными ружьями теперь интереснее, чем обосраные шпалы. Понимаете? Вы совершенно правы, клуб необходимо закрыть.

– Не понял, извините? – жалобщик замер перед лавкой, скрестив на груди руки, точь-в-точь суслик на кургане.

– Что же вам не понятно? Дать ребенку хорошее домашнее образование лично у меня денег хватит. А плебеи обойдутся. На кой черт моим детям конкуренты? Вы очень правильно ставите вопрос, очень. Давайте-ка, пишите заявление, я в свою очередь, прослежу, чтобы его не замотали в инстанциях.

– А почему я?

– Но исходная жалоба ваша. Если я напишу, это уже использование служебного положения в личных целях, сами понимаете.

Жалобщик запыхтел, не находя слов, запрыгал, как в очереди к вокзальному туалету:

– Да вы… Да как вы смеете!

– Как вы смеете, так и я. Выдвинуты обвинения, достаточные, чтобы открыть уголовное преследование. А в таком случае неизбежно подымется вопрос о персональной ответственности. Кто именно заявляет о факте нарушения прав. Кто истец по делу. Документы при себе?

Человек заерзал так, что скрипнула скамья. Лощеный понимающе хмыкнул:

– Анонимок море, а в суд пускай сосед идет, почему я? Отлично! Лучше пусть ваши спиногрызы ширяются по школьным туалетам, чем учат программирование. Хороших мест на планете не так много, нам самим не хватает.

– А… Я пожалуюсь! Я напишу!

– В спортлото, я так полагаю? – Лощеный уже откровенно издевался. – И что вы напишете? Что мы внимательно проверили ваше обращение и решили закрыть “Факел”. Но ведь именно этого вы хотели, разве нет?

– Нет! – человечек махнул обеими руками, – я хотел…

– Вы хотели просто испортить людям жизнь, – улыбнулся Лощеный еще мерзее.

– Чтобы их потаскали в детскую комнату милиции, чтобы к ним домой вломилась ювеналка. Чтобы не посадили, так хоть говном обмазали. Пишите сразу в ООН, ваша жалоба дерьма не стоит.

Человек запыхтел, выкатил глаза, подергал собственный мятый жилет за лацканы, отряхнул колени, еще раз подивившись, насколько лучше вычищены туфли оппонента. Выпрямился, плюнул на гравийную дорожку – и молча заторопился из парка вон.

Лощеный выключил мерзкую ухмылку, погасил издевательский взгляд, зевнул и сел на соседнюю лавку, откуда часы различались получше. Когда стрелки на них почти состворились в положении “без четверти девять”, из галереи Дворца Пионеров, бывшего поместья графов Румянцевых, повалила толпа детишек. Петр Васильевич ухватил взглядом снежно-белые дочкины волосы. На всякий пожарный нашел глазами удаляющегося жалобщика – тот не проявлял желания вернуться, и скоро исчез в белой арке парадного входа.

– Девки раздетые не нравятся ему, надо же… Наверное, лет сто, как не давали… – Петр Васильевич развернулся к подбежавшей Снежане и выкинул работу из головы.

– Папа, здравствуй! Угадай, что сегодня случилось?

– И пробовать не стану.

– Приходил Мишка-второгодник. Предсказывал одноклассникам будущее.

Петр Васильевич хмыкнул:

– Сбылось?

Снежана пожала плечиками:

– Доживем до экзамена, увидим… Папа, ты же попрощаться зашел?

– Именно. Командировка на Орбиту, полгода. Завтра уеду до рассвета, ты еще спать будешь… Если Змея встречу, привет передавать или в лицо бить?

Снежана вздрогнула. Помолчала с минуту и попробовала свести к шутке:

– Бить не надо. Лучше притащи мне это чудище косматое для утех любовных.

Петр Васильевич вздрогнул. Дочка фыркнула:

– Ну, тогда сложным путем.

Огляделась и попросила заговорщицким тоном:

– А привези мне, батюшка, из-за моря цветочек аленький!

Тут уже Петр Васильевич оттаял достаточно, чтобы продолжить модную в сезоне шутку:

– У меня еще за траву-мураву взыскание не снято.

Глава 10

“Не снято и не получится снять фильма, достоверно передающего необозримость космоса. Нету в мире существа, способного вытерпеть бесконечную черную пустоту и немигающие строгие звезды. Со дна воздушного моря мы видим звезды сквозь колыхание атмосферных течений, в космосе же воздуха, как ни странно, нет.”

Утвердив распознанную машиной строчку, Винни глотнул воды из верного дистиллятора. Перечитал абзац. Подумал, что шлифовать каждую фразу никакого космоса не хватит. Впрочем – лететь им еще и лететь!

Поэтому Винни привычно поднял глаза к потолку… К незнакомому потолку, в точном соответствии с классикой. Продиктовал следующее:

“Зато, помимо самого Пространства, в космосе имеется много вкусного. И самое заманчивое, как ни странно, даже не астероидный пояс. Разумеется, между Марсом и Юпитером летает прорва камней с металлами, с водяным льдом, с редкоземельными элементами – но там почти нет гравитации. То есть, почти нет крупных тел, обладающих собственным притяжением хотя бы в треть от земного. А если человек находится в невесомости достаточно долго, то хитрый организм его – разумеется, ради экономии – скоренько вымывает кальций из костей и атрофирует излишние мышцы.

Разумеется, можно запустить в Пояс такие вот астероиды-баллоны, как наша “четверка”, за имя для которой мы все еще голосуем.

Выбор имени движется туго: мы все одинаковые, мы синхронно мыслим и говорим в единый голос. Мы булькающий интернет, разлитый в формочки личных модулей, три на шесть, и застывший в них леденцами на палочке: очертания вычурные, но размеры не превышают рот потребителя целевой группы. Все наше различие в цвете подкрашивающего сиропа.

Здесь и сейчас внешнее давление на психику каждого из нас упало почти до нуля: работы чертова прорва, свободного времени на беседы нет совсем. Хотя, казалось бы: там необъятная Аризона, тут всего лишь цистерна. Но личного пространства здесь больше, а общественного мнения и вовсе нет. Задачи слишком уж конкретные, слишком важные, слишком вещественные, чтобы имело смысл о них трепаться. Треплешься – теряешь. Время, возможность, мелькнувший в конусе доступных траекторий богатый астероид – ведь наша колония уже несется на двадцати километрах в секунду, а надо бы на тридцати тысячах, в одну десятую световой.

И вот, в отсутствие внешнего давления, из личностей полезло все, что натолкала Земля-матушка. Каждый из нас теперь подобен вздувшейся консерве: ходит с отчетливым бульканьем и постоянно принюхивается.

А потому, сдается мне, имя “четверки” устаканится разве что на подлете к целевой системе. Именно же, через триста шестьдесят лет, которые нам суждено провести в цистерне О’Нейла; правда, уютной и огромной.

Конечно, вечно жить на внутренней поверхности даже и не шара, как у Стругацких, а вовсе уж цилиндра – занятие, как метко замечал Сэнмурв, для очень, очень мотивированного любителя. Тем не менее, места нам здесь пока что хватает. Атмосфера свежа. Вирус насморка – как и миллионы других – мы оставили за дверью, пускай скулит на морозе. Звуки в вакууме не передаются, так что нам плевать…”

Винни посмотрел на завершение фразы. Пожалуй, многоточие тут лишнее. Так лучше:

“Вакуум не передает звуки, так что нам плевать.

Об устройстве колонии я при случае расскажу подробней. Сейчас же ограничусь упоминанием, что снарядить каждый такой баллон Земле обошлось в сумму, сравнимую с госдолгом Соединенных Штатов.

Вернемся к освоению Солнечной системы и вообще Пространства. Если создавать плавучий дом невыгодно, приходится искать остров, скалу или хотя бы отмель под опоры нефтяной платформы. Сами планеты-гиганты, увы, в этом качестве не годятся. Если придерживаться морских образов, то Юпитер и Сатурн – громадные магнитные скалы, оторваться от которых не под силу даже кораблям с фотонной тягой; впрочем, ведь у нас и нет пока что подобных кораблей – ни антиматерии в достаточном количестве, ни идеального материала под зеркало.”

Полюбовавшись на абзац, Винни поставил после слов “с фотонной тягой” точку, а слово “Впрочем” уже программа переписала с большой буквы. Винни продолжил:

“Но у планет-гигантов имеются спутники. Например, у Юпитера их четыре настолько крупных, что еще Галилей заметил.

Однако наиболее заманчивы именно спутники Сатурна. Титан, к примеру, обладает собственной атмосферой, пусть и азотно-метановой, зато превосходит величиной Меркурий. Прочие спутники Сатурна поменьше. Среди них достаточно и камней размером с нашу “четверку”. Все они ценны не только минеральным составом, а именно небольшой величиной – уже достаточной, чтобы хитрый организм ощущал гравитацию и не пытался незаметно превратить человека в мармелад – но еще недостаточной, чтобы обесценить перелеты вокруг старика Сатурна.

Всем известно, что для выхода на орбиту Земли необходимо набрать скорость почти восемь километров за секунду. Для совершения любых иных маневров потребуется, опять же, изменить скорость. Неважно, тормозишь или разгоняешься – запас топлива и рабочего тела на борту должен обеспечить это самое изменение скорости. Нечем разогнаться – сидишь на Земле. Нечем тормозить – улетаешь мимо цели в Туманность Андромеды, и через два миллиарда лет про твой подержанный спиралодиск пишет восьмиглазый шестирукий Ефремов.”

Винни потер ладони: пожалуй, про Ефремова удачно завернул. Однако, надо бы вернуться к теме:

“Запас характеристической скорости, называемый “дельта-ви”, “dV” – важнейший параметр абсолютно любого маневра или перелета. Всякий космический аппарат имеет средства для изменения “dV”. Либо запасы топлива и рабочего тела – либо парус и энергию для управления им.

Но я не стану приводить здесь формулы. От рождения и до смерти землянина пугают, попрекают и подгоняют именно числом. Высоким весом. Низким доходом. Окружностью талии. Длиной члена. Возрастом – старым или детским, но всегда почему-то неподходящим. Группой крови. Котировками акций. Стоимостью дома. Ставкой рефинансирования. Превышением скорости.

Так что любая цифра для современного землянина – красная тряпка, повестка и некролог в одном флаконе. Космос же – цивилизация цифры, философия формулы, республика расчета.”

Винни прошелся по комнате. Чуть подумал. “Республика ракет”? А парусники, солнечные или магнитные? Нет, пусть остается “республика расчета”, тоже звучит.

Глотнул еще воды. Верный дистиллятор перенес путешествие из Аризонского лагеря под круглое небо “четверки” без потерь – в отличие от большинства контингента. На Орбиту поднялись лишь те из уголовников, кто, подобно самому Винни, вел себя не “по понятиям”, а еще по цивильным законам. Похоже, Проект все же не столько деньги отмывал, сколько работал…

Винни задумался.

Родители говорили: в первой четверти века большим проектам уже никто не верил. Провалился “Mars One” – собрал деньги, обанкротился. Накрылись биржей проекты добычи дейтерия и трития из лунного грунта. Всякая государственная инициатива понималась исключительно как повод распилить еще часть собранных налогов.

Как же в такой обстановке возник Проект? Кто переломил общественное мнение? Не то мнение, что формируют журнашлюхи-пресститутки – а то подспудное злое недоверие к любому официальному, общему, неочевидно-выгодному?

И кто напугал власти настолько, что те всерьез построили громадный флот колонизации: пятьдесят баллонов? Набрать полмиллиона желающих невелика задача: “Чего ее беречь, жизнь такую?” А вот причина, побудившая бульдогов бизнеса разжать челюсти, выпустить из мертвой хватки… Не миллиарды даже – Винни таким суммам названия не знал!

Неужели все-таки прочитали в Свитках Мертвого Моря про Второй Удар?

Или астероид Оумуамуа из межзвездного пространства оказался не мертвой болванкой, а таки разведзондом Туманного Флота?

Или блуждающие огни очередных чудаков-уфологов оказались вовсе не такими безобидными?

Или Большой Адронный Коллайдер все же отловил бозон Хиггса, “частицу Бога” – а Хиггс возьми да и приди за своим любимым бозоном?

Или расшифровали, наконец-то, полярные сияния – а это оказались платежки за съем жилплощади в размере Солнечной Системы?

Винни поежился. Без причины неимоверные деньжищи на колонизацию никто не выложит. Если скрывают, значит, в основе ужасающая причина, способная вызвать не обычную панику, а войну. И не договорную войну, где одна сторона постоянно грозит ядерной бомбой, но так и не применяет ее – а войну настоящую, где бомбами никто не грозит, но применяют их все.

Винни замер посреди комнаты. Странно: Колумб, Ермак, Магеллан, Кортес и Писарро шли за пряностями, ясаком, новыми землями. Вычесывали вшей, голодали, мерзли, давили кости собственных упавших товарищей – но шли к цели.

А он, колонист четвертой волны, вооруженный всей мощью земной науки, снабженный наилучшим инструментом, проживущий дольше всех перечисленных, даже вместе взятых – не видит, не может себе представить позитивного мотива.

Нет, в самом-то деле. Здравый смысл? Новые горизонты? Интерес?

Наконец, прибыль, знаменитые “триста процентов” Даунинга-младшего?

О чем вы! Только прямая угроза смерти, больше ничего не заставит элиту почесаться!

Винни потряс головой. С упавшим настроением текст продолжать не стоило. Взял шест, вышел под округлое небо баллона и проделал восемь полных упражнений. Отметил ногтем: возможно, шест надо укоротить на половину ладони. Если опять зарубится в землю, придется его подрезать.

Вернулся в дом. Продышался. Взвесился. Хоть какие-то положительные эмоции. Умылся.

Ладно, хватит уже хныкать!

Винни перечитал последний абзац и продолжил:

“Кому интересны формулы – интернет к его услугам. Я скажу просто: запаса “dV” в целых восемь километров за секунду хватит, чтобы взлететь с любого из спутников Сатурна, через день-два догнать на орбите Сатурна любой нужный спутник и плавно приземлиться на него. Случись подобный расклад с земной орбитой, ближнего небесного тела мог бы достичь уже Леонов – если не сразу Гагарин.

Именно низкая стоимость перелетов позволит относительно быстро заселить систему Сатурна. Что же до материальных ресурсов любого вида, так их немало уже в нерегулярных спутниках Сатурна – сегодня таковых известно полсотни, и постоянно замечаются новые. Кроме того, под рукой знаменитые кольца. Ну и до Облака Оорта с его неисчерпаемыми запасами водяного льда от Сатурна самую малость поближе, нежели от Земли.

Пока что люди твердо стоят на Марсе. Сторонники куполов победили там сторонников астероидного удара, и потому красная планета осваивается традиционными способами. В системе Марс-Фобос-Деймос передовая база горняков: поиск, отлов и направление к Земле подходящих астероидов Пояса. Орбита Марса и комплекс тамошних станций, зеркал, ферм – по традиции называется Берег. За Берегом летали считанные корабли, а уж попыток освоения систем Юпитера и Сатурна вовсе пока не предпринималось.

Единственный объект за Берегом – комплекс разгонных лазеров, тот самый, что усеял перед нами всю трассу микрозондами разведки, а теперь продолжает бросать вдогонку зонды связи. Проектировали и строили его индусы; несложно догадаться, что прозвали его по-своему Брамакиакгх – то бишь, “Глаз Брамы”. Питается сие чудо целыми небольшими астероидами, размерами чуть-чуть не превосходит Цереру; а оперирует настолько громадными энергиями, что его, от греха, вытолкали настолько далеко, насколько хватило “dV” у буксиров-факельщиков.

Наибольшее количество искусственных объектов, как несложно догадаться, вращается в системе Земля-Луна. Все потому, что изомерное топливо с огромных фотоэлектрических полей Луны – самый выгодный источник. Уран и торий выгорают бесповоротно, а изомерное топливо после использования можно вернуть на повторное заряжание. Плюс, как написал великий Хайнлайн еще при живом Сталине – у Луны выгодная позиция на краю гравитационного колодца богатейшей планеты.”

Парень глянул на часы: скоро пора ложиться. Солнце вот-вот упрется в хвостовой торец и ловушка поглотит шар низкопотенциальной плазмы, перекачает энергию по сверхпроводникам толщиной с электричку, проложенным за километровой скорлупой баллона, в дармовом холоде вакуума. Наутро, по расчету времени, большая часть энергии выстрелит огромной шаровой молнией из головного разрядника, по продольной оси цилиндра. И рукотворное светило поплывет над изогнутым зелено-голубым Земноморьем, чтобы ровно через двенадцать часов упереться в хвостовую ловушку и все повторить сначала… Расскажи кто пару лет назад, что работа Винни окажется именно такой – парень бы, не тратя слов, двинул Нострадамуса по голове алебардой. А теперь вот, на вахту завтра в полдень: Солнце загружать, в катапульту заряжать. Правда, загружать не чурочками, а катапульта не механическая. Но Евгений Лукин все же великий автор. Когда еще написал: “Катали мы ваше Солнце!” – и вышло с точностью до способа.

Винни продиктовал последнюю за сегодня фразу:

“Так что все пути к заманчивым сокровищам астероидного Пояса, к удобным в навигационном плане спутникам Сатурна, к жарким пескам Венеры, к изомерным фабрикам Луны, к орбитальным фермам с помидорами в человеческую голову; наконец, к нашим баллонам, которые назначены в дело вовсе уж небывалое – все дороги начинаются именно с подъема из колодца притяжения.

С Аризонского Орбитального Лифта.

* * *

“С Аризонского Орбитального Лифта обзор великолепный. Розово-золотистые пески, морщины каньонов – рубленые черты, резкий профиль индейской земли. Дальше к югу облака побережья. Капсула уже на сорока тысячах метров, небо уже черное, лишь у дуги горизонта синяя полоса, и поперек той полосы уже видны резкие белые штрихи: ежечасно стартуют ракеты. Легендарный мыс Канаверал, динозавр эпохи астронавтики – той, старой, когда в жестяных бочонках летели к Луне стальные люди.

– Прямо так и в жестяных, – слова экскурсовода Лежер комментирует ворчанием под нос. Но девушка не смущается:

– Именно. Лунный модуль серии “Апполон” для облегчения конструкции подвергался химической обработке. Толщина его стенок в некоторых местах уменьшена до считанных миллиметров. Аппарат слетал на Луну, выдержал все расчетные нагрузки, благополучно вернулся на Землю и сейчас находится в музее. Хотя вывести его из строя мог удар ногой…

Лежер смотрит на китаянку. Форма НАСА: голубой костюм и белая футболка с зелено-голубым рисунком земного шара. Гладко зачесаные смоляные волосы. Возраст не определишь, азиатки все такие: девочка-девочка-девочка… Хлоп! И сразу прабабушка.

– Если ногой ударить меня, – Лежер продолжает ворчать, но поворачивается так, чтобы его слышал один лишь начальник, – то из меня тугой струей брызнет стресс!

Де Бриак молча перелистывает информацию в планшете, так что штурмовик снова переносит внимание на китаянку, вопрошающую в пространство:

– … Что же такое “Орбитальный лифт”?

– Шприц, воткнутый людишками в тело вечности, – ворчит штурмовик. – Член, которым Земля кончает в пространство.

Китаянка не смущается – если даже и слышала – зато комиссар, наконец-то, убирает планшет:

– Альберт, да что с вами? Ссора с девчонкой?

– Нет женщины – нет проблемы, – Лежер меланхолично перекидывает начальнику свой планшет с очередным докладом об еще одной молодежной субкультуре. Де Бриак скользит глазами по строчкам, не усматривая отличий. Такое же общество собиралось лет семь назад, в архивах есть. По мере взросления активных участников рассыпалось. И теперь повторно найденные идеи со всем пылом юности провозглашают… Как их там… “Слуги дракона пустоты”. Может, подкинуть им архив той, старшей организации? Чтобы не изобретали велосипед в который уже раз.

– Комиссар, вы можете попросту объяснить, что такое орбитальный лифт? – Лежер кивает на экскурсовода:

– Девчонка симпатичная, но уж больно в дебри залезла. Я понимаю ее через два-три слова.

Комиссар поднимает взгляд к потолку капсулы: перфорированный титан, сине-зеленый рисунок иридием и бериллиевой бронзой. Орбитальный стиль: все из астероидного металла. Ни крошки пластика, ни грамма с поверхности. Впрочем, с поверхности сам рисунок: голубые океаны, знакомые очертания континентов.

– Ну, Лежер, я вам не фон Браун.

– Так и я не Гагарин. Мне сойдет.

– Что ж, представим себе Гагарина. Вот он летит над планетой на высоте четыреста километров. Сбрасывает веревочную лестницу и говорит… Кто там полетел следующим?

– Герман Титов, – подсказывает экскурсовод.

Комиссар хмыкает:

– Неважно, в общем. Вот, Гагарин и говорит: залезай, tovaristсh, и не забудь ushanka, здесь холодно. Эта вот лестница и есть, в самом грубом приближении, орбитальный лифт… Что случится с лестницей, Альберт?

– Первое, сгорит об атмосферу. Второе, перепилится микроастероидами и вообще мусором. Третье, порвется от собственного веса. Четвертое, по длинной лестнице вручную за приемлемый срок не влезешь. Нужен какой-то механизм, а это снова и энергия, и вес.

Де Бриак хмыкает:

– Вы забыли самое очевидное. Нижний конец лестницы зацепится за Le Kremlin, и Гагарин либо втащит к себе все les politbureaux, либо навернется к ним сам. Чтобы нижний конец лестницы не перепахал всю la tсzelina, что нужно сделать?

– Нужно, чтобы Гагарин всегда летел над одной и той же точкой планеты. Шеф, но это сегодня дети знают. Верхний конец лифта должен лететь по геостационарной орбите.

– Лежер, я начал объяснение с того, что Гагарин летит на высоте четыреста километров. А высота геостационара?

– Тридцать шесть тысяч… В девяносто раз больше! Почти в сто!

– И это лишь до терминала, но ведь еще и противовес необходим. Вот из-за чего нужен очень длинный трос огромной массы. Соответственно, в длинном тросе громадное растягивающее усилие. Лучшие сегодняшние материалы выдерживают шестьдесят гигапаскалей, а необходимо сто двадцать. Плюс все озвученные вами проблемы: микрометеориты и вообще орбитальный мусор; огромная длина пути. Если поставить на попа “шинкансен” или подземное вакуумное метро, которое “тысяча-в-час” – даже тогда путь займет более двух суток… Прибавьте к этому резонанс.

– То есть?

– По гитарной струне длиной тридцать шесть тысяч ка-эм на скорости около тысячи этих самых ка-эм бегут пятитонные слоники мелкими группами по сто-полтораста хоботов. Что происходит со струной?

– Блюз.

– Почему не джаз?

– Блюз – когда хорошему человеку плохо. А вы же не считаете нас, пассажиров лифта, – Лежер обводит соседей широким жестом, – плохими людьми?

Делая жест, Лежер оглядывается. Кабина – скорее, вагон сверхскоростного поезда, этого самого шинкансена – не выглядит миражом. Все такое стильное, внушительное, ковано-шлифованное, четкое, выверенное.

– Черт возьми, Холмс, но как?

Комиссар ухмыляется:

– Вы мне льстите, но мне это нравится. Итак, первое. Верхний конец лифта делаем управляемым. Не геостационарным, а геосинхронным. Он все так же летит над одной точкой планеты, только уже за деньги, а не бесплатно, как по геостационару.

– Нет, подождите! – седой мужчина в полосатом костюме откладывает большие очки виртуальной реальности:

– Вот у нас вращается Земля. Над какой-то точкой вращается спутник. Его линейная скорость обязана совпадать со скоростью нужной точки на поверхности, так?

– Разумеется.

– Чем ближе спутник к Земле, тем он медленнее должен лететь, чтобы не обогнать указанную точку, согласны?

– Согласен.

– Если спутник удалить от Земли, его скорость нужно увеличить, чтобы он от указанной точки не отставал. Возражаете?

– Никоим образом.

– Но если спутник превысит орбитальную скорость, он улетит в пространство, а если спутник потеряет орбитальную скорость, он упадет. Верно?

– Безусловно, – де Бриак улыбается.

– Отсюда вывод: есть лишь одна равновесная высота, на которой орбитальная скорость спутника совпадает со скоростью точки на поверхности Земли. Именно эта высота орбиты и есть геостационар, тридцать шесть тысяч километров. Так?

– Разумеется.

– Но тогда каким же образом обеспечить положение спутника над указанной точкой на любой иной высоте, неважно, выше или ниже геостационара?

Комиссар улыбается опять:

– Месье, допустим, что наш спутник находится ниже геостационара. Чтобы не обогнать нужную точку, он должен снизить скорость.

– Я же именно это и говорю. Он затормозится и упадет.

– Упадет из-за чего? Что его притянет?

Седой возмущенно вскидывает руки:

– Ну земное притяжение, разве вы не знаете? Это же азбука! Полет по орбите – это как бы непрерывное падение на Землю. Просто из-за большой скорости аппарата Земля постоянно убегает из-под него. Уменьшим скорость – Земля из-под ног убежать не успеет.

– А если мы компенсируем воздействие земного притяжения такой же по величине постоянной силой?

– Но это же сколько нужно топлива и рабочего тела, чтобы держать постоянную тягу! Для терминала, для троса…

Седой лезет чесать затылок и вдруг понимает:

– Солнечный парус! На околоземной орбите света еще хватает, и он бесплатный. Но площадь паруса нужна огромная – где же он? Почему мы его не видим?

Де Бриак разводит руки:

– Потому что парус не физический. Магнитное поле.

– Но это фантастически сложно в управлении!

– Для чего-то же нужны суперкомпьютеры, не все же на них алгоритмы биржевой игры проверять.

Седой возвращается в кресло:

– Рассказали бы мне – нипочем бы не поверил. Но факт!

Вздыхает и снова ныряет в свои виртуальные очки.

Француз некоторое время молчит, потом уступает вопросительному взгляду напарника и продолжает:

– А если не упираться в геостационарную орбиту, то достаточно вынести терминал на “орбиту вечности”, где атмосфера уже никак не влияет на спутники. Это полторы-две тысячи километров, для большинства задач достаточно. До геостационара, если уж необходимо, добираться орбитальными буксирами.

Лежер кивает:

– Понятно. И лифт не торчит поперек всех орбитальных трасс, можно над верхним терминалом летать без опасений. И сам шнурок раз в двадцать короче, и весит меньше в пропорции. Конечно, если так, то…

– То что?

– То лифт уже не фантастика, реальная машина. Хоть и зверски дорогая, но хотя бы в теории возможная.

Де Бриак хмыкает и продолжает:

– Второе. Атмосфера. Нижний конец лестницы. Ветра, струйные течения со скоростью до трехсот ка-эм-час. Молнии. Самолеты шахидов, наконец. Чрезвычайно трудно найти конструкцию, материал или решение, способное не только противостоять всем перечисленным угрозам, но и приносить сколько-нибудь заметную прибыль. Особенно на фоне развития многоразовых ракет, или челноков, стартующих с мега-самолетов. Или все тех же вылизанных и неубиваемых русских “Союзов” и “Протонов”, которые даже при аварии все-таки спасают полезную нагрузку.

Де Бриак подмигивает сразу всем:

– Значит, надо вовсе отказаться от жесткой конструкции. Как в парусе-невидимке, заменить вещество полем. Электрическим или магнитным. И пусть груз лифта взлетает, как пылинка между обкладками конденсатора. Нижний конец лестницы получается раструбом пылесоса. Воздушный поток невозможно ни случайно разрушить мусором, ни намеренно протаранить самолетом.

Китаянка-экскурсовод несколько раз хлопает в ладоши:

– Браво, сэр. Отлично! Горловину этого, как вы определили, пылесоса, мы пройдем на высоте сто километров. Я записала ваш рассказ. Мы могли бы обсудить условия его трансляции.

Де Бриак приподнимает клапан серо-синего форменного комбинезона; под клапаном значок орбитальной безопасности:

– Своим бесплатно.

Китаянка закрывается улыбкой – точно шпажист клинком. Лежер снова пытается угадать возраст женщины. Пожалуй, теперь придется искать подружек на орбите. Земные, как выясняется, длительного расставания не терпят…

– Сэр, прошу вас, объясните, – круглый дяденька тянет планшет:

– Если мы взлетаем в электрическом поле, то мы – заряженная пылинка, верно?

– Да.

– Но как же вся наша электроника? Планшеты, браслеты, ноутбуки?

– Мы внутри клетки Фарадея, – отвечает Лежер. – Это даже я сообразил.

– Нет, – внушительная пожилая дама откладывает стопку бумаг, нервно теребит лацканы отлично сидящего делового костюма. – Я никак не могу представить, что такое возможно. Как вообще подобное может происходить.

Дяденька хмыкает:

– Мэм, легко. Помнится, в годы молодые я с друзьями заночевал на заброшенном производстве. Мы нашли кирпичную трубу – нам она показалась громадной, целых пятьдесят метров, только подумайте!

На табло как раз отметка “шестьдесят четыре километра”. Все смеются, и дяденька, с отчетливой ностальгией в голосе, продолжает:

– Я уже и не вспомню, чего ради мы развели костер именно в трубе. Скорее всего, потому что труба – значит, хорошая тяга. Что ж, тяга оказалась выше любых ожиданий. – Драматическая пауза и нарочито спокойный, абсолютно без надрыва, голос:

– Как только наш костер достаточно разгорелся, чертовы дрова улетели вверх по трубе. А потом осыпались дождем березовых поленьев. Я пару месяцев ходил с весьма мужественным шрамом на брови, точно спартанский царь в старом кино.

Несколько мгновений на осознание шутки. Общий смех.

– Так просто? – женщина все же сомневается. – Наверняка имеется секрет!

Китаянка снова улыбается все той же защитной улыбкой:

– Конечно, имеется. Воздух лифта насыщен смесью нанороботов. Практически, вокруг нас не атмосфера из привычной кислородно-азотной смеси. А взвесь микрочастиц, этакий коллоид, как магнитно-масляный уплотнитель на гребном валу корабля. Что и позволяет управлять нашим стационарным торнадо. Уж позвольте мне в подробности не вдаваться.

– Подробности здесь потянули на три Нобеля, – хмыкает комиссар. Экскурсовод соглашается:

– А уж “ноу-хау” и вовсе никто считать не пробовал. Так что дальше я скажу просто. Ровно через десять минут мы пройдем горловину терминала. Наша капсула попадет в разгонную шахту, наберет скорость около тысячи километров-час, и через шесть минут мы уже на низкой опорной орбите, LBO, а еще через двенадцать на высоте полета Гагарина.

Дяденька помогает импозантной соседке уложить бумаги. Закончив, устраивается в кресле и произносит вполголоса, слышит его только Лежер:

– В детстве я мультфильм смотрел: “Ночь на галактической железной дороге.” И никогда даже и помыслить не мог, что настанет обычный день, когда я поеду в обычную командировку с ревизией бухгалтерии филиала. Поездом, как всегда. Только на орбиту…

* * *

На орбите просторно, гулко и пусто. Если бы еще звуки передавались, какое бы гуляло эхо!

Но нет газовой среды. От молекулы до молекулы дальше, чем от аванса до зарплаты. А потому вся связь только направленными пучками, радиолазерами. Широковещательный луч не долетит, рассеется, утеряет мощность и канет в вечность незаметно, как нищий художник. Это по меркам Земли луч широковещательный, а ведь между земной поверхностью и первым же геостационарным спутником, одаривающим землян котиками через интернет, земной шар вмещается ровно три раза. Попробуй докричись!

Так зачем же лететь на световые года? Прямо рядом вполне поместятся десятки, сотни орбитальных поселений – цилиндры О’Нейла, тороидальные станции фон Брауна, лунные города по проекту Владимира Бармина – и между ними еще останутся десятки тысяч километров чистейшего самородного вакуума.

На орбите просторно, гулко и пусто. Только солнечный ветер беззвучно танцует в парусах, да порой нейтрино-другое прошмыгнет по своим нейтринным (не путать с нейтронными!) делам.

Человек любую среду очеловечивает. Лес населяет лешими, воду, соответственно, водяными. Даже в океанских глубинах Ктулху завел. Не природа – человек не терпит пустоты. В космосе человек совсем недавно, и очеловечить здешних пока еще не сумел. Пока что самая загадочная и мистическая тварь на орбите – хомо сапиенс сапиенс и есть. Два раза “сапиенс” не ошибка, потому как жил некогда хомо сапиенс неандерталис, от него в наследство и осталось.

Остальное съели.

Штатная связь прослушивается в обязательном порядке; жители Орбиты, в целом, такой подход одобряли. Надо же разматывать каждую аварию до самого источника. По-другому тут не выжить, не Земля.

И потому для переговоров Змей настроил тщательно запрятанный контрабандный планшет. Распознание голоса, кодировка, озвучка принятого сигнала – настройка самопального комплекса связи отработана тренировками. На выход планшета Змей подключил аварийный лазер общего назначения, повернул в указанную точку. И теперь его передачу мог видеть исключительно адресат. Змей не собирался никому давать ниточек-подсказок: он говорил с тем самым Сергеем, что так недолго погостил на клубе “Факел” в жаркое лето… Кстати, а когда точно?

“Мы словно корабли у Ефремова, после ста лет полета. Встретились у Ока Змеи”.

“Точно. Сперва надо синхронизировать часы, от общего к частному. Который у нас год?”

“С момента встречи?”

“Да.”

“На клуб я три года назад вышел. В том же году меня и вернули в Палицыно.”

“Вот же. Три года прошло. Три курса я в Стокгольмском отучился. Не то, что я прямо так ничего не вспоминаю. Столько всего. Сам в шоке. Но, чтобы вспомнить, надо напрячься.”

“Чисто космос: полет и долгий, и приключения в нем, но все же запоминается не путь к звезде, а точка старта – и финиш.”

“К звезде сейчас Винни летит. Помнишь его?”

“Пухлого? Помню.”

“Он буквально в тот понедельник, что тебя забирали, Лиса убил”.

“Кто кого убил?”

“Еще раз. Винни Лиса зарезал. Лис предложил какой-то наркотой вмазаться, а Винни доносить не пошел, сам приговор вынес и сам же выполнил”.

“А я еще считал, что ролевики мягче реконструкторов.”

“Ярлычки, абстракция. Смотри на людей. Короче, забрали его в Проект и отправили Глизе осваивать. Четвертая волна, четвертый баллон.”

“Мы им лед возили на летной практике. Они все название выбрать не могли, так и стартовали безымянными.”

“А я мимо пролетал с контрольным грузом. Помню, двое суток выруливал, чтобы встать на безопасную дистанцию. Год назад.”

“Именно. А клуб что?”

“Клуб разбежался, осталось пятеро. В городе из-за эпидемии погром случился, цыганскую слободу пожгли. Эмигрантский лагерь вовсе снесли под основание. Сказали, типа, чурки заразу принесли – но били равномерно всех. Потом суды. А я как раз пытался к вступительным готовиться. Осень закрутилась – ни в сказке сказать, ни в рапорте описать! Второй раз мне такого не повторить, сдохну.”

“Так что, клуб совсем исчез?”

“Нет, новых людей набралось много. Только позже. И все совсем другие, чем раньше.”

“А потом?”

“На следующее лето я поступил в Стокгольм.”

“Лапки?”

“От гардемарина слышу!”

“Муа-ха-ха! Змей, приделай смайлики в код. Подожди! Это что же, тебе сейчас почти двадцать?”

“И что?”

“Мы ровесники, получается”.

“Офигеть! Я думал, ты младше года на два. Ты и задохликом смотрелся, и по поведению дитенком, уж не обижайся.”

“Чисто интернатовское задротство, умом Эйнштейны, психикой детишки.”

“Ты, кстати, как вернулся, не били?”

“Да нет, я теперь легенда. Просто я понял, что терять уже нечего, один хрен карцер за побег, ну и написал в объяснительной вот что:

Я, курсант Николаев, находясь на спортплощадке, занимался самоподготовкой. Но принял недостаточные меры страховки при выполнении "больших оборотов" на перекладине. По этой причине я перелетел забор училища, упал и потерял сознание. Очнулся оттого, что неизвестные лица пытались привести меня в чувство при помощи вливания коньяка в рот. Вот почему гарнизонный патруль обнаружил меня за территорией училища с синяками на лице, запахом алкоголя и без документов. Мне никто не поверил, что я курсант. Меня направили в детский приемник погранслужбы (не любят их наши, так мы все, что можно и что нельзя, на пограничников грузим) южной границы. Сбежав из детприемника, я возвращался в училище на попутных машинах, где меня и обнаружила поисковая группа училища. Змей, эту объяснительную я столько раз пересказывал, что наизусть выучил. Скажи лучше, что у тебя потом?”

“Как я поступил, осенью вернулся зонд. И с большим-большим пафосом зарядили первый эшелон, пять баллонов. Тоже Глизе, но не к той, что Винни.”

“Кстати, Валькирию помнишь?”

“Помню.”

“Как ее звали? Аннушкой или все-таки Валентиной?”

“По паспорту Анна. Валентиной – это я неудачно пошутил. Назвал Валенком, сократили до Вальки. Кто не слышал предысторию, так и думал, что полное имя Валентина. Сергей, а с какой целью интересуешься? Девушку завел?”

“Ты смайлики-то приделай уже. Неудобно без привычных кнопок.”

“Вот. Секретное дедовское кун-фу. Смайлики прямо в тексте. Улыбка:-)”

“Не понял?”

“Голову наклони влево.”

“А! Двоеточие – глаза, скобка – рот, прочерк – нос. Понятно! На тебе грустный:-(“

“Так-то. Великие древние. А высадку на Марс не вы обеспечивали? Нам циркуляр проходил, что гардемарины там отметились.”

“Дембеля на пилотировании, мы на механизмах. Я там на ядерщика сдавал.”

“А я на изомерщика тогда спецкурс проходил, фотоэлектрические поля на Луне, высокотехнологическая метла для ухода за панелями.”

“Прибор очистки ручной ненастраиваемый однооператорный?”

“У нас говорили: недоделанный однодебильный.”

“Лапки:-)”

“От недоспейсмарина слышу:-)”

“Ну хорошо, высадка на Марс уже два… Считай, полтора года назад.”

“И тогда же начались теракты по всей Земле.”

“Последний, кстати, весной. У самого подножия Лифта.”

“Пидоры.”

“В сети пишут, что негры.”

“У нас равноправие и толерантность. Негру не запрещено быть пидором.”

“Кстати про толерантность. У вас там, в Стокгольме, действительно секс только с письменным разрешением?”

“Ты не поверишь.”

“Что, правда?”

“Слушай, рассказываю с начала и подробно. На первом курсе меня дрессировал немец. Я только сейчас понял, какой он умный дядька. На всех занятиях грузил беспощадно, у меня в памяти дыры величиной с неделю: тесты, практика, теория, ночная тренировка, пустотный выход, аварийная тренировка, практика, тесты, пожарная тренировка… Опа, уже суббота! Сергей, а я понял, почему три года из памяти выпало.”

“Ну, не тяни кота за яйца.”

“Смотри. Мы с тобой встретились в то последнее лето, что я провел на Земле. Потом в июне на Орбиту, и вот уже скоро три года, как я здесь почти безвылазно. А тут раз! Тебя встретил. Ассоциация на последнюю встречу, а три года после нее, как бы, неважны.”

“Так ты вообще, что ли, на Землю не спускался? А как же тогда…”

“Ты слушай, я же рассказываю. Как раз увольнительные инструктор подписывал безотказно. У него правило: матрос должен пить, ругаться, драться и е*аться, иначе это не матрос, а так, персонал. Типа официанта. Я сказал, что пить меня учили настоящие русские в настоящем лагере, в настоящей Сибири – инструктор поворчал и отстал. Перематерить его я и не пытался, только записывал. Это же немецкая идиома: “ругается, как матрос”. На занятиях по самообороне кое-как справлялся, фехтовальный опыт все же. На фоне остальных еще и неплохо сдавал контрольные. А вот с последним тезисом…”

“Эй, чего там, обрыв связи?”

“Новости проверяю. Отвлекся. Короче, с последним тезисом все сложно. И вот инструктор говорит: сходи на Землю, выпусти пар, а то лопнешь нахрен. Только смотри, там орднунг, не абы что. И объясняет это вот самое: когда снял девушку, и она уже все, согласная – заявление в браслет с обязательным видео. Я, натурально, офигел. Спрашиваю: что же так-то? Немец говорит: у меня тут в полиции друг, он может рассказать. Рассказывать?”

“Издеваешься? Конечно!”

“Подожди, опять новости… Но время есть еще. Рассказываю. Зашли мы к тому полицейскому. Нормальный викинг, морда красная, точно как наш Степаныч. Но культурный. И он показывает сводку по преступлениям на районе. А там имена: Юсуф, Ахмад, Салих, Магомет, Юсуф, Закир, Ахмад, Ахмад, Ахмад… Опа, Карлос! Что сделал Карлос? Это местный бомж, украл сырок с прилавка, чисто пожрать. Пятнадцать суток на мусоропереработке. Остальные – либо вооруженный грабеж, либо покушение на, либо просто изнасилование. Вот, Рагнар-полицай и говорит человеческим голосом: начинаешь такого Ахмада привлекать за изнасилование, а у него стотыщпиццот свидетелей, что девушка сама хотела, просто вдруг чего-то психанула и самоубилась в процессе. Вай, моральная травма! Поскольку девушка на тот момент либо в коме, либо уже в крематории, формально против толпы свидетелей предъявить что-то сложно. Тем более, когда присяжные наполовину из них же, район-то мигрантский. И тогда ландстаг – ну, парламент ихний – принял закон. Любой секс без видеосогласия или без подписанной бумаги считается изнасилованием. Все, свидетели побоку, приводи хоть весь город. И Ахмад едет на пятнадцать лет в благоустроенную скандинавскую тюрьму.”

“А девушка все равно или в коме, или в крематории?”

“Точно.”

“Вот бл*.”

“В жопу сволочей. И вообще, мы отвлеклись. Давай все-таки сверку часов докончим.”

“Итак, три года назад – я на клубе. Два года – ты на орбите, стартовала первая волна. Полтора года – высадка на Марсе, отлет второй волны. Год назад стартовали третья и четвертая волны, тогда же теракт под Лифтом. Пятая волна пока в системе, вокруг Солнца крутится, ждет. Змей, с этой планетой точно какое-то говно. Если раньше я думал: во дебилы, забурились в консервные банки, согласны лететь стопиццот лет хрен знает куда – то сегодня мне уже думается, что я их где-то понимаю. И даже сегодняшний ультиматум не кажется мне шуткой. Змей, ты вообще ультиматум слышал? На всех каналах сто четыре минуты назад прошел.”

“Слышал – не то слово. Я его сейчас выполняю.”

“Это как?”

“Там сказано: не выполните требования, нанесем удар с орбиты. Вот, у меня на подвеске железно-никелевый камень. Сними габариты своим дальномером, плотность в справочнике возьми, посчитаешь в уме, ты же киборг. Убедишься, что лазеры “Невода” его расплавить не успеют.”

“Змей, а ты не брешешь?”

“А что я этим обманом выиграю в твоих глазах? Репутацию мудака?”

“Я недолго с тобой знакомился, но мудаком ты не кажешься.”

“За три года я мог и поменяться.”

“Мог. Но я детдомовский, ты забыл? Если бы я не умел понимать людей, меня бы там опустили давно.”

“В Палицыно, в гардемаринской школе?”

“Змей, меня в ту школу не с неба десантировали. А из вполне обычного детдома. Я результат генного моделирования, отказник, высер науки, ГМО ходячее. Это еще ласковые названия. Так что поневоле научился зэковским прихваткам.”

“И ты мне веришь? У вас же там это: не верь, не бойся, не проси. Нет?”

“А ты мне специально байку про нотариально заверенный секс втер, чтобы настроение создать?”

“Вот не поверишь, просто к слову пришлось.”

“Вот не поверишь, просто верю. Значит, и все остальное не шутка.”

* * *

– Совсем не шутка, месье шеф-комиссар, – папаша Франсуа нервно дергал знаменитые пышные усы. – На сегодня уже четыре буксира выявлено, и есть подозрения на такое же число дополнительных.

– Требования?

– Запрет ислама как религии. Либо хрислам под эгидой Рима, либо что угодно иное. Но на Каабу нацелены из четырех буксиров два.

– Третий и четвертый, я так понимаю, на Йеллоустоун?

– Вы удивитесь, но конус вероятных траекторий четвертого накрывает Италию, а Рим на главной оси.

– Трогательная дружба между организаторами и исполнителями. Не новость.

– Но и это еще не все. Возврат к золотому стандарту. Общая валюта.

– Де-факто это доллар.

– Они требуют обеспечения валюты не госдолгом США и не авианосцами, а материальными активами.

– Не фунтом алюминия, случаем?

– Нет. Золото их устроит.

– Какое великодушие! Но кто это? Как они называются? Ссылаются на Ленина, Мао, Маркса или Гитлера?

– Комитет спасения цивилизации. А еще они затребовали головы людей по списку.

– Кого?

– Все – финансисты. Вкупе с запретом на нетоварные сделки.

– Луддиты. Шаг в прошлое…

Лежер вполголоса заметил:

– Шеф, мы с вами об этом же говорили. Помните, с год назад, в нашем дата-центре, на обзорной галерее? И меры вы предлагали такие же: откатить ситуацию к худо-бедно понятному всей планете капитализму. А под запретом ислама сегодня подпишется ровно половина Земли. Потому что второй половине мулла не разрешит. Но почему они не попытались это провернуть сначала в какой-то стране где-нибудь на задворках планеты?

– Да потому, что соседи бы их раздавили, – комиссар лихорадочно перелистывал данные в планшете. – Товарное обеспечение сделок, ишь чего захотели! Этак и фьючерсами не поторгуешь. Биржа мигом бы их прихлопнула. Нет, в этом отношении они все делают правильно. Настолько крупные изменения либо удаются в планетарном объеме – либо не удаются вовсе. Но благими намерениями вымощена дорога в ад…

– Соглашусь, месье шеф-комиссар.

– Господин аббат… – комиссар помедлил, но все же решился:

– Звоните родственникам на Земле. Предупредите их.

– Но паника!

– Уже. Вот сводки. Так что голову в песок засовывать поздно. Немедленно выпустить пресс-релиз, обозначить безопасные зоны. Военное положение наверняка уже введено даже в джунглях Амазонки, но если где-то еще нет…

– Ясно.

– Марианну красиво полураздеть и пусть читает сообщение на камеру с наилучшим качеством, какое доступно на Орбите.

– Но феминистки нам за сексуальную объективацию…

– Любую сволочь, кто помешает спецоперации, толерантно и равноправно, не делая различий по возрасту и полу, паковать за пособничество и ставить на форсированный допрос. Зачем-то же у нас есть полномочия класса “ноль”. А если попадется настоящая рыба, выгоним идиотов, освободим камеры и специалистов.

– Рассвятое имя, везде ультиматум! – Штурмовик покривил губы, щелкая пультом. – Еще и эти пидоры лезут в боги! Для того ли у человечества выход на Орбиту? И вот этот самый лифт, на верхушке которого мы сидим?

– Ядерная энергия тоже не для бомб изначально предполагалась.

* * *

– Предполагалось, что наши действия приведут к определенному результату. Результат не достигнут. Смысл менять коней на переправе?

– Не беспокойтесь, – узколицый брюнет поднял руки успокаивающим жестом:

– Ваша работа выше любых похвал. Вы получите все обещанное, и непременно премию. Начальник весьма доволен. Теперь на Орбите наш человек, и с указанием ему целей мы справимся.

Петр Васильевич посмотрел на брюнета снизу вверх. Разглядел в полумраке резкие крылья носа, жесткие губы. Молча, неохотно стащил гарнитуру. Выбрался из кресла, отошел к длинному столику вдоль дальней стены. У столика в полумраке аппаратной стоял напарник брюнета. По контрасту, круглолицый, обветренные красные щеки, правый висок подстрижен самую чуточку выше левого – только профессионал обратит внимание на подобную мелочь; но Петр Васильевич являлся именно что профессионалом, ситуацию понял. И все же попытался возразить:

– Коллеги, это вам не стройка, где сделавшая работу бригада выкидывается на мороз перед самой сдачей объекта, чтобы все почести, награды и красивая строчка в послужном списке достались нужным людям. Исполнитель заточен под единственную цель, и эмоциональное напряжение определенного рода. Мы вели его пять лет. Он как выпущенный снаряд: не ракета, подруливать не сможет.

В красноватый сумрак аппаратной пролился голубой свет коридора. Мощный поток воздуха – по контрасту, показавшийся всем ледяным – вытеснил запах горячих обмоток, пыли, нагретой пластмассы. На фоне потной атмосферы радиорубки Петру Васильевичу несколько мгновений казалось: очищенный воздух имеет собственный отдельный запах.

Запах ничего.

Вошедший оправил на себе тот самый голубой костюм с искрой – по сути, легкий бронежилет из мета-ткани – поздоровался кивком. Закрыл восьмиугольный люк и затянул кремальеру. Яркий офисно-белый свет остался снаружи, там же остались прохлада и запах пустоты.

– В отличие от горе-подрядчиков, мы с вами честно рассчитываемся, – мягко попенял вошедший. – Как в части наград-почестей, так и в части строчки послужного списка. Кстати, – вошедший облокотился на узкий длинный столик вдоль стены, – как вам удалось настолько мощное и долгоживущее внушение? Никакой шантаж не позволяет контролировать настолько свободно действующего исполнителя.

Петр Васильевич вздохнул:

– Шантаж, гипноз, медикаментоз… Колхоз! Не нужно ему ничего внушать. Совсем! Достаточно любое событие подавать с желаемой стороны. Например, что Высоцкий не только поэт века, но и запутавшийся в трех бабах наркоман – а ведь правда же, разве нет? Или что тимуровцы у Гайдара всего лишь бесплатная прислуга для семей красных командиров…

– Нет, подожди, – хмыкнул и громко поскреб лицо круглоголовый. – Этак ты любую помощь, любое товарищество сведешь к торгашеству. Любовь к похоти, дружбу к попыткам втереться и выслужиться, гордость к понтам, честь к глупости, верность к идиотизму, вежливость к лоховатости…

Петр Васильевич неприятно улыбнулся:

– Мы что, готовим Деда Мороза на утренник?

Круглоголовый, узколицый и синий костюм переглянулись, заметно покривив губы. Петр Васильевич понимающе хмыкнул, но договорил:

– И при том постоянно упоминать, что решать ему. Что мы только советуем. А выбор за ним, и выбор это абсолютно свободный. И там уже дело времени: если человека тысячу раз назвать свиньей – захрюкает. Рано или поздно ведомый сам, лично, сформирует необходимое представление о мире. Поскольку это его родное, выстраданное, созревшее убеждение, постольку он и пойдет на любые выгодные для нас действия, в полной уверенности, что поступает исключительно по зову собственной души и совести.

– Кстати, о совести, – синий костюм в красных огоньках работающей аппаратуры отбрасывал искры тоже багровые. – Верно ли мне помнится, что исполнитель оказался… Небезразличен кое-кому из вашей семьи?

– С глаз долой – из сердца вон. Первая любовь практически всегда пристрелочная. Наигрались – разошлись.

– А честно?

– А честно, если бы он выбрал Снежану, я бы нашел, кого зарядить на замену. Но его выбор – карьера.

– Завидуете, а?

– Немного. Кто-то мечтал стать Гагариным или Королевым – а кто-то Берией или Серовым.

– Честный ответ. Я тоже не стану вилять. Вы прекрасно справились, но мой первый не поймет, если главный приказ отдаст не он. В утешение могу сказать: не беспокойтесь, ваши заслуги никоим образом не забыты. Вот платежи.

Петр Васильевич глянул в поданный роскошный планшет, кивнул. Взъерошил пальцами волосы, помассировал уши, все последние сутки обжатые тарелочками мощной гарнитуры: тут не признавали никаких вшитых- новомодных- беспроводных- миниатюрных. Экранированный кабель, заземлено все, что можно, а что нельзя – обесточено и потом все равно заземлено. Стены зудят от наведенной вибрации, прислонять к ним ухо бесполезно – даже супер-чуткое электронное. Приспичит кому подслушать, милости просим в старую недобрую классику: суйте шнурок, втыкайте жучок.

– Что ж, – насколько мужчины разобрали в свете шкал, Петр Васильевич подмигнул:

– Мавр сделал свое дело… Ave, Caesar…

Вслед за тем Сахалинцев открыл кремальеру, отодвинул восьмиугольный люк и вышел в светлый-светлый коридор обычнейшего учреждения; если бы не многочисленные служебные пиктограммы, и не скажешь, что тот самый Гагарин когда-то пролетал в три раза ниже.

Люк закрылся; в душной багровой преисподней, наполненной шмелиным гудением звукоискажающей машинки, остались трое. Узколицый, взглядом испросив разрешения, нацепил тяжелую старомодную гарнитуру. Круглоголовый, затянув кремальеру люка, подтащил начальнику раскладной стульчик. Синий костюм поблагодарил его жестом и сел, устало привалившись к рифленой стеновой панели.

Круглоголовый остался стоять:

– Это и есть старая школа, о которой так долго говорили большевики?

– Если ты про Апостола, то именно что да. Я вот не знаю, вытирает он жопу собственноручно, или у него и для этой цели кто-то завербован.

Круглоголовый с отчетливым хрустом извлек салфетку, обтер потное лицо, салфетку скомкал и втолкнул в утилизатор. Буркнул:

– Пацана готовили пять лет. И не одного, только в первой волне четыре буксира. Мне знать не положено, только нетрудно догадаться: есть резерв, и на подстраховке кто-то, и на обеспечении, на контроле, и так далее, и тому подобное.

– И что?

– И так вот просто в топку?

– Когда автопилоты выкидывают на улицы сразу десять миллионов дальнобойщиков – это лучше? Или “черная пятница”, когда из-за биржевых махинаций мутных фондов лишаются работы сразу четыре страны? Ты плакал?

Круглоголовый посмотрел на начальника с отчетливым непониманием. Синий костюм только рукой махнул:

– Ясно, короче. Ты как думал? Пальчиком в сенсор ткнуть, и тебе система ласковым девичьим голоском: “Иисус Христос изменит вашу жизнь. Сохранить? Переименовать? Выйти без сохранения?”

– Кстати, насчет выйти. Сахалинцев так и уйдет с платежкой на несколько миллионов долларов, юаней, боливаров, или чего там еще финансисты ему надиверсифицировали?

Синий костюм безразлично зевнул:

– А что такое миллионы на фоне завтрашнего?

От консоли подал голос узколицый:

– Связь установлена… Если клиент откажется принимать команды, что делать?

– То есть как: откажется? – синий костюм зевнул и потянулся, обдав комнатушку очередным фейерверком багровых искр. – Он что, настолько дурак, чтобы нанести реальный удар? Дурак бы не сдал экзамены, не продержался бы в училище три курса. Наверняка он представляет себе последствия.

* * *

“Последствия? Очень хорошо представляю, Серый. Это как разводом угрожать, в хорошей семье не делается, и к добру никогда не ведет. Либо разводись, либо не угрожай. А самое обидное, что если не выполнить угрозу, в самом деле не изменится ничего. Ну, меня грохнут, разве что. Исполнителя такого дела никто в живых не оставит. Уж если моего куратора убрали.”

“Почему ты решил, что убрали?”

“Вел меня с начала операции, а потом исчез. На связь не выходит. И буквально тут же приказ: удар отменить. Якобы, требования приняты, римская церковь гарантирует исполнение. Я спрашиваю: где Сахалинцев? Мне: теперь ваш куратор Мануэль Сунъига, его слушаться. Ладно, дисциплина так дисциплина, но где Сахалинцев? Ответ: не ваше дело. Выполняйте приказ.”

“И что ты решил?”

“Я не верю, что требования приняты. А проверить отсюда, из рубки буксира, сам понимаешь, невозможно. Думаю, там спецназ отработал, Сахалинцева зачистили, а мне врут, что типа все сработало и удар не нужен. Сдамся – и конец.”

“И что ты решил?”

“На расстрел не поеду, не хочу прерывать интересную работу.”

“А вдруг ты не прав?”

“На этот вопрос я никак ответить не могу. Исполнитель никогда не видит общую картину, Серый. Мы не в кино. Мы никогда не узнаем, в чьих интересах мы работали на самом деле, потому что цепочка действительно секретная. Мне известен один Сахалинцев, и все держится на моей вере в него.”

“И?”

“И я ему верю”.

“Но у тебя выбор только из двух вариантов. Или нанести удар, или нет.”

“Для кого апокалипсис приключения, а для кого, внезапно, единственная краска в палитре…”

* * *

– … Из розового и коричневого. Все очень романтично, но через жопу. Сеньор Мануэль, осталось две тысячи секунд. Если условия на самом деле приняты, дайте к микрофону Сахалинцева. Ему поверю.

Узколицый выключил связь, обернулся к начальнику:

– Вы слышали.

– Да он ох*ел, говно малолетнее, – тихо, без выражения, ответил синий костюм. – Главный приказ должен исходить от нас. А не от каких-то там лимитрофов, сидящих на дотациях чуть более, чем полностью.

Круглоголовый переступил с ноги на ногу:

– Может, найти Сахалинцева? Хер с ними, с понтами. Слышу по голосу, пацанчик на измене… Я хотел сказать, психоэмоциональное состояние объекта характеризуется исключительной нестабильностью и высокой амплитудой девиаций…

Синий костюм невесело посмеялся:

– Думаю, Апостол уже залег на дно. И от кого-кого, а от нас он сейчас прячется с удвоенным старанием. Подумает, что мы ищем его с понятной целью экспроприации нечестно выдуренных денег, и зароется еще глубже. Он профи с миллионами в карманах. Следовательно, уже изменил запах, походку и внешность. Найти его, чисто теоретически, можно сплошным обыском со сканированием ДНК-маркеров.

Круглолицый мрачно улыбнулся:

– Имей мы право сплошных обысков на международном терминале Орбитального Лифта, на кой черт нам возня с ультиматумом?

Узколицый перелистал досье Змея и пробормотал рассеяно:

– … Ладно бы какой Разин-Пугачев, нищий праведник, девки не давали. Так все наоборот. Мажор. Летающие игрушки. Клуб этот… Бабы штабелями…

Синий костюм поглядел в мешанину труб и кабелей, далеко за которыми тускло светлел некогда белый потолок аппаратной.

– Возраст считается не годами, а состояниями. Сначала человек бьется над местом в жизни, потом зарабатывает средства на семью. А потом он упирается в стену. Кто в стеклянный потолок на работе. Кто в общество, где все рынки заполнены и шустрые конкуренты не нужны. Кто в религиозный запрет. Кто еще во что.

– Кризис, выходит, среднего возраста? – узколицый понимающе наклонил голову.

– Скорее, кризис достижения первичной цели, выполнения программы-минимум. А потом те, кто заранее не подумал о программе-максимум, утыкаются и останавливаются… Так вот, у мажоров это все не в сорок лет, а в двадцать. За них программу-минимум выполнили родители, а программу-максимум кто потребует от мажора? Это же напрягаться!

– С жиру бесятся?

– Кто с жиру, кто от бедности. Безопасны только средние люди. Потому-то все развитые государства и молятся на средний класс. А кто вне основной массы, уходят в революцию, самолеты угоняют, еще какое говно творят. У них есть все – только будущего нет. И весь огромный мир не может предложить им будущего.

Круглоголовый оторвался от голограммы участка Орбиты, развернутой над его собственным планшетом:

– А что такое будущее? У него есть вкус, цвет, запах, объем, стандарт, штрих-код? Его в борщ кладут, или в дождь на плечи накидывают?

Синий костюм прикрыл глаза, выговорил сквозь богатырский зевок:

– Будущее – мечты, планы и представления. Необходимая вторая компонента, которой нет в замкнутом кольце. За эфемерную картину в уме, за тень мечты, за ниточку надежды сытый раб режет хозяина и бежит к Спартаку, в армии которого терпит голод и жажду, сбивает ноги на маршах и, в конце концов, мучительно подыхает на кресте. Поправь меня, если я ошибаюсь – но, на моей памяти, за скидочный купон в десять процентов еще никто на крест не взошел.

– Это теория.

– На этой теории построен весь наш проект. Как понятие. Как идея. Шаг во Вселенную – единственно возможная дверца в будущее, выход из банки с пауками. Не хоти этого люди, мы бы не получили десятой доли тех денег, влияния и поддержки, которые имеем сегодня.

– Сегодня мы имеем одного шибко умного мудилу, который прямо сейчас расперся поперек великолепного замысла. Что-то не вяжется, а?

– Все вяжется. Точка бифуркации, ключевой момент, роль той самой личности в истории. Просто никто не знает, что у нас таких личностей еще два стратегических эшелона заготовлено. Этот не сработает – есть кому подобрать выпавшее знамя.

Узколицый хмыкнул:

– Наша проблема в том, что этот именно сработает.

Цифры на экране вычислителя менялись ужасающе медленно, и круглоголовый не выдержал:

– А что же тогда Билл Гейтс, Илон Маск, Пол Джобс, Ричард Бренсон?

Прежде начальника успел засмеяться узколицый:

– Ну и представь, как в нашей богоспасаемой провинции появляется какой-то не такой. Что дальше?

Дождавшись, наконец, расчета предварительных траекторий удара, круглоголовый запаковал данные в архив и отослал службе орбитальной безопасности. Вытер лоб и пробормотал:

– Затравят нах. Скажут: пидор, и все. Вон, почитай, что про Маска на форумах пишут. Вот если пить-гулять, на баб деньги прожигать – это пожалуйста, это наш человек. А умное что – ну его нах, академика сраного. Пусть едет хоть в столицу, хоть в заграницу. Хоть в жопу, хоть в Европу – лишь бы от нас подальше.

Начальник молчал, и потому узколицый продолжил:

– Слушай, вот что тебе дались эти пидоры? Ты к ним неравнодушен, признайся?

– А ты чего, не знаешь?

– Чего еще я должен знать?

– Ну астероид же называется в честь кино. “Горбатая гора”. Четыре блока по числу героев.

– Ты чего, еще и кино про пидоров смотришь?

– В пробке застряли, смотрел трейлер от нечего делать. Сначала вестерн вестерном. А потом, когда все поняли, про кого фильм – ты бы слышал, как заревели! Да хрен с ним, с кино – для четырех блоков я сам только что вычислял мишени. Первый, конечно, Йеллоустоун, чтобы всех напугать. Второй – Рим, чтобы мотивировать и римского папу и римскую маму… Ну, которая святая католическая мать-церковь. Аравийский полуостров – последние два.

– Мекка и Медина?

Круглоголовый фыркнул:

– Это на публику. Реально – нефтяные поля. Арабская нефть залегает близко к поверхности. С одной стороны, у нее из-за этого рекордно низкая себестоимость. Но с другой, если долбануть по Тюмени или там по Нягани, по Дацину – до пласта не достанешь, глубина четыре километра минимум, а основные месторождения пять-шесть. Есть и глубже. А вот если по бедуинскому полуострову – там пласт наверху, заполыхает сразу. И Суэцкому каналу вилы, и китайско-европейскому контейнерному транзиту вместе с ним. Или теряй полмесяца на бесплатный круиз вокруг Африки, как сейчас ходят самые огромные контейнеровозы. Или к нам, на Северный Морской Путь, но за лоцманскую проводку деньги на стол… Ты что думаешь, наш ультиматум просто так приняли? Мекка и Кааба здесь так, приятное дополнение.

– Так, хорош тут лекции читать, политологи-самоучки. Осталось девятьсот секунд… Включите мне на связь этого хероманта.

Синий костюм резким движением нацепил протянутую гарнитуру и почти двести секунд из оставшихся девятиста говорил вполголоса, но в какой-то миг не выдержал, рявкнул:

– Да что ты там видел, пацан!

И шарахнул гарнитурой по столу. Кондовая сборка выдержала, только в гарнитуре перещелкнулась кнопка громкой связи:

– … Ровно то, что великий и могучий мир взрослых счел возможным показать. Педоистерию и шизофеминизм. Соцбаллы. Три процента жителей Земли, владеющих восемьюдесятью процентами ее ресурсов. Людей во время погрома. Сливки общества, которыми я должен стать, и само это общество. Сожженый дом соседа. Страну, из которой уже уехал каждый пятый, и каждый третий мечтает уехать. Мир, в котором уехать уже и некуда: для работы есть роботы, а для удовольствий всякие там феминиды. Осталось научить роботов деньги тратить – и все, людей можно смело заносить в список вымерших рас, планета обойдется.

Из наушников долетел хриплый выдох:

– Мне детально и подробно разъяснили, что Меганезия невозможна. Так что мне остается? Бежать в космос? Там полная зависимость от властелина консервной банки, куда меня запихает жребий. Из баллона или из-под купола вовсе не сбежишь, там даже воздух контролировать можно. А раз можно, то рано или поздно кто-то подгребет…

* * *

– … И налогом обложит. Святые девяностые в масштабе всего астероида или там колонии. Право читать, говоришь? А право дышать? Ах, не хотите? Похер, оплатите!

Лежер покосился на комиссара, сосредоточенно вслушивающегося в синхронный перевод:

– Шеф, это не отпечатки мечты. Это убийство мечты. Расчлененка в худшем варианте.

Де Бриак сумрачно кивнул:

– Нечего тянуть. Сбиваем его и ждем следующего теракта.

– А он повторится?

– Неизбежно. Ведь планета не пытается решать ни одну из озвученных мальчишкой проблем. Вместо этого выперли на орбиту нас. Очередная спецслужба. Папаша Франсуа довольно прозрачно намекнул, что мы, прежде всего, ширма для отмывки средств. И только потом действующее подразделение. Сбивайте!

– Господин комиссар позвольте мне сказать несколько слов. Я немец, и позор германского народа за две развязанные мировые войны горчит во мне с юных лет. Мог ли я не искать причины, не пытаться разобраться в истории?

– И что же вы узнали? Прошу вас, покороче, ибо сами видите, ситуация отнюдь не располагает…

– Наши предки шли не за Гитлером, а за регулярной зарплатой в сорок марок. Дал бы то же самое Гинденбург или там Йозеф Папен – за ними пошли бы, а ефрейтора-аквалериста никто бы и не вспомнил.

– Короче, во имя святого Людовика!

Немец выпрямился и подчеркнул сказанное торжественным движением правой ладони:

– Кем бы ни являлись авторы ультиматума, они предлагают общепланетное будущее. За ними пойдут, ибо в них увидели выход из розовой пены финансовых пузырей и коричневой пены анусофилов.

– Ничего себе выход: в красную пену очередной мировой войны! С орбитальными ударами, не говоря уж о привычном термоядерном ужасе.

– Чтобы завоевать персов, греки превратились из рыхлого союза городов в империю Македонского. Глупо надеяться, что при завоевании космоса, хотя бы даже и ближнего, общество и политика планеты Земля останутся прежними. Если аналогов новому обществу не найдется в прошлом, то все превратится в нечто совершенно иное, чему, может статься, до сих пор нет названия. Ведь и понятие империи, и республики, и вообще государства когда-то возникли в первый раз. Не сегодня ли мы наблюдаем аналогичный момент?

Лежер потер виски, вытащил капсулу стимулятора, покатал на языке, поморщился от горечи, проглотил. Де Бриак посмотрел на германца:

– Так это вы его инструктор?

– Да, – ответил немец едва ли не с вызовом.

Комиссар проигнорировал тон ответа, заговорил спокойно:

– Вы утверждаете, что курсант в здравом уме и твердой памяти.

– Да.

– Так чего же этому вашему отличнику не хватило до полного счастья?

Немец переступил по серому ковролину зала совещаний. Усатый старик Франсуа смотрел на боша неодобрительно.

Синеглазая брюнетка в легкомысленно-открытом платье смотрела только на голограмму Земли и алые кольца орбитальных трасс над ней. Четыре буксира с четырьмя пакетами железо-никелевых блоков. По мудрому предложению вот этого усатого Франсуа, уже больше года всякий астероид еще в полете к Земле начинают резать на относительно безопасные куски. Сегодня предосторожность сработала: даже украв камни, уничтожить цивилизацию террористы не смогут.

Жюль, начальник оперативников, сейчас вел своих мушкетеров на трех разъездных катерах, чтобы реализовать хоть призрачный шанс абордажа; место Жюля пустовало.

Связист Гвидо мог бы светиться от гордости, если бы перехватил менее страшную передачу; лицо его сейчас менялось от удовольствия хорошей работой к ужасу понимания. Над покрасневшими залысинами Гвидо заметно дрожал горячий воздух: черепные импланты только что на форсаже не ревели.

Немец коснулся левой рукой оголовка белого пилотского кортика. В окружении простых серых комбинезонов со скупыми нашивками его сине-золотая форма – и особенно наплечник орбитального состава – придавали немцу вид космодесантника из Адептус Астартес, волею случая залетевшего во Вселенную сериала Звездный Путь. Все уже случалось, внезапно подумал немец. Все уже описано кем-то, а иным кем-то пережито… Инструктор убрал руку с кортика и ответил тихо:

– Смотря как определять счастье. Одно дело, если это чувство бесконечного довольства и покоя – и совсем противоположное, когда это чувство полной уместности, гармоничности себя в данной точке картины мира. И неважно, что картина батальная, если он в полотне незаменимая деталь. Не главная, не яркая – но именно незаменимая.

– Вот почему Red Sakura не делает акций в космосе: ей тут некого агитировать, она и так вся здесь. – Де Бриак отослал письма и теперь наблюдал на голограмме, как бледно-лиловые прицельные конусы спутников “Невода” нащупывают красные звездочки четырех орбитальных буксиров.

И внезапно красная звездочка Йеллоустоунского буксира сменила цвет на синий!

– Жюль передает: мы его взяли!

Де Бриак приложил к гладкому пустому столу подушечки пальцев: четыре, и отдельно большой, словно прокатывал по дактилоскопу. Прошептал почти неслышно:

– Еще три мы прошьем вольфрамовыми болванками со спутников “Невода”. Камням не повредим, зато управление выбьем. Спутники нацелены на перехват ракет над Землей, но развернутся они быстрее, чем террористы передвинут астероиды или хотя бы рассчитают маневр, – комиссар посмотрел на немца зеркально-прозрачным взглядом. – Таков наш план. И так оно и будет, вне зависимости от ваших действий.

Немец покачал головой:

– Пока я ничего не стану делать, – и подчеркнул коротким движением ладони:

– Пока ничего.

Помолчав, добавил задумчиво:

– Вы рассуждаете логично. Весьма. Разумеется, я не всемогущ. Но, мне кажется, вы забыли одну маленькую деталь. Какую, не скажу.

Немец развернулся и вышел. За ним, испросив разрешения, удалилась Марианна; Франсуа со старомодной галантностью придерживал ее под руку. Де Бриак сидел неподвижно и думал о словах боша-инструктора: "Вы забыли одну маленькую деталь…"

Забыли.

Значит, они ее знали!

Что же это такое? Комиссар все еще раздумывал, когда Лежер сказал:

– Глупо надеяться, что наши снаряды хоть что-то сделают.

Штурмовик оказался прав. Когда вольфрамовые иглы прошли около половины дистанции, на их пути как бы случайно возникли препятствия. Списанный корпус буксира. Рой дронов-уборщиков мусора. Старый спутник. Невесть откуда взявшийся в запретной полосе булыжник. И так далее, и тому подобное.

– Так вот о чем все мы забыли, – де Бриак отправил еще распоряжения, уже другим спутникам “Невода” – но те даже не изменили ориентацию. Комиссар хмыкнул:

– Ну да, конечно… Сюда, на Орбиту, люди рвались по конкурсу. Помните, Лежер, вы как-то упоминали про евгенику? Силиконовая долина, естественный отбор целеустремленных людей?

Лежер вздрогнул:

– Давно. Не помню. Но ваша мысль ясна. Здесь нет идиотов. Орбита оценила этого недо-Гитлера. И приняла его. А не нас. Мы можем отдавать какие угодно приказы – их никто не выполнит. Или так выполнит, что мы пожалеем.

На голограмме облако игл все же дорвалось до первого буксира, нацеленного на Аравийский полуостров. Буксир не сошел с траектории: слишком велика инерция железо-никелевого камня. Но телеметрия от связки пропала.

– Готов, паскуда! – Лежер даже плечи расслабил.

Второй аравийский буксир дал тягу и увернулся от потока болванок. Но при том он повысил скорость, и для правильного торможения нуждался теперь в дополнительном витке; целых двадцать семь тысяч секунд, бездна времени!

Гвидо хватило всего полутора минут: видимо, электронный мозг буксира переключился на расчеты маневра, и ему поневоле пришлось открыть порты для информации с радаров. Как связист ухитрился протолкнуть ключевую последовательность, как взял шлюз – переполнением буфера или пропинговал незакрытый порт – никто спросить не успел. Импланты в лысине Гвидо перегрелись, и связист потерял сознание, и зелено-голубые ангелы утащили его в стерильный рай госпиталя.

Буксир же на половине витка догнали и легко взяли мушкетеры Жюля: данные радаров Гвидо смешал в кашу, поэтому террорист просто не увидел преследователей, и двигатели не включил.

– Альберт, а ультиматум вообще приняли? – де Бриак тоже проглотил капсулу стимулятора, но прибавил к ней еще стабилизатор сердечного ритма.

Лежер пожал плечами:

– На официальных волнах передают, что да. Приняли во всем полностью. Гарантом исполнения выступает Рим.

– А наши клиенты, похоже, об этом даже не подозревают. И мы действительно присутствуем при историческом, parbleu, моменте. Орбита выходит из подчинения Земле.

Альберт поежился:

– Вернейший признак настоящего, некупленного, переворота – неразбериха. Одни утверждают, что все договорено, решено и подписано. Штыки в землю, миру мир. Другие орут, что надо ловить буксиры, не то всему конец. Вожди сменяются ежечасно, только приказано считать, что все это – один человек, Великий Непогрешимый Кто-То Там… А третьи просто режут и жгут, не подводя под это никакую идейную базу.

Четвертый буксир с тяжеловесным изяществом гиппопотама провернул связку вокруг продольной оси, спрятавшись от потока болванок за свой кусок астероида. Вольфрамовые иглы частично вплавились в камень, частично брызнули по сторонам, где на них сразу же накинулись густые тучи мусороуборочных дронов.

– Боюсь, еще дней пять на Орбите продлится чертов биллиард, – Лежер покосился на застывшего в напряжении комиссара:

– Шеф, а Риму-то, пожалуй, конец.

– Сикстинскую капеллу жаль, – комиссар отправил еще несколько распоряжений. Выделенные буксиры-перехватчики все так же равнодушно катились по своим орбитам, а спутники “Невода” на этот раз все же послушались. Еще четыре бледно-лиловых прицельных конуса на голограмме, только мишень уже одна.

– Жюль сообщает, что может взять его через триста десять секунд.

– Пусть не лезет под болванки, “Невод” уже дал залп. Кто там вместо Гвидо? Есть у нас радиоперехват?

– Вы думаете, он сейчас выходит на заказчика? И нам удалось бы это прослушать?

– Заказчика вы только что назвали: Орбита. Боюсь, мальчишке уже плевать на всех.

* * *

– …Всех в винде видал!

Змей передал вычисленную Сергеем траекторию на исполнение. Рука немного помедлила над клавишей.

Если уже Сахалинцева убрали, то про семью и друзей страшно даже подумать. Нет, хныкать поздно. Что там на наших кварцевых?

Ладно, пуск!

Буксир чуть заметно вздрогнул; скорее даже, не корабль, а Змей вздрогнул от ожидания. Ожерелье зарядов беззвучно полыхнуло белым кольцом, часть астероида отлетела вперед по курсу; по закону сохранения момента импульса, оставшаяся связка ощутимо качнулась назад – как человек в невесомости отлетает в сторону, обратную брошенному им кирпичу. И чем внушительнее кирпич, тем сильнее отскок.

Кресло заскрипело под ускорением. Двигатель вышел за безопасный режим, расплавился и вытек плазмой в сопло – но большего от него и не требовалось. Тормозного импульса хватило, чтобы пакет зацепил атмосферу; мощный толчок разорвал буксирную решетку. С ревом и грохотом куски астероида заходили на Рим; половину восточного небосвода обняли сияющие крылья.

* * *

Сияющие крылья магнитного паруса размахнулись почти как от Луны до Земли – лишь тогда четвертый баллон четвертой волны заметил прибавление тяги. Вычислители сделали новую циклограмму по скоростям полета; оказалось, что даже один ледяной астероид можно сберечь про запас.

Решение для застрявшего посередь вакуума учебного звездолета “Кентавр” осенило Винни прямо на вахте, в русле всеобщей радости от срабатывания магнетара.

Винни достоял вахту, поминутно улыбаясь; но сегодня радовались буквально все, и тут он совсем не выделялся.

А вечером, уже сменившись, Винни дописал “Скрещение”.

Попил воды из дистиллятора. Подумал, что здорово привык уже к своему неуклюжему агрегату. Открыл дневник и написал:

“Закончил “Скрещение” – с ним тогда Сергей так и не успел помочь, так что я рассказ выложил на полуслове, вроде такой авторский замысел. Ситуация подвешена, финал открытый. Пускай читатели сами додумывают. Но потом смотрю – людям только дай, они так додумают, что сам не рад будешь. Надо четко установить концовку.

“Только баллон Винни к тому дню уже вышел далеко за гелиопаузу, и рассказ на Земле так никто и не прочитал.

(с) КоТ

Гомель, 2018-2019г

Content

Михаил Бобров
Книга первая
Очень горбатая гора, или запиханка из всего

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10