Мышык Лев Федорович

Не вернувшийся с холода

Часть 1-1

Необходимое предисловие.

Как учит нас партия и правительство в лице братьев Стругацких (с), стихи существуют “либо знакомые, либо скверные.” Встречая в тексте знакомые стихи, знайте, что со мной поделились Игорь Растеряев; авторы мюзикла “Мибу-ро”; А.С.Пушкин; Могултай (он же Немировский); Антрекот (паспортного имени не знаю); Олег Ладыженский; Леонид Каганов (Lleo); Эдуард Багрицкий, Булат Окуджава, Антуан де Сент-Экзюпери, Михаил Щербаков, Александр Бушков, Игорь Николаев, Борис Гребенщиков, Урсула Ле Гуин, Анджей Сапковский, да как же без Высоцкого? — и многие иные, которых я цитировал в стихах и прозе, и только моя бесконечная лень виной тому, что здесь не приводится трехстраничный список всего, рано или поздно мною прочитанного, увиденного и услышанного. Если же встретите в тексте стихи либо прозу, незнакомые даже Гуглу — то их написал я. При повторном прочтении все это уже будет знакомым, следовательно — не будет скверным; таким образом, рецепт улучшения любой литературы довольно прост.

Да, самое важное.

Буквы алфавита (с) по-прежнему are trademark товарищества на вере “Кирилл и Мефодий”, на рынке с 863 года, специфика работы — славянские общества, качество гарантировано *

-

* этот спам уже повсюду. Извините.

Не вернувшийся с холода

Разбудил рожок нас поутру

Не к добру, не к добру…

(с) И.Растеряев

В Столице, где опасностей немало

Нам имя предстоит завоевать

(с) мюзикл “Волки Мибу”

Виктор проснулся задолго до будильника. Тишина лежала сугробами. Проходя в кухню выпить кофе, Александров поднимал ноги, как будто и правда шел заснеженным полем.

Ближайшее заснеженное поле открывалось прямо за окном и тянулось во все стороны света — сколько хватал глаз. Под снегом простирался ледниковый щит Гренландии, а над снегом рукотворной горной цепью высились постройки монтажно-испытательного корпуса. Цвета их в предрассветном сумраке не набрали полной живой силы и выглядели пока что не слишком радостно, несмотря на щедрую раскраску.

Восход за полярным кругом — явление, прямо скажем, не очень частое. Глядя на восточный небосклон, Виктор непроизвольно пробормотал начало “молитвы Рамаррена”:

— Животворная звезда, средоточие жизни, живое светило…

Здесь, на корке километрового ледяного щита, в окружении острых торосов и обкусанных ими округлых камней, три подряд корня “жив” совершенно не казались лишними. Они же относились к Солнцу! К Солнцу, которого население комплекса не видело долгую полярную зиму. К Солнцу, кроме которого ничего живого и не было видно!

Заваривая кофе, Виктор понял, что и жена тоже проснулась. Звуков никаких не послышалось, но за пятнадцать лет супруги довольно узнали друг друга, чтобы некоторые вещи угадывать. А вот из детских спален чуть ли не струилось ощущение мирного утренного сна, который всегда жалко нарушать.

А уж по такому поводу, как сегодня…

Виктор помотал головой. Нельзя об этом думать — расклеишься. И так дела плохи… Ну вот — шумит вода в ванной, теперь точно все проснутся…

Александров успел нарезать батон и намазать шоколадный крем, когда появилась Аннушка — уже в “парадных” туфлях без каблука, строгом костюме цвета слоновой кости, с форменным галстуком персонала монтажно-испытательного корпуса, и даже русые волосы убравшая “под шапку”, чтобы из-под полиэтиленового колпака в чистую зону не выбивалось ни пряди.

— Господи, как будто просто на дачу едем, — жена вдохнула запахи кухни. — Налей мне кофе… Дети! Хватит уже там возиться, бегом завтракать!

Первым, как всегда, прискакал младший брат, названный в честь прадедушки Тимофеем. Виктор — программист и материалист — в приметы не верил. Но живость характера Тишки-маленького и неуемное любопытство Тишки-старенького различались не больше, чем две капли воды. Даже волосы у меньшого были не пшеничные отцовские, и не светло-русые материнские — а темно-русые, точь-в-точь прадедова фотография.

Старший брат пришел степенно: как-никак, ему исполнилось тринадцать лет, не то, что эта мелочь летуче-прыгучая, целых три класса разницы! Когда выбирали ему имя, до прадедов еще не дошли. Но и дедушками семью бог не обидел. Впрочем, и бабушками. И тетками. И дядьями. И… В общем, после трехнедельных споров, ссор, поездок в гости к тем и к другим, и третьим, и пятым — первенцу Александровых уготовили внушительное имя “Степан”. Только вписать не успели — Анна рожала первый раз, сильно перенервничала, бесконечные споры родичей ее утомили… “Леопольд! И точка! Кому не нравится, рожайте своего и называйте как хотите!”

Имя подходило старшему как нельзя лучше. Он быстро вытянулся, рос тонкий в кости, ловкий, длинный; прекрасно плавал. Очки, которые пришлось носить в первых трех классах, создавали впечатление широко распахнутых глаз, чем и сделали старшего брата практически неотличимым от мультипликационного кота Леопольда. Эффект усиливался тем, что Лео мультфильм полюбил, и не стеснялся галстука-бабочки. А уж коронным: “Ребята, давайте жить дружно!” — пользовался не только сам Леопольд, но и практически все его знакомые. “И че?” — разъяснял мальчик с уморительной серьезностью: — “Все равно же дразнить будут. Так лучше самому направлять. Ты же, папа, говорил: не можешь прекратить — возглавь. Ну и вот.”

Когда Леопольд вместо ненужных уже коррекционных очков попросил очки без диоптрий, зато с голографической маской — для образа — Виктор забеспокоился было. Не зашло ли увлечение мультфильмом слишком далеко? Но других признаков фанатизма ребенок вроде бы не проявлял, да тут еще как раз Виктору предложили участие в Проекте… Очки заказали, Леопольд носил их с галстуком-бабочкой на школьные праздники или на дни рождения — а про все прочее главе семьи Александровых думать стало некогда.

Потому что Проект — именно с большой буквы! — имел целью межзвездные сообщения. На Проект — через систему договоров, межправительственных соглашений, трестов и консорциумов — работала вся планета Земля. И сам факт предложения места в Проекте поднимал ценность Виктора, как программиста, на неизмеримую высоту…

Затолкав чашки в моечную машину, Александровы собрались в прихожей. Тимофей и Леопольд подняли маленькие школьные рюкзачки. Виктор взял папку с документами. Анна судорожно комкала платок, даже не пытаясь взять с пуфика сумочку.

Виктор обнял жену за плечи, вздохнул:

— Пойдем.

— Да, да, конечно… — Всхлипнула та. — Конечно, пойдем. Господи, как будто на дачу едем…

— Ничего, не плачь. Все будет хорошо.

— Ты правда в это веришь? — Анна глянула снизу вверх. Муж серьезно склонил голову:

— Мне верить не надо. Я знаю. И состояние техники, и уровень возможностей, и надежность. Все же…

— Ну да, — жена промокнула глаза. — Пойдем… Господи, опять этой пластмассой воняет…

Дети молча сдвинули широкую дверь; потом так же молча закрыли. Щелкнул магнитный замок, и четыре человека направлись к выходу из блока.

Три года назад Виктор перевез семью в этот дом. Космос полон холода и льда, поэтому полигоны Проекта разместили на крайнем юге — в Антарктиде, и на крайнем севере, именно вот в Гренландии. Кроме полигона, где технику испытывали, и монтажно-испытательного корпуса, где технику собирали, Северная база Проекта имела еще и вполне обыкновенный жилой городок, накрытый куполом из сверхпрочной пленки. Городок состоял из обычных домиков, высотой два, самое большее — три этажа. Вокруг домиков на привозном грунте росли невысокие рябины, стланник и можжевельник. Внутри городка все выглядело так умилительно-просто, что при вселении Виктор взял квартиру с половиной окон за купол. Ради полярной экзотики.

Кто же знал, что так выйдет!

Возле метро стояли люди в толстых синих куртках и оранжевых “внешних” штанах. По ярким желтым номерам Анна узнала синьору Хефес, с которой вместе работала на сборке микроманипуляторов, и Линси Хоуп из отдела по связям с общественностью. Виктор пожал руку ее брату, Джейку Хоупу:

— Привет шахтерам. Вы куда?

— На самолет. А вы?

— А мы вот…

Хоуп опустил плечи:

— Наверное, надо пожелать вам удачи. У нас еще четыре смены остается, да и сам реактор глубоко подо льдом, почти на камне… Кто там остался, переведет котелок на дистанционное управление и тоже пойдет за вами. А мы все же хотим попробовать добраться до Мехико, у Хефес там родня. Да и почти экватор, все-таки. Обещали найти место и для нас.

— Тогда и вам тоже удачи.

— Виктор… Вы начальник отдела… Близки к руководству проекта… — Джейкоб повернулся к женщинам спиной и понизил голос:

— Не то что мы, подземные крысы, обеспечение… Как полагаете… Ледник отступит? Хотя бы когда-нибудь? Что говорят наши светила науки?

Александров тоже снизил тон:

— Понимаете, Джейк. Нормальных климатических моделей просто нет. Надо учитывать площадь зеркала Мирового Океана, плотность и температуру воды по всей глубине, соленость, насыщенность влагой воздуха по всей высоте, количество тепла от Солнца… Миллионы параметров, а откуда брать начальные значения? Что вводить в эти уравнения? Ставить метеостанцию на каждом квадратном километре планеты? Глупость, ведь показатели по всему объему океана или по всей высоте атмосферы мы все равно так не получим! При мне как-то два профессора чуть врукопашную не пошли… Чисто теоретически, насколько я, профан, могу понимать — рано или поздно океаническая плита между Гренландией и Европой опустится под весом намерзшего льда, и Гольфстрим откроется снова. Тогда лед понемногу растает. И мы сможем вернуться.

— Но когда? Когда?

Виктор поежился, обтянул куртку, накинул и убрал капюшон:

— Мы планируем до тысячи лет. Разумеется, ситуацию будут отслеживать. И здесь, и на Южной базе, в Антарктиде…

Джейк ссутутился еще больше:

— Да хоть в Атлантиде! Тысяча лет… Не то что мы, внуки не увидят… Простите. Я-то понимаю, что вы тут ни при чем…

Дверь станции метро зашипела, откатилась в сторону. Синтезированный голос пригласил:

— Капсула на Портал, шесть мест, перрон два. Капсула в аэропорт, девять мест, перрон три. Пожалуйста, приложите ладонь к желтому кругу… Пожалуйста, приложите ладонь к желтому кругу…

Люди заторопились на посадку. Виктор представил себе, как в обезлюдевшем городе отключается свет и подогрев почвы. Замерзают кусты и деревья. Вывезти просто не на чем. Самолетов не хватает даже для людей — и поэтому больше половины сотрудников уходят в Портал, а для неразумной материи этот путь закрыт… Потом, наверное, прекратится обогрев подкупольного пространства — АЭС уже переводят в экономичный режим, чтобы растянуть запасенное топливо как можно дольше; а когда закончится и оно, начнется натуральный “Фоллаут”. Да только вместо водного чипа, который можно унести в кармане, придется искать и тащить (в Гренландию!) десять-пятнадцать сборок ТВЭЛ, которые и весят прилично, и радиоактивны… И совершенно, абсолютно не факт, что через тысячу лет эти сборки вообще хоть кто-нибудь хоть где-нибудь еще будет выпускать! Старые же сборки к тому времени наверняка протухнут. Уже несколько поколений реакторов нарочно проектируют и строят на короткоживущих изотопах, чтобы в случае аварии зараженная земля очищалась побыстрее. И даже долгоиграющие сборки для космических аппаратов дальней разведки рассчитаны на двести-триста лет. Долететь до ближайших звезд хватит и половины этого времени; а те звезды, до которых лететь дольше, человечеству пока просто неинтересны.

Вообще-то, сейчас человечеству интересно только собственное выживание. Не до экспансии. Даже здесь, на самом острие научного поиска, уже через месяц сложится купол — реактор больше не наддувает его теплым воздухом — пленка накроет обезлюдевшие дома. Снег и лед вдавят пленку в грунт, новый ледяной панцирь начнет медленно и неумолимо вырастать над крышами…

К черту! Виктор помотал головой. Все же работа в Проекте принесла свои плоды. У них есть Портал — его успели отладить, он работает, и это проверено. Более того, установлена связь с первой партией переселенцев. По этой-то связи управлять роботами, обслуживать базу, не сдавать ее леднику — можно из-за Портала точно так же, как и на полигонах, дистанционно. Даже задержки сигнала нет, потому что Портал — это не полет; тут принцип совершенно другой. А дистанционное управление высаживаемыми роботами — именно его, Виктора, профессия. Тут он мастер; тут ему нет равных. Они вернутся, они еще увидят Солнце снова!

До самого Портала семья Александровых не перемолвилась ни словом. Процесс перехода все видели на видеороликах; сам Виктор — и вживую, он проводил почти весь свой отдел. В приемные капсулы сначала положили братьев — Виктор ободряюще сжал им плечи, Тима правой рукой (“смелей, Тяп, все нормально”, а Лео — левой (“Давай, Ляп, не боись, проскочим!”) Капсулы закрылись и встали в очередь на отправку. Взрослые размещались в следующей паре. Против ожидания, Анна не плакала, но Виктор не мог не спросить:

— Как ты?

— Опять пластмассой воняет, а так все хорошо…

Пикнул сигнал: пора! Темный пластик закрыл жену; Виктор погладил его зачем-то ладонью, отошел и занял свою капсулу. Он привык быть самым сильным в семье, вести себя как будто самый смелый и стойкий; привык уходить последним и первым входить в темноту… Он так хорошо научился держать лицо, что начальником отдела сделался, опередив более опытных и талантливых коллег — чисто на впечатлении большей силы и уверенности… Но привыкнуть не значит полюбить. Виктору отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь тоже сжал его плечо и сказал: “Ничего, не мандражируй. Прорвемся!”

Упала крышка, сигнал пропищал дважды; затем трижды. Потом в глазах потемнело — начался собственно переход.

* * *

Переход от светлой, свежей осенней улицы к сумраку и вони подгоревшего жира ударил по всем чувствам сразу. Сэрью не отличалась высоким ростом, но в эту дверь ей пришлось проходить, пригибаясь.

Внутри оказался кабак. Не самый паршивый, не самый опасный — средней руки забегаловка. Подают пару сортов самогона, где-то приберегается бочонок хорошего вина — для проверяющих или для особенных гостей. Закуска трех видов: рыба, мясо и овощи. Хочешь — сварят, хочешь — зажарят. Масло для жарки уже подгоревшее, но если ты это чувствуешь, то ты просто не голоден. Столы не шатаются и не залиты, лавки сравнительно чистые и ровные — чего еще желать? Ножки, разумеется, приколочены к полу толстенными коваными скобами, чтобы лавками не размахивали в драках. Трактир-то на рабочей окраине Столицы — тут серьезные мужики заправляются, а не эстеты вино тянут через соломинку. Чаще всего здесь едят стражники ближнего участка — дорожный патруль, уходящая смена, да кто на обед перекусить выбежит.

Вот потому-то ее учитель — начальник полиции Огре — здесь и оказался. Проверял, должно быть, несение службы, и не мог же местный участковый не накрыть стол высокому гостю…

Сэрью осматривала место убийства не первый раз; даже и не десятый. Помнится, когда она только перевелась в полицию из Имперской Гвардии, ей на первых выездах запрещали плакать. Сам же учитель и запрещал: “Слезой убитым не поможешь. Дело полиции — розыск, дело юстиции — наказание; а наказание должно быть неотвратимым!”

— Неотвратимым! — прошептала Сэрью пересохшими губами, усаживаясь на лавку почище. — Клянусь, именно так и будет!

Старший следователь группы недоуменно поднял глаза от бумаг на подсевшую к столу девушку. В свете распахнутых узких окошек он увидел прежде всего зеленую форму особого отдела, потом — золотой кант по воротнику; потом только сообразил, что рядом симпатичное лицо — разве что с излишне твердой линией подбородка и неприятно-жестким взглядом. Вокруг лица в живописном беспорядке рыжие короткие волосы… Цвет глаз против освещения следователь не разобрал, да и особо не стремился к этому. Начальство! Из самого центра! Да еще и с подвывертом.

“Вот что ей не служилось в Гвардии своей,” — затосковал оперативник, складывая протоколы. — “Еще могу понять, выгнали там, или скандал какой. А по своей воле переводиться? Из чувства справедливости? Неужели такое и правда бывает?” На основании многолетнего опыта, следователь идеалистов побаивался. А идеалистов-начальников начинал тихо ненавидеть с момента знакомства.

“И что карьера не задалась, тоже не скажешь” — полицейский жестом приказал подчиненным выйти из трактира, что те и выполнили, громко топая сапогами, цепляя лавки, тихонько ругаясь, если задевали бедром угол стола.

Хозяину заведения никто не разрешил выйти. Он тоже ругался шепотом, свесив голову практически на стойку.

Перед стойкой на неубранном полу трактира лицом вверх вытянулся начальник столичной полиции — капитан Огре. Короткий клинок так и торчал из горла убитого; кровь растеклась по сторонам корявой бурой бабочкой.

После того, как отец погиб на войне, у Сэрью оставалась единственная опора, единственный советчик и наставник, старый отцовский приятель — удачно совмещавший еще и роль командира.

Теперь и его не стало.

“Сколько про нас было сплетен” — девушка поджала губы еще сильнее. — “А я так и не узнала, каков он в постели… Все казалось, что спать с начальником — это пошло и банально.”

“Или ее хотели заслать в какой медвежий угол?” — думал следователь. — “Но человека из клана Юбикитас не задвинут коченеть под одной шинелью, выслеживая в пустошах северных варваров; не отправят стоять насмерть за безымянный колодец против стальных клиньев западного рыцарства. Или она подозревает, что ее отец не в бою погиб? И потому пошла в полицию?”

— Докладывайте. — Сэрью оперлась подбородком на изящные ладони. Оперативник поглядел на пыль, танцующую столбом в золотом свете ясного сентябрьского дня. Подумал, что такой чистой, ухоженной, свежей девчонки у него никогда не будет. Вздохнул и ответил:

— Капитана угощали от местного участка. Пир шел уже долго, и большая часть гостей успела крепко выпить. Кто-то, — следователь поежился, а девушка подумала: “Вот всегда находится этот сучий “кто-то” — … Кто-то пожелал подольститься к начальнику. Капитана попросили прочесть что-нибудь из нового. Он читал стихи — и в том числе несколько на родном языке. Я не понимаю его. Может быть, понимаете вы?

Сэрью повертела головой:

— Не настолько, чтобы воспринять поэзию прямо с голоса.

— Что ж… Хозяин!

— Да, господин… Госпожа. — Трактирщик подошел к столу.

— Рассказывай. Ты же видел это все прямо перед лицом, рукой мог достать.

— Да. Господин… Капитан прочитал на своем языке сначала короткий стих. Ритм был… — хозяин повел рукой снизу вверх. — Ноги сами рванулись танцевать! Но все уже хорошо выпили, никто вставать не спешил… Тут капитан в том же ритме сказал длинную песню, с припевом. Уже на втором куплете все начали подпевать и хлопать по столам, и топать ногами в такт. Наверное, было слышно на улице. Там уже стемнело, и тогда оттуда вошел этот мужик. Клянусь чем угодно, вошел на звук! Я всю жизнь тут за стойкой, знаю, как это бывает. Шел, услышал что-то знакомое, заглянул… Ему сразу сказали, что тут пир для своих и лучше бы он вышел. Но гость огляделся так недоуменно, что все просто засмеялись. Только потом я догадался: похоже, он всеобщего языка и не знал, а знал только язык господина Огре. Кто-то даже налил ему стопочку. Он выпил, улыбнулся, поблагодарил поклоном… Капитан закончил песнь, пил, чтобы промочить горло. Как-то получилась тишина. И тут вошедший придвинулся близко и сказал короткое, резкое — на языке капитана!

Полицейские переглянулись. Хозяин сглотнул:

— Осс… Вот и все так же остолбенели. А гость спокойно вытянул меч из ножен того, кто был ближе, воткнул капитану в горло, развернулся и выскочил вон! Все дернулись было за ним — но вы же знаете, молодое вино сильно бьет в ноги! Кажется, и голова ясная, а встанешь — ноги подкашиваются. За ним даже никто не погнался!

— Как он выглядел?

— Перчатки на руках были? — выпалила Сэрью, не дожидаясь ответа. Хозяин замер, не понимая, кому вежливей ответить первым. Решил: женщине. К тому же, похоже что и звание у нее выше, вон как кривится, но глотает обиду следователь местной управы.

— Нет, госпожа. Он взял меч прямо так.

Сэрью пружинисто поднялась, толкнув лавку:

— Коро!!!

С улицы вкатился меховой колобок, то ли мишутка, то ли собачка. Зверек вопросительно уставился на хозяйку. Та же выдернула клинок из убитого — пальцами, за самый конец рукояти — и сунула плетеной обмоткой прямо Коро в нос:

— След, Коро! Ищи! Хозяин, этот парень был выше меня или ниже ростом?

— Со всем уважением, госпожа, это был не парень. Мужчина средних лет, двигался совершенно не как боец, уж я тут насмотрелся… Клянусь, если бы капитан так не увлекся стихами, он бы одолел убийцу одной левой!

Сэрью отмахнулась от сожалений:

— Рост!

— Совсем чуть-чуть выше вас. Буквально на палец.

— Благодарю. Заканчивайте тут с протоколами и все бумаги в центральную управу. Переведите, что читал капитан, и что ответил убийца. Конечно, если удастся. Если тут был поклонник стихов капитана, может, он хотя бы немного знает и язык… Завтра… — на этом оперативник страдальчески скривился.

— … Ну ладно, послезавтра к полудню… — снизошла Сэрью. — Это уже не важно. Не припомню случая, чтобы кто-то ушел от Коро! Да еще и чужак, не знающий всеобщего языка.

* * *

Язык при выходе из Портала проблемой не стал. На зеленой гладкой равнине первым делом бросились в глаза стойки с чисто-белыми плакатиками, с безупречно ровным шрифтом: “Здесь понимают по-русски”, “English there!”, “Language france ici”, “Hola, hombre!” — ряд уходил вправо, сколько хватало взгляда. Даже иероглифами что-то написали.

— Однако! — Выдохнул Виктор. — Организация!

Жена вертела головой и хлопала ресницами в очевидном ошеломлении. Даже братцы-разбойники не спешили разбегаться по ровной лужайке или валиться в мягкую, сочно-зеленую траву.

Семейство Александровых осмотрелось. Небо синее, солнце желто-белое. И даже размер, похоже, точь-в-точь, как дома. Вокруг (никто почему-то не оборачивался на затухающий лиловый овал Портала) — буколическая лужайка, чуть подальше — лес. Видно, что тоже мягко-зеленый — не темная, в синеву, тайга и не яркие джунгли всех цветов радуги.

Воздух также не беспокоил. Ни жарко, ни холодно, ни сухо, ни влажно. Техникам Портала, стоило, должно быть, немалых усилий так точно подобрать параметры на выходе…

Виктор все-таки не удержался, повернул голову за спину. Лиловый овал уже потух. Зеленая лужайка за местом его появления тянулась еще шагов двести; затем край обрыва перечеркивал картину. За обрывом в смутной дымке угадывались бурые контуры — голые холмы, дымящиеся ложбины; брызги гейзеров — и тут же рядом, противореча всем канонам геологии, газовые факелы и лавовые котлы… Даже и не видя перед собой приглашающих плакатиков, никакой нормальный человек не стал бы искать способов слезть с обрыва в котловину, выжженую и переполосованную. Направление движения задавалось однозначно.

— Назад хода нет… — Виктор пробормотал это вслух; тут уже обернулись все. Некоторое время глазели на проекцию ада; потом, не сговариваясь, направились к плакатику с русскими словами.

По мере приближения из травы показался низенький столик, на столике стопка желтой бумаги, толстой и тяжелой до того, что и ветер ее пошевелить не мог; рядом чернильница, письменный прибор; а за столиком…

— Так! — Виктор попытался было произнести это строго, но жена совершенно неожиданно хихикнула под правым локтем:

— Коэффициент сисек гувернантки… Зависит от наличия графини в поместье!

Александров-старший сурово поглядел на детей:

— Леопольд! Я с вашим высочеством побеседую нынче вечером! Ведь не Тим же…

Предмет спора между тем грациозно вышел из-за столика, приблизился до расстояния в пять шагов и поклонился:

— Добро пожаловать! Добро пожаловать в Империю Четырех Сторон Света! — на вполне чистом языке прощебетала девушка. — Пожалуйста, назовите ваши славные имена…

Виктор сглотнул, отводя взгляд от широкого низкого декольте. Пристойное темно-голубое платье до щиколоток; темные туфли — жена уже научила, что под что подбирают. Желто-синяя накидка — это форма, официально, строго. Если бы не декольте в квадратный метр! Когда бы не обстоятельства — те самые, всем известные. Когда бы не Портал, не ледник за ним! Дичайший же фарс! Как там говорила жена: “Вкус пластмассы”?

И совершенно неожиданно вспомнил Александров-старший те времена, когда его фамилию преподаватели университета называли без всякой приставки, без малейшего пиетета; а друзья и вовсе именовали по фамилии только в случае нешуточной обиды…

“Наши руки привыкли к пластмассе,” — вспомнил Виктор старую флешку с записью. — “Наши руки боятся держать серебро!” Таких песен платные обменники тогда уж лет двадцать как не предлагали; в бесплатных тоже почему-то похожего не находилось. И человек, предложивший ему эту флешку “на послушать”, постепенно сделался одним из немногих настоящих друзей.

Виктор поежился. Нечего сожалеть о безвозвратном. Тот же друг, помнится, любил повторять шведскую пословицу: “Только дурак лежит без сна, всю ночь размышляя о бедах его. Утром он встанет разбитый — а беды его останутся с ним, как были.”.

Жена тихонько потянула задумавшегося супруга за правый рукав. Очнувшись и встряхнувшись, Виктор шагнул к столу регистрации:

— Фамилия…

Девушка-регистратор уже вернулась на место и ожидающе подняла вечное перо над желтым листом:

— Мне известно понятие “фамилия”, пожалуйста, говорите.

— …Александров. Моя жена, Анна. Старший сын — Леопольд. Ле-о-польд, именно так. Младший сын — Тимофей. Мое имя — Виктор.

— Какое ремесло вы умели там… За Вратами?

Виктор замялся. Чернильница, перо… Как ей объяснить? Но сотрудница умела не только поражать глубиной выреза, уловила замешательство и поспешила разъяснить:

— Если у нас такого ремесла нет, ничего страшного. Пожалуйста, просто назовите. Произнесите по буквам. Разбираться можно потом.

— Программист. Про-грам-мист, — ответил Виктор, махнув рукой на нестыковки. Это девушка записала быстро, а вот над профессией жены — “Сборщик микроэлектроники” — призадумалась. Тим даже наступил старшему брату на ногу, шипя в самое ухо:

— Л-я-яп! А какого цвета у нее глаза? А-а?

Старший покраснел, отступил на полшага.

— Хорошо, — приемщица подала верхний исписанный лист главе семейства и поднялась. — Ваш временный документ. Пожалуйста, я провожу вас в домик.

С этими словами девушка указала узкую песчаную тропинку, начинавшуюся на опушке и скоро нырявшую в лес. Лес, кстати, оказался привычным. Лес, небо, солнце, трава… Как же должны были выложиться техники Портала! В здешних краях есть куда менее гостеприимные места, по той горелой пади видно, но вот сделали же точку выхода — копия Земли!

Если бы не отчетливо кошачьи ушки проводницы. Ну, Леопольд! Ну, Ляп! Ну, погоди!

Тропинка петляла по лесу с четверть часа. Наконец, открылась поляна побольше. Сильно побольше: слева и справа крылья леса понемногу истончались и пропадали; а прямо перед глазами развертывались несколько улиц, заставленных домиками в “полтора окна”, знакомыми Александровым по дешевым курортам. На дальнем конце поляны все улицы сходились к высокому серому зданию — видимо, администрация приемного пункта; от леса городок отделяла линия самых настоящих дотов.

— Ого, — Леопольд поднял брови, — прям как в последнем Вартраке, сюжет с линией Маннергейма.

— А ты, оказывается, не только в сиськах шаришь, — не удержался младший.

Прошли до второй слева улицы, потом по ней почти до середины. От нечего делать Виктор досчитал до восемнадцати домов; к девятнадцатому кошкодевочка уверенно свернула:

— Пожалуйста, размещайтесь здесь. — Легко распахнула нетяжелую дверь, прошла в скромную уютную прихожую. Сдвинула двери справа, слева:

— Тут гостиная, а вот это спальни. Четыре кровати, как предупреждали. Пожалуйста, отдыхайте здесь. Пожалуйста, никуда не ходите. Скоро приходит доктор. Осмотрит вас, такой порядок для всех. Ка-ран-тин три дня, это совсем недолго. Вам нужно передохнуть с дороги. Вот на полках много книг на вашем языке. Пожалуйста, читайте про нашу страну. Это интересно, и это нужно. Вам нужно знать.

— А еда?

— Принесут через… — проводница выглянула в южное окно. — … Скоро уже. Вон, солнце почти над крышей Ратуши.

— А… — Анна недоуменно поглядела на мужа. — А разве здешнюю еду нам надо есть, и…

— Ань, потом? Не при чужих же!

— Ой. Правда. Извините…

— Ничего-ничего, — кошкодевочка улыбнулась. Леопольд покраснел до кончиков ушей. Виктор опять с трудом отвел глаза от выреза и заставил себя спросить ровным тоном:

— Что будет после карантина?

— Вы получите подъемные средства и билет на почтовый дилижанс до Столицы. В Столице каждый месяц проходит Аукцион Работы. Там находите место. Снимаете жилье. Живете.

— А если не найдем работу?

Девочка улыбнулась смущенно, намного естественней и живее, чем до этого:

— Давайте присядем?

Заинтересованные Александровы разместились на кроватях, подвинув стопки постельного белья; проводница откинула лавку прямо из стены — с грохотом повисшую на цепях, как полка в старом поезде.

— Что вы знаете об Империи?

“То, что написали в анкетах для техников Портала, чтобы они подобрали точку выхода” — подумал Виктор. Анна же брякнула попросту:

— Да ничего!

— Это и понятно, — кивнула проводница. — Если совсем просто, пять лет назад у нас окончилась большая гражданская война. Даже Столице досталось. Сейчас спокойно… Ну, так. Относительно.

— Поэтому доты на опушке?

— И поэтому тоже. Вы же видели горелую котловину… Там, за обрывом?

— Конечно, видели. — Анна даже взрогнула.

— Из порталов появляются не только приятные гости. — Кошачьи ушки трогательно повисли, Леопольд покраснел снова. Девушка продолжила:

— Вот потому-то лучше не ходите за ограждение городка. И не пробуйте добраться до Столицы самостоятельно…

— Не надо. — Виктор даже почувствовал, что в горле пересохло. — Мы представляем ситуацию. Разруха, бандиты, так?

— Есть безопасные места, есть не очень безопасные… Есть совсем плохие, туда просто ходить не надо. Сразу говорю: здесь — безопасно. Не от человеколю… Любития…

— Человеколюбия.

— Спасибо. А просто правительству нужны люди. Умельцы. Специа… Листы. Карантин очень хорошо берегут. Очень. Аукцион Профессий даже нарочно для вас. Работы очень, очень, очень полно!

— Из одной жопы в другую, — тихонько фыркнул Тимофей. Тут уже зашипел старший брат:

— Если не понимаешь, так молчи! Пап, скажи ему!

— Я вот сейчас всем скажу. — Виктор обозрел семейство хмурым “начальницким” взглядом:

— Вы мне сейчас восстановите по памяти все, что насочиняли в анкетах! Но сначала…

Кошкодевочка опять проявила чуткость, встала, отошла к двери, поклонилась:

— Мне пора. Скоро будет открыт следующий портал, мне нужно быть на регистрации. Пожалуйста, не… Не сердитесь на наш мир! Понятно, что тут не как дома! Но тут совсем не плохо, поверьте! — ушки отчаянно засемафорили. Длинное платье пошло волнами. Ну хвост же! Ну, Леопольд! Ведь правда — Портал обслуживает вычислительная система такой мощности, что даже сравнивать не с чем. И да, физический объем оперативной памяти равен объему Гренландского ледникового щита — собственно, это и есть блок памяти Северной базы Проекта, точно так, как Антарктический щит — блок памяти Южной базы…

Девушка крутанулась на пятке, закрыла за собой игрушечную тонкую дверцу и была такова. Виктор вздохнул. Получается, вся эта эпическая расчетная мощь брошена на организацию такого варианта, где будут кошкодевочки с пятым размером.

Но прежде, чем Александров обрушился на непутевого наследника, жена тоже блеснула предусмотрительностью и тактом:

— И чего ты на детей вызверился? Сам-то что писал? И куда таращился?

— Проехали! — Виктор мгновенно присмирел. Для первого дня только семейного скандала и не хватает. — Я не буду спрашивать, кто что писал. Но и вы меня не спрашивайте, лады? Кто угадает… Я дам приз!

— При-из? — подскочил Тим. — А что?! А какой?! Ляп, а давай вместе придумаем, как тогда на восьмое марта?!

— Так это вы были?! — Анна не глядя ухватила из стопки то ли наволочку, то ли полотенце. — Мне ваших электромышей Хефес и Линси даже за Порталом не простят!

* * *

— Простите, госпожа, меня задержали обыском на входе. Позвольте ничтожному выразить свое искреннее…

— Без чинов!

— Слушаюсь! Сэрью, сходим вечером в новый ресторан, что на набережной?

Сыщица даже подскочила над креслом:

— Охренел, служивый? Зубы жмут? Лишняя почка?!

— Я бы не простил себе, если бы не попробовал… — старший следователь выложил из потертого портфеля стопку бумаг:

— Госпожа, это протоколы. Это — следы. Это из архива… Если коротко, все — глухо. Разрешите вопрос?

— Да.

— Насколько мне известно, ваш Коро тоже не смог выследить убийцу?

— Да.

— Госпожа. Убийцы такого уровня, чтобы их след не взяли Коро и сама Сэрью Юбикитас, могут быть лишь в одной организации…

— Понятно! Хватит!

— Слушаюсь. Госпожа, тогда вот еще сведения. Найден человек, просивший новые стихи. Он давний поклонник капитана, записывает все стихи, даже не всегда понимая их…

Сэрью не глядя вытянула из ящика стола кошелек с монетами — как раз для таких случаев — толкнула к гостю.

— Благодарю, — оперативник взвесил награду на руке. — На это мы переведем и напечатаем в добротном издании последнюю песню Огре и четверостишие убийцы. Деньги от издания получит вдова капитана.

“Купят все!” — подумала Сэрью. — “Убийство. Тайна. Скандал: главнейшего столичного полицейского в пьяном виде попросту зарезал случайно вошедший бродяга! А со стихотворной дуэлью это уже битва заклятий получается, даже благородно выглядит…”

— Семья учителя не будет знать нужды, пока живы люди фамилии Юбикитас! — сощурилась девушка. — Но придумано хорошо. Если не хватит на издание, добавлю. Не стесняйтесь обратиться. Какие еще вопросы?

— Все, госпожа.

— Идите. Больше так не шутите.

— Госпожа. Это вовсе не шутка. Была.

— Потому-то я и не оторвала вам голову. Но — нет.

Закрыв за несвоевременным воздыхателем дверь, Сэрью раскатала свиток с песней. Некоторое время читала. Свернула. Нет, без настоящего хорошего поэтического перевода тут ничего не понять. Аристократическое воспитание и домашние учителя не сделали из девушки ни поэтессу, ни художницу. Но вот понимать, что искусство — нечто большее, чем удачная рифма — Сэрью научили.

Рыжая сыщица не сомневалась: капитан убит из мести. Убийца вошел на звук знакомой речи. Может статься, последняя песня Огре — не сочинение капитана, а баллада его родины, известная там любому мальчишке. И вот гость из тех же краев, заслышав песню — то ли продолжил ее оскорбительным способом, то ли опроверг, то ли передразнил, то ли превзошел в своем четверостишии — для понимания этих оттенков и нужен стихотворный перевод! Учитель же от подобного стиха — омерзительного? Наоборот, неимоверно гениального? — как понять?! Словом, застыл в полном ошеломлении, чем и воспользовался проклятый гость, мгновенно сообразивший, что пьяные вряд ли его догонят…

Получается, фигурант не испугался полицейского участка буквально за углом?

Или…

Или убийца просто не знал про полицейский участок в двух шагах!

И тогда о нем известна первая бесспорная, абсолютно точная деталь.

Нездешний.

Живи он в том районе хотя бы неделю, уж полицейский участок ему бы точно показали. Законопослушным людям — чтобы зарегистрироваться. Прочим — чтобы избегать.

А будь это искуснейший мастер, заказной охотник за головами от “Ночного рейда”, (на что и намекал незадачливый ухажер), — уж такого-то волчару перед заданием первым делом просветят, где что в городе.

Сэрью вернулась за стол, подтащила стопку чистой бумаги.

Запрос. Всем воротам громадной Столицы. Особо — ближайшим к месту события.

Пришлые. За три дня до убийства.

Да, это сотни тысяч мужчин и женщин. Но и полицейское управление в Столице немаленькое. Сейчас, пока все горят солидарностью — убит один из нас! — обработать лавину сводок можно в обозримое время. А потом еще книга выйдет, подогреет публику и сочувствующих.

Итак, наш гость откуда-то пришел в Столицу…

* * *

В Столице облетают каштаны. Обыкновенные каштаны, точно как дома.

Дома…

Дома!!!

На самом деле задача попаданца — не Высоцкого предупредить, не Сталина перепеть, не Хрущева расстрелять промежуточным патроном.

Первейшая цель и задача — не свихнуться в отчаянии.

Ты-то здесь.

А твои-то — там!

И приключений хотелось. И героизм проявить. И всего, что к народному восхищению прилагается, тоже. Самому себе врать не надо — не потому, что самого себя обмануть нельзя. Как раз наоборот: самого себя точно так же можно надуть, как и постороннего человека… И последствия ровно такие же самые, вот что неприятней всего!

Так что — честно скажем — хочется в детство вернуться и переиграть его заново. Уже без ошибок, уже с полным знанием сюжета.

Только все мы в детстве читали книжку про волшебный камень. Все мы одного боимся: посмотрят на нас люди, да и осудят: “Вот идет молодой дурак. Не сумел он свою жизнь прожить с первого раза. Да и начал он жизнь с начала”. И будут над нами смеяться — как будто сами с первого раза нашли работу на всю жизнь; как будто с первого раза завели успешный бизнес; как будто не по залету играли свадьбы… А и кто по любви свадьбу играл — тоже вкладывает в копилочку разводов. Пятьдесят процентов откуда-то ведь взялись. Про дома так и вовсе пословица сложена: “Первый дом строится для врага. Второй для друга. Третий — для себя”.

Так вот убеждаешь себя, что второй шанс — допустимо и возможно.

А когда окунают в этот второй шанс по самую макушку, спохватываешься: цену-то и не спросил?

Цена простая — как бочку солярки в кузов закатить без рычага или блока, чисто на одной спине. Совершай себе подвиги, хоть облопайся. Девок новых покоряй, набивай карманцы кольцами Всевлазья… И на каждом вдохе помни — свобода движения куплена ценой разрыва связей.

Ты-то здесь.

А твои-то — там…

* * *

Там, где солнце выскакивает поутру из-за низких верхушек округлых деревьев, утром второго дня детишки разглядели крылатого человека. Не стал Виктор добиваться ответа: кто что писал в анкетах для настройки Портала. Ладно дети, сам ведь мультфильмами не брезговал. С мальчишки десяти — а хоть и тринадцати лет (а хоть и тридцати шести — со вздохом добавила бы Анна, если б слышала мысль) что взять? Приключения, чудеса, красавицы.

Ну и вот. Кошкодевочки уже в наличии.

С другой стороны, если подумать хорошо, честно, по-настоящему: почему бы и нет?

Уж если пришлось бежать от ледника, оставить под снегом дом, рассыпать прежнюю жизнь — так не задаром же!

Но, если продолжить мысль все так же честно, жизнь с приключениями требует куда больше сил и действий, чем жизнь по накатанному ритму. И подавляющее большинство великих дел — это именно подготовка, подготовка, годы подготовки перед неделями блицкрига. А для подготовки самого сокрушительного удара, самого блестящего подвига — надо немалый спокойный период. Чтобы хоть мечей успели отковать на всех героев.

В понимании подобных вещей заключается единственная разница между мальчиком тринадцати лет — и мальчиком трижды тринадцати лет. Потому, что приключений те и другие хотят одинаково!

Так что запыхавшуюся кошкодевочку сыновья и отец выслушали с неподдельным интересом:

— Господин Виктор! Вас и госпожу Анну хочет навестить наш министр обороны, главнокомандующий… Наверное, это из-за вашей профессии! У нас такие умельцы совсем редкие, я даже никогда не встречала!

“А куда же весь мой отдел провалился?” — всерьез озадачился Виктор. Вчера, узнав, что в карантине коллег нет, Александров подумал, что Портал мог высадить их в другом совершенно мире. Ведь никто не знает, что там коллега написал в анкете. Мало ли, каких ему захотелось подвигов. Единственное общее условие для всей команды — связь. Ну так было время, когда связывались почтовыми голубями… Но Виктор отчего-то надеялся, что сотрудников отдела высаживаемой робототехники все же не раскидает по разным, так сказать, серверам. И выяснить это в точности собирался после карантина, на Аукционе Профессий — там-то будут знать наверняка.

И вот выяснил — халява не прошла.

— Простите, наших профессий тут вообще нет?

Вестница не согласилась:

— Есть. Но совсем, совсем немного! Десять или пятнадцать человек на Столицу, представляете?

Виктор представлял. В карантине занятий немного; так что некоторое количество книжек про Империю семья Александровых зачитала до дыр. Из тех книжек рисовалась картина громадной страны, Столица которой населением превосходила, к примеру, Швецию. Конечно же, Столица таких размеров представляла собой совсем не город — а территорию, Столичный Регион. И этим сильно напомнила Виктору Токио, где программист успел поработать в свое время. Каждый район — самостоятельный муниципалитет, своя казна, суд, налоговая служба.

А вот вся остальная территория Империи до зубной боли напоминала родные краснознаменные просторы. Леса, горы, полноводные реки, труднодоступные плато, болота… Поля только там, где их высекали жители; уже через три-четыре года нераспахиваемую землю захватывал наглый молодой орешник — а там надвигался и лес. На севере промерзшие пустоши, на юге раскаленные пески… Совпадение прослеживалось даже в истории. Точно так же от Империи откололись окраины — Север и Запад, где тлела до сих пор вялотекущая война…

Виктор прекрасно понимал, отчего Портал выбрал именно такой вариант. Любой климат, любые модели общества. Хочешь монархию? Рыцарство? Вот западные королевства. Хочешь на драккарах пенить волны? Вот северные княжества. “Ленин-Сталин-Берия-Советская Империя”? — так вот же Империя, прям посреди карты. С аристократией, хрустом французской булки, повстанцами, офицерами, генералами, продажным правительством, героической борьбой супротив этого вот всего…

В подобной Ойкумене легко подобрать любое сочетание анкетных параметров, так что весь отдел все же собрался вместе.

Но полтора десятка рассеяных одиночек на полсотни миллионов населения Столицы… Это вам не число пи в степени е!

Кошкодевочка вежливо подождала, пока Виктор все это представил, прокрутил перед внутренним взором. И только потом продолжила:

— Пожалуйста, если вас не затруднит, не могли бы вы с вашей уважаемой супругой завтра к полудню быть в Ратуше? Завтра заканчивается ваш карантин, так что есть хорошая возможность решить оба дела сразу.

* * *

Сразу два противника — для новичка многовато. Да только новичком Сэрью перестали числить уже давно, и потому сыщица не испугалась. Вместо неповоротливого табельного клинка старшая наследница клана носила прочный прямой “Единорог” с хорошей историей; он-то и полыхнул белой иглой в холодном осеннем полнолунии.

Но и противники не попятились тоже. Переглянувшись, выхватили одинаковые абордажные сабли и решительно пошли вперед. На узкой улице нельзя было сместиться, чтобы поставить противника один за другим; приходилось начинать так — Сэрью выбрала левого. Подшаг, низкий выпад — саблей тоже можно ткнуть, но настоящий колющий удар наносит только прямой клинок! Пока правый пытался довернуть — ему цель выходила с неудобного ракурса — левый уже валился, зажимая разрезанную артерию на внутренней стороне бедра. Нападавший еще не понял, что противница ему не по рангу, и несколько раз махнул саблей, безуспешно пытаясь достать золотое шитье… Коро вцепился бандиту в ягодицы, и пока тот осознавал непоправимое, прямой меч проткнул его куртку, уперся точно в ключицу. Хозяйка меча оказалась неприятно-близко; дезертир-абордажник вдруг понял, что грабить ночных прохожих совсем не так просто, как до сих пор казалось.

В конце улицы с топотом проявились патрульные. Пока добежали, подрезанный в бедро уже затих, а второго живо скрутили, несколько раз приложили мордой о стену и поволокли в ближайший участок. Сэрью протерла и убрала клинок. Погладила Коро по загривку — тот заворчал — и указала ему на труп грабителя:

— Питайся. Заработал.

Зверек подскочил к убитому, в один миг скинул маску. На узкой улочке, отираясь холкой о карнизы крыш, заворочался громадный гекатонхейр с широченной пастью, куда несчастный бандит провалился с одеждой и сапогами. В следующий миг чудовище снова уменьшилось до размера то ли комнатного мишки, то ли большой пушистой собаки.

Коро был не просто зверем, а “тейгу” — артефактом, неразрывно связанным с владельцем. Когда-то, в неизмеримо давние времена, Империя еще не доросла до самой-самой державы континента, и многочисленные враги соревновались с ней в силе, обширности, дерзости замыслов. Для достижения превосходства ученые и мастера Империи создали многое множество артефактов, которые затем использовались и постепенно терялись в боях. До сегодня дожили четыре дюжины тейгу; каждый из них давал уникальные способности владельцу. Славились доспехи-тейгу, увеличивающие силу, выносливость и скорость. Были перчатки, придающие пальцам неимоверную точность и ловкость. Существовала книга предсказаний, незаменимая в государственном управлении. Наводили страх два тейгу в форме клинков: Мурасаме убивал одним порезом, невзирая ни на какое здоровье, иммунитет или силу; Яцуфуса и вовсе порабощал убитого им, чтобы владелец проклятого меча мог затем подъять мертвеца себе в помощь. Ни один тейгу не повторял прочие; справиться с владельцем артефакта могла разве что небольшая армия — или другой такой же владелец тейгу. Ни гордые короли Запада, ни свирепые вожди Севера не имели ничего подобного и близко; потому-то все атаки стальных рыцарских клиньев, все яростные приливы варварских набегов Империя отражала сравнительно небольшим числом великолепных бойцов, снаряженных могущественными артефактами-тейгу. Что далеко ходить: всего только летом император направил на северную границу генерала Эсдес, сильнейшего владельца тейгу в стране. Осень едва началась, но уже дошли вести, что бунтовщики приведены к покорности, зачинщики без долгих разбирательств похоронены заживо, а вождь северян целовал сапоги непобедимому генералу Империи. И ни очевидный полководческий дар, ни личная храбрость варвара не спасли.

Таков был мир Сэрью Юбикитас, таковы были обстоятельства. В полном соответствии с ними, девушка не задавалась вопросом, откуда что взялось — а пользовалась непревзойденным чутьем и неизмеримой силой зверя-артефакта. Сперва для карьеры в Гвардии, после же в поисках убийцы отца.

А теперь нос Коро привел ее на эту корявую, сто лет не чиненую, мостовую. И Сэрью надеялась выбить из сегодняшнего пленника хоть какие-то сведения о наглом убийце капитана. Столица невообразимо громадна, да только и Коро не обычная собачка. Раз привел сюда — какая-то часть искомого тут есть. Или была.

Впрочем, не стоит недооценивать сволочь. Один раз он уже как-то ушел. Запах и рост беглецу сменить сложнее всего; а вот удалось же как-то!

Сыщица еще раз оглядела улицу. Вся ночная шушера давно попряталась, жители закрыли ставни еще с вечера, никто не осмеливался выглянуть на шум. Ободранные стены, перекошенное мощение — в самом деле, давно бы пора выправить… Сэрью развернулась и двинулась допрашивать взятого; Коро затопал следом.

* * *

Следом за привычной уже кошкодевочкой старшие Александровы вошли в зал совещаний Ратуши, освещенный десятком сводчатых окон. Детей, после короткого спора, оставили в карантинном домике. На встрече с генералом, да еще и министром обороны, да еще и с непонятным предметом разговора — что детишкам делать? Скучать и заставлять родителей беспокоиться о себе?

Александровы-младшие переглянулись и согласились остаться. В другое время быстрое согласие означало бы замышляемую каверзу, но другое время осталось за Порталом. Дети уже третий день вели себя непривычно серьезно и осмотрительно, что родителей и радовало, и беспокоило — не сильно ли перепугала мелких вся эта история с переходом?

Так или иначе, Леопольд пообещал приглядеть за младшим; младший по привычке фыркнул: а то я сам за собой не пригляжу! Виктор переглянулся с женой — и отправился в Ратушу, где пару с непременными поклонами проводили к резным высоким дверям зала совещаний. Землян ожидали, так что двери распахнулись немедленно.

В зале совещаний Александровы прежде всего увидели овальный стол темного дерева, на столе две большие толстые белые свечи в терявшихся на их фоне подсвечниках темной бронзы; вокруг свечей несколько стопок здешней бумаги — желтой, как слоновая кость, плотной и гладкой; черная тушь ложилась на такую бумагу лучше не надо, а запах вызывал в памяти бессмертное: “все они красавцы, все они таланты, все они поэты”. Пахло девятнадцатым веком, или даже восемнадцатым — интригами, кружевами, решением теоремы Ферма на полях шпионского доклада, пиесой о шести актах “в оборот” дела инквизиции, шпагой и ядом, треуголкой и просроченными закладными на поместье…

В ясный летний полдень свечи, разумеется, не горели. Зал освещался из множества сводчатых окон, застекленных мелкими пластинами — белыми, золотистыми, красными, синими… Почему-то Виктор не заметил ни единого зеленого стеклышка. Что там на каменных простенках, что на других стенах — взволнованные Александровы внимания не обратили.

У второго справа окна стояла высокая женщина — для девушки ее фигура выглядела слишком сильной. Не мощной или плотной — именно сильной, готовой к движению. Против света различался только силуэт, да волосы почти до пояса, да блестела в разноцветных лучах рукоять шпаги с хорошо знакомой по мушкетерским фильмам круглой чашкой.

Виктор не удивился: от штампа до архетипа ровно шаг; учитывая место и обстоятельства, ничего странного. Анна же про себя фыркнула: “Юбку леди носят на ладонь ниже колена, а не на полторы — выше! Кстати, сапоги у нее ничего… Подошва устойчивая, без каблука, голенище короткое, не натрет; и даже на вид мягкое, и застежка правильная, чуть выше мышцы, а не под самым коленом…” Ну не признавать же, что и ноги красивые!

Провожатая склонилась приветственно, прощебетала что-то этой женщине на местном языке, затем указала ей и Александровым кресла перед столом: деревянные, жесткие даже на вид, с лакированной резьбой по высокой спинке, с гнутыми подлокотниками… Пока Виктор и Анна рассматривали сиденья, устраивались — кошкодевочка унеслась по своим делам. Женщина подошла к столу, но в отведенное кресло не села. Чуть наклонилась, сдвинула бумаги, оперлась на столешницу длинными чистыми пальцами с неожиданно потертой, в мелких шрамиках, кожей. По контрасту, Анна сразу же вспомнила пальчики провожатой: гладкие, шелковые, как нарисованные… Затем Анна подняла взгляд выше — по белому, официального покроя жакету, затянутому явно форменным поясом с тевтонским разлапистым крестом на пряжке; окантованному тут и там синим, застегнутому (слава тебе, Господи, хоть кто-то сиськами не торгует!) на все пуговицы, под самое горло… Абрис четкий, черты лица правильные, выражение уверенное. Глаза незнакомки оказались чисто-голубые; вблизи Анна рассмотрела, что и волосы такого же оттенка. Причем корни волос того же цвета, что и вся грива, до самой поясницы — это не крашеные, что ли? Тогда, пожалуй, правильно девочка одевается, понимает свои сильные стороны: глаза, волосы и коленки. Белый жакет с такой же юбкой к оттенкам синего вполне подходит…

Женщина тем временем тоже осмотрела гостей, кивнула собственным мыслям, улыбнулась и произнесла с той правильностью и четкостью, которая вернее всякого акцента выдает иностранца:

— Здравствуйте. Я главнокомандующий и военный министр, генерал Эсдес.

Анна хлопнула глазами. Жакет, окантовка, пояс, коленки! Овца ты, Аннушка, как есть, овца. Не понять, зачем шпага! Правильно Булгаков имя персонажа выбрал. Не Клава масло разлила, не Таня! Такой овцой только Аннушка может быть!

— Здравствуйте, — отозвался Виктор. — Вы говорите по-русски?

— Немного, — голос приятный, не слишком слащавый, не чрезмерно высокий. Услышав его в трубке, можно представить женщину около тридцати лет, сосредоточенную на деле, а не на оговорках собеседника.

Генерал отодвинула свое кресло и села напротив, не став отгораживаться от собеседников ни скрещеными, ни поднятыми якобы для опоры подбородка руками.

— Прежде всего, уточним профессии. Вы и правда программист?

Виктор недоуменно кивнул:

— Да. А что?

— Ваша профессия тут редкость. “Дифисит — вкус списифисский,” — старательно процитировала синеволосая. — И ваша фамилия — Александров?

— Да. Что не так?

— Все так, — снова кивнула своим мыслям Эсдес. — Вас знает мой муж. Он далеко на границе. Дела. Просил извинить, не встретил сам. Просил помочь. И я помогу.

Александровы переглянулись. Виктор перебирал в уме сотрудников отдела, гадая — кто бы мог пожелать себе в спутницы подобную экзотику, и теперь, увидав фамилию коллеги в списках, прислать на помощь? Анна просто удивилась: неужели обещанную Проектом и Порталом поддержку нельзя было устроить попроще, без этих ненужных понтов?

— Помочь вам думаю так, — генерал повертела головой. — Денег давать не буду. И вам обидно, и я не уважаю слабаков. Предлагаю ехать в Столицу со мной. Я поселю вас в офицерской гостинице. Наверное, лучшая в центре Столицы гостиница. Ваши документы на Аукцион я уже отправила. Вам даже беспокоиться не надо. Муж предупредил, что на этой фразе вы спросите про бесплатный сыр в мышеловке.

— Да, — согласился Виктор, — с чего вдруг такая забота?

— Я же говорю. Редкие профессии. Причем сразу комплект. Вы — программист, а ваша жена — мастер по микросборке. Моей… Назовем так, знакомой… Требуется починить протез правой руки. Там и программировать надо. И паять.

— А инструменты? А чистая комната? Микросхемы же не руками паяют.

— Все это будет найдено, я главнокомандующий и военный министр. — Эсдес улыбнулась; Александровы вздрогнули. Анна потому, что соперничать с нахальной улыбкой было сложновато даже для нее. А Виктор потому, что понял: муж Эсдес вовсе не коллега из отдела. Любой у него в отделе играючи бы перебрал и вычистил протез какой угодно степени сложности, неумех в робототехнике Проекта не держали. Тогда кто же? Случайный человек, увидевший фамилию в списке? Как-то беспокойно это все.

— Мне нужно знать, откуда ваш… Муж… Знает нас.

— Он говорит, что был знаком с вами еще в молодости. “Когда, закончив школу, я расстался с Подмосковьем…” — генерал помахала ладонью волнообразно. — “И в техникум столичный поступил, набравши балл”… Вспомните?

Виктор дернулся, как от удара; жена встревоженно повернула голову.

— Скажите, — программист выстраивал вопрос, как путь по тонкому льду. — Как давно… Вы с ним… Встретились?… Э-э… знакомы?

Эсдес посмотрела в потолок — напряженно внимающие Александровы повторили движение. На потолке замыкались темно-песчаного цвета каменные своды, пересеченные ровными черными шнурками кладочных швов.

— Еще до мятежа, — ответила генерал уверенно, — семь лет.

Семь лет?

Но установка Портала заработала три года назад!

Разумеется, Проект начался не с пустого места: теория, опыты, тесты, прототипы, пробные запуски… Да что там, с известным риском переброска могла быть выполнена еще при докторе Царенко, лет двадцать назад. Просто тогда никто не гарантировал, что подопытный останется жив. Потому-то настоящие запуски не выполнялись, о любых попытках Виктор бы по должности обязательно знал! И, честно говоря, если бы не катастрофа, если бы не ледник — к переносам не приступили бы и до сих пор. Собирались начинать только лет через пять, отточив технологию возвращения.

Ледник поторопил. По плану эвакуации приняли, что все, уходящие в Портал, могут быть рассеяны в пространстве сообразно своим анкетным запросам. А вот по времени все должны быть синхронизированы — опять же, чтобы вернуться в срок, и не поодиночке. Один против оледенения не воин!

Виктор даже зубами заскрипел, представляя последствия.

— Ты что? — уже откровенно перепугалась Анна. — Тебе плохо? Что случилось?

— Енот!

— Чего?

— Это Енот, у него ник был из кино, где енот с автоматом, мы еще пацанами смотрели… Сам фильм фуфло, а вот зверек там был прикольный… Сто лет его не видел… — программист опустил на столешницу сжатые кулаки. — Но как? Если бы он работал в Проекте, хоть у нас, хоть на южной базе — я бы знал! Не по спискам Проекта, так от него самого…

— Ой! — жена потешно схватилась за оба уха. — А ведь правда, сколько лет от него писем не приходило!

Эсдес медленно наклонила голову:

— Итак?

— Подождите, подождите! — Видя, что муж готов согласиться, Анна даже привстала, уперевшись в подлокотники. — Я еще не спросила! Ну вот поселят нас там, а что дальше? И в чем разница? Нам же все равно тут дадут какие-то деньги, отвезут…

— Вам не нужно будет расходовать подъемные на жилье. Принимать сомнительные приглашения только из-за того, что завтра будет нечего есть. По той же причине соглашаться на плохую или небезопасную работу. Наконец, в силу редкости вашей профессии, вас могут даже украсть. А если мои за вами присмотрят, это будет сильно затруднено… Вал! Куроме!

По залу протянуло ветерком от распахнувшейся и тотчас закрывшейся двери. К столу подошли парень и девушка. Парень рослый, крепкий, в синем костюме с золотыми пуговицами, якорьками, эполетами, в начищенных ботинках, с непременной саблей — этакий бравый морской офицер эпохи Жюль Верна; волосы темно-русые, ровные. Выражение лица точно по уставу: “лихое и придурковатое”, а вот глаза нет-нет, да и сощурятся в улыбке. Его спутница — тоненькая черноглазая брюнетка в маленьком черном платье, с открытыми плечами. “Ножки-спички, в горсть собрать можно, а туда же,” — про себя покривилась Анна — “вот почему они все укорачивают не каблук, а непременно юбку? И, блин, эта еще хрень, как она там называется — катана, что ли? Это типа вместо сумочки такая мода?”

Анна поежилась и почему-то снова ощутила на губах вкус пластика.

— Вал. — Представился парень несколько хрипловатым голосом, четко наклонив голову.

— Куроме. — Пропищала девчонка, кланяясь только взглядом.

Генерал указала взглядом на Александровых. Пара кивнула единым движением, и так же четко развернулась, и так же быстро, как появилась, выскочила за дверь.

— Они могут показать вам город, пока будете ждать Аукцион. Он проходит не каждый день, а как из Портала понаедет человек триста хотя бы. Вал и Куроме смогут ответить на все ваши вопросы.

— А следить за нами тоже они будут?

— А следить за вами будут в любом случае, — синеволосая улыбнулась хищно. — Вас же полтора десятка программистов на пятьдесят миллионов жителей одного только Столичного Региона. Владельцы тейгу хотя бы могут постоять за себя, и то, бывает, их похищают… Даже меня однажды умудрились украсть! Правда, для них это кончилось плохо. Но вы-то не я… — генерал Эсдес поднялась, обошла стол, разбросала солнечные зайчики чашкой шпаги, обернулась к землянам:

— Итак?

Виктор вздохнул:

— Согласны.

— Очень хорошо! — генерал звонко хлопнула в ладоши. Снова появились Вал и Куроме; синеволосая отдала им короткий четкий приказ; и снова они вышли с легкостью подхваченных ветром листьев. Эсдес взяла с подоконника незамеченную доселе фуражку — белую “гудериановку”, однако вместо ожидаемого тевтонского или немецкого, крест на высокой тулье растопырился шестиконечный, белый в красной кокарде; и это в одежде генерала оказалось единственное пятно не синего и не белого цвета.

Фуражка заняла должное место на синих волосах, Эсдес попрощалась взмахом руки — и была такова. Сразу же появилась провожатая кошкодевочка:

— Большое спасибо, спасибо вам, уважаемые господа, за ваше согласие уделить внимание. Прошу вас пройти в домик, совсем скоро мы подадим вам обед. Потом уже вы можете получить документы и подъемные, а отъезд завтра в полдень, прошу вас подойти сюда, в Ратушу.

— Обязательно придем, — кивнул Виктор. — И еще… Беата…

— Господин? — снова поклонилась кошкодевочка.

— Я могу спросить?

— О, мы здесь чтобы отвечать на вопросы.

— Генерал Эсдес — она… Кто?

Провожатая поискала глазами, куда присесть — и заняла освободившееся кресло, откуда только что ушел предмет обсуждения.

— Ну… Я плохо разбираюсь в этих военных штуках… Она — сильнейшая в Империи. До гражданской войны она защищала императора. После свержения императора ее судили, но не казнили, как премьер-министра, министра полиции… Многих важных людей тогда казнили… Господин, я и правда в этом не смыслю. — Ушки повисли, но тут же обрадованно встопорщились:

— Но ведь она же вас пригласила пожить в своем доме! Вы же все увидите сами!

— Она говорила про гостиницу.

— Ее дом конфисковали, там сделали главный военный штаб. А при нем гостиницу для офицеров. Чтобы, как тревога, не собирать по всей Столице.

Виктор припомнил размах Столичного Региона:

— Логично… Но ее слову можно верить?

Беата подскочила чуть не до потолка:

— Да я бы скорее сомневалась в себе!

Виктор поднялся, подал руку жене. Провожатая тоже вылезла из кресла и пошла рядом до выхода из Ратуши.

— Спасибо вам за хлопоты, — обернулся Александров с последней ступеньки.

— О, это так приятно. — Ушастая снова поклонилась. — Но это и есть наша работа. Мы так рады встретить вас! Мы так восхищаемся вашей смелостью. Я бы ни за что не вошла в Портал!

“Ты не поверишь, подруга!” — Анна сама испугалась собственного внезапного ожесточения. — “Я тоже!”

Александровы-старшие покинули Ратушу и прошли несколько шагов по направлению к девятнадцатому домику второй линии. Больше Анна сдерживаться не могла:

— Теперь объясняй давай! Я ничего, ничего, ничего не поняла!! Когда уже что-то будет? Чего ты так легко согласился? Ноги понравились? На меня так вообще не смотришь, то этой кошке в сиськи, то на ляжки этой кобылы!

Глава семьи вздохнул:

— У меня руки холодные.

— А? При чем тут?

— Сама же заверещишь, если обниму.

— Не увиливай!

— И вообще, у твоего любимого Еськова написано: “Ревность — лучший цемент для семейного счастья.”

— А ты без цитат, своим умом, что-нибудь тоже… — Анна осеклась. Не стоило! Вот же овца, кто за язык тянул!

— Своим умом я, в числе прочих, создал Портал. — Виктор опустил голову, и голос звучал как из бочки. — Который спас нас от самой обычной такой натуральной смерти.

— Ви-и-тя…

— Анна Михайловна, послушайте меня хотя бы минуту не перебивая.

Вот кто за язык тянул? С отчеством именует — значит, до вечера дуться будет. Уж настолько Анна мужа изучила. Оставалось прильнуть плотнее, чтобы телом почувствовал, да оттаивал поскорее.

Виктор в который уже раз вздохнул:

— Ну ладно. Ладно. Давай расскажу. Но правда, не перебивай, вот же важную мысль упустил… Значит. Я даже и не подумал. А похитить нас и правда могут. Эвакуация готовилась наспех — катастрофа, ледник, все дела. Не получилось просто выделить собственное государство, приходится врастать в существующее. Портал, как мог, подогнал нам все условия, чтобы приспособиться было полегче. Чтобы психика не стояла колом от непривычного… Понятно говорю?

— Ну я же на микросборке работала, совсем за дурочку не держи!

— Ну так вот. Чтобы нас не обидели, мы должны либо стать сильными. Типа мафии. Либо — дружить с сильными. А стать мафией — это сложно, долго, с потерями. Тут, наверняка, свои Леньки Пантелеевы в ассортименте, как у нас было пять лет после Гражданской. “Урицкий всю чека вооружает,” “Черная кошка” там, все дела…

— Ну что дружить, это понятно. Но с чего ты взял, что эта… Генеральша… В самом деле знает Енота? Подумаешь, цитата из Щербакова. Мало ли откуда ее можно узнать.

— Генеральша — жена генерала. Женщину правильно называть именно “генерал”… - по рассеяному тону Анна поняла, что муж уже не сердится. Тоже, видать, сообразил, что не время гонор проявлять. Виктор же продолжил:

— Она из верхних эшелонов правительства. Ей просто незачем нас красть, если она может на законном основании законопатить нас, куда захочет. При любой демократии люди у власти это могут организовать, а тут еще, небось, гильотины поржаветь не успели.

Анна нетерпеливо махнула рукой:

— Это ясно. Для обычных людей. Но мы-то из Портала! Мы не только юридически, мы физи…

Виктор запечатал ей рот поцелуем, и продолжил только спустя некоторое время:

— А вот об этом будем говорить не раньше, чем окажемся в безопасном от подслушивания месте.

— Витя, но если мы такие ценные, как она говорит… В безопасности мы никогда не будем! Спокойней таскать с собой слиток золота или алмаз в кулак размером! Вон те двое, что заходили… Ну, Моряк и Ведьма… Думаешь, они сейчас нас не слушают?

— Ань, ты таки не поверишь… Но такова судьба ценного сотрудника во все времена и эпохи. Ну, или можно не быть ценным специалистом, а быть как тот неуловимый Джо. Но тогда за что нам платить будут? А раз мы засветились, то “укрываться надо под большим деревом”, так что лучше пусть слушают официальные лица, чем гопота разной степени.

— Ты согласился потому, что она вся из себя крутая?

Виктор помотал головой:

— Она из Щербакова сказала так, что я Енота воочию представил. С теми же интонациями, даже с тем же выражением глаз… Муж он там, или кто, но ей точно свой. Вот еще загадка: его-то кто переправил?

Анна пожала плечами:

— Ну, раз твой друг не бедствует — вон какую кралю оторвал, ты чуть шею не свернул, когда выходила — можно за него и не переживать…

— Переживать вообще вредно, — так же рассеяно сказал Виктор. — И вообще, мы тут цапаемся за длину подола с шириной выреза, а где-то — раз мы пошли по цитатам — “кровь подсыхает на мосту…”

* * *

Кровь подсыхает на мосту; опрокинутый паланкин щерится обломками, как выбитыми зубами. Из паланкина вполтела вывалился труп — Коро нюхает и угрожающе ворчит. Убийцы где-то близко, убийцы где-то рядом. Сэрью осматривается. Тут все понятно, но нисколько не проще от этого.

Двух телохранителей срезало потоком пламени — известно, кто владеет устройством, способным на такое. Еще четверо пытались отмахаться — и клинки неплохие, и не струсил никто — но не сдюжили. Двух порвали когтями — опять же, известно, кто способен в бою перекинуться громадной кошкой. А последних двух легонько царапнули, одного в шею, второго под коленом, лекарь ворочал его дольше прочих, пока не нашел порез. Хватило и пореза, потому как нанес его первый из Проклятых Клинков, Мурасаме.

Стрелок — Мейн или Майн, про которую известно лишь, что полукровка. Несколько раз ее замечали в городе; со слов редких свидетелей составлен образ; нарисованы плакаты с обещанием награды, расклеены по всей громадной Столице. Из чего стреляет, тоже известно: тейгу Калландор. В управлении есть книга, в книге — технические подробности. Здесь важно только то, что стрелку не требовалось подходить вплотную, и следы Мейн придется искать на приличном удалении от моста.

Оборотень — Леона. Про нее известно много, потому как долгое время она работала в массажном салоне на Розовой улице, тут же, неподалеку. Говорили, что салон оказывал и другие услуги, и что высокую грудь Леоны многие не только видели, но и наощупь оценили. То ли надоело ей продаваться, то ли обидел кто презрением, то ли просто ударило в голову — но теперь ее тейгу — Царь Зверей. В звероформе Леона даже пушистика может обидеть… Кстати, где Коро?

— Коро, ко мне. Охранять!

А то сейчас кинется по следу — и поминай, как звали. Потому что третья убийца, владелица Проклятого Клинка, отправляющего в ад самой малой царапиной — Акаме. На нее тоже имеется розыскной плакат с наградой; с плаката смотрит милая тонколицая брюнетка, единственная примета — алые глаза. Третья убийца выращена самой Империей; выращена в школе убийц министра внутренних дел, предназначена для тихого устранения неугодных влиятельных лиц. Ну кто из них напугается милой тоненькой девчушки? И охрана, как ни заставляй, опасается подростка умом, не инстинктами. А на тех скоростях и дистанциях, на которых в ход пускают мечи, мастеру наподобие Акаме хватит мгновения; Проклятому Клинку Мурасаме хватит одного прикосновения к незащищенной коже. Ученица школы убийц и обычным-то лезвием напластает работы десятку следователей; а уж с помощью тейгу…

Хуже всего, что трое ликвидаторов работают не вслепую. Они состоят в организации “Ночной рейд”. Кроме пафосного названия (повстанцы и оппозиционеры ой как любят назваться покрасивей. Должно быть, подсознательно чувствуют, что ничем другим не прославятся), “Ночной рейд” имеет какую-никакую, но сеть осведомителей, тайных берлог для пережидания погони, проходных домов и закоулков для стряхивания слежки, да и ошарашить слишком слабую погоню тоже сумеет.

Так что Сэрью не спешит гнаться по следу. Скоро явится в Столицу генерал Эсдес, железной пятой усмирившая Север, и назначенная вместо убитого капитана Огре. Генерал приведет своих владельцев тейгу, да и сама не зря называется сильнейшей в Империи. Тогда-то можно и поохотиться на Мейн, Леону, Акаме.

Пока что рыжая сыщица прямо шкурой чувствует, как захлебывается в делах центрального управления Столичного Региона. Текучкой занимаются на местах, но есть вопросы, важные для полиции в целом. Например, ежегодная битва за содержание участков, выплаты пострадавшим, обновление снаряжения, хранение розыскных архивов, счета за бумагу, жалобы на самоуправство, и иже, и паки! Премьер-министр ворует и режет расходы — где там Акаме с ее бритвой-переростком! А жрет — Коро позавидует; куда в него лезет столько! Толстого взяточника и обжору прозвали Честнягой в насмешку; но вот император — наверняка по малолетству — склонил к премьеру слух и внимание. Так что жирную сволоту ни обойти, ни перепрыгнуть.

Сэрью пока еще могла спать по три-пять часов, чтобы всю неделю распутывать сложные случаи; пока еще успевала прочитывать, что там подсовывают на подпись хитрые заместители; но смены ждала с нетерпением. Никакого повышения сыщица не хотела; хотела только увидеть, как головы убийц катятся по плиткам… Работа же отрывала время от расследования, что выводило рыжую из терпения чем дальше, тем сильнее.

Кстати, о работе. Кто там у нас в паланкине?

Подойдя к разломанным носилкам, Сэрью весьма удивилась. Убитого чиновника наследница клана Юбикитас несколько раз встречала на приемах и балах. Чиновник числился не по ведомству наказаний, не по вызывающей всеобщую ненависть налоговой палате. Убит был заместитель министра архитектуры и строительства! Он-то чем успел навредить и кому? “Ночной рейд” тем и отличался от обычных убийц, что принимал заказы не на всех подряд, и всегда проверял, действительно ли заказанное лицо погрешило против справедливости. Либо “Рейд” изменил своим принципам, либо — что вернее — убитый провинился не как чиновник, а как частное лицо. Служанку там принудил к сожительству и потом выкинул с дитем на мороз; задвинул молодое дарование в угоду нужному человечку; пользуясь весом, перекроил границы земельного участка в свою пользу — в протоколах центральной управы находилось и не такое… Сыщица поймала себя на крамоле: получалось, что “Ночной рейд” делал ее работу. Додумывать Сэрью не стала — этак могло в итоге получиться, что простые граждане ищут правосудия не в полиции, не в суде, где стоило бы — а нанимают собственную справедливость? Ладно, адвокат — “нанятая совесть”, а нанятая справедливость, это как?

Для Сэрью Юбикитас — оскорбительно, вот как. А значит, подлежит искоренению.

Следственная бригада собрала инструменты. Старший уже принялся делать заметки для отчета. Восточный край неба заметно посветлел. Коро перестал ворчать — видимо, убийцы сняли наблюдение и ушли, и даже верхнее чутье тейгу их больше не улавливало… Вот и могильщики принялись складывать порубленных…

Сыщица вздохнула, отдала команду сворачиваться и сама зашагала к управе, к очередной порции писанины, подбадривая себя надеждой встретить в бумагах хоть какие-то сведения по делу Огре — например, что искомого чужеземца все-таки заметили на воротах.

Сегодня справедливость проиграла; но ведь наступит завтра!

* * *

Завтра тоже надо что-то жрать.

Это простая истина отравляет любой самый вкусный обед, если в кармане на второй такой же ничего не осталось.

И потому, едва разместившись в гостинице — не платя вперед, ибо не имелось ни грошика — пришлось топать на поиски работы. Такой работы, которую можно получить, объясняясь одними жестами. Дрова там поколоть, двор подмести, вынести-погрузить-выкопать.

Ну, или хотя бы пожрать стянуть что-нибудь.

Ирония судьбы — не только новогоднее кино. Ирония судьбы — это когда из трех человек самым приспособленным к городской жизни оказывается чужак-попаданец. Ну, а кому еще идти, если чужеземец старше обоих попутчиков — даже вместе взятых?

И ведь не бросишь — они-то на Тракте подобрали, куском поделились, кафтаном укрывали. Была бы телега, везли бы на телеге.

Да только, если бы у Вилли с Торном была телега, не пошли бы они наниматься в Столицу на черные работы. У них кафтан — и тот на двоих один оказался. Вместо костюма — шерстяные, сильно выношенные, штаны с рубахой, от частых стирок уже обесцвеченные, севшие чуть не до локтей рукава, утянутые до середины голеней штанины, растоптанные кожаные тапочки вместо ботинок… Тут и с языковым запасом Эллочки-людоедки все понять можно. Идут ребята из одной задницы в другую. Потому что, как ни бедна родная деревня, а только в Столице понаехавших никогда не любили. Обидеть-обжулить не замедлят. Тут мир другой, но это правило наверняка действует точно так же.

Насколько другой мир, и насколько по-другому действует правило, выяснилось только при возвращении в гостиницу с безрезультатных поисков.

На встопорщенной брусчатке окраинной улочки, перед входом в ночлежку, связанного почему-то Вилли бесцеремонно вертел толстяк в богатом плаще, трогал бицепсы, хлопал по спине, даже, кажется, в зубы заглядывал. Растерянный Торн бегал вокруг, обращаясь то к хозяину гостиницы, то к толстяку, то к паре одоспешенных мужиков — должно быть, стражников.

Стражники-то и спасли. Не будь их там, выскочил бы, вмешался в разбирательства — с вполне предсказуемым результатом, потому как ситуация требовала куда большего знания и языка, и законов, чем выученные за время похода полсотни слов. А подождем-ка… Вот подходящий выступ каменного забора.

Разбирательства быстро перетекли в разборку. Вилли правый стражник хлопнул древком копья по голени: шагай, мол. Торн ухватил стражника за руки; тогда второй лениво двинул паренька кулаком — даже без чешуйчатой перчатки кулак не вместился бы в жбан. Торн отлетел на стену гостиницы, хозяин которой неприятно засмеялся.

Мимо размашисто прошагал здоровый мужик, весь в кожаных одеждах, перетянутый ремнями, обвешанный оружием, по камням скребли подкованные сапоги — высокие, с раструбами, для верховой езды. Крайне начальственного вида военный. И точно — стражники прекратили пинать связанного Вилли и упавшего Торна. Выпрямились, грохнули кулаками по нагрудникам дубленых кирас — это приветствие у них такое?

Начальник задал несколько вопросов стражникам. Повернулся к хозяину гостиницы — лицо вчеканилось в лазурное осеннее небо… Небо и золотые листья тут были — чистый сентябрь, но любоваться природой ни времени, ни настроения что-то не находилось…

Вот зараза!

Начальник жестом приказал: уводите! Стражники без церемоний подхватили Вилли под руки и поволокли вдоль по улице. Торн вскочил, бросился было за ним… Клянусь, не было видно, когда начальник выхватил клинок! Голова Торна покатилась точно как в кино; и точно так же из шеи плеснули две быстро слабеющие темные струи!

В глазах потемнело — это был признак поднявшегося давления, оно всегда скакало при ссорах в семье, или когда ругался с кем-нибудь на работе. Тело и ноги сделались как ватные — хоть кантуй, хоть катай, ни возражений, ни даже возмущения. Убийца отер клинок о застиранную Торнову рубашку, осмотрелся с видом полного превосходства и абсолютной уверенности в правильности своих действий. Взгляды столкнулись; лицо убийцы снилось потом еще долго: рубленые скулы, ровный нос, загорелая, обветренная кожа полевого, ни разу не штабного, воина. Нависшие брови не дали разглядеть, какого цвета глаза.

* * *

Глаза незнакомца потемнели и замылились. Капитан Огре пожал плечами: видать, не привык гость к здешним реалиям, вон как морда раскраснелась. Как бы сердце не прихватило. В отличие от несомненных бродяг, человек у забора носил хорошую одежду — потертую и запыленную, но явно сшитую на него, по размеру. А это значило, что он, по меньшей мере, не нищий — следовательно, не может быть из одной компании с этими двумя отбросами. Ну, даже и напишет жалобу — так жалобу доставят самому же капитану. И не сразу, а после того, как свидетель раздаст кучу взяток на нижних уровнях. Поначалу придется давать взятки просто за то, чтобы тебе указали, кому и сколько надо предложить за передачу твоей бумаги на уровень выше… Капитан убрал клинок, приказал хозяину ночлежки:

— Падаль уберешь. Твою долю принесут.

В имперской полиции Огре чувствовал себя, как рыба в воде. Прошло уже немало лет со времен его собственного попадания. Поначалу мир, где холодное оружие прекрасно уживалось с огнестрелом, ошеломлял и удивлял. Но, несмотря на все железячные заморочки, основу мир имел здравую. Лучший кусок тут доставался сильным, решительным, крутым людям. Не только парням: капитан облизнулся, вспоминая пару теток, которые с легкостью надавали бы ему по ушам. Даже сильнейшим бойцом Империи считался совсем не командир дворцовой Гвардии, генерал Будоу. Нет, сильнейшей признавали все-таки генерала Эсдес. Вопреки — а может, напротив, благодаря — молодому возрасту, Эсдес неизбежно выигрывала семь из десяти учебных поединков у генерала Будоу, а у всех прочих — десять из десяти. Было ли это связано с ее нерастраченной пока юностью — либо с особенным артефактом — капитан Огре не собирался выяснять. Секрет подобного уровня можно узнать лишь в настоящем бою, а после взаправдашней схватки двух владельцев тейгу один точно погибнет; да и как бы не пришлось потом изрядный кусок Столицы отстраивать заново.

Капитан Огре не видел ничего неправильного в том, что лучшее достается сильным. Там — в прошлом — его попытка прорваться к хорошей, годной доле принесла закономерные девять граммов от нанятого снайпера. Но есть на свете справедливость! Бог не дал пропасть правильному человеку, перенес целиком, с телом и памятью, как тех книжках, что продавались в прошлой жизни на каждом углу. Как там, помнится, было закручено: “Небесный пахан сидит на золотой шконке. Тело его в язвах от беспредельщиков, но силы его питает твердость воровского намерения!”

Твердость намерения — вот все, что по-настоящему нужно мужику. Остальное — хлюпикам и книжным детишкам!

* * *

Детишки безмятежно возятся в пыли. Силуэт незнакомого мужчины пугает их больше, чем заметное, сладко пахнущее кровавое пятно на неровной брусчатке. Оно и понятно — мужчина живой, может напасть, ударить, причинить вред. А кровавое пятно на месте гибели Торна уже никому ничего не причинит.

Чувств никаких вообще.

Вот оно средневековье во всей красе. Либо ты наверху, либо тебя скармливают свиньям, как прямо сейчас бедолагу Торна. Еще можно в рабство, как Вилли. Коротко и ясно.

Ну — так.

Что делать?

Голова тяжелая, решать что-то в подобном состоянии глупо. С другой стороны, сильный испуг задавил все прочие чувства. Никакого смятения в душе. Какое решение сейчас ни прими — оно будет выполнено.

Только решать явно преждевременно. Хоть бы немного подучить язык! Если тут есть город — да еще и обнесенный настолько громадной стеной — так, наверное, есть и учебники. И учителя. В том же Риме было много покоренных народов, и римляне изобрели площадную — “свинскую” — латынь. Не на Форуме глаголом жечь сердца, а толпам понаехавших объясниться, понять друг друга. Город здесь побольше Рима — так, по первому впечатлению. Наверное, есть всякие народности, другие страны. Есть, наверное, и аналог простого языка для чужаков. Жестами еще можно воды попросить, а что посерьезнее — тут без шуток язык учить надо.

Ведь до сих пор непонятно: может, Вилли забрали по закону. Может, закон здесь такой, что каждый третий из приходящих в Столицу делается рабом. Нарочно придумали, чтобы понаехавших поменьше.

Хотя ерунда это, конечно. Это самоуспокоение такое, что все нормально, и можно ничего не делать. Оправдание бессилия.

Кстати, а что вокруг? Земля внутри городских стен должна быть дорогая, и дома вроде как должны тесниться — а тут ничего подобного. Вокруг низкоэтажная застройка. Дома каменные и фахверковые, крыши острые и не очень, где под соломой, где накрыты дранкой. Под ногами следы мощения; где-то и приличные куски брусчатки. Улица шириной шагов семь, мощение только посередине, от краев брусчатой проезжей части до заборов — просто трава. Кусты какие-то…

Стена за спиной — высотой примерно с девятиэтажку, уже скоро солнце сядет за нее, и все накроет громадная тень. Если пройти чуть вперед — даже речушка есть. Течет в сторону Стены, где, наверное, уходит в решетку.

Небо синее, листья на кустах и редких деревцах — золотые. Уговорили, пусть будет сентябрь… Вот странно, признал время сентябрем — и даже отпустило немного. Самую капельку, а на сердце полегчало.

Тогда нужно убираться отсюда подальше. Черт его знает, где тут безопасней всего переночевать, но уж точно не на постоялом дворе, хозяин которого сдает не понравившегося гостя в рабство.

А быстро солнце садится, вот уже и темно…

* * *

Темнота внутри трактира пьянке нисколько не мешала. Несколько свечей не давали наливать мимо стопки — большего и не нужно. Только стойку в дальнем от входа торце помещения освещала дорогая керосиновая лампа: чтобы хозяин видел, чем платят, а посетитель — за что платит. Капитан пил со всеми, закусывал, спрашивал какую-то ерунду: как дела? Как семья? Это требовалось, чтобы стражники чувствовали внимание, и положенные слова капитан давно выучился говорить механически, практически не выслушивая, что там ему восторженно лепечут в ответ.

Получив еще одну жизнь, капитан ошибки учел. Прошлое имя закинул подальше, ухватки мелкого гопника-пехотинца понемногу вытравил. Потратился на приличную одежду, жилье в спокойном районе. Завел полагающуюся по рангу жену из хорошей семьи; время от времени посещал известных куртизанок — не сильно прячась, чтобы не выделяться даже в запретном. Кто-то даже искренне уважал и любил Огре, но капитан почти никого не подпускал близко. Женщины на ночь или две, приятели на операцию или две… Зато к немногим, кого признавал не вполне чужими — например, к подчиненным — был милостив и щедр, и даже справедлив. Тем кто сильнее — конкретно, Императору и его первому министру — служил за совесть. В отличие от прочих-остальных, Огре на своей шкуре знал: Бог есть! Сюда переправил, глядишь — и после смерти тоже куда-нибудь закинет. Зачтет правильное поведение…

Тут плавное течение восхвалений прервал совсем уж восторженный голос, желавший… Странного. Прислушавшись, капитан расплылся в улыбке: хотели стихов. Вызнал же кто-то, чем вернее всего умаслить грозного капитана. Стихов капитан помнил много, и это было единственное, что из прошлой жизни он позволял себе помнить. Как слабый отголосок, как тень возможности — что жизнь его все-таки могла сложиться иначе…

Нет, в задницу нытье! Среди книжек попадаются и для мужиков стихи! Правда, приходится читать их не на здешнем языке, но это ерунда, кому надо, тот пусть и переводит.

Капитан уверенно поднялся, восхитив стражников еще и стойкостью к выпивке. Прошел к стойке, обернулся к полутемному залу. Вино успело спаять всех в монолит; Огре знал: сейчас можно орать что угодно, лишь бы уверенно и ритмично — и оказался прав.

Подпевать начали уже на втором куплете.

* * *

Куплеты летели из неплотно прикрытой низкой двери, били наотмашь, точно в голову.

Куплеты — на русском!

— … Я откосил два раза, да это все фигня! А с третьего приказа достали и меня! Бывай здорова, Дуня, я исполняю долг! Военкомат в Удуне, второй пехотный полк!..

В полном ошеломлении дослушал до конца. Перевел дыхание.

Так, получается, тут не один попаданец. Ведь, если читают стихи — их есть кому понимать! И уж, во всяком случае, можно поговорить с поэтом… Ну, если это его стихи. Да пусть даже он чужие читает — главное, на понятном языке!

— … Жратвой накачаны плотно, до приступа — пал-л-часа-а-а! Под матерок пехотный строятся кар-р-пуса-а! Мои будто с камнем в воду: не двинутся, не вздохнут! А я — ну так я ж комвзвода! Бог — без пяти минут! Кто с Нурна, а кто с Удуна. К удунским-то я привык! А тот да-а-бр-р-ра-авольцем дунул — перечита-ался книг! Уж больно ты парень гор-рдый! А так ничего, сойдет!..

Припев чуть не поднимал крышу:

— …Уир-р-рги, бауглир-р-ров меч! Ор-ркайи, мол-лот-т-тьмы!

Пришлось тоже дослушать, чтобы не вломиться посреди песни. Вдруг обидятся на помеху? Не хочется возможных земляков сразу настраивать против себя…

Стихло — пора.

Переход от свежей осенней улицы к вони подгоревшего жира ударил по всем чувствам сразу. Зал, едва освещенный пятнышками свечек. Массивные длинные столы в ряд от входа к стойке, вдоль них лавки — тоже тяжеленные, чтобы нельзя было такой лавкой ударить. На лавках…

Вот это поворот!

На лавках — стражники. Знакомые кожаные кирасы, ножи, короткие мечи на поясах. Смотрят недовольно, бурчат неразборчиво и непонятно. Перегар — топор вешай. В таком состоянии вряд ли они поймут любой язык… Поклон вышел машинально, однако неожиданно вызвал улыбки. Из полутьмы даже высунулась рука с маленькой стопочкой. Отказываться — обидеть, а обижать два десятка здоровенных вооруженных пьяных мужиков — как-нибудь в другой раз.

Бульк! А ничего, сивухой почти не прет. Самогон. Без изысков, но неплохой.

Ну, и кто у нас массовик-затейник? Кто тут песенки пое…

Е…

Еть!

У стойки тот самый начальственного вида мужик, который быстро и хладнокровно срубил голову Торну. Сейчас он пьет из большой кружки, воду, крупными глотками.

Вот как так-то? Кто не понимал, тот помог, поделился последним. А ублюдок, продажный коп, убивший одного из спасителей, оказался твоего языка!

Как-то и названия ощущению не подобрать. Стыдно, что ли?

Тут накрыло по-настоящему. Тело стало как пузырь, легкое, звонкое и пустое. Зрение поплыло тоже: огоньки свечей замерцали, растеклись желтыми кляксами… То не было чувств, а то не стало и мыслей. Только знание, что надо подойти чуть поближе. А для этого чего-нибудь произнести, чтобы окружающие не насторожились. Значит — стихи. Вроде как алаверды, от нашего стола — вашему. Чьи стихи? Надо такие, которых он достоверно не слышал. Значит — мои. Пусть корявые, но для противника точно внове, никто и никогда их не печатал.

— Осенние листья — цвета страха.

Цель? Цель вслушивается! Он точно понимает язык, а не просто заучил несколько куплетов!

— Пью нагретое дерево спиной сквозь китель.

Шагаю вдоль скамьи, за спинами сидящих. Лица поворачиваются вслед, но стражники не подскакивают. Вылезать назад, через лавку, им будет сложновато.

— На зубах секунды хрустят…

* * *

…- Как сахар, — гость приближался. Сквозь щедро разлитые в трактире вино и лесть Огре вытаскивал окунька памяти — где мог видеть визитера раньше. Окунек упирался, баламутил былое, подсовывал картины совсем далекого прошлого: когда еще капитана с правильными людьми за стол бы не пустили. Потому что не в костюме, как солидный, а как шпаненок, в кожанке и джинсах…

Джинсы!!!

Сука!!!

Этот чебуратор стоял тогда у столба — в джинсах и замшевой куртке!!!

Вот что все время вертелось в голове, вот почему незнакомец постоянно приходил на ум!

Капитан бросил руку к оружию, с ужасом понимая, что те девять миллиметров достали его и здесь; и куда бы Небесный Пахан ни перенес его впредь, рано или поздно снова завершится именно так!

Гость по-хозяйски вытащил короткий меч прямо из ножен ближайшего стражника; полоса лезвия налилась желтым отблеском керосинки — как в горне!

…Может быть, сущность, которая в самом деле может изменить судьбу, сидит не на шконке — даже золотой? И вообще называется как-то иначе?..

Сталь приблизилась к лицу и вдруг оказалась адски холодной; и все, что держала память с самого детства, стало рушиться, дробиться, оплывать…

— Оплывает день…

* * *

— …В кипятке событий! — рука поднялась и двинулась сама собой; тело тоже без участия мозга развернулось на пятке, дюжина шагов до низкой притолоки выхода; пригнуться; прохладный осенний вечер, едва начинает расти луна… Куда идти? В речку, наверное, собак точно сообразят пустить по следу… Вымолить у господа идеальное убийство или идеальное исчезновение с места преступления? Есть ли тут вообще господь?

Сосредоточение сыпалось, и это было ощутимо физически, и физически же больно. Следом крошилась картина мира; голова гудела чугунным котлом и гремела, как цыганский воз. Тело плыло по улице разбитым кораблем, отключалось зрение, слух, чувство равновесия.

Наконец, сознание тоже вырубилось.

Кто может, пусть сделает больше.

Темно и покой…

* * *

Покой и воля — больше человеку совершенно ничего и не нужно.

Покой наполнял дилижанс изнутри, а воля распростерлась снаружи. Дорога бежала раскрашенными осенью перелесками; огибала понизу округлые, зеленые пока, холмы; перескакивала речки по горбатым булыжным аркам, на въезде и выезде которых упирали в проезжающих каменные глаза непременные статуи бога путешествий. Виктор вспомнил, что в Древнем Риме три недели сухого сентября назывались “зимородковые дни” и посвящались именно вот Гермесу — богу торговли, покровителю странствующих и путешествующих. Понятно: летняя жара уже спала, осенние гнилые дожди еще не начались.

Так что дорога для семьи Александровых вышла очень приятная. В назначенный день у Ратуши ожидал экипаж. Слева направо: попарно восемь лоснящихся вороных; на козлах вылитый ковбой; тонкие колеса почти в рост человека; сияющие стекла; лакированные двери темно-вишневого цвета; начищенные металлические ручки; затем еще одно безукоризненной чистоты окно; задние колеса; огромные рессоры; поверх кабины решетчатая платформа для багажа — дальний автобус добензиновой эпохи во всей красе.

У Александровых багажа не было. Через Портал прошли семейные фотоальбомы, одежда, бывшая в момент переноса на телах, да детские игрушки, в которые Тяп и Ляп вцепились от испуга. Старший брат перенес одноухого зайца, младший зеленую черепашку-ниндзя, которая путем смены головной повязки превращалась в любого из четверки. Ну там — синяя повязка — Донателло, желтая — Анджело… Или Леонардо? Виктор в них всегда путался.

Зайца с черепахой дети держали в руках и сейчас, так что сдать в багаж оказалось нечего. Распахнули легонькую дверцу, заробели, поглядели на папу: вперед!

Внутри оказалось непривычно — Виктор даже головой завертел, соображая. Дверь открывалась точно посреди салона. Ступив под непривычно высокий потолок, программист оказался в центре кабины шириной пару шагов, и длиной шагов девять-десять. В противоположной стене, ровно напротив — такая же дверь наружу. Налево — вперед по движению — две пары сидений белого сафьяна, с золотистыми кисточками на углах. Сиденья парами вдоль наружных стен, спинками к окнам, лицом внутрь. Над сиденьями, выше окон, сетчатые полочки — все бронзовое начищено, все деревянное лакировано, блеск и сверкание! Получается этакое купе на четырех. Направо, в хвост — зеркально симметричное купе… Пока Виктор осматривался, снаружи донеслось, как Анна и дети практикуются в местном языке, здороваясь и знакомясь с попутчиками, тотчас же и вошедшими.

Первое место у входа направо занял высокий седой идальго, лицом и статью вылитый Дон Кихот, невзирая на очевидно адвокатский костюм с искрой. Следующее место досталось пухлой, удивительно флегматичной, австралийской старушке в клетчатой твидовой паре, из породы неубиваемых туристок. Виктор вспомнил, как в той самой Австралии, в национальном парке, вместе с женой полдня лезли на расхваливаемую видовую точку. Тащили по жаре фотокамеры, сопели, вытирали пот, часто делали остановки на отдых… И на самом верху, уже на площадке, обнаружили трех таких вот бабушек. Старушки восседали за раскладным столиком на раскладных же креслицах — не простеньких рыбацких аллюминиевых, а на резных, с подлокотниками и спинкой — из тонкой фанеры, но сам факт!

Перед столиком остывал погашенный примус, а на просторах столика гордо сияли: фарфоровый чайник, заварник, белого металла сахарница, плетенка с микроскопическими крендельками, совсем уж неразличимая баночка джема, три блюдечка — чертовы ведьмы не перетрудились втащить на вершину блюдечки! — и только на блюдечках чашечки-наперстки со звонкими ложечками… Александровы ощутили себя дикими неграми, напоровшимися на торжество несгибаемого духа Британской Империи где-нибудь посреди Ганы… Что уж там какой-то Портал, даже толковать смешно!

Не сговариваясь, семейство заняло четыре места слева от входа. Тимофей освоился живо, и мигом нашел, как откинуть из торцовой стенки небольшой столик. Внутренности дилижанса сразу до боли напомнили привычное вагонное купе. Только канонной курицы в фольге и не хватало.

Два места в хвост оставались незанятыми почти до звонка. Потом распахнулась дверь — не та, через которую входили все, а в противоположной стене — и в дилижансе возникли оставшиеся два попутчика. Те самые, которых Анна окрестила “Моряк и Ведьма” — подчиненные Эсдес, парень и девушка, Вал и Куроме. Моряк выглядел как и в прошлый раз — синий с золотом морской мундир, фуражка, сабля; а вот Ведьма оделась куда практичнее. Вместо парадного маленького черного платья — набор из складчатой блузки с широким отложным воротником, и складчатой же юбки — вполне скромной, заметно ниже колен. Туфли уступили место невысоким ботинкам без каблука. Только цвет остался ночным, недобрым… Или чувство тревоги вызвала катана, которую девушка не выпускала из рук.

Опоздавшие сказали что-то идальго с бабушкой, потом Вал обратился к семейству Александровых:

— Здравствуйте. Немного понимаю вас. Что нужно, спросите, не стесняйтесь.

Куроме улыбнулась — в дилижансе как будто включили настольное солнышко! — и снова превратилась в хмурую студентку, замученную жизнью, зимней слякотью, бессолнечными днями и сессией.

Анна так и замерла с приоткрытым ртом; Виктор хлопнул глазами; дети же успели улыбнуться в ответ. Даже идальго с бабушкой подняли уголки губ!

Вот тут-то дилижанс качнулся и тронулся. Опомнившиеся Александровы повернулись к широким окнам, помахали стоящим у крыльца Ратуши провожатым — Беата тонула в общей массе синих служебных платьев, белых передников.

Экипаж пошел быстрее, немного закачался на рессорах. Говорить пока никому не хотелось. А когда выехали на мощеный тракт, где кони могли показать себя, дети прилипли к стеклам. Виктор с Анной тоже разглядывали пейзаж. Вал и Куроме сидели тихонько, улыбаясь собственным мыслям; бабушка не произнесла ни звука, молчал Дон Кихот.

Тогда-то Виктор ощутил покой — тот самый, настоящий, за которым охотился всю жизнь. Покой — когда жизнь размерена и наполнена, когда засыпаешь не с мыслью, что надо бы пораньше проснуться и бежать сначала в то место, потом за документами в другое, оттуда на прием к чиновнику в третье; а там как повезет, можно просидеть в очереди до сумерек! Такая жизнь приносила крученым ребятам деньги — вместо этого, в полном согласии со старыми мастерами, Виктор предпочитал отправиться в пригородный лес, посадить флаер на сухой полянке, и до заката слушать, как тает снег. Александров-старший строил жизнь от покоя к покою, умело избегая штормов и порогов. Он действительно был умен; а кроме того — достаточно тверд, чтобы поступать по-своему. Быстро понял, что институт в родном городе мало чем поможет, и принялся торговать самосборными компьютерами, что сразу выделило его из массы сверстников, сидящих на родительских подачках и сильно прибавило возможностей в ухаживании за той же Анной. Затем почуял, куда тянет сквозняк, выскользнул из торговли, живо переучился на программиста — вспоминать пришлось немного, первый компьютер появился у него в девять лет, дед отдал “на разбить” древний Андроид, а отец показал несколько простых, ярких, эффектных трюков с картинками. Переучившись на программиста, Виктор сделал карьеру — классическую, ровную, как разбег самолета, без вихляний, без авральных рывков и без провалов, не жертвуя ради этого ни вечерами с семьей, ни поездками в отпуск, ни ежегодными визитами к родителям — из любого места на земном шаре, куда бы ни занесла судьба. И даже сейчас, покачиваясь на белых мягких подушках дилижанса, Александров-старший понимал, что снова ускользнул от беды. Да — Портал; да — все бросить; да — новый язык, новая эмиграция… Только за спиной на этот раз не инженерская нищета юности, не рабоче-крестьянское “отнять и поделить” зрелости. За спиной — планета. Земля всего лишь простудилась, а человечество до сих пор не прочихается…

Тем не менее, Виктор и в этот раз оседлал волну, и снова мог не печалиться — что завтра. Его запрос Портал удовлетворил полностью. Судя по довольным лицам детей, они тоже пока не жалеют. Это с женой предстоит тяжелое, настоящее объяснение — к счастью, оно пока впереди.

А вот Енот — загадка. Виктор шел по жизни ровно; Енот кувыркался, как пущенный умелой рукой топор, собирая все возможные шишки, наступая на все известные грабли. Нельзя сказать, чтобы он был глуп; только, видя перед собой интересную задачу, Енот сразу же кидался ее решать — вместо чтобы подумать: а надо ли? А кому надо, а почем? Енот не умел влезть без мыла в щель почтового ящика; не всегда соображал, когда лучше замолчать. В армии Наполеона, может статься, Енот бы чего и достиг, а вот у Иосифа Грозного сожрали бы Енота на далеких-далеких подступах к большим звездам, как сожрали Свечина с Триандафиловым — со всей их царской выправкой…

Но вот пущенный умелой рукой топор воткнулся. Счастлив ли Енот? Пожалуй, не будь за спиной Портала, происходи вся история на Земле, чисто по-мужски Виктор мог бы ему позавидовать (в смысле — пока там Анна смотрит в другую сторону). А в данных обстоятельствах — большой, большой вопрос, кто кому завидовать должен. Гадать здесь бесполезно. Полезно встретить самого Енота, разговорить и узнать. Узнать главное — как же, все-таки, Енот сюда попал? Впутался в полуподпольный эксперимент одного из бесчисленных предшественников и конкурентов Проекта? Или — что хуже всего — установка Портала производит настолько мощные побочные эффекты, что способна засосать человека прямо с улицы? В обоих случаях Енот наверняка не первый и не последний неучтенный гость…

Ладно, как бы там ни было, это — работа. О ней лучше думать в рабочее время. А чтобы в рабочее время хватало сил думать, сейчас лучше всего просто смотреть на пролетающие красно-желтые деревья, на ярко-синее небо, на высоко парящего в небе… Чего-о-о?

Вал заметил тревогу охраняемой персоны, ловко сдвинул стекло, высунулся и посмотрел вверх. То же сделала и Куроме. Вернувшись в салон, девушка снова улыбнулась:

— Хорошо. Скат. Летит скат. Нет опасность.

— Он же огромный! — Анна проводила глазами фантасмагорию. — Да на нем кто-то едет!

Дети тотчас высунулись с другой стороны. Заметив интерес, возница натянул вожжи — дилижанс покатился медленнее, встал. Кабину заполнило мерное посапывание спящей бабушки; идальго деликатно прикрылся ладонью и зевнул, а потом просто вышел и тоже принялся рассматривать летящее существо.

За ним выбрались и прочие пассажиры. Вал не смотрел в небо — заскочив на багажную решетку, моряк с крыши принялся оглядывать округу. Зато Куроме исполнила для пилотов ската целую пантомиму, размахивая фуражкой Вала и собственным отстегнутым воротником… Виктор долго не мог понять, зачем — а потом сообразил, что видит в действии флажковый семафор, которым на Земле, по слухам, продолжают пользоваться моряки обитаемых кораблей. Беспилотным кораблям, с которыми в основном имел дело программист, ничего такого не требовалось, так что смысл махания руками дошел до Виктора не скоро.

— Что передают? — спросил он из чистого интереса.

— Привета. Здоровь… Здоровье.

— Знакомые?

— Нет знакомые, — девчонка подчеркнула возражение энергичным жестом. — Сестра. Акаме!

* * *

Акаме переминалась с ноги на ногу перед креслом начальницы. Генерал Ривер сломала уже вторую сигарету, а не прикрытый повязкой глаз недовольно сощурила:

— Это сегодня, после анализа данных, после того, как Леона опросила осведомителей в том квартале, после того, как Тацуми сделал макет… Кстати, где Тацуми? На тренировке с Булатом? Хм… Хорошо, по возвращению обоих ко мне, хочу поблагодарить, отличная идея с макетом, без него мы бы до сих пор пытались сообразить, кто где стоял… Только после макета, после поминутной сверки, мы поняли, что этот-то человек и убил Огре. Но ведь когда вы подбирали его на улице и тащили на явку, рискуя ее раскрытием — вот в тот момент что вы думали? Что мы благотворительный фонд? Нет, что мы добрые волшебники, защищенные от выслеживания светлой стороной мира? Что раскрытие явки — ерунда, у “Рейда” их много?

Ривер поднялась. Сделала два шага — вернулась в кресло.

— Акаме. Ты одна из самых опытных и трезвых в моей команде. Ты точишь свой проклятый клинок каждый вечер, и ни разу не порезалась. Ты практически мой заместитель. Почему? Вот почему мы просто подобрали на улице — как мы думали, избитого пьяницу — а нашли мастера, способного пилочкой для ногтей нахрен зарезать капитана столичной полиции в набитой стражниками комнатушке… Акаме, тебе известны все донесения?

Красноглазая брюнетка коротко наклонила голову.

— И что в них тебе показалось самым странным?

— Он вошел и вышел с голыми руками. Или он был уверен, что возьмет оружие на месте, или рассчитывал справиться совсем без оружия… Или — он вообще не имел намерения убивать. Потому-то великолепное чутье опасности капитана Огре даже и не проснулось. Не было намерения убить, нечего было расшифровывать подсознанию. А потом оказалось поздно, убийца подошел вплотную.

Генерал Ривер достала очередную сигарету, зажгла и нарисовала в воздухе замысловатую фигуру:

— В школе, из которой ты столь блистательно смылась, учили так же, верно? Усыпить бдительность милым личиком и коротким подолом, подойти поближе, и — шарах!

Акаме прошелестела согласно:

— У этого парня… Впрочем, какой парень! Он даже для показательных выступлений слишком стар. Доктор говорит, давление скачет. Куда его в бой, даже не угонится за нами… Но если бы его начали учить лет двадцать назад, меня бы он превзошел с легкостью.

— Вот-вот… — генерал наконец-то затянулась, выдохнула дым и рявкнула:

— Но все это фигня!! На момент встречи с ним вы ничего этого не знали!! Почему? Почему вы не просто вынули его из лужи, не похлопали по щекам, не сунули в карман серебрушку на опохмел, раз такие добрые, и не пошли своей дорогой? Что заставило вас приволочь его на явку, рискуя своими жизнями, выполнением задания, возможностью дать полиции хороший такой след?

— Если честно, нам тупо нужен был носильщик на три дня. Перетащить снаряжение с точки “Эф” на “Йота”. Тацуми с Булатом все же боевики, заняты. Да и не надо там сверхсила, обычный человек вполне подходит. Думала, что в благодарность за утренний рассол и с надеждой на пару монет, этот мужик нам все на чердак подымет — ну, вы же помните, там такая лестница, что только с моими широкими плечами по ней и втаскивать…

— Вот и не знаю теперь, — генерал снова нарисовала дымом завитушку. — Наградить за интуицию, или выпороть за нарушение секретности… Давай так. Я сделаю вид, что типа тебя наградила, а ты сделаешь вид, что тебя типа выпороли.

Акаме улыбнулась и ничего не ответила. Генерал улыбнулась тоже:

— Так. С прошлым все. Где он сейчас?

— Там же.

Ривер вынула из кармана в поясе плоский медальон:

— Это мне в штабе отжалели. Облегчает изучение языка. Пусть носит постоянно… Как назвали?

— Хомяк.

— Толстые щеки?

— Нет. Назвался: “ENOT”. Спросили, что это значит — нарисовал хомяка. Слов полста он откуда-то знает. Правда, из них десять матерных, остальное так: да-нет, возьми-дай, хорошо-плохо, спать-есть-срать… Извините.

— Доктор окончательно его забраковал?

— Без нормального исследования сказать не берется.

— Акаме. Ставлю задачу. Вербуй Хомяка. Напусти на него Леону. Может, ему понравится Мейн. Может, его тронет неуклюжесть этой расп… Раздолбайки Шерри. Если ему нравятся мальчики, ты знаешь, где искать. Да я бы сама им занялась, если бы не протез вместо правой руки, не дырка вместо правого глаза!

— Генерал, как его готовить?

— Как одиночку, очевидно же. За командой он все равно не угонится, молодость не та. Пусть доктора сделают что можно, и на дрессировку к Трюфелю. Срок — один год. Акаме!

— Слушаю.

— Вот про срок — забудь!

— Уже.

— И… Акаме…

— Генерал?

Ривер воткнула окурок в пепельницу:

— Спасибо.

* * *

— Спасибо, подожду…

Стражники отошли, недовольно бурча в нос. При проверяющей из центральной управы разве отожмешь у торговца лишние пять монет? Не облапаешь симпатичную поселянку — а как же это без обыска, а вдруг да контрабанда? Не конфискуешь на органолептический (три дня по бумажке научное слово учили, что же — зря?) анализ самый сочный арбуз…

Вот капитан Огре — свой был мужик. Понимающий. За долю малую смотрел в другую сторону, если вежливо попросить.

А эта мелочь, двинутая на справедливости… Что такое справедливость, кто ее видел? Ее в суп кладут или в дождь на плечи накидывают? Жить-то всякому надо, и кормиться тоже. Не с жалованья же!

Сэрью особенно не любила таких вот — наверх сальная улыбочка, вниз мелкая власть, равным при первом же случае нож в спину или палку в колени. Капитан, помнится, объяснял, что и таких куда-то надо девать. Так уж лучше пусть люди платят лишнюю монетку на воротах, чем поливают кровью ночные улицы… На данных конкретных воротах сыщица оказалась по наконец-то выловленному в потоке рапорту. Именно через эти вот ворота в Столицу вошел убийца капитана Огре; с ним были двое парнишек — по виду сущие бродяжки, то ли слуги, то ли рабы, то ли клиенты, то ли бедные родственники. Уже интересно: в трактире убийца был один… Главное — стражники дали пусть приблизительное, но все же — описание. Которое уже можно было рассылать по участкам, с которым уже можно сверять архивные портреты известных уголовников, описания мастеров клинка, наконец — просто подозрительных лиц, задерживаемых ежедневно в Столице тысячами… Сэрью подумала, что задержаний последние три месяца совершенно уж невообразимое количество, и хотя бы поэтому проявивших рвение стражников, чьими трудами в потоке блеснул плавник, стоило бы наградить.

Только сами стражники выглядели до того противно, что рука и не поднялась вытянуть приготовленный кошелек. Никакие объяснения даже и самого учителя не могли заставить сыщицу к таким повернуться спиной… Лучше прислониться к деревянной створке ворот, против сентябрьского полудня наблюдать за детишками, окружившими Коро. Без приказа тот не кинется, но малышня этого не знает. А зубки-то вот они, в палец длиной… Коро улыбается — детишки отбегают на несколько шагов, как волна с песчаного берега. Потом снова приближаются, подталкивая друг друга. Коро внезапно меняет позу — мелочь с визгом рвет наутек; отставший — убедившись, что ближе всех к зубам — в страхе падает, на штанах расплывается предательское пятно того же цвета, что и бурые опавшие листья. Против желания, Сэрью улыбнулась. Листья того же цвета, что и детский страх.

“Осенние листья цвета страха.”

Сыщица вздрогнула от макушки до пяток. Теплые доски ворот под лопатками, через ткань форменной куртки — показались раскаленной сковородой.

“Пью нагретое дерево спиной сквозь китель.”

Он стоял здесь!!!

Убийца точно так же стоял здесь, прислонившись лопатками к створке ворот. Грелся на теплых досках, наблюдал возню писающейся от страха малышни. Вертел в голове четверостишие с безразличием истинного поэта к низости неблагородной темы. Отпечаток чувства, тень впечатления — настолько точная, что Сэрью вздрогнула снова.

Как там дальше?

“На губах секунды хрустят, как сахар.”

Он куда-то спешил. Имел дело или встречу в Столице. Много встреч. Хлопоты!

“Оплывает день в кипятке событий.”

Сыщица даже помотала головой. Вытянула платок, вытерла шею. Коро, чувствуя беспокойство хозяйки, бросил пугать детей, прибежал и уселся при правом сапоге, заглядывая в глаза искательно.

Неизвестного убийцу объединяли с капитаном Огре клинок и стихи; а с ней самой — зубосверлительное ощущение беспокойного дня. Сэрью с удивлением подумала, что даже могла бы относиться к неизвестному так же, как и к самому капитану. Если бы не приговор, конечно же…

Коро вздыбил шерсть и заворчал. Сквозь ворота проходили две тонкие фигурки. В присутствии начальства стражники не осмелились приставать к закутанным девчонкам — хороши ли они там под плащами, под надвинутыми капюшонами?

Зверю-артефакту вовсе не было нужды прикасаться к плащам или поднимать их — он чуял запах, и определял его, как запах цели.

Девушки скрылись в арке.

Сэрью показала Коро глазами: следом! Меховой колобок нырнул за прохожими, сама сыщица, отжав защелку на ножнах “Единорога”, скользящим шагом поспешила в прохладную тень ворот.

За воротами, на уходящей дороге под пятнистой крышей перелеска, девчонки развернулись к преследователям. Их плащи полетели наземь; увидав лица, Сэрью уже без колебаний выдернула клинок. Слева — Мейн, остроухая полукровка, точь-в-точь как на плакате; справа — непонятная девица меланхоличного вида. Рядом со снайпером “Ночного рейда” может оказаться только его напарник — чего тут рассусоливать!

— Мейн из Рейда! Я, Сэрью, наследница клана Юбикитас, задерживаю вас по обвине…

— Пошла нахрен!

— Тоже вариант. Коро — взять!!!

Засвистел прямой “Единорог”, три пары ног взбили пыль на обочине, пламя выстрела потекло, ровняя верхушки булыжного мощения, совсем немного не лизнув поспешно закрываемые створки ворот.

* * *

Створки ворот выглядели немного тонковатыми для стены высотой с панельный дом, и потому впечатление производили оперетточное. Виктор снова подумал: от штампа до архетипа — как от великого до смешного. Анна снова на краткий миг ощутила вкус пластмассы.

Ворота проплыли в окнах дилижанса, потянулась и завершилась гулкая темнота каменной арки, махнули за спину створки внутренних ворот. Дилижанс проехал немного и остановился. К экипажу с разных сторон приблизились стражники, выглядевшие тоже точно, как в кино. Кирасы, шлемы, недлинные мечи, кольчужные рукавички. Двое подошли к вознице, взяли протянутые бумаги, рассмотрели — видно было, как шевелятся губы при чтении подорожных.

Тут Виктора кольнуло тревогой. Он перегнулся к другому окну, посмотрел поверх макушек увлеченных зрелищем детей. Еще три стражника молча, внимательно и сосредточенно разглядывали дилижанс из-за ряда противотанковых ежей. Ежи были не стальные, привычные по фильмам про блокаду Ленинграда и оборону Москвы. Нет — связанные тонкие деревяшки высотой по грудь изо всех сил прикидывались ежиками, поставленными чисто для туристов… Но молчаливое внимание арбалетчиков за баррикадой выдавало их с головой. Программист вспомнил, что на привалах даже в далеко просматриваемом чистом поле либо Куроме, либо Вал непременно стояли на часах; поежился и подумал с неопределенным оттенком: “Подвиги… Да…” Поглядел на Моряка с Ведьмой — те не проявляли ни малейшего признака тревоги — и успокоился.

Солнце уже опускалось за Стену; последние лучи его скоро упали в арку ворот. Створки заскрипели: стража налегла на рычаги, потом рокотнул засов. Карантинный лагерь находился в дне пути от Столицы, времени аккурат хватило добраться до Стены.

Но сама Столица по размерам не уступала небольшой европейской стране! До центра с обещанной офицерской гостиницей езды было еще как бы не с неделю.

— Господин Вал! — неожиданный тонкий голос Тимофея заставил вздрогнуть буквально всех. — А для чего такая огромная стена так далеко?

Моряк переглянулся со спутницей, досадливо качнул головой:

— Не знаю, если честно. Империя существовала очень долго. Есть, наверное, книги, хроники там, история… Кто говорит, Стену построили при первом императоре. Кто возражает — в годы войны всех против каждого — собрать столько средств, обеспечить охрану места работ, доставить камень… Наломать камень, в конце концов… Простите, я специально не узнавал. Не знаю.

— Но мы проехали кольцо довольно высоких гор, — оживилась Анна. — Уж гранита в них я видела достаточно.

Куроме согласилась:

— Горы источены рудниками, чего только там не добывают.

— Ну вот, — развил мысль Тимофей, видя, что его слушают всерьез:

— Можно ведь было закрепиться и держать перевалы, оборонять котловину. Зачем стена?

Вал пожал плечами:

— Может быть, снабжать заставы на перевалах оказалось дорого и сложно.

— Или то, что горы только с запада и юга Столицы, северная и восточная границы не имеют естественных препятствий… — прибавила Куроме. — Смотрю, подорожные, наконец-то, прочитали?

Словно в ответ, дилижанс опять качнулся и покатился по самой широкой улице.

— Здесь был постоялый двор. — Вал показал на пустырь справа у реки, покосился на детей и закончил явно иначе, чем собирался:

— Потом его перенесли дальше от Стены… Скоро уже приедем.

* * *

Приехали Александровы через три ясных осенних дня. Первый день катились по бесконечно деревенскому пейзажу, сильно подпорченному войной. Милые фахверковые домики то там, то тут чернели копотью, щерились горелыми балками стропил. Все попутные постоялые дворы непременно защищались хорошей каменной стеной с прочными воротами, с зубцами по верхнему краю — маленькие крепкие орешки — что Анну нешуточно пугало. Виктор и сам беспокоился, лишний раз убеждаясь, что помощь и охрану от Эсдес принял совершенно правильно. Зато детишки глядели без малейшей опаски: вокруг в цветах и красках расхаживало, бегало, гомонило, торговалось, ругалось — натуральное средневековье, точь-в-точь как на видео или в раритетных бумажных книгах сказок.

К исходу второго дня Александровы научились отличать садовников-огородников от ремесленников, а тех и других — от купеческого сословия. Вал вполне понятно рассказывал, что значат цвета плащей, цеховые гербы, как позвать стражника в случае чего (заорать, замахать руками, можно подпрыгнуть), как отличить безопасный квартал от других (где хорошее мощение улиц, там часто ходят, значит — есть и патруль), как отдать письмо на почту (да кидаешь в почтовый ящик, вон такие жбаны с круглой дыркой под свиток, ну это если нет слуги, которого можно послать на почту).

На последнем постоялом дворе идальго с клетчатой бабушкой высадились. Освободившуюся пару сидений тотчас захватили дети, но не успели придумать ей применение. Потому что в третий день началась собственно Столица, и все четверо землян без стеснения прилипли носами к стеклам. Улица как-то вдруг расширилась втрое; на ней появились тротуары. Огороды, поля, лужайки с коровами уступили место кованым и каменным оградам садов с небольшими павильонами у въездов. В глубине садов угадывались или прямо красовались особняки, а перед завитушками парадных ворот высились усатые гвардейского роста сторожа, сверкавшие начищенными пуговицами, кокардами, лезвиями внушительных алебард.

— Пашка тут явно в рай попал. — Анна хмыкнула. — Или ты тоже что-нибудь помнишь?

Программист пожал плечами. В ролевом клубе он бывал чисто за компанию с Енотом. Интересовался больше организацией игр, сюжетом, игровой механикой да тем, как это все запрограммировать. А вот оружием-доспехом — постольку-поскольку. Енот же, по упомянутому свойству натуры — сначала решить задачу, а потом задумываться, стоило ли? — безоглядно участвовал в играх, турнирах, выездах, сейшенах, и черт знает в чем еще — довольно долго, пока не повредил-таки спину. Впрочем, давно Виктор не имел вестей от приятеля, и ничего подробно про его увлечения не знал.

Доспешных попадалось немного, и выглядели они явно стражей при исполнении. Зато людей с оружием просто море разливаное, едва ли не каждый.

— Да, — отвечая на вопросительный взгляд, Вал просто приподнял из ножен собственную саблю. — После мятежа разрешили вообще всем. Экзамен сдавай — и носи что хочешь. Получишь по голове — сам себе дурак. А вот безоружного тронуть считается теперь позором.

— А до… Мятежа?

Моряк и Ведьма синхронно нахмурились.

— До мятежа право на оружие имели только солдаты и аристократы, — проворчал Вал. — И, надо сказать, ваше слово “беспредел” очень точно подходит к тем временам.

— Сейчас времена другие, — снова зажгла улыбку Куроме. — Если кто посмеет напасть на безоружного, угрожать ему — все, кто с оружием, придут на помощь слабейшему.

— Командир говорит, — Вал убрал клинок, — лет через десять наиграются. Вырастет поколение, не привычное к обидам и оскорблениям, уже не будут увлеченно размахивать железяками. А для живущих сегодня оружие — символ. Им теперь можно, понимаете? Разрешено! Вы очень удачно… Хм… Приехали. Вот на шесть-семь лет раньше тут происходило… Такое…

— Приду-умала! — Куроме даже захлопала в ладоши. — Наверное, “Рейд” уже досняли?

— У вас тут и фильмы снимают? — от изумления Виктор чуть не прикусил язык.

— Конечно, мы же не дикие северяне какие-нибудь, — гордо кивнул Моряк. — Вот к вечеру приедем в центр, а там, наверное, уже премьера!

— Так а… Кино есть, а оружие только холодное?.

— Которое стреляет огнем, тоже имеется… — Куроме ловко перекинула из ладони в ладонь лакированные черные ножны с катаной. — Но в единичных образцах. И вот за него убивают без суда, на месте. Зато холодное носи сколько угодно. Хочешь уметь — учись, занимайся, не запрещено никому. С четырнадцати лет.

— У-у-у, — предсказуемо заскучали Тяп и Ляп, — кому год, а кому четыре года еще!

— Ничего, — вздохнул Вал. — Я вот в крутые и взрослые так уж торопился… Пока не попал. Это с холодным нарочно придумано. Совсем без оружия нельзя, но клинком на малой дистанции даже в горячке ссоры ты можешь причинить вред только небольшому числу человек и только вплотную. Великих мастеров, как Эсдес или сестрички…

— Я с Акаме, — без ложной скромности Куроме приняла горделивую позу, насколько позволяло сиденье.

— … Хоть и больше, чем вас — программистов — но всего-то раз в сто. Тысячи полторы. Да хотя бы и две: для сотен миллионов жителей Империи та же капля в море. А дай дураку бомбарду, он картечью может и полтысячи положить. Просто по пьянке. Так что холодное оружие — хороший обычай, — моряк погладил ножны собственной сабли. — Опять же, кто хочет в мастера, легко не пролезть. Занятия, режим — это и по жизни пригодится.

— Ага, — черноглазая улыбнулась ехидно. Видно, сам Вал не очень любил распорядок.

Земляне завертели головами по сторонам с новым интересом. Публика на тротуарах попадалась все ярче, фасоны становились все параднее. Анне показалось даже, что тут и взгляды веселее, и улыбок больше, чем на окраине — что нисколько не удивило, в центре всегда живут богаче и разнообразнее.

Но кино! Не может разница в культуре и техническом уровне держаться долго. Тут играем, тут не играем? В реальности, если только имеется преимущество, его используют сразу же, плюют на мораль, на последствия — лишь бы стереть противника с карты!

Анна не слишком стремилась разбираться в политике и войне — она вполне доверяла способности мужа огибать острые углы. Вот и сейчас — да, страна после войны. Но могли же вообще в этот самый мятеж попасть! Радоваться надо, что пронесло… А огнестрел, может быть, просто не требовался. Империя — сильнейшее государство. Как гласили выданные в карантине путеводители, войны на внешних границах ведут “небольшие части высочайших профессионалов, оснащенные могущественными артефактами-тейгу штучной работы”. Тут просто нет стимула совершенствовать огнестрел, лучше потратить время, ресурсы и усилия на новый способ развлечения, удовольствия. Выдумать новый сорт пирожных, или то же самое кино.

* * *

— Кино? Куроме, да ты просто чудо! Превосходная идея, ты даже не представляешь, насколько! — генерал Эсдес лично встречала ценных гостей.

Гости подустали с дороги, очевидно тонули в обилии впечатлений, откровенно засыпали на ходу. Виктор совершенно не представлял, что бы он стал делать, окажись вот так на автовокзале вечером, без опыта в местных реалиях, не разумея ни полслова на местном языке — даже в такой цитадели благополучия загнивающего Запада, как Нью-Йорк. Что уж там о Мехико или Каире! Вокзалы мегаполисов и сами по себе довольно криминальные места; ну а вокзалы мегаполисов спустя голодные пять лет после гражданской войны… В той же Москве на Ярославском, году так в двадцать втором, запросто могли менее хваткого проезжего скормить в пирожках более хваткому.

Так что предложение Эсдес — и помощь Енота, как источника всей затеи — пришлись к месту. Высадившись из дилижанса, Александровы поблагодарили кучера — уже по местному обычаю, короткими неглубокими поклонами. Так же молча, как ехал всю дорогу, ковбой тронул поля пыльного “Стетсона”, поклонился в ответ, шевельнул вожжами с кажущейся небрежностью. Вышколенные кони двинулись плавно и единовременно, вся восьмерка; Виктор даже на миг забыл где находится — настолько живым Диким Западом повеяло от уходящего в закат экипажа.

Затем Александровы повернулись к очередному новому ночлегу — некогда собственному дому генерала Эсдес на одной из центральных улиц самой Столицы. В темноте быстро наступавшей ночи вымотавшиеся гости не разглядели ни архитектуры каменной громады, ни резьбы, ни статуй, ни витых каменных сердечников оконных переплетов. Генерал (все в том же вызывающем наряде, который Анна обфыркала еще в Ратуше карантинного лагеря) приглашающе махнула рукой с невысокого крыльца. Все так напомнило курортную гостиницу в Таиланде или добротный, с душой, отель на тех самых Канарах, где Александровы, бывало, позволяли себе провести отпуск — что Виктор и Анна привычно наклонились подхватить сумки!

Сумок не оказалось; мир был все-таки другим. Слитно вздохнув, земляне последовали на крыльцо, (тут Моряк и Ведьма исчезли, но за усталостью этого никто не заметил) затем по темной боковой лестнице в толще стены — на широкую галерею. Внизу, под галереей, шумел большой трактир: скатерти, свечи, зеленое стекло высоких бутылок, начищенное серебро.

— Там, внизу, — Эсдес повела рукой, — столовая офицерской гостиницы. Еще раз. Гостиница — офицерская. Завтрак и обед только внизу, на завтраке все мои подчиненные должны быть, это у нас вместо развода. На завтраке и обеде все строго, чинно. Не в смысле одежды. Форма обязательна только для армии. А в смысле поведения. Так что на завтраке и обеде с моими оглоедами даже можно пообщаться. Вон, за ширмой клавесин — многие умеют. Некоторые даже хорошо умеют, — генерал улыбнулась. Прошла по галерее, крутанула на пальце большой ключ с кольцом, вогнала в замок словно кинжал. Провернула с густым, приятным звуком хорошо смазанного механизма, открыла дверь:

— Ваша квартира. Гостиная, умывальные комнаты, две спальни. Вал и Куроме будут жить внизу, как положено всем офицерам. Встретитесь за завтраком. На втором ярусе, вокруг этой вот галереи, живут мои личные гости. Здесь действуют обычные правила вежливости. Я живу на третьем этаже, и туда никто без приглашения не ходит. Ваш… Знакомый… Научил меня некоторым забавным обычаям вашей родины. Такие слова, как “растяжка”, “монка”… О, вижу, понимаете. Значит, эти скучные материи отложим. — Эсдес подошла к перилам, поглядела вниз; алые и желтые блики света заиграли на металле пуговиц, пряжек, на чашке неразлучной шпаги, на гладкой коже.

Больше чтобы отвлечь мужа от разглядывания стройных ног, Анна спросила:

— Госпожа Эсдес… Тут действуют обычные правила вежливости. А где — необычные?

Генерал ухмыльнулась:

— Внизу и вечером. Не перепутайте. Днем и утром там все как обычно. А вот ужин всегда подают в комнаты, здесь так принято. Вечером в зал спускаются только те, что не прочь подраться. Вижу, вы беспокоитесь о клавесине? Здесь все же офицерская гостиница. Вместо драк дуэли строго по правилам, невооруженных трогать нельзя, нарушитель получит по рогам от всех… Нет, Куроме все-таки чудо. Как раз через три дня начнут показывать многосерийник про историю, тут вам сразу и культура, и языковая практика, и понимание подводных течений в политике… — Эсдес чуть нагнулась в зал; Анна скрипнула зубами, резко наступила мужу на ногу.

— Да не смотрю я, — тихо буркнул Виктор. — А дети вообще вон спят стоя.

— Гляди у меня!

— Ты, блин, реши: то гляди, то не гляди, — огрызнулся муж больше по привычке. Пока земляне так переругивались, генерал высмотрела внизу нужного человека:

— Носхорн! Носхорн!

Средних лет военный в мундире зелено-золотого шитья, алых шароварах и коротких сапогах со шпорами — ветром взлетел на галерею. Эсдес протянула руку:

— Принес?

— Да, генерал, — и положил в ладонь командира небольшой кругляш, старательно дыша в сторону.

— Благодарю.

Носхорн попрощался привычным уже коротким поклоном — словно козырнул — и так же быстро умчался вниз.

Эсдес повернулась к гостям, протянула Виктору принесенный кругляш:

— Транслятор. Муж учил язык с его помощью. Пусть его три дня носит глава семьи, два дня жена, и дети по дню, на следующую неделю заново. Так с каждой неделей вы будете все лучше и лучше понимать слова. А для группы переселенцев лучше, чтобы все знали язык по чуть-чуть, чем один великолепно. Знаток может утром пойти на работу, а к вам придет, например, квартальный стражник, а вы и ответить внятно не сможете. Или сосед соли спросит, а покажется оскорбительным — глупо, смешно, но бывало, с этого разборки с резней начинались… И обязательно в кино, на первый же показ! Куроме все устроит и вас проводит. Я тоже буду — кино-то про нас! Ну, и про нас тоже, в смысле. Так, с неотложным все. Теперь — отдыхайте. Если проспите до полудня, ничего страшного. Спокойной ночи!

Генерал крутанулась и пружинистым движением скрылась за дверью в торце галереи; только тут Анна, наконец-то, перевела дух. Ну решительно никакого повода ревновать не было — особенно, если учесть Портал! — а оставаться спокойной все же не получалось. Одним рывком, позабыв достать ключ из скважины, Анна затянула супруга в отведенные покои. Где и обнаружила, что дети давно все обследовали, нашли в самой маленькой спальне две кровати, резонно рассудили, что это и будет детская. После чего скинули обувь, безмятежно повалились поверх покрывал и видели уже семьдесят седьмой сон — с немытыми ногами, паршивцы!

Эсдес же прошла в первый этаж, к хорошо знакомой квартире Вала. Постучала в дверь:

— Еще не спите?

Открыла Куроме, успевшая переодеться в простенькую пижаму с цветочками:

— Генерал?

— Отлично! — Эсдес проскользнула в гостиную и тщательно прикрыла дверь за собой. — Ты-то мне и нужна. Значит, все дела побоку. Устрой места на первом показе “Рейда”. Узнай, где там что. Если получится ложу, вообще хорошо, хотя бы охрану организуем раз в жизни нормально… Пиши приглашения.

— А сколько мест?

Генерал кровожадно улыбнулась:

— Я, гости — пять. Вы обязательно — семь. Президент — восемь.

— Президент? Вот для кого охрана?

— Обязательно. Это же для нее подарок! Ее ударная парочка на границе, так что на два билета меньше…

— Подарок? Фильм?

— Нет, присутствие главы государства мы подаем культурной акцией. Вал моется?

— Я все слышу, — отозвался тот из глубин квартиры.

— Вменяемая передовица в газеты — с тебя. Завтра к обеду!

— Осс!…

— Что, не постараешься для красноглазой сестренки своей ненаглядной?

— Это запрещенный прием!

— Ученик, что я слышу? Нет запрещенных приемов, есть сработавшие и не сработавшие!

— Тогда скажите, если подарок не фильм — то что же?

— А вот это уже секретные сведения. Впрочем, ты ведь идешь с нами, сам все и увидишь… Кто с президентом? “Номер шесть”?

Ошеломленная напором командира, Куроме только кивнула.

— Ну и твоя сестра обязательно. Это девятый и десятый билеты. Действуй! Ты же знаешь, какие у меня отношения с президентом. Так что связь опять через Акаме!

* * *

Часть 1-2

— Акаме?

— Генерал. Шерри убита, ее артефакт у противника. Мейн… Плохо ей, в общем. Но свой тейгу она сберегла.

— Противник?

— Сэрью Юбикитас, из Центральной Управы. Тейгу — гекатонхейр, огромный зверь. В обычном состоянии как большая собака.

— Удалось ли выяснить, почему Сэрью так удачно сделала засаду на воротах?

— Генерал. Собранные сведения говорят обратное. Сыщица оказалась там случайно и в одиночку, даже стражники не были оповещены, что Юбикитас кого-то ждет, почему и прибежали ей на помощь довольно поздно. Хомяк, выбираясь из явки в городе к нам за Стену, прошел эти самые ворота двумя часами раньше, и не вызвал ни малейшего беспокойства. Только потом приехала Сэрью — скорее всего, с рутинной проверкой документации, несения службы или чего-то подобного. Будь там в самом деле засада, вряд ли ушла бы даже Мейн. Шерри не успела толком прикрыть ее, ищейка из Центрального навалилась быстро и сильно. Если бы Мейн промедлила с выстрелом еще немного, пропали бы обе.

— И так… Хреново получилось, — генерал наконец-то зажгла сигарету. Акаме вздохнула:

— Соглашусь. Шерри в ходе боя своим артефактом чего-то сыщице отрубила. Но Мейн точно сказать не может, на нее саму нападал гекатонхейр. При планировании придется учитывать, что Юбикитас понесла небольшой ущерб, и скоро восстановится.

— Особенно, если лечить будет этот их “доктор Стиляга”. Судя по книге артефактов и по сверке донесений, он владелец знаменитых перчаток, дающих неимоверную ловкость и точность. М-да… — генерал поднялась, прошла к пустому столу, гулко постучала по нему пальцами протеза, живой ладонью провела по лбу, вздохнула тоже:

— Шерри, раздолбайка… Несчастная, нелюбимая никем сладкоежка… Земля ей конфетами… Ладно! — Ривер выпрямилась, и даже выпускница школы убийств дрогнула от ярости, выплеснувшейся в коротком движении командира.

— С прошлым все. Надо жить и продолжать выполнение своих обязанностей. Ты упомянула Хомяка. Где он?

— Тут, за дверью, в общем зале. Привести?

— Пока не нужно. Что делает?

— Спорит с нашими о справедливости.

— Он уже настолько хорошо знает язык, чтобы спорить?

Акаме пожала плечами:

— Должно быть, помог этот ваш медальон-переводчик.

* * *

Медальон-переводчик — великолепная придумка. Если тут вся наука такова, то понятно, почему нет ружей, пушек и танков. Потому что есть простой и дешевый способ блокировать их производство. Например, поле или там излучение, чтобы порох не взрывался, а солярка в цилиндрах детонировала. Для придумавших столь хороший переводчик вряд ли сложно накрыть всю страну этим излучением.

В то, что более сильное оружие никому не нужно, верить глупо. Все в истории знало взлеты и падения, и только средства убийства совершенствовались непрерывно. Так что техническое развитие в некоторых областях здешней Вселенной наверняка ограничено искуственно. Иначе хотя бы карманные дульнозарядные самопалы, оружие последнего шанса, тут носили бы все. Набить взрывсоставом металлическую трубку с заклепанным концом и дыркой для спички, заложить гвоздь без шляпки вместо пули, поджечь и бабахнуть — да в самой читающей стране мира школьники эти поджиги только что на экспорт не гнали, а так-то было их в каждом дворе по сотне!

Здесь же и книги есть, и дворы, и школьники — по первому впечатлению, даже более культурные и воспитанные, чем наши дворовые оружейники. Но вот ни одной хлопушки так и не бабахнуло за все время. Хотя боковушка, куда притащили отлеживаться, находилась в трущобном, хулиганском и бандитском районе, ругаться и драться тут не стеснялся никто, лязг мечей как раз-таки слышался частенько.

А следуют из этого вполне печальные выводы.

Если нет желания закончить свою жизнь в рабских наручниках на местном подобии уранового рудника, или начинкой в пирогах, или просто фаршем для свиней — то придется учиться махать местным железом. Лавры полковника-уравнителя или слава сержанта Михаила Тимофеевича здесь недостижимы. По каким причинам — бог весть. Разумеется, если в этой Вселенной есть всеведущий господь…

Люди-то здесь как раз есть. Не просто население, а именно что — люди. В первый раз спасители подобрали на Тракте, делясь последним, довели до Столицы. Во второй раз спасители подобрали на улице, запрятали от полиции, позвали доктора. И не привязали к лежанке, и не вывернули карманы, и не отняли одежду, чтобы исключить побег. Даже дверь боковушки не закрывалась снаружи!

И в довершение всего, принялись учить языку.

Языку!!!

Знать бы раньше хоть половину всех тех оборотов… Чем черт не шутит — могли отбрехаться от стражников, отмазать Вилли от ошейника, сберечь голову Торну…

В боковушку вошла невысокая девушка, любительница розового цвета. Розовая блузка, розовая юбка, ленточка в косе… Кто не знает Мейн? Мейн тут знают все!

Больше-то и нет никого, разве что доктор приходил. Черт знает, чем обколол или напоил, но голова кружиться перестала, и ноги больше одна за одну не цеплялись.

Девушка бросила на лежанку охапку тряпок:

— Переодевай. Тебя ищут. Потом уходить.

Задрала носик, прищурила огромные глаза — тоже розовые — вышла. То ли одежка в цвет глаз, то ли глаза в цвет удачно купленной блузки… С амулетом-переводчиком, которым восхищаться не устанешь, легко поверить, что контактные линзы тут давно придуманы.

Ладно, что мне принесли? Одежда на ощупь чистая, пахнет мылом — уже хорошо. Вот если и рост подойдет, совсем отлично. К Вилли с Торном пристали именно из-за плохой одежды. Решили: нищие, или вовсе украли тряпки с придорожного пугала — в любом случае, никто не заступится. И кончилось для одного ошейником, для второго смертью.

Рад бы не вспоминать! Да только хорошее воображение и профессиональная зрительная память — не только ценный мех; но и возвращение пережитого в снах — с точным соблюдением красок, пропорций и сюжета… Так, вот уже и пояс намотан. Нет зеркала. Длина штанин — приемлемо, кожаные мягкие ботинки — не выглядят выброшенными, прокатит. Ну, должно. Рукава — тоже не по локоть, нормальной длины. Цвет у одежды как у ботинок, темно-рыжий. Присесть, наклониться — в паху не жмет, подмышки не режет. Кстати, какое тут достатось тело? Уж если попаданец, то в кого? Все-таки надо бы зеркало!

Жаль бросать джинсы прочные, да туфли кожаные, добрые, переход к Столице перенесшие без трещинки. Карманы-то сразу после попадания проверил — пусто. Перенеслось только то, что непосредственно касалось тела. Рубашка вот, еще приличная куртка замшевая… А придется оставить. Надеть — опознают, в мешок с собой взять — риск, что при обыске найдут. И как с Торном… Рад бы не вспоминать, но нескоро еще отпустит. Чувствую тем самым органом, на который будут сейчас новые приключения.

Что ж, Илья Муромец от судьбы и на печи не спрятался — пора!

За дверью неширокий дворик, обнесенный хорошей каменной стеной в полтора роста, усыпанный серым песочком. Стена к солнцу — с двустворчатыми воротами, заложенными чуть ли не шпалой вместо засова; слева желтая растрепанная крона то ли груши, то ли сливы; справа три темно-зеленых пирамидальных можжевеловых куста — претензия на живую изгородь; с севера двор замыкается каменным же строением в один этаж, в один переплет, под острой черепичной крышей. Кстати, забор поверху тоже заботливо укрыт такой же черепицей — надолго строили, с бережением. Камень везде серо-синеватый, а черепица ярко-кирпичного цвета, и блестит глазурью. Должно быть, водились у хозяев денежки во время постройки усадьбы. Сейчас совершенно не так. Ставни перекосились, дерево створок потрескалось; рассохшуюся дверь не красит никто, и не выравнивает — или мужчины нет, или нищета одолевает. Самое то для малины контрабандистов. Мейн игнорировала вопросы из серии: “Кто вы? Что я буду должен за помощь?” — но кто, кроме местного криминала, мог не просто подобрать на улице человека, а еще и в тот же вечер спрятать? Спрятать без суеты и лихорадочных поисков надежной лежки — привычно?

Домик совсем небольшой: общая комната, выгороженный закуток с очагом. Ну и вот боковушка, где пришлось проваляться несколько дней — все помещения. Глупо встраивать топку в наружную стену, если зимы холодные, то выгодно иметь очаг посреди комнаты, чтобы все бока печки отдавали тепло внутрь дома. Если тут камин в наружной стене, наверное, зимы не очень ядреные.

О — черная осклизлая бочка под водостоком! Зеркало воды! Ну-ка, ну-ка, чье тут у меня лицо? Если узнаю героя какого-либо произведения, без различия, литературного или мультипликационного, то узнаю и Вселенную, где оказался. Сразу — фон, сюжет, что было, что будет, чем сердце успокоится…

Ага — выяснил. Что халява не прошла. Собственное лицо. И тело привычное, поношенное. “Господи, если ты не в силах выпустить меня из клетки этой крови…” Как-то не беспокоил вопрос, пока лесом шли в Столицу, да и не попадалось достаточно широкого ручейка или озерца, чтобы уместилась честно нажранная морда… “Научи меня имени моей тоски!”

Эх, звался Енотом не за толстые щеки, да где то время…

— Время! Время идти! — из домика выскочила Мейн. Схватила за левую руку, повернула туда-сюда:

— Хорошо. Хорошо. Пояс правильно намотал. Кисточка так… Совсем как надо. Плащ накинь… — отошла, поглядела.

— Хорошо. Так иди… — на сером песке появилась простенькая схемка. Тонкая линия, точка.

— Мы здесь. Иди до перекрестка со школой… Потом до Ворот, там заплачено, тебя выпустят. По Тракту. Тебя встретят возле сломанного таким вот крючком дерева. Запоминай. Ты скажешь… Тебе ответят… Повтори! Еще раз говорю: сначала до перекрестка…

* * *

Обещанный перекресток со школой скоро показался в конце мощеной улицы. Улицу в темноте и страхе не рассматривал — самое время исправить. Благо, солнце высоко — как раз полдень. Солнце и небо тут привычного цвета, трава и деревья тоже на земные здорово похожи. Ботаник или биолог сказал бы больше. Лингвист, может быть, выловил бы знакомые корни. Астроном высчитал бы, из какого места Галактики можно увидеть такое звездное небо, как здесь. Строитель — для попаданства профессия не то, чтобы совершенно бесполезная. Но не козырная совсем. Что может сказать об окружающем пейзаже строитель?

Что смотреть надо не как узкий профессионал, а как человек.

Здесь просто красиво, здесь белое солнце, теплый полдень, голубое небо. Холодный шершавый камень заборов, ярко-рыжие, ярко-коричневые черепичные крыши; темно-зеленые шапки крыш тростниковых; глубоко-черный камень брусчатки, выглаженный всклень множеством подошв и колес. Улица достаточно широка, чтобы разъехались две телеги; общее впечатление — картинка из древней, бумажной еще, книги сказок Шарля Перро. Клянусь, если сейчас из тех вон, наспех подлатаных свежими желтыми досками, ворот выйдут Д’Артаньян под руку с Котом-В-Сапогах — в картинку они впишутся, как родные!

А вот зелени мало. На улицу выходили не только заборы и калитки-ворота — имелись и фасады. Окна в фасадах — решетчатые ставни, горшочки с непременными цветами на подоконниках — начинались с высоты второго этажа. Учитывая, что двухэтажных строений в пределах видимости нашлось ровно три штуки, а на уровне первого этажа все без исключения фасады были только глухими, ассоциации приходили уже другие. С ночью святого Варфоломея, например.

Улочка не выглядела заброшенной. Вот впереди стукнула калитка; силуэт в униформе путников — в дорожном плаще, заменяющем сразу шинель, зонтик, пыльник, дождевик, сумку “мечта мародера”, одеяло — ровным неспешным шагом двинулся туда же, куда и мне было сказано. К перекрестку со школой.

Триста шагов до перекрестка я без стеснения вертел головой, высматривая побольше подробностей. Очень похоже, что в этих краях придется задержаться; а значит — вот мой оперативный простор на ближайшее время. Что-то стребуют за спасение местные деловары? На органы вряд ли попилят (ну, хочется верить в хорошее), денег нет. Отрабатывать придется. Значит — “По рыбам, по звездам проносит шаланду. Енот через Стену везет контрабанду”?

Да хотя бы и так! Голодом не морили меня на лежке, не угрожали… А уж какой переводчик выдали — сто лет буду жить, сто лет не устану хвалить! Не то что распоряжения вечно недовольной Мейн, песни понимать начал!

Кстати — много тут песенок. Улица тихая. Пока дошел до перекрестка, услышал обрывки разговоров, стук инструментов, посуды — а больше всего именно песен. И распевные, долгие — так и видишь укачиваемого младенца — и короткие дразнилки звонким голоском: “Вредный толстый старший брат! Мама, он же виноват! Мы хорошая семья! Виноват опять не я!”

И грустно сделалось, и печально, потому как сильно напомнило возвращение с работы, теплым вечером, по району, мимо непременных старушек на лавочке у таунхауса, мимо раскрытых окон, из которых булькали и шипели телевизоры… “Сообщаются люди,” — сказал бы дед Игорь.

Средневековье, да. Мечи, шлемы, кожаные кирасы, право сильного, выраженное в отрубленной голове — не за вину, не за обиду. А всего лишь потому, что жертва слабее!

И при всем при том — плохо ли слышать вместо телевизора живой голос?

У школы капюшон дорожного плаща пришлось накинуть. Жары не чувствовалось, так что лучше спрятать лицо. Мало ли, что у контрабандистов с воротной стражей все схвачено; одно дело — торговля, убийство — совершенно иное… Елки-палки, до сих пор поверить не могу, что решился убить! Точно в состоянии аффекта был, сейчас вспоминаю — как не со мной все было; как в игре с погружением!

Может, вокруг все-таки сон?

Беспочвенные надежды. Сколько раз так в лесу просыпался, на пути в Столицу. Думал: ветки, трава… В походе заснул, сейчас вот на бок перекачусь — там привычные палатки куполом, синтетический тент, флаеры яркими каплями по краю поляны… Нет, где там!

Местная школа представляла собой обширный двор, отделенный от улицы кованой решеткой. Здесь я впервые увидел хороший, ровный, свежий — несмотря на очевидную осень, зеленый — газон. За газоном, в глубине двора — трехэтажное здание с огромными окнами во всю высоту фасада. Сквозь огромные, совершенно не средневековые, стекла различались торцы перекрытий, еще глубже виднелись столы или парты.

По газону перед школой носились детишки — по фасону одежек взрослые, а по шуму как положено. Один вихрастый подбежал почти к решетке, повернулся к преследователям, прокричал:

— Где-то в траве прячется люк! И ты навернешься, неуклюжий говнюк! — после чего снова рванул к зданию школы противопортфельным зигзагом… Вот уже и стихи понимаю, а то видишь симпатичную эльфийку или томную барышню, а слышишь только: “буль-буль-буль Мейн” или “быр-быр-быр Шерри”…

Я остановился на мгновение. Представил. Вот я — маленький, храбрящийся, бегу поутру в школу, вон из того, игрушечной новизны, домика… Перевязанные ремешком учебники хлопают по спине… У поворота дядьки кладут брусчатку — медленно, основательно, на века… Вокруг вечные каменные фасады; вокруг шлифованное, лакированное дерево калиток и ворот; в школе всегда свежий зеленый газон — сколько мы ни топчем его на переменах, садовник неутомимо латает борозды, поливает, подстригает… Дома всегда заведенный порядок. Папа точно знает, что в конце недели получит деньги — можно уверенно планировать, сколько из них на хозяйство, а сколько еще куда; и потому красный плавленого сахара петушок на палочке к воскресному обеду — так же верно, как солнце над Стеной! Мама точно знает, что к определенному дню наберется на новое платье или на поездку в гости к бабушке с дедушкой… Если о необходимом не надо беспокоиться, можно придать и немного лоска. Можно учить детей этикету, можно отшлепать за бранные слова, можно понемногу скопить на выходной костюм, домашний, костюм для выездов, охотничий…

И такая-то улочка считается здесь трущобной рабочей окраиной!

Клянусь, я понял французов! Тех, кто на вопрос: “Как вы сопротивлялись оккупации?” отвечали полностью серьезно: “Когда фашисты входили в кафе, мы не вставали!”

Для них, выросших в размеренном счастливом детстве, где войны и приключения где-то далеко-далеко… Трансвааль, Алжир, Аннам, Кохинхина, еще какой Индокитай, которому и название помнит разве что седой учитель, за много лет превратившийся в принадлежность кабинета географии… Где пилот Южного Почтового, долетающий до Касабланки за то же время, за которое мама с чувством, с толком, с расстановкой выбирает к обеду кусок телятины — небожитель, пришелец из страшно далекого, неимоверно чужого мира! Для таких детей, не заметивших, как вросли в чужой мир траков, пулеметов, солярной гари — безо всякого попаданства, понемногу, как сварилась лягушка при постепенном нагревании! — нарушение установленного порядка было шоком само по себе. А уж собственное участие в изменении спокойного течения жизни являлось несомненным подвигом. И не было различия: собрать в дырявом амбаре неуклюжий автомат из деталей, скинутых ночными самолетами англичан — или сломать привычный ход вещей, навсегда уйти из детства, совершая то, что никогда не одобрят родители, что не подобает воспитанному мальчику!

Всего лишь не поздороваться с вошедшим.

Дыхание Столицы — даже здесь, на очевидно заброшенной, небогатой окраине, где детишек в школу бегало все меньше; где ночами уже лязгала сталь и свертывалась на мостовой кровь; откуда постоянно уезжали к лучшей жизни — все еще оставалось дыханием покоя.

Там, за переходом, я знавал самое малое, одну семью, которой здесь бы понравилось. И если самому мне придется шустрить на этой брусчатке, возвращая долг жизни Мейн сотоварищи, я уже знал, что буду двигаться в улочках не рваными перебежками постапокалипсиса — а плавными галсами воровского люгера. “По рыбам, по звездам, проносит шаланду…”

Накинув капюшон глубже, я зашагал по расширившейся улице на запад, к воротам. Громадная Стена запирала окоем; высотой она примерно равнялась девятиэтажному панельнику, и неоспоримо царствовала над океаном коттеджей, садов, одиноких желто-красных деревьев на важных перекрестках или площадях.

А вот зелени все-таки маловато. Но это небольшая беда. Прямо за воротами — густой, мощный, древний лес.

* * *

Лес напрягал все чувства настолько же, насколько успокаивал город. Сама эта разница уже была ненормальной. Именно в лесу легче дышать, чем на гладких городских улицах; в лесу намного проще избегать ненужных встреч; в лесу ничего не решает минутное опоздание на рейсовый флаер или капсулу — лес думает днями, меряет километрами, рассчитывает на годы, меняется за столетия. И потому дыхание зеленого безбрежного моря по умолчанию глубже, сильнее, равномернее хриплой городской одышки.

В лесу, на стертых полузасыпанных плитах Западного Тракта, я впервые осознал себя среди чужой Вселенной. И тогда же кожей ощутил недобрый пристальный взгляд — в самом деле, как сквозь прицел. Не бывал я на войне, но с оружием познакомился. Родился в стране, дольше всех соседей содержавшей призывную армию, в которой и отбегал с учебным оружием должный срок. Надеюсь, в той каше, откуда я сюда попал, армия пригодилась…

А мне пригодилось выработанное на учениях чувство чужого внимания. Пластиковые шарики с краской, потом резиновые, а под конец мягкие свинцовые из воздушных ружей — замечательная прививка осторожности, не хуже чем шприцом. По крайней мере, чешется потом точно так же…

Точно так же чесалось и зудело под кожей всю дорогу до Столицы. Тревожил и беспокоил, не давал расслабиться лес. Но тогда мне хватало переживаний и кроме окружающего пейзажа. Ни сил, ни настроения на тонкие материи не оставалось.

Закончив сожалеть о прежней жизни, отлежавшись на блинах у Мейн, подлечившись у незнакомого доктора, организм более-менее пришел в равновесие. Точно так же, как рассматривал город, я теперь оглядывал деревья вокруг Тракта — как землю, на которой завтра или послезавтра мне придется собирать хворост или грибы, искать удобное место для заимки либо колодца, наперегонки с медведями обрывать малину или в очередь с бобрами подсочивать сосны на смолу. А видел операционный район, где собирать придется неразорвавшиеся мины чтобы вытопить тол; искать — места для засад; и деревья подсекать “на толчок”, чтобы по команде обвалить на проходящую колонну карателей!

Насколько тепло и безопасно было внутри Стены, настолько же тревожно и зыбко казалось снаружи. Чувство это возникало сразу по выходу из ворот — деревья не слишком уступали высотой тридцати-сорока метрам Стены. Подлесок пенился прибойным валом. Опушка полыхала ярким холодным пламенем осени: красно-золотыми листьями, сине-сизыми россыпями ягод. Глубина леса грозила черно-зелеными бугристыми стволами, дымила бурым ковром листьев уже опавших — вперемешку с пучками тонкой рыжей травы из седых моховых подушек. Что же за лес такой: не тайга, не джунгли, ни тебе лиан, ни цветов экзотических полуведерной емкости — а без мачете с Тракта не сойти?

Старый лес — озарение пришло так же внезапно, как на перекрестке возле школы. Просто — старый лес, где давно — вернее всего, вообще никогда! — не было человека. И теперь человек здесь чужой, и его земля — ровно то, что налипло на подошвы. Хочешь увеличить владения — наполняй лес людьми, другого способа нет! Лес неандертальской Европы, доледниковой Сибири, или Антарктиды сто тысяч лет назад, когда еще не замкнулось вокруг нее кольцо циркумполярного течения, и не начал нарастать ледяной щит…

Проходя ворота, я видел, как стражники выгоняли на работы цепочку арестантов. Вспомнил о Вилли, но подумал: если бы его повязали местные стражи, так сразу на воротах и скрутили бы. Скорее всего, подлый хозяин гостиницы продал Вилли кому-то внутри Стены. Местные контрабандисты наверняка могут вызнать это по своим каналам. Но я пока что должен им “как земля колхозу”, со слов того же деда Игоря. Что-то сделать для Вилли можно, только определив собственное положение и состояние.

Работы арестантов состояли в очистке полосы отчуждения вдоль Стены. Высекали подлесок, раскапывали параллельно Стене канавы глубиной примерно до пояса, перерубали найденные там корни больших деревьев. Следы свежей рубки выделялись и на обочинах Тракта — его чистили не далее нескольких дней, щепки еще не потемнели.

Тракт сперва входил в светлый перелесок из сравнительно невысоких деревьев — то ли древняя вырубка, то ли гарь, то ли пятно бурелома, зараставшее много, много позже кондовой чащобы.

В чащобу Тракт потом и нырял — как в тоннель; признаться, идти показалось жутковато. Но Мейн ходила как-то, дорогу ведь объясняла с очевидным знанием дела; что же я — окажусь трусливее шмакодявки в розовом?

А вот верхом или в карете промчаться под темной зеленью — одно удовольствие. “Копыта гулкие стучат по пыльной мостовой! Дубы и ясени шумят — да, шумят! — у нас над головой…” Летит почтовый дилижанс… Точно, летит, еле успел на обочину отскочить! Ух — восьмерка лошадей, только что не огонь из ноздрей! Продробили к воротам… Ну, мне в другую сторону — до сломанного дерева.

* * *

— До сломанного дерева он добрался в срок, — говорит мой провожатый. — Мейн с ним не было.

— Мейн уже здесь, — хмуро уточняет рослая пышная блондинка. Костюм ее из одних разрезов, грудь крепкая и большая, в другое время глаз бы не отвел. Но в общей комнате базы все словно придавлены очевидной потерей, не до фривольности.

— Леона, — коротко представляется блондинка, заметив интерес. Толкает в бок моего проводника:

— Это Тацуми.

Шапку, по которой я узнал проводника, Тацуми снял еще в холле. Там же мы оба повесили дорожные плащи на длинную вешалку. Под шапкой Тацуми волосы темные, прямые, неровно стриженные. Под волосами глаза зеленые, яркие — всегда завидовал их владельцам, а особо успеху среди девушек. Лицо молодое, фигура не распирает рубашку, мышцы бедер не пучатся в груботканых штанинах. Но парень ловкий — до базы мы немало попетляли по зарослям, а проводник даже не запыхался. В отличие от меня. Блин, где мои семнадцать лет?

Да и черный пистолет не помешал бы, вон какие смурные все. Точно потеряли кого-то.

Хорошо хоть, что не Мейн. А то как-то больно уж невыгодно получается меня спасать.

— Лаббок, — роняет зеленоволосый молодой человек, даже на диване сохраняющий неистребимо военную прямизну спины; даже куртка с брюками на нем сидят, как мундир.

Диван — тоже песня. Я-то ждал увидеть нары да козлы из неструганных досок, землянки да тревожный рельс на ветке. А вышли мы из дебрей на полянку. Громадные деревья замыкали ее с трех сторон; справа чуть слышно булькал ручеек, переливаясь из круглой каменной бочки. Прямо перед нами развернулись отроги Западных Гор — как растопыренные пальцы протянутой к Столице лапы спящего дракона. Точно на границе леса и скал, в относительно вертикальном откосе, ровные ряды окошек обозначали присутствие людей. Базу искусно вырубили прямо в скале, и места в ней хватило бы на полк. Сперва мы вошли в просторный холл, где повесили плащи на длинную вешалку. Оттуда переместились в комнату поменьше, но тоже не вызывающую желания втянуть голову в плечи. Вот в ней-то вокруг овального полированного стола расположились товарищи Мейн. Расположились на кожаных диванчиках — привычных в городской квартире или там в комнате ожидания учреждения, либо фирмы. Но здесь-то, на базе контрабандистов, откуда? И зачем? Или они мебель контрабандой через Стену таскают?

Ага — в карманцах.

— Булат, — поднимается здоровенный мужик с классическим треугольным торсом. Вот на ком едва не лопается одежда. Заметны сквозь рубашку плиты грудных мышц; на спине бугрятся сложенными крыльями дельтавидные; ягодицы арбузами — держать вертикально мощное тело могут лишь здоровенные мышцы нижней половины, потому и бедра толщиной с трехлитровую банку, а икроножные разгибатели не позволят свести ноги вместе, если атлета поставить по стойке “смирно”. Что уж тут про бицепсы-трицепсы! Булат — наверняка псевдоним, но подходит идеально.

— Я пойду осмотрюсь, мало ли что, — силач выходит.

— А почему все здесь? — удивляется Тацуми. — Планировали же по-другому?

Наконец-то слышу единственный знакомый голос:

— Рыжая сука убила Шер. — Мейн появляется из двери, механически переставляет ноги. Мы с Тацуми вместе шагаем навстречу, оказываемся к Мейн вплотную. Девочка в розовом не принимает помощи, так и проходит к столу, с заторможенной мягкостью усаживается… Ростом она на голову ниже меня; одета как прежде. Но даже ленты в прическе — и те повисли.

Шер?

Шерри! Меланхоличная, томная барышня, единственный раз мелькнувшая на явочной квартире. Мейн держала ее подальше от готовки — “Опять все разроняешь, а мне потом убирай…”

— Голова за голову, — пожимает роскошными плечами Леона, бесцеремонно хлопая меня по макушке; ощущение — как будто кисточкой или кошачьим хвостом:

— Хомяк завалил капитана Огре, да и…

— Енот! — поправляю голосом, тоже хмурым, в тон общему настроению.

— Ты же сам хомяка нарисовал! — Мейн сдвигает брови.

— Это я так рисовать умею. А зовите меня — Енот.

— Пусть Енот, — шелестит справа. Поворачиваю голову:

— Акаме! — серьезным голоском называется стройная до тонкости девчонка. Иссиня-черные волосы, непривычно-алые радужки глаз. Темная блузка, юбка чуть выше колена — и основательные такие кожаные ботинки. Пара, пожалуй, весит больше самой девчушки. Даже катана в половину роста не страшнее ботинок. Акаме тут единственная с оружием, и все смотрят на нее как на начальника.

— Мейн, ты ведь сыщицу тоже уложила? — голос Акаме ровный и спокойный. Да и все остальные выглядят пришиблено — но не раздавлено.

— Да, Сэрью однозначно вышла из строя. — Мейн так же серьезна.

Это не торгаши-контрабандисты, имеющие дело с административным кодексом. Да им и уголовный кодекс нужен разве что в туалете — на гвоздь повесить. Их работа — именно потери. Размен. Им это привычно. “Голова за голову”, говорит пышногрудая Леона, и никто ее не одергивает. Хотя упомянутая голова еще вчера находилась вот за этим блестящим столом, в общем кругу.

— Сэрью… — говорю только чтобы выпустить давящее на виски волнение. — Это та, помешанная на справедливости, что ты, Мейн, говорила? Которую назначили вместо капитана Огре?

Отвечает Акаме:

— Именно. Сэрью из клана Юбикитас. Единственная наследница. Но только помешана она совсем не на справедливости.

Брови поднимают все. Акаме берет с полочки под столом листок плотной желтоватой бумаги, Мейн подает ей чернильницу и перо.

— Я рисую не сильно лучше тебя, Хо… Енот. Так что буду пояснять. Вот это — забор.

Появляется ровная линия.

— За забором, например, скачки.

Прибедняется Акаме зря. Несколько штрихов — вполне узнаваемые кони.

— А вот детишки, смотрят скачки через забор.

Три фигурки — высокого роста, среднего и низкого.

— В понимании Сэрью, поровну — это вот так.

Под каждой фигуркой красноглазая подрисовывает бочонок.

— Всем одинаковые подставки. Что высокому она вовсе не надо, а мелкому она не поможет, видишь, он так и остался ниже забора… Это ей не важно… Ясно?

— А… Понятно! — Леона выхватывает перо. — Так поровну, а вот так, — блондинка рисует силуэты, но теперь у каждого под ногами бочонок нужной высоты, и все могут выглянуть за забор, — по справедливости!

Акаме хмыкает:

— Объяснять сотней слов то, что можно показать парой несложных картинок…

— Да ладно, — Лаббок запускает пятерню в зеленые волосы. Точно в этой Вселенной изобретением переводчика не ограничились. У Мейн волосы розовые, причем равномерно по всей длине, значит — не крашеные. У парня с выправкой корнета — зеленые. Может, сейчас забыли и разучились, а вот раньше точно с генами экспериментировали.

— … Все же поняли, — заканчивает Лаббок.

— Босс! — подхватывается Акаме. Это что же, начальница не она? Или, скорее, она сержант-замкомвзвод при лейтенанте — командире взвода.

В комнате появляется женщина… Не получается назвать ее уродиной. Судя по стройной фигуре в хорошо сидящем черном брючном костюме, по свежей коже, по приятной улыбке — молодая, не из последних красавиц, не из последних… Была.

Потому как вместо правой руки натуральный механический протез, а правый глаз скрыт повязкой. Тоже блондинка, но Леона — блондинка золотоволосая, а командир — платиновая… Платиновая? Болван! Седая! Вкупе с побитой правой половиной тела наводит на мысли о разорвавшемся справа снаряде… Какие там контрабандисты, какой там уголовный кодекс!

Это люди не кодекса, а Полевого Устава. За столом люди главы первой (“боец, отделение, взвод”), а вошедшая совершенно точно из той главы, где “батальон, полк”; может, что и повыше.

— Генерал Надженда Ривер, — глуховатым четким голосом представляется вошедшая. — Командир отделения организации “Ночной Рейд”.

Лучше бы я и правда диваны таскал через Стену! Можно вручную!

Виски сдавливает, как в клещах. Морда у меня, наверняка, краснее, чем глазки Акаме.

— Госпожа генерал, разрешите называть вас Надеждой…

— Почему?

— Во-первых, это я могу выговорить. Вам же будет неприятно, если я стану коверкать имя?

— А во-вторых?

— А во-вторых, на моем языке слово “Надежда” обозначает именно — надежду.

Сказать пословицу, что “надежда умирает последней”, или неправильно поймут? Помолчу, довел уже язык до Киева, да прямо до княжьего терема. Не того князя, что Красно Солнышко, а того, что “хочу на вы идти”.

Генерал усаживается во главе стола.

— Надежда… А что — символично. Со столичными порядками ты, Хомяк, уже познакомился?

— Госпожа, он, оказывается, зовется Енот, — поправляет красноглазая.

— Я разрешила тебе изменить мое имя; разрешишь мне то же самое?

Енот совсем не Хомяк, но — “Что в имени тебе моем?” Спасибо за совет, Александр Сергеевич.

— Справедливо, — киваю. В голове шумит. Замечает это неожиданно — Леона. Золотоволосая без церемоний заходит сзади, надавливает ладонями на плечи:

— Откинь голову, расслабься, думай о хорошем… Вот обо мне, я же хорошая… Я работала в массажном салоне, сейчас все поправится…

Пальцы проходят по шее вверх, вниз, по плечам. Шум слабеет, отступает…

— Ты все удивляешься, что мы так возимся с тобой. — Надежда Ривер утвердительно склоняет голову. — И у тебя наверняка куча вопросов. Мы, в смысле, Ночной Рейд, ставим целью сменить правительство. Мейн говорит, вы пришли в Столицу втроем… Тебе лучше знать, чем это кончилось. Никакого злого умысла вы не имели. Самое большее, сперли бы яблок в заброшенном саду. Но столичная стража устроена так, что вместо трех дешевых работников Столица получила два трупа — из них один высший сановник. Мейн ведь рассказала, кому ты в горло ножик воткнул? — генерал вытаскивает тонкую сигарету. Доставать ей пепельницу кидаются сразу Лаббок и Акаме — с искренним сочувствием на лицах. А любят подчиненные генерала, даже непроизносимое имя не помеха… Ну так — “Что в имени”, сам же только что думал.

— Еще столица получила одного крайне озлобленного раба, который при первой же возможности не преминет отомстить, и тогда трупов станет еще больше. Или он убьет, или его убьют, — продолжает Ривер. — Я не хочу ходить вокруг да около. И ты не выглядишь человеком, которого можно долго обманывать…

— А если б выглядел, обманывали бы?

Надежда ухмыляется:

— Здесь у каждого история наподобие твоей. Мы с Лаббоком, Булат — дезертиры чистейшей воды. Леона… Расскажешь?

— Я работала в массажном салоне. У меня тонкие чуткие пальцы… Чувствуешь? Полегчало же?

Не поспоришь — киваю.

— А еще у меня хорошая фигура, большие…

— Сиськи! — громкий шепот со стороны, как ни странно — Акаме!

— Глаза!!! — Взрыкивает над головой Леона. — Завидуй молча, мелкопи… мелкосисечная! В общем, жила я, не тужила, мужа могла выбрать из самых богатых и красивых парней… А как-то на улице компания верховых дворянчиков стоптала копытами мелкую девчонку из трущоб. Не случайно, а загнали и задавили. Лучше б трахнули, падлы ржавые… Думали, раз нищенка, никто не вступится. Точно как с твоим Торном. А я схватила топор из колоды, и как-то так пришлось, что с первого раза по голове…

— Тацуми вообще повторил твой путь, — добавляет генерал. — Тоже в Столицу на заработки. Их тоже было трое, и тоже остался один. Мейн…

— Я полукровка, — говорит любительница розового цвета. — Неужели ты еще сам не понял? Меня только за цвет глаз и волос могут запросто спалить.

— Не понял, — соглашаюсь я, — у нас таких нет.

— Тоже интересно, где это: “у вас”, ведь и убитый тобой капитан Огре оттуда же. — Надежда тушит окурок, выбивает из пачки новую сигаретку. — Ну так вот, итог нашей арифметики. Вместо трех законопослушных нищих, готовых тянуть лямку, подниматься от низов — имеем два готовых трупа, плюс один потенциальный будет у Вилли при попытке к бегству, а то и два-три. Имеем совершенно не желающего пахать на дядю этого самого Вилли; наконец! — Ривер наклоняется ко мне, ласково треплет волосы; отшатнувшись, я упираюсь точно в Леону. Еще точнее — в предмет зависти Акаме. Не поспоришь — большие.

— Наконец, мы имеем убийцу, — буднично заканчивает Ривер. — И ладно бы ты кого за кошелек зарезал. Мы бы тебя и в этом случае нашли… Ну, или Сэрью бы нашла… Но головную боль тебе сняли бы с головой вместе, потому как — чистая уголовщина. Грязновато, но ничего особенного. А так выходит, что столичная стража на деньги законопослушных налогоплательщиков старательно, в кратчайшие сроки, воспитала из тебя идейного мстителя, мотивированного по самое горло…

Генерал Ривер поднимается, шагает по комнате. А ведь она и правда была очень красива! Как она теперь смотрит в зеркала? Протез, глаз… Представлять — и то мурашки по спине.

— Короче! Сам видишь, правительство и власть гнилые сверху донизу. Если ты нам не веришь, так уже на себе испробовал. Если совсем попросту, без политических словоблудий, то мы — Ночной Рейд! — боремся против мудаков. — Надежда протягивает живую руку:

— Иди к нам, ты нам подходишь!

Как ни охота схватиться за сильные чистые пальцы, приходится отказывать:

— Я же не боец! Не учен, не силен, не здоров. Прошел жалкие полдня от Столицы, и уже ноги отваливаются.

Лаббок фыркает:

— Да у нас и бойцов-то таких немного, что могут похвастаться головой начальника столичной полиции… Нам главное, что для тебя справедливость не пустой звук! Остальное — вылечат, выучат!

— А если я вообще не хочу воевать?

— Никто не хотел! — Выдыхают все грустно и синхронно. Акаме шелестит:

— Ну хорошо, а что ты хочешь?

— Ломать не строить; нет ли работы по профилю для строителя?

Тацуми пожимает плечами:

— У нас в деревне обходятся домом, все размеры которого установлены давней традицией. Архитекторы роскошь.

— К богатеям ты не пробьешься. У них свои придворные архитекторы, — прибавляет Ривер, ероша зеленым протезом седые волосы:

— Я была принята при дворе, знаю, что говорю.

Леона хмыкает:

— А в Столице нынче жопа. С нищими понятно; ну а народ упал на очко, заначивает деньги про пожрать, и ждет, чего будет. Зима ж скоро.

— У варваров строить нечего, когда я служил в армии, то видел, — прибавляет зеленоволосый Лаббок. — И заплатят разве что невыделанными шкурами.

— А в западные королевства ты сам не захочешь. Меня там чуть не сожгли, полукровка же!

— И кстати о работе по профилю… — добавляет Акаме. — Тут вот недавно был заказ на чиновника из Министерства Архитектуры и Строительства… Что скажешь? Он всего только лицензии ввел, стоит ли это убийства?

— Ой! — беспокоится Леона за спиной, чувствую, как перебирает мне кожу на затылке; задавленные было виски оттаивают. — Так вот чего ты из своей страны ушел! Акаме, ты полегче, его же чуть не отрубило!

— У нас от этого реально жопа проистекла, я упал на дно и вынужден искать работы на чужбине, — бормочу не в силах выбирать выражения. Акаме кивает без улыбки:

— Значит, правильно мы его покрошили. Вот совсем посторонний человек, а подтверждает. Сильно тебя задело?

— Я этого сам не забуду и никому не дам забыть, пока дышу! Лицензии — только верхушка. Цена лицензий либо идет в цену товара — тогда его не будут покупать за дороговизну; либо возмещается из средств предприятия. И так, и так предприятие слабеет, пока не разорится вовсе. Так вот я и вылетел.

— Куда вылетел? — уточняет Акаме.

— Ну… С работы… У нас есть… Не официально, не объявляется, но как набор нравственных правил, или как описание картины мира… Примерно так, — прикрываю глаза, складываю в уме ответ. Получится длинно, только без этого не объяснишь, что я потерял, и почему так огорчаюсь от одного упоминания потери:

— На самом низу война, жизнь или смерть. Солдаты, командиры, управление огнем, засады, подкрепления, победы, парады… Ступень выше, это уже наступил мир, сытое крестьянство, ремесленики. Потом всем этим управлять, чиновники. Но не те, кто руками размахивает, а те, кто каналы рассчитывает и дороги прокладывает. Стихи: “Должен быть точен удар меча. И втрое — пролет моста”… А выше этого — святые подвижники. А еще выше те, кто достиг совершенства в какой-то из отраслей. А на предпоследней, на шестой ступени — организаторы, которые все перечисленное могут объединить в одном проекте, к одной цели. Если надо устроить рай в отдельно взятой Вселенной, то мы уже на первой ступени научились воевать и защищать, на второй — пахать и клепать, на третьей планировать, на четвертой проявлять милосердие и участие; на пятой — доводить начинания до завершающей точки, до совершенства…

Самая высокая — седьмая ступень, но на ней, за всю историю, было только несколько человек, и никто не вернулся рассказать как там… Понятно хоть что-то?

— Все понятно, — подтверждает седая, — продолжай!

— И вот я был… Неважно, на какой ступени, важно, что упал обратно на первую. У меня — не говоря уж о семье! Была нормальная устроеная жизнь, а теперь я опять говно на старте! И мне все, все, все! Надо проходить заново, с начала! А они там вообще… Думать не хочу!

Генерал очевидно пробует меня утешить:

— Новичок ты только по меркам Акаме, все относительно. Поверь, по общему счету ты будешь очень крут. Просто потому, что ты из нашей команды. И вот что-что, а старт у тебя совсем не говно. И компания… — Надежда кивнула на окончательно прижавшуюся ко мне со спины Леону (да, шестым размером тоже!) — … Неплохая, согласись. И вообще, — Ривер зажгла очередную сигарету, — вот сделай нам революцию, а мы тебе найдем что надо — деньги, помощь — чтобы домой вернуться!

Вернуться домой — это серьезно. Весьма. Только мой дом не на этой планете совсем! Вздыхаю. После того, как выговорился, голова легкая, вопрос получается быстро:

— Вы же по сути убийцы. Почему вы меня не прирезали там, на улице? Почему просто не прошли мимо? Знаете такое: “Нет человека — нет проблемы?”

Отвечает — неожиданно! — Тацуми:

— Потому что убийство для нас не главное. А главное, чтобы сделать такой мир, где стража будет не затаптывать слабого, не крышевать работорговцев, а поднимать упавших. Если бы такого мира можно было достичь не убивая… Я бы всю жизнь согласился провести на кухне за приготовлением еды!

Застеснявшийся парень резко поворачивается и убегает.

— Он самый молодой в группе, мы его не берем пока на операции, — поясняет Надежда. Генерал рассказывает еще что-то, но я почти не слышу, судорожно пытаясь подогнать ситуацию под известный аналог. Французская Фронда времен позднего Д’Артаньяна? Или французская революция эпохи Наполеона? Может, вообще, китайская, о которой я только и знаю, что винтовка рождает власть? Может, я вообще в аниме попал?

Вот и язык уже понимаю, и зовут меня не клетки за мамонтами чистить, и не прокачивать эльфа до стовосьмидесятого уровня; а как решить — что же все-таки делать?

Эх, сколько фантастики прочитал в свое время — а не обдумал. Как бы сейчас пригодился даже плохонький, из десяти заповедей — кодекс попаданца!

* * *

Кодекс попаданца весьма прост. Составлен он самой жизнью в те далекие времена, когда попаданцы существовали на планете Земля не в фантастике — а в папирусных лодках, бальсовых плотах, да быстролетных полинезийских проа.

Чем попаданец отличается от путешественника?

Путешественник хотя бы начинает странствие по собственной воле.

Путешественник может вернуться домой, если пожелает.

Путешественник хранит связи с домом, у попаданца они — принудительно или нечаянно — отрублены. Как швартовы корабля.

Минус тот, что помощи с берега не будет.

Плюс тот, что можно плыть действительно куда хочешь, не оглядываясь ни на мнение совета старейшин, ни тещи-свекрови, ни даже “княгини Марьи Алексевны”. Бегайте там по берегу с вашим общественным мнением, а у нас тут — “война все спишет”, “капитана в шторм не меняют” — короче: а-а-атгребись!

С этой точки зрения, правдивее всех чувства и переживания попаданцев — со всей их тяжестью, со всеми подводными камнями, темными лошадками да внезапными озарениями — обдумала, разобрала и передала в книгах Урсула Ле Гуин. Ведь межзвездные путешественники, как и попаданцы, лишаются родных и близких, дома и привычной среды, поддержки своей группы или страны…

И потому суть попаданца сформулировал Гаверрал Роканнон: “Я могу только идти вперед или где-то остановиться”.

А утешение оставленным родным придумали полинезийцы — немало их унесло бурями далеко по белу свету; немало моряков пристало к неродным берегам, да так и осталось там жить до самой смерти. “У всех морей один берег. Если твой близкий человек не возвращается с моря — верь, что он просто пристал к другому берегу.”

Самого же попаданца могут утешить разве что викинги — тоже знатные мореходы, понимавшие толк насчет послужить в Константинополе, потом там же посидеть в цепях (поддержал не того императора — бывает!), потом десять лет возвращаться на родину через Гардарику — и, не вернувшись, так и остаться в одном из Гнезновских курганов…

Так вот, пословица викингов: “Только дурак лежит без сна, всю ночь размышляя о бедах его. Утром он встанет разбитый — а беды его останутся с ним, как были.”

Зачем попаданцу вообще набор правил? Затем же, зачем его выдумал сам для себя Геральт из Ривии. Швартовы обрублены, и нет при нас берега, и не будет нам помощи. Ставить парус — это уже высокое искусство, а нам бы для начала точку опоры. Хотя бы плавучий якорь!

Вот “сокрытое в листве” для тех, кого унесло в море, кто пристал к чужой Ойкумене, кто выброшен посреди неродной Вселенной:

Средства и способы перечислены, описаны, разжеваны в тысячах умных произведений искусства. Знай себе, следуй советам знающих людей! Пищи, но беги — рано или поздно достигнешь цели!

А вот саму цель никто не выберет за тебя, и потому прежде всего — реши, хочешь ли ты из попаданца стать путешественником.

Хочешь ли ты вернуться?

* * *

Возвращение из кинотеатра по причине суеты охраны (в непременных черных костюмах, а то!) выглядело прогулкой большого мафиозного семейства на вечерней набережной Палермо. Благо, архитектура центра Столицы объемами и пропорциями соотвествовала земному Средиземноморью, насколько разбирались Виктор и Анна — времен поздней Византийской Империи. Много камня, резьба, скульптура — мало красок. Дерево и полотно исключительно в навесах над столиками уличных кафе, ограждения кованые, литые, тесаные из камня. Мощение то плиткой, то мозаикой из разноцветного булыжника. Водосточные трубы и те — толстенные, тесаного гранита, воронки обставлены маленькими фигурками зверей… Все долговечное, с выдумкой, с душой, совершенно без оглядки на стоимость. Центр Столичного Региона!

Куроме предусмотрительно заказала билеты на дневной сеанс, чтобы оставаться свежими все время фильма. Но местная культура кино еще только складывалась, и потому четырехчасовая первая серия тут не казалась совершенно ничем особенным. Анна беспокоилась, что дети заскучают; Виктор боялся совершенно противоположного: что после фильма младшее поколение потянет на подвиги. А такое в стране, только что пережившей Гражданскую, выглядело все же опасным. Даже учитывая запортальное происхождение всей семьи Александровых, даже принимая во внимание постоянно крутящихся со всех сторон лощеных сотрудников президентской охраны.

К счастью для гостей, кинотеатр находился неподалеку от Генерального Штаба — бывшего дома Эсдес — теперешнего жилья Александровых. Так что вся немаленькая компания двинулась по широкой улице неспешным шагом. Впереди четверкой, во весь тротуар, слева направо: Вал, Куроме, Акаме, Леона. Черноглазая Куроме и красноглазая Акаме держались за руки, как школьницы на прогулке. Рослый, крепкий Вал выглядел счастливым отцом обеих — особенно с учетом высокой Леоны по другую сторону пары. Буколическая семья из папы-офицера, мамы-раскрасавицы и двух барышень-бестужевок… Студенток, то есть.

Леона то пыталась завлекательно улыбнуться Моряку, вызывая ревнивый оскал Куроме, то спохватывалась, отворачивалась и демонстративно улыбалась уже прохожим.

Акаме вцепилась в ладонь сестры, как в спасательный круг, и шла молча. Куроме тоже не произносила ни слова.

Зато Александровы-младшие, топотавшие за четверкой на вежливом расстоянии шесть-семь шагов, рты не закрывали:

— Пап, а ты видел? А он ему как даст! А то место, где была битва — это же тут снимали! Гляди, вот же этот дом!!! — В полном восторге Тим подпрыгивал, тыкая пальцами во все подряд. Леопольд изо всех сил старался вести себя, как положено старшему — но глазищи горели у него тоже.

Папа и мама Тимофея с Леопольдом шли по центру следующего ряда. Дети указывали то приметный по фильму дом, то просто красивую статую, то редкое среди городского камня деревце, защищенное тяжелой решеткой. Решетки завивались ковкой, солидно пузатились литыми боками, блестели мраморными гранями. В домах ни одной простецкой раскрашенной рамы: все окна резные, все с витыми сердечниками. Ни единого пустого карниза: все с рельефами. Двери застекленные, в первых этажах витрины чистейшего стекла, совершенно не средневекового размаха… Который уж раз Виктор вспоминал бессмертное: от штампа до архетипа — как от смелого до непуганного. Ровно шаг!

Семья Александровых свой шаг сделала; ход перешел к судьбе.

Слева от Виктора ровно ступала Эсдес — на небольшом расстоянии, отстраненно — только Анна все равно злилась. Генеральша (называть синеволосую генералом Анна никак не могла себя заставить) не изменила выбранному наряду, по меркам Анны — совершенно неприемлемому в публичных местах, наподобие того же сегодняшнего киносеанса. Вот президент… Нет, не президентша! Президент Новой Республики Надежда Ривер (она так и представилась русским именем, уточнив, что получила его от Енота, вместе с кое-каким знанием языка, и за годы Мятежа убедилась в полном соответствии) — одевалась классом выше. Темно-синий брючный костюм, настолько густого цвета, что казался черным, и этим подходящий к фиалковой глубине радужки; безукоризненно белая рубашка, великолепно гармонирующая с платиново-белыми волосами, уложенными коротко и прямо, а уж туфли… Анна сразу захотела такие же, и сочла совпадение вкусов хорошим признаком.

Президента не портили ни упрятанный в правый рукав механический протез, ни повязка на правом же глазу. Эсдес даже не пыталась выглядеть изящной, зато у Надежды это получалось само собой.

В прологе фильма роли распределялись точно так же. Дочь северного варвара, сильная, боевая, ничего, кроме войны, не понимающая Эсдес. Небогатая дворянка Ривер, хоть бы древнего рода — так тоже не скажешь; обе зато молоды, красивы, еще не побиты междуусобицей. Да и не пахнет пока Мятежом: блестящий двор, огромный дворец, во дворце император возраста между Тимофеем и Леопольдом, но неимоверно балованный, капризный, противный. Жирный до отвращения премьер-министр, которого даже во дворце сановники называли: “наш честный Онест”, кривя губы и подхихикивая. На улицах премьера просто материли во все заставки — точно так передавал и фильм. Цензуры как не было — что изумило старших землян и восхитило младших.

На безукоризненном паркете, под высокими расписными потолками дворца, кипел круговорот золотого шитья, сальных улыбочек, ножеподобных взглядов, ядовитых комплиментов (Милочка, вы так поправились за лето, как же выдержит ваше слабое сердце? — Ах, рекомендую и вам этот курорт, прекрасно излечивает м-м… Паразитов… Вы понимаете? Ваш вес тоже придет в норму, и ваш очаровательный бюст наконец-то превзойдет величиной эти чудные самоцветы, стоившие вашему неизменно услужливому супругу такого количества вылизанных… М-м… — Да, да, непременно попробую, нельзя же игнорировать советы истинной мастерицы вылизывания… М-м…)

Так и не отойдя от шока, Анна покрутила в пальцах выпрошенный у мужа на этот разговор амулет-переводчик, набралась нахальства и обратилась к соседке справа:

— Госпожа президент…

— Я еще успею побыть президентом. Пожалуйста, просто Надежда.

— Госпожа Надежда… С вами, с генеральш… Генералом Эсдес… Вот так вот и обходились во дворце, или это художественное преувеличение в фильме, ради драматизации? Прямо так, при людях, намекали на койку? И вы позволяете это показывать в кино? И вам не неприятно?

Президент нахмурилась, покрутила головой:

— Неприятно мне… Скажем так, бывало поутру в иные дни. А сейчас я гляжу на эти раззолоченные рожи — и вспоминаю. Ну, например, вон тот, что не давал мне проходу половину первой серии — чиновник министерства наказаний. Убит в собственном доме…

* * *

В собственном доме богатого, важного человека — тишина и вечер; на столе гостиной две свечи; за столом гостиной двое мужчин. Мужчины пьют; похваляются достатком; гордо поминают задавленных врагов; смачно перечисляют, сколько имели баб. Не хвалят красоту, не вспоминают удовольствие, не объясняют способа — купили, совратили, принудили. Важно только число, только сам факт. Будь в той комнате посторонний трезвый наблюдатель, он бы живо понял, что хвастуны мечтают не о наслаждении — а о власти, о подчинении. Но признаваться в этом боятся, чтобы дружок-соперник не использовал признание в своих интригах…

Без скрипа растворяется дверь; две тени пересекают полутемную комнату; становятся за спинами пьющих. Слитный взмах пары удавок — хвастуны вздергиваются, хрипят, сучат ногами — бесполезно! Тень повыше наклоняется над жертвой, тихонько, злорадно говорит ей в самое ухо. Тень пониже, напротив, отстраняется, тянет удавку всем телом, прижимая жертву к высокой спинке стула… Убийцы явно сильнее, и скоро все заканчивается. У стола два тела, к выходу столь же бесшумно скользят две тени. Тень пониже шепчет:

— И чего твой дергался? Как мужик помер, между сисек.

— Завидуй молча, мелкопи… Мелкосисечная! — шепотом же отвечает большая тень.

* * *

Тень с лица президента Ривер ушла; Надежда снова улыбнулась радостно и спокойно:

— В общем, мы их всех уже… Рас-счи-та-ли. Зато все видят, подняться наверх со дна и у нас возможно.

— Пускай живешь ты дворником, — хмыкнул программист, — родишься вновь Енотом. А после из Енота до министра дорастешь…

— Но вы поэтому де… Сменили сторону?

— Дезертировала. Предала империю. Да, это про меня сказано. Не надо стесняться правды, — кивнула Надежда. — Чтобы взлететь, придется отказаться от опоры на землю. Но главная причина была не та. В кино показывают одних героев, а в жизни у героев есть подчиненные. Вот у меня был отряд имперских солдат. Когда люди, с которыми делаешь кампанию за кампанией, бьешь втрое сильнейшего противника, берешь города, трофеи — видят, как о тебя вытирает ноги говно с большими звездами — у них где-то между лысиной и улыбкой зарождается мысль. “Или говно должно быть внизу, а наш командир наверху. Или наш командир — говно”. У них на лицах было написано во-от такими буквами. — президент развела руки типично рыбацким жестом.

— И тогда вы собрали своих людей…

— Это в кино я собрала своих людей, всех, как один, храбрецов и образцов рыцарского поведения; и сказала пламенную речь, но какая-то крыса донесла это премьер-министру, и тот отправил за мной Эсдес, которая героически догнала меня, предательницу, тоже сказала пафосную речь, отрубила мне правую руку, чтобы я больше никого ей не предала; выколола мне правый глаз, чтобы я не видела им тех, кого уже предала, и так далее, и тому подобное… А на деле пришел мой стукач, и сказал, что солдаты сговариваются отодрать меня хором. Раз я терплю подобное обращение во дворце, то стерплю и не такое. Дальше фронта не пошлют, больше смерти не дадут, а так хоть будет что рассказывать за пивом. Я действительно собрала людей — своих у меня там было ровно двое. Тот осведомитель и…

— Лаббок? Ну, зеленоволосый?

Надежда кивнула и быстро продолжила:

— Втроем-то мы и перебили всех остальных, осведомитель при этом погиб. Отряд был почти в сотню щитов, но против пары наших тейгу мало и этого; да я еще и злилась… Мы могли совершенно спокойно подать рапорт о подавленном бунте, получить под команду следующую сотню — дворец не считал кровь солдат, столичное отребье вербовали с избытком — и жить дальше. До следующего такого раза. О котором уже никто не предупредит. А удар в спину это удар в спину; кладет и богатыря и хлюпика… Не героически, не назидательно совсем. Вот и не показывают это в кино: получается, наше восстание пошло с разборок — что у кого в штанах.

— Ерунда, госпожа, — обернулся из первого ряда Вал. — Половина всего, что я только читал или слушал в балладах — самые натуральные… М-м… страдания об этом самом.

— А в нашем виртуале, так, наверное, процентов девяносто, — безбожно проболтался Леопольд. Александровы переглянулись: оказывается, все давно уже слушали только их! Не драть же уши подрастающему поколению при чужих — пусть и есть за что… Оставалось превратить все в шутку, что Виктор с Анной и проделали коротким смешком.

Надежда тоже слабо улыбнулась:

— Мы собрали вещички, Лаббок переписал в штабе кое-какие бумаги, сели мы на коней и уехали.

— Я, кстати, из-за этого тебя так и разделала, — вступила Эсдес. — От зависти, что сама не догадалась кинуть этот позолоченный сральник. Типа — “Оказывается, и так можно было?” А потом не могла же я пойти в Ночной Рейд, когда там уже ты. Быть второй? Да…!…!…! — синеволосая высказалась до того лихо, что даже многократно проверенный амулет-переводчик только уныло булькнул.

Ривер поморгала уцелевшим левым глазом:

— А почему ты меня не добила? Опасалась подкрепления?

Эсдес фыркнула:

— Да нихрена я не опасалась! Как тактик ты очень даже, могу позавидовать… А как бойца, прости, тебя Енот уроет, хотя ты его и Хомяком зовешь… — синеволосая рубанула воздух сжатой ладонью, громко выдохнула:

— Пфф! Я боролась в тот момент с собой. Завидовала. Ну и протупила… Теперь попробую немного возместить ущерб… Ты же думала, что подарок — фильм?

— Честно говоря, после того, как увидела, что ты не пожалела спальню для съемок этой неимоверно слащавой сцены с Тацуми — именно так я и подумала. А что?

Эсдес забежала позади землян и приобняла Виктора с женой за плечи:

— Вот тебе сразу программист и монтажник. Причем не просто самозванцы, которые ”эникей” не найдут без карты и фонарика, а самые что ни на есть настоящие мастера. Енот ручается. Он их лично знал еще за Порталом. Пусть протез починят, или вообще новый сделают.

Ривер сощурилась:

— Даже новый сделают? По-настоящему, или как в кино показали визит Енота к доктору?

* * *

К доктору я попал уже после золотого сентября. Небо затянуло серым, дороги залило мокрым, под плащ резко, неприятно задувало холодным. Хотелось присесть и зевнуть — а в теплом домике, где вел прием “Патентованый лиценциат медицины, дипломированный хирург и акушер, Герхард Борегар фон Цузе”, вовсе сморило прямо у вешалки. Чуть стоя не заснул, снимая плащ.

— М-да… — сказал доктор. — Уже вижу, что сосуды у вас весьма самостоятельны. Захотели — расширились, захотели — сжались… Неудивительно, что тело подчиняется не вам, а результату всеобщего тайного голосования полномочного парламента внутренних… Кхе-кхе… Органов… М-да! На кушетку, на кушетку! Сейчас мы посмотрим, да, будем посмотреть…

— У меня еще спина. Суставы.

— Прошу вас, подождите. Сначала я перечислю, что найду. Затем вы окажете мне честь поправить мои упущения. А вот затем уж и выпустим бюллетень о вашем состоянии. Так сказать, коллегиально, соборно, представительно, с учетом интересов окраин и прочих составляющих…

Доктор высмеивал стиль последних газетных отчетов о заседаниях правительства. Если сухие недели сентября посвящены богу странников — Гермесу — то сырой промозглый октябрь посвящен богу революций, не иначе. Здесь в Столичном Регионе — да и в остальной Империи — тоже бурлила политическая жизнь, в размашисто-кровавом стиле Петрограда тысяча девятьсот семнадцатого. Впрочем, если вспомнить, с чего началось для меня знакомство со Столицей — неудивительно, что терпение лопнуло у многих. И, в полном соответствии с образцом стиля, ситуация приближалась к взрыву. Мы добирались почтовым дилижансом: доктор жил в приличном квартале, день езды от Стены, уже далеко не окраина, пешком не набегаешься. Вот и насмотрелись по пути. Очереди за хлебом, драки при дровяных складах — разгоняли городские стражники, причем без всякой жалости, боевым оружием, били насмерть. Однажды мы вообще угодили в толпу то ли стачки, то ли митинга, то ли даже погрома. Возница ругался так, что слышали пассажиры внутри кабины; кнут свистел без устали; кони полувизжали-полухрипели… Но почтовый экипаж пробился сквозь хмурые ряды, оторвался от вялой пешей погони, и — наконец-то! — благополучно доставил нашу команду к месту назначения. Меня — к порогу хорошего доктора. Рослую золотоволосую Леону и красноглазую тростинку Акаме — к месту очередного заказа. Кого и за что — я не спрашивал. Не чужаку судить местные дела. Эх, недолго мне оставаться чужаком, легко выносящим приговоры и легко ступающим — равнодушно и мимо… Вылечат, выучат — и наступит неизбежное “потом”…

А интересно, что без моих подсказок обнаружит доктор?

* * *

Доктор на экране удивлялся, хвалил иммунитет и наследственность Енота:

— …В моей практике первый случай, да, единственный! Всего лишь за три месяца ваш организм практически пришел в норму, гомеостатическое состояние, оптимальное для вашего — прямо скажем, не юного! — Возраста… Не пытайтесь равняться с молодежью, спите каждый день восемь часов, принимайте вот этот состав… И к весне вы сможете делать упражнения, да, упражнения, они вам очень помогут…

Виктор в ложе для почетных гостей только хмыкал. Разумеется, что еще мог думать местный доктор, даже наилучший — не зная, что истинная причина быстрого физического выздоровления Енота состоит исключительно в происхождении его из Портала! На экране исцеленный кланялся, благодарил доктора, платил установленную цену — уже по местному обычаю. В платочке лилового шелка стопочка золотых монет — красиво, прах побери! Этак и пошлейшая взятка превращается в предмет искусства…

Анна в кинотеатре смотрела больше на публику. Фильм “Ночной Рейд” и заявлен-то был как исторический боевик; а уж снят во всю ширь революционного авангардизма. Видно было, что режиссер напихал в четыре часа первой серии все, о чем слышал или читал, или подумал за утренним бритьем. Так, боевые сцены — к вящему восторгу всех мальчишек от шести до шестидесяти — показывались два-три раза с разных ракурсов, точно как повторы забитых голов на Еврокубке.

А вот краткие моменты объяснений, отношений — снимались, словно бы извиняясь за подсматривание, не позволяя попереживать вдоволь вместе с актерами… Ту же Шерри…

* * *

— Шерри вспоминаю. — Леона оборачивается. Две недели на базе — первый раз вижу Леону хмурой. Постоянно улыбается, всегда готова обнять; почему я до сих пор ночую не у нее в комнате? Сам не понимаю, видно же, что не против…

— Жалеешь?

Леона неуверенно поднимает пышные плечи:

— Шерри? Ей уже все равно… А мне стыдно. Вспомнила, сколько раз могла ее подбодрить — и каждый раз находилась причина пройти мимо. Может, ей вот этой памяти, одного моего доброго слова не хватило!

— …Оставался лишь один друг, тончайшая паутинка, связующая с миром… — надо немедленно уйти! Совершенно незачем тянуть свои паутинки в этот мир! Но губы шевелятся почти против желания:

— …Этой ночью ты уже ничего не весил. На головокружительной высоте, на неверной курсовой звезде блеснуло твое сокровище… — цитирую “Южный Почтовый” наверняка тоже неверно, только по расширившимся глазам Леоны вижу: неважно.

— … Паутинка моей дружбы больше тебя не держала: нерадивый пастух, я, должно быть, заснул.

Мы молчим еще несколько мгновений; звучит один ручеек. Леона поднимается, забирает с каменного кольца черпак:

— Почему мы так неохотно хвалим? Шерри все роняла, теряла, разбивала… То еду не посолит, то забудет, что уже солила — и опять посолит. Три раза… Ух, как мы на нее злились! А она даже не оправдывалась! Она была рада хотя бы тому, что ее не гонят! А теперь поздно, поздно, поздно!

Мы стоим обнявшись пока Леона не перестает плакать.

Надо просто зайти к ней сегодня вечером.

Остаться — чего проще?

Новый мир. Все заново. Никто не упрекнет.

Но я боюсь.

* * *

— Бойся, — разрешает мастер. — Один из твоих самых сильных инструментов — страх. Знаешь, почему?

Конечно, знаю. Любой другой ответ приведет к совсем не игрушечному шлепку бамбуковой палкой по плечам.

— Бойца из тебя готовить поздно… — я сижу на коленях посреди маленького дворика. Мастер прохаживается позади. В конце занятия он спросит, сколько раз прошел слева направо, и сколько — обратно. Я опять отвечу неверно и опять вместо передышки буду мыть полы в зале…

— … Твоя надежда, твоя коронка, твоя удача, твоя жизнь — один удар… Цель справа!

Правое колено вперед и вверх; левый большой палец уже сдвинул защелку ножен; лезвие как будто вынимается из левого кулака; шелест, шепот, шорох — точь-в-точь голосок Акаме!

Рука выпрямляется в локте — удар!

Попал!!!

Только теперь доворачивается голова; заканчивается выдох… Я вижу мишень.

Соломенная подушка развалена горизонтальным разрезом. Наставник бесстрастен:

— Цель слева!

Левое колено подбираю к правому, сейчас колобком на левый бок; правая рука должна успеть “длинным кнутом”… А если подумать? Следующую мишень объявят спереди. Из того положения, в которое приведет перекат, сложнее всего будет ударить вперед — мастер это учтет. Тогда так: незаконченный перекат, ноги под себя — распрямление лицом к левой мишени — вспарывающий удар снизу вверх; отдача — попал! Теперь передняя мишень справа от меня; немедленно глубокий отшаг правой ногой за спину — чтобы силой инерции развернуло в поясе; и снова мах правой рукой, обратным хватом, но теперь уже сверху вниз.

Попал!!!

И угадал — мишень без постоянного места, мастер подсовывает ее только на время задания — и попал!

Голова снова доворачивается позже руки. Рука быстрее ноги вдвое, нога сильнее руки впятеро; а тело в поясе поворачивается медленнее их обоих.

Мастер держит ручку мишени. Сама подушка срублена под корень.

— Почему твой инструмент — страх?

— Потому что подсознание работает всегда. Страх, интуиция, опасения — неоформленные результаты расчета, выполненного подсознанием.

— Как пользоваться подсознанием?

— Наполнять его данными!

— А потом?

— А потом не мешать голове думать.

— Способ?

— Убрать мысли. Заткнуть внутренний голос.

— А ты сейчас что думаешь, кошачий выпердыш? Что угадал первую мишень и теперь не будешь мыть полы? Расслабился до выхода с поля? Нехорошо!

Клянусь, не было видно, как мастер замахнулся ручкой срубленной мишени!

* * *

Мишени Енот лихо разваливал длинным слитным движением — по две, три, пять одной сверкающей линией, одним фантастически красивым росчерком. Если забыть, где и по какому поводу фильм — можно представить самурайский боевик. На экране буйствовала весна; Енот успешно излечился у доброго доктора и теперь не менее успешно постигал фехтование. И Виктор снова хмыкал, глядя на успехи киногероя: в Портале причина, ясно же! Местные этого знать не могут, вот и остается им лепетать про исключительный талант, врожденную предрасположенность да благоприятное сочетание звезд Сад-уль-Забих.

* * *

Звезды уже проявились в полном блеске, небо потемнело полуночной глубиной — тогда только мастер выдохнул:

— Довольно. Заминка. Дыхание. Массаж. Спать!

Спать?

Не убирать зал, не чистить обувь?

Спать!!!

Почему наши предки не говорили: “Я победю” или: “Я побежду”?

Потому, что говорили: “Мы победим”!

Три долгих месяца назад, в последний день местной зимы, когда детвора забивала снежками чучело мороза (да какие тут морозы, впрочем? Ну, градуса три; снег то выпадет — мокрый, крупный — то почти сразу же и растает) — я пришел в затерянный среди усадеб Столичного Региона дворик мастера. Мастер поддерживал заговор целиком и полностью и принял меня с заметным одобрением. Мое имя не спросил, а свое не назвал, ссылаясь на очевидные принципы конспирации. Предложенные за обучение деньги сразу же разделил на две ощутимо неравные части. Меньшую взял, большую двинул ко мне:

— Купи снаряжение.

— Рукавички, шлем, деревянный меч?

— Это я тебе выдам. Лучше, чем у меня, ты все равно не найдешь. Купи карты Столичного Региона. Штук десять. Ищи разные масштабы, разных мастеров, будем составлять сборную, подробную. Туристический путеводитель. Карандаши. Блокноты. Поищи, может быть, удастся найти карманные часы… Какой у тебя пульс?

В отличие от мастера, доктор свою долю денег взял полностью — зато и отработал их до монетки. Ладно там, воспаление в коленном суставе задавить — это хотя бы теоретически представить можно. Но Герхард Борегар фон Цузе гарантировал мне работу спины — как у обыкновенного здорового человека моего возраста. На Земле с этим без операции справиться не пытались. И непохоже, чтобы лиценциат медицины напихал мне в спину титановых спиц под наркозом.

А как починили спину и ногу, стало возможно бегать.

И мастер эту возможность отработал, как доктор свою премию: до копеечки!

Так что к летнему пляжному сезону пульс у меня сделался как у космонавта — шестьдесят ровно. А вот при первой беседе с мастером я, помнится, удивился:

— Ну… Шестьдесят пять-семьдесят. Похудею еще, теперь же двигаться мне можно.

Мастер кивнул:

— Доктор передавал письмо. Я спрашиваю вот почему. Часы у нас редкость и ценность. Особенно наручные. Ты ищи, но, скорее всего, время мы будем считать по пульсу. Сейчас я тебе все и объясню… — наставник гостеприимно растворил калитку в царство пота и боли:

— Вот наш двор. Особое снаряжение нам не понадобится. Ты не молод. Твой командир… Молчи, никаких имен, привыкай… Пишет, что гоняться за молодежью в составе команды тебе не придется. Отсюда следует, что изучать ты будешь искусство единственного удара. Подход, удар, отход. Вынимать клинок быстрее, чем конь лягается, тебя научу я… Но главное в нашем деле — уметь планировать подход и отход. Если тебя на маршруте зажмут даже полные придурки, которых сейчас гребут в стражу — вряд ли ты отобьешься… Для того нам и карты, и часы.

Мастер продолжал обстоятельно рассказывать, как мало физических усилий требуется, чтобы всего лишь достать меч и правильно им резануть — остальное сделает изгиб клинка и угол заточки; как подходит его искусство для действий в стесненных условиях; как хорошо его применять, если ранен или болен, или устал.

Искусство наносить удар единым движением с выхватыванием клинка, искусство слабого против сильного; искусство бить не успевшего поставить блок…

Искусство убить беззащитного.

В земной истории есть абсолютно точный аналог. Среди многочисленных “-до” имеется “иайдо”, придуманное по легенде молодым, не очень сильным и не очень умелым самураем — чтобы отомстить за убийство родителя. Убийца отца почитался великим бойцом; юный самурай имел только единственный шанс на победу — выхватить меч раньше, чем противник достанет свой и включится в боевой режим.

Так родилось искусство удара — не для поединка равных. Для мести, для убийства.

Вот зараза! Не быть мне Д’Артаньяном даже в сказке!

Для таких, как безымянный мастер, и кем решено сделать меня, придумано японское же слово — “хитокири”. И тогда, получается, здесь не французская революция, и не китайская. Здесь — времена японской войны Босин, когда день принадлежал патрулям “волков Мибу”, а ночь — людорезам (как переводится “хитокири”).

Ну, полегчало, когда нашел аналогию?

Честно говоря — еще как. По огромным размерам стены, можно было предположить, что угодил в аниме “Вторжение титанов”. А когда наш клуб со всем пылом непуганых молодых идиотов сделал по “Титанам” ролевую игру — тогда как раз появились доступные по цене капсулы полного погружения — среди участников этой самой игры был приличный процент напугавшихся до настоящих мокрых штанов. Хотя они-то достоверно знали, что находятся всего лишь в игре, внутри виртуального мира, и циферки противника ничего реального не могут причинить циферкам их персонажей.

Принимая в науку, мастер пообещал: не будет заучиваний ритуальных поз, не будет малопонятных движений. Только целесообразное, только простое, только доступное для обычного человека. И в тот день, когда мастер закончит урок без взыскания, обучение кончится.

И вот — звезды проявились в полном блеске, небо потемнело полуночной глубиной — мастер выдохнул:

— Довольно. Заминка. Дыхание. Массаж. Спать!

Спать!!!

Почему наши предки не говорили: “Я победю” или: “Я побежду”?

Потому, что вместе с формой коллективной надежды — “Мы победим!” — имели форму поставленной точки.

Я победил!

* * *

“Победителю турнира — особенный приз!”

— Что задумался? — Тацуми справа от меня взъерошил пальцами непослушные темные вихры. — Хочешь сказать, не знал про состязание?

Попытку ответа заглушили стражники. Рядов десять, в каждом три человека, неровно и громко топали по улице. Стражники орали песню — в этот раз я уже не шарахался и не удивлялся. Слушал.

— … Но если будешь упрямым! Пра-абьешься сквозь гиблый дым! Ударишь, красивый самый! Па-а гор-раду стра-аевым! Услышишь, щасливый самый! Как воют афицера! Первая рота прямо! А-астальные напра-а-а!…

Отряд прошагал мимо афишной тумбы, у которой мы читали выцветшую листовку; из-за тумбы выступила Акаме:

— Ну и орут… Енот, это на твоем языке что значит? Можешь перевести?

— Могу… Стой, у тебя же в руках эта самая книжка, там вон и перевод есть.

— Если я начну вчитываться в мелкие буквы, слезы потекут и настоящий цвет глаз проявится.

Настоящий цвет глаз Акаме давно известен, и по всей Столице в ориентировках разослан. Да вот — недалеко ходить, соседняя же листовка — “Разыскивается!” Опознают — никакое искусство боя не спасет, навалятся разом три, пять десятков; мало — пригонят хоть сотню! Императорская стража постоянно вербует людей — и те охотно идут, потому как другой работы все меньше и меньше остается в широко раскинутой Империи. Армия не страдает от некомплекта — несмотря ни на угрозы по всей западной границе, ни на едва-едва замиренный север, ни на тлеющую уже в самой Столице гражданскую войну.

Книжка у Акаме та самая, знаменитейшая и легендарнейшая, вошедшая в моду совсем недавно. “Злые песни Кириона фон Огре”. Поскольку книге сопутствовала р-романтическая кр-ровавая др-рама — стихи захватили умы и сердца всего Столичного Региона в какие-то сто дней, от схода снега до яблоневого цвета.

Саму же историю в многочисленных театрах Столицы (вот не вру, от раззолоченного императорского до тряпичных кукольных!) подавали так. Странствующий черный маг стихотворным заклятьем приковал доблестного капитана к месту, прямо посреди пира, на глазах безутешных товарищей — и коварно поразил клинком предателя. Пирующие, коих тот самый изменник заранее опоил ядом, погибли в муках, унеся приметы убийцы в могилу. Но преданная ученица и последователь капитана, храбрая поборница справедливости, последняя надежда древней фамилии Юбикитас, проницательным умом раскрыла тайну чернокнижника, разгадав смысл его заклятия, и точно вычислив место его прибытия в Столицу. К сожалению, мерзкий старикашка на добытое кровью и слезами невинных золото нанял подонков из “тени Стены” — и убийцы “Ночного рейда” нанесли жестокий ущерб смелой сыщице.

Но правосудие не сломить! Сэрью не просто победила, добро всегда побеждает, этим не удивишь! Надежда фамилии Юбикитас еще и захватила у “Ночного рейда” могущественный тейгу — “дихотом”. Все, на что укажет хозяин, этот артефакт перекусывал точно пополам. Как легендарный зверь-дихотом, из челюстей которого, по легенде, артефакт и был сделан.

Тут легенда заканчивалась, и начиналась грубая проза. Пока я лечился и учился, мне никто не объяснял — а сам я был слишком занят, чтобы спросить еще и об этом — что артефакт приемлет далеко не всякого владельца. Шерри погибла осенью; за зиму в Столице вышли новые указы, ввели новые налоги, вызванное ими недовольство переросло в мелкие бунты и демонстрации… Здешний император имел от роду двенадцатый год — и потому не сильно верил в себя. Зато безоглядно верил оставшемуся от папы премьер-министру — тому самому “честняге Онесту”, которого вся страна, от кондовых монархистов до отвязных анархистов, называла исключительно жирной сволочью. Жирная сволочь подавляла народное возмущение безо всякой жалости, быстро, решительно. Да и люди пока еще имели, что терять. А потому к ситуации подходили слова кардинала Мазарини, тоже большого любителя ввести налог-другой: “Пока поют песенки, будут платить”. Столица изощрялась в матерных частушках, стены домов по утрам обнаруживали на себе листки с оскорбительными для его величества и особенно “его тучности Онеста” балладами в двадцать-тридцать куплетов… Совсем уже доведенные до отчаяния люди собирали последнее и несли в “Ночной Рейд”, которому прибавилось работы. Но полноценное восстание все никак не начиналось, как не разгораются дрова при слабости тяги.

А к середине зимы вообще вернулась с покорения варваров генерал Эсдес. Каким из артефактов она владеет, никто достоверно не знал. Но вот в ее колоссальной силе тоже не сомневался никто — и тут на ночных улицах начались настоящие бои. Небольшой отряд Эсдес, всего три человека, зато каждый с тейгу — причинял “Ночному Рейду” массу неудобств…

— …Наконец, боссу это надоело, — завершила рассказ Акаме. — Булат и Тацуми выманили трех ублюдков на роскошный корабль в большом канале, где всех и убили… К сожалению, Булат погиб также.

— Булат… Это тот силач, весь в мышцах?

Тацуми хмуро кивнул:

— Я унаследовал его артефакт, в бою не было выбора… Сам не понимаю, как мы тогда победили… Впрочем, про нас хватит уже. Ты-то сам как?

— Устроился к архитектору, макетчиком. Помнишь тот макет, по которому вы меня вычислили?

Акаме приподняла уголки губ:

— Что Тацуми вырезал из репы и брюквы?

— Вот и я думал-думал, как получше устроиться, вспомнил этот макет… Пришел к мастеру — дескать, чужеземец я, и не знаю, с чего бы начать. А хотел бы при дворе “попасть в случай”… Вот, гляжу, тут у вас макеты домиков стоят — а не желаете ли диковинку из наших мест? Большой макет города? Заинтересовался мастер. Сделали мы кусок Центра, выставили тут неподалеку в большом павильоне редкостей, сходите, если будет время. Народ валом повалил! Мастер меня зауважал, монетки закапали… А главное, я теперь в рабочее время могу куда хочешь с блокнотиком пройти, и что надо зарисовать. На макете подход-отход спланировать, и тут же ногами проверить. И стражники меня только приветствуют. Потому как не подозрительный шнырь, а сотрудник уважаемого мастера, выполняющий важное поручение по зарисовке фасадов или там скульптур. Для чего? Так вся Столица знает, для макета же, о котором каждый слышал, и многие даже видели… Мы три четверти Центра успели охватить, к трактам и окраинам примериваемся, но на дорогах пока зарисовали и приклеили только постоялые дворы.

— Кстати, о постоялых дворах, — ухмыльнулся Тацуми, — помнишь Вилли?

— Конечно!

— Он попал в подпольные бои со зверями. У нас был заказ на хозяев цирка, те еще сволочи, хватали людей прямо на улицах — кто послабее, у кого за спиной ни семейства, ни цеха, ни друзей с оружием… Мы с Леоной покрошили уродов, и успели вытащить десятка два пленников, опросили — один и рассказал. Дескать, шли втроем, первый двинул искать работу и пропал, второго убили… Спрашиваю, как звали — Торн и Енот, без ошибок. Скинулись мы спасенным по чуть-чуть денег, поддельные бумаги нарисовали, разошлись они кто куда… А через две ночи тот постоялый двор, где Вилли продавали, взял да и сгорел. Постояльцы выбежали, а хозяйскую дверь кто-то подпер бочонком с водой. Мокрые доски не загораются, так утром и нашли. Крыша обуглена, рамы в пепел, дверь изнутри тоже обуглена, а снаружи целехонька.

Акаме вздохнула:

— Ну вот, не рой другому яму! Енот, а при своих зарисовках ты новых охотников Эсдес не видел? Тех, которых она собрала взамен троицы павших на корабле?

— Только издали. Пестрая компания. Парень ростом с тебя, Тацуми. На вид нормальный, даже странно, что ему надо у Эсдес… Еще какое-то чудо в маске. Еще выпендрежник “весь в белом”, с ухватками мужеложца…

— Доктор Стиляга, он есть в наших сводках.

— А… Ну и такая девочка, миленькая на первый взгляд. Тоже с катаной, как и ты, кстати.

Акаме помрачнела. Тацуми заулыбался во все тридцать два:

— К нам тоже пришла милая девочка, Челси звать. Глазки, улыбка, ножки — блеск. Но, блин, оборотень!

— Девочка-оборотень — это как?

— Может прикинуться хоть кем! Вот мы полезли в купальне подглядеть, — зеленые глаза Тацуми прищурились; Акаме даже хмуриться перестала. Парень продолжил:

— А она в Сусаноо перекинулась, а это такой здоровый лось, что только ой! Мы еле успели сбежать.

— Что за Сусанин, такого не знаю?

— Ну, его босс привезла из штаба взамен Булата. Биологический тейгу. Превосходный воин. А главное, — Тацуми блаженно зажмурился, — готовит, как бог! Наконец-то я перестал вечно дежурить по кухне!!!

— Ага, — уже откровенно засмеялась Акаме, — Лаббок ревну-у-ет… Он же к боссу неровно дышит, а тут такой соперник! И боец, и мастер на все руки, и всегда рядом с генералом.

— Так этот ваш Сусанин — он же тейгу, — я удивился. — Он же искусственный!

— По происхождению искусственный, а по поведению куда как живой… — рассудил Тацуми.

С чего бы это гости Столицы треплются о пустяках, к делу не переходят?

Ясно, с чего — оттягивают неизбежное и неприятное. Как ни хорошо ко мне относится “Рейд”, а лечили и учили меня для вполне определенной работы. Акаме — заместитель командира, наверняка привезла первый заказ. Тацуми по пути на турнир ее прикрывает. Хотя, учитывая разницу в уровнях владения мечом — скорее, Акаме прикрывает нас обоих.

— Ладно… Акаме, Тацуми. Я правда рад вас видеть, но вы же не просто так приехали?

— К сожалению, да… — брюнетка накрыла узенькой ладонью листовку с обещанием приза победителю турнира:

— На этом состязании разыгрывается тот самый тейгу Шерри. Наши агенты установили точно, что за зиму он так никого и не признал своим хозяином. Артефакту так и не нашли владельца, а отдавать его премьер-министру жирно будет. Даже Эсдес это понимает, хотя она вроде как пешка “его тучности Онеста”.

— Пешка захотела в ферзи?

— Нам на руку любые разногласия в стане противника. Даже мелкие. Мало ли, что вырастет из них. Енот, слушай задачу. Тацуми принимает участие в турнире. Ничего не выиграет — просто тихо-мирно расходимся. Перенесут вручение награды на другой день — то же самое. А вот если выиграет, и приз вручат на поле — Тацуми хватает артефакт и уходит вон по тому проулку…

Мы посмотрели в указанном направлении. Переулок из блестящего камня — что на стенах, что под ногами. Влажно блестит красное дерево дверей, остро сверкают надраенные ручки, ярко бликуют вымытые окна. В решетках водостоков бурлит вода недавней грозы, сильной, короткой и теплой — совсем не то, что гнилой осенний обложник…

… - Там, в проулке, приготовлена телега с бочками. Как Тацуми пробегает, за ним бочки раскатываются и отсекают погоню, а еще дальше оседланная лошадь. Ты, Енот, пока новичок, и задание у тебя будет простое. Убедиться, что Тацуми прошел, и что проход за ним закрыт.

— А если ловушка не сработает, и бочки не выкатятся?

Акаме задумчиво посмотрела на меня, обошла по кругу и припечатала:

— Осенью могли бы сэкономить на бочках… Но увы! Пузо сдулось, тебе придется надеяться только на свой меч. Я смотрю, ты даже не скрываешь рукоять. Это твой архитектор выхлопотал разрешение на оружие?

Широко улыбнувшись, я достал из-за кушака рукоятку. Одну рукоятку, без меча.

— Блистательная юная госпожа, где вы тут видите оружие? Я сотрудник знаменитого архитектора, человек, не побоюсь этого слова, творческий! Для вдохновения мне следует бережно хранить и глубоко впитывать лучшие образцы прекрасного, сохраненного сквозь неумолимое время… Извольте видеть, рукоять меча времен пятой династии. Обклад черной меди, навершие зеленой бронзы, чеканка в зверином стиле ближнего севера… Жемчужина коллекции, приобрел буквально только что! Некий славный воин вернувшейся с границы льдов непобедимой Эсдес снизошел до торга со мной и был так любезен…

Акаме округлила глаза. Тацуми уронил челюсть:

— Тебе зимой снегом торговать!

— Подожди! А где меч? Ты что, пришел без оружия?

Протянув руку, я вынул ножны из-за ребра гранитной афишной тумбы:

— Сразу, как подошел, я его тут поставил. Ну, обыскали бы меня — оружия нет. А достать — вот, одно движение… Акаме, как я узнаю, когда мне снимать пост?

— Я буду наблюдателем на трибунах. Пробежит мимо Тацуми или не пробежит, сработает парень с бочками или не сработает — жди, пока я не выйду с трибун. Если меня не будет до двух часов пополудни…

— Солнце станет над той крышей, с разноцветной черепицей.

— Спасибо, запомню. Тогда ты уходишь, даешь по линии сигнал тревоги, сам же прячешься поглубже и выходишь потом на связь только по запасному каналу.

Если же все хорошо — я спокойно иду мимо тебя, ты меня не замечаешь, мы незнакомы. Потом возвращаешься на свою работу, а вечером снимаешь почту.

Если что-то не так, я иду прямо к тебе. Тогда ты — друг моего папы, он просил встретить меня и проводить. Тут уж будь готов к любой пакости.

— Ну да, — кивает зеленоглазый, — если Акаме с радостными воплями и распахнутыми объятиями несется навстречу, будь готов к любой пакости. Это уж так!

— Тацуми, не подкалывай, — шелестит Акаме учительским голосом, а я понимаю, что Тацуми тоже волнуется. Ну, если волнуется ветеран, который идет на дело, наверное, уже не десятый раз — то не стыдно волноваться и мне. Для меня-то этот раз — первый!

* * *

Первый ряд затих; прочие вытаращили глаза на середину арены.

Трудно было представить, что в последнюю пару турнира попадут столь различные люди!

Могучий опытный рукопашник с побережья — и темная лошадка, молодой вихрастый дебютант из лесной глубинки. На верхних рядах кто-то уже сложил про него песенку, и постепенно все трибуны разделились на тех, кто ее кричал — и на тех, кто ее высмеивал.

— Тацуми, мастер-дебютант! — кричали слева; справа вклинивались:

— Какой он, в жопу, дебютант! Он просто мелкий дилетант! Летун, дешевка!

Генерал Эсдес не прислушивалась к неуклюжей перебранке. Здесь, в Столице, все сочиняют и каждый поет. Уже к вечеру сложат балладу, вполне пристойную чтобы послушать полностью. Победительница северных варваров всматривалась в находку турнира, перебирая в уме список собственных требований к будущему супругу.

“Он должен быть моложе меня, чтобы слушался” — этот, как его… Тацуми… Не выглядит стариком. Совсем!

“Он должен быть достаточно силен, чтобы стать генералом” — мальчишка дошел до финала, поднявшись через восемь боев. И не похоже, чтобы получил повреждения или травмы.

“Он должен быть красив, потому что”… Просто должен быть красив. Ну, здесь, пожалуй, все соблюдается…

Посмотрев, как Тацуми завершающим броском прикладывает противника к песку арены, Эсдес поднялась и решительно зашагала вниз.

— Генерал? — парень из новонабранных привстал.

— Все в порядке… Вал? Ты же Вал?

Эсдес еще не привыкла к новым именам. “Падшие” оказались слабаками, позволили себя убить, и теперь генерала окружали новые люди. Чтобы правильно назвать их, приходилось поворачивать голову.

— Да, меня зовут Вал. Но вы спускаетесь вниз.

— Конечно. Я нашла его!

— Его — это носителя артефакта?

Эсдес кивнула:

— Да, и этого тоже!

После чего стремительно спустилась на мятый песок арены, подошла к избраннику. Акаме из своего пятого ряда не слышала, что генерал сказала победителю турнира — но видела то же, что и все. Эсдес без видимых усилий сгребла парня — и уволокла к себе. Словно котенка подобрала на улице! Не было похоже, что в зеленоглазом узнали члена “Ночного Рейда” — тут бы Тацуми кинулся вырываться-отбиваться сразу, ничего хорошего не ожидая; а так, похоже, надеялся освободиться позже, при удобном случае.

Акаме поднялась — и медленно, плавно, с достоинством, чтобы не привлекать внимания, нырнула в тоннель выхода. Вот же паршивец, как точно угадал! Сейчас придется бежать навстречу Еноту с воплем и распахнутыми объятиями.

* * *

С воплем и распахнутыми объятиями Акаме вылетела из-под каменной арки:

— Дядюшка, дядюшка! Ты меня встречаешь! Как здорово!

Накаркал. Тацуми. Жопа зеленоглазая… Сам-то где?

Левая рука сама собой подтянула ножны, правая кисть сделала несколько кругов, разогревая связки.

Девчонка подбежала вплотную, но не кинулась на шею, а запрыгала вокруг. Изображать сладкую дурочку ей удавалось на все сто:

— Дядя, ты представляешь? Ой, нет, ты не представляешь! Сама! Сама Эсдес выбрала победителя турнира! Забрала и увела к себе! Дядя, как ты думаешь, это любовь? Дядя, это надо всем рассказать! Я не верю своим глазам, неужели я была при этом! Так, не провожай меня, тут Столица!

Акаме пропрыгала несколько восьмерок между афишной тумбой и застывшим в остолбенении мной. Немного успокоилась, прильнула к уху — для постороннего наблюдателя это выглядело как не переходящий границ приличия родственный поцелуй — и прошептала:

— Все правда, Эсдес его увела. Без обвинений, не заковывая в цепи, ничего не объясняя. Напиши это по своему каналу. Сейчас же!

Отстранилась, крутанулась, побежала к остановке дилижанса:

— Дядя, напиши всем-всем-всем! Пока-пока!

Несколько времени я глядел вслед легкой фигурке, затем развернулся и зашагал к проулку, приготовленному для прикрытия отхода. До проулка оставалось шагов пятьдесят, когда навстречу мне из-за угла мерным шагом выступил обыкновенный уличный патруль: десяток стражников, облаченных в привычные кирасы дубленой кожи, плохо почищенные наколенники, грубые ботинки. Старший патруля — мужчина средних лет, среднего роста, с усталым выражением лица — носил зеленую, окантованную золотым шнуром, форму дознавателя Столичной стражи. Дознаватель безразлично скользнул по мне взглядом; двигаясь навстречу друг другу, мы скоро сблизились до дюжины шагов; за спиной зелено-золотого темными крыльями двигались патрульные; вот осталось четыре шага, три…

Лицо командира патруля перекосилось:

— Я узнал тебя! Ты убил капитана Огре!

Темные крылья распахнулись между мной и спасительным проулком. Один стражник рванул за подмогой, бухая сапогами.

Дознаватель махнул зелено-золотым обшлагом:

— Взять!

Думать было некогда, уходить некуда.

* * *

— Думать было некогда, уходить некуда. — Енот бережно подвинул фигурки на макете специальной тоненькой лопаточкой:

— Вот здесь я стоял, а они развернулись полукругом.

— Бежать назад… Как раз толпа выходила со зрелища, попробовать затеряться в ней!

— Притвориться прохожим? — Акаме вскинула тоненькие брови. — Ты же показывал возле тумбы… А, поняла! Ты же нес меч, а это при обыске сразу найдут, и коллекционной рукояткой тут не отбрехаться.

— Да какой обыск. — Надежда затушила очередную сигарету, слабой улыбкой извинившись за дым. — Дознаватель с ходу перевел Енота на уровень выше. Это подозрительного прохожего будут обыскивать, хватать за всякое, обзывать — чтобы вышел из себя, чтобы покуражиться… Убийцу сначала будут бить; если уцелеет — свяжут и снова побьют. А потом, в участке, уже всерьез излупят.

— А если окажется невиновный?

- “Это не ваша заслуга, а наша недоработка”, как любит говорить его толстейшество премьер-министр… У этих еще никто невиновным не оказывался. — Леона покрутила золотой гривой. — А то с чего бы мы все тут сидели.

— Так почему ты просто не развернулся и не убежал? Побоялся, что не смешаешься с толпой, или что раньше догонят?

Енот поморщился:

— Это сейчас, на теплой, безопасной базе, мы можем рассуждать. Может, сюда — а, может, напротив, отсюда. А тогда и правда некогда было думать! Это ж для меня был реально первый раз! В смысле — осознанный. Тогда, с Огре я сам себя не помнил. — Енот потер загривок:

— Спас меня именно дознаватель. Сам не пойму, как он так ошибся. Ему бы по профессии заглянуть на ход вперед. Тоже, наверное, получилось — думать некогда…

* * *

Думать некогда, уходить некуда.

Вот доктор! Спину вылечил, дыхалку, колени: кудесник натуральный.

Что ж сердце нормальное не вставил — вместо заячьего?!

Надежда-то оказалась права…

Боевой Хомячок с заячьим сердечком…

Зато мастер гонял…

Мастер… Мастер.

Мастер!

“Цель прямо!”

Цель!!!

Левая — защелку, правая — клинок снизу вверх!

* * *

Снизу вверх свистнуло длинное лезвие; старший дознаватель сделал шаг, второй шаг — и заскользил по стене, пятная бурым гладкий камень; шаря по сторонам руками, не находя, за что зацепиться. Точно так же мозг искал и не находил, за что схватиться: детство уже не помнилось, работа дышала сплошной чернотой… Приблизилось светлое, ласковое, округлое. “Сходим в тот ресторан, на набережной?” — уже без надежды спросил следователь, и свет ответил возмущенным голосом рыжей дворянки: “Зубы жмут? Лишняя почка?”

От почек рвануло черное пламя по всему телу. Исчезли звуки; пальцы упавшего под стену дознавателя перестали обирать воздух; свет погас.

Стражники отшатнулись, судорожно перехватив клинки. Покойник ошибся в приказе. Вели он просто: взять! — десять патрульных завалили бы наглеца массой, как валят буйного пьяницу с оглоблей на деревенской ярмарке. Но теперь-то стражи видели не подпитого ухаря — а целого убийцу капитана Огре! До Центра не дошел тщательно скрываемый позор — что убитый капитан со стражниками в роковой вечер налакались до стеклянных глаз, и потому зарезать их смог бы ребенок. А вот нешуточное мастерство капитана знала каждая собака — Огре служил именно здесь, в Центре!

Поэтому медленные движения, закаменевшее лицо, стиснутые губы Енота выглядели не оцепенением перепуганного насмерть новичка, которому случайно удался трюк — а хладнокровием высочайшего мастера!

Чем дальше, тем больше стражников набирали на городском дне. Чтобы выбиться из нищеты, люди трущоб соглашались и на малые деньги, и на сверхурочные работы, и грязные поручения выполняли без капризов. Со всех сторон сплошная выгода. Правда, случались огрехи наподобие сегодняшнего — кому-то нужно шагнуть первым и связать задержанного боем, а прочие довершат дело; тактика известнейшая, но хотя бы один должен рискнуть ради прочих. А чего это я? Пусть терпилы за других подставляются; у правильных пацанов закон простой: умри ты сегодня, зато я — завтра!

Стоило задержанному плавно, как во сне, шагнуть вперед — темные крылья опасливо разомкнулись, позволив убийце вырваться из ловушки.

Пройдя цепь, Енот не медлил. Махом пролетел проулок, с нечеловеческим облегчением услышал за спиной грохот не пригодившихся Тацуми бочек и приготовленными путями побежал на собственную квартиру. Должность макетчика теперь пропала, пропал и доступ ко всем картам — утащить хотя бы зарисовки, блокноты с кроками…

Только через час, когда сопящий Енот с мешком пергаментов грузился в рейсовый дилижанс, доклад по цепочке подчиненности дополз до генерала Эсдес.

* * *

Эсдес рассмеялась:

— В кино мы с Тацуми поговорили, пообнимались и мирно уснули… Ерунда полнейшая!

Покосилась на Тимофея с Леопольдом, которые уже вовсе прекратили разглядывать уличные скульптуры и резьбу, а только внимательно слушали взрослых. Синеволосая пожала плечами: не такие уж маленькие; Тацуми тогда был года на четыре старше. Ну на пять — не больше. Решила не выбирать выражения:

— Если бы дошло до кровати, физически здоровые, молодые парень и девушка… Не с вечера, так с утра… Особенно с утра… Короче, хрен бы там невинность уцелела!

Тут свернулась уже вся компания: Вал, Акаме и Куроме, Леона — из авангарда; отец и мать Александровы из последнего ряда; тем более — президент Новой Республики Надежда Ривер. Все стояли кольцом посреди красивой центральной улицы, размахивали руками, говорили не в очередь, вспоминая кадры только что виденного “Исторического боевика Ночной Рейд”. Первая серия боевика оказалась аж четырехчасовой, и потому обсуждение все продолжалось. То Акаме вспоминала, как с Енотом на макете разбирали операции; то Вал спохватывался, просил уточнить, как выглядела та или иная стычка “Охотников” генерала Эсдес и “Рейда” генерала Ривер со стороны противника. То внезапно начинала ржать Леона, припомнив особо хлесткие боевые сцены в кино — она-то помнила, что в натуре все было куда проще и грязнее… Куроме только молчала, слабо улыбалась, ни на шаг не отступала от красноглазой старшей сестры, ни на волос не ослабляла хватку ладони.

Десяток президентских телохранителей в официальном черном с непроницаемо спокойными лицами обозначили периметр, вежливо отстраняя любопытствующих прохожих.

Эсдес продолжила:

— На самом деле мы всю ночь ругались. Тацуми лупал зелеными глазками, убеждал меня забить на Империю. Дескать, воевать можно где угодно, стран полно. Я же не знала тогда, что Тацуми в “Рейде”, и в голову не пришло! Я не могла понять, как это можно меня, такую замечательную, не захотеть? У меня что, ноги кривые? Или глаза тусклые? А может, ему волосы не нравятся, а я так старалась, отращивала… Знаете, как их мыть проблема?

Тут заржала не одна Леона! Даже Куроме слабенько улыбнулась. Больно уж не вязалось обиженное лицо с генеральской статью, уверенностью, силой.

Генерал пропустила синие пряди сквозь крепкие пальцы:

— В общем, под утро нас тупо сморило… Его на кресле, а меня, кажется, на кровати. Но не уверена.

Вал улыбнулся во всю ширину моря:

— А мы-то думали, вы целую ночь… Мировую литературу пополняли…

Снова засмеялись: младшие Александровы звоночками, старшие сдержано, Вал и Леона гулко, Акаме шорохом дождевых капель, Куроме коротко и слабо; Надежда Ривер — так же изящно, как выглядела, точно в стиле темно-синего брючного костюма. И жена программиста — Анна — опять позавидовала умению держаться, которое не могли перешибить ни протез вместо правой руки президента, ни закрывающая правый глаз повязка.

Наконец, засмеялась и сама Эсдес:

— Теперь-то и мне смешно!… А тогда я три дня ходила вареная и злая. Тацуми смылся с первой же тренировки, настолько я ему не понравилась, обидно! А тут еще эта хитровыделанная ловушка на дороге…

* * *

На дороге жара; на дороге свернутые пыльные шарики с сердцевиной из темной венозной крови… Куроме собирается с силами для последнего движения.

По дороге танцующей походкой удаляется девочка-припевочка Челси, уносящая в правой руке отнятые ножны с Яцуфусой; Куроме чувствует в боку всаженный оборотнем клинок. Клинок подпилен; всадив его в печень, оборотень сломала ручку по надпилу — теперь заглубленную сталь не вынуть, еще какое-то время — и смерть…

То есть, для обычного человека — неминуемая смерть.

Младшая сестра знаменитой Акаме отличается только еще большей хрупкостью, да цветом радужки глаз. У Акаме глаза красные, у Куроме — черные. Но, как и старшая сестра, Куроме точно так же выжила в бесчеловечном отборе школы убийц; выжила ценой почти полной утраты человечности.

Черноглазая давно и прочно сидит на стимуляторе. Стимулятор в печенье, печенье в коробке, коробку только что походя раздавила уходящая Челси…

Сейчас оборотень выглядит стройной ярко-рыжей девушкой с красивой шеей, ровной спиной в белейшей рубашке и темном жилете, круглыми ягодицами под клетчатой юбкой, безукоризненными ногами в изящных ботиночках. А четверть часа назад оборотень принял вид одного из “Охотников” генерала Эсдес — огнеметчика Болса. Куроме вымоталась в только что прошедшем бою, и не обратила внимания на некоторые неправильности в походке и движениях Болса. Подумала: ранен, и выбрал для бегства этот же путь.

Потому как бой “Охотники” проиграли целиком и полностью.

И даже легендарное могущество Эсдес не помогло.

Подбросив несколько поддельных донесений, “потеряв” кое-какие улики, “Ночной Рейд” создал впечатление, что направил главные силы к определенному месту на Западном Тракте. Разумеется, Эсдес проверила сведения. Но ловушку “Рейд” начал готовить не вчера. В указанном районе давно ходили слухи, что “Рейд” перенесет сюда базу. Кто-то видел или слышал квартирьеров. Кому-то заказали зерна и мяса на большой отряд, внесли задаток. Поскольку все эти слухи поползли еще с начала весны — а не два-три дня назад, как при поспешной фальсификации — Эсдес им поверила. И ошиблась: кроме поспешных, бывают еще фальсификации глубокие, подготовленные тщательно.

Операцию генерал спланировала так. Большой отряд обычных солдат тащить с собой бесполезно, только задержит марш и встревожит противника, наверняка наблюдающего за Трактом. А в бою против серьезной команды солдаты без артефактов лишь смазка для клинка. Следовательно, идут одни носители артефактов-тейгу. Сама Эсдес, с ней боец с крылатым тейгу — Ран, и еще только что выздоровевшая Сэрью со своим пушистым проглотом-гекатонхейром Коро. Еще в “Охотниках” числятся бывший моряк Вал, великолепно подготовленная убийца Куроме со вторым Проклятым Клинком — Яцуфусой — и чертовой прорвой мертвецов, заключенных в этом самом Проклятом Клинке. Последним берем Болса с артефактным огнеметом неимоверной силы и неисчерпаемого боезапаса…

Не лишним бы оказался доктор Стилист — он уже наплодил целое войско биологических конструктов, пользуясь непревзойденной точностью и ловкостью артефактных перчаток. Да вот незадача, в те несчастные три дня, когда сбежал Тацуми, доктор Стилист тоже пропал без вести в лесу, к западу от Столицы. Скорее всего, нарвался на “Рейд” — гораздо позже Эсдес узнала, что так и произошло. А теперь, в кино, еще и увидела. Стиляга нашел базу “Рейда”. Но не понес информацию к своим, даже гонца не послал. Решил не делить ни с кем ни славу, ни трофейные кожаные диванчики. Биоконструкты резво поскакали в бой — навстречу выбежала поднятая с постели Акаме в легкомысленной пижамке с цветочками, размахивающая грозной катаной!

Судя по реакции зрителей, биоконструкты тоже полегли на месте от смеха. Ну, там еще немного помогли Мейн, Тацуми, Лаббок, Леона — в конце концов, хирурга-выпендрежника тоже разобрали на сувениры. Вместо захвата трофеев, доктор Стилист утратил жизнь — а “Ночной Рейд” приобрел легендарные перчатки…

Так или иначе, к моменту планирования вылазки, на пропавшего Стилягу никто уже не рассчитывал.

Из перехваченных донесений следовало, что командир “Ночного Рейда” с небольшим сопровождением будет осматривать подготовленную базу в определенный день. Марш-бросок с заводными лошадьми позволит доскакать от ворот Столицы до места в тот же день. Даже получив предупреждение о приближении “Охотников”, генерал Ривер попросту не успеет увеличить численность свиты. Ведь не всех же она потащит осматривать базу, операция рутинная, вступать в бой на повстанченской территории “Рейду” просто не с кем! Ну, кого там она с собой возьмет? Даже если саму Акаме — ну, два мастера; пусть хорошо подготовленных, но не ровня ни крылатому Рану, ни той же Куроме, ни мертвецам Яцуфусы — ни самой Эсдес. Особенно, если все они навалятся разом!

Засады на Тракте возможны, и даже вполне вероятны. Пару-тройку подчиненных Эсдес, посланных на проверку сведений или диверсию, засады могли бы задержать. Но полный состав “Охотников” можно остановить только полным составом “Рейда”, а кто тогда проверяет место для новой базы? Генерала Ривер в том районе видели точно, без прикрытия однорукая не ходит — значит, “Рейд” разделен минимум на две группы. И, где бы там ни пряталась вторая — одну группу можно накрыть быстрым ударом. Расчет Эсдес основывался на скорости, на том, что даже узнав о движении, “Рейд” не успеет ни спланировать ответные ходы, ни подтянуть необходимые силы, ни расставить по позициям. Агенты исправно следили за перемещениями отрядов “Рейда” — и ничего настораживающего не видели.

А не видели потому, что расстановку сил “Рейд” закончил еще за неделю до того, как людям Эсдес подбросили первое фальшивое донесение.

Так что, когда к меняющим лошадей “Охотникам” подскочил агент и доложил, что лично видел Акаме! В одиночку! Всего в получасе пути севернее! — ни малейшего сомнения ни у кого не мелькнуло. Случайная встреча, есть возможность хлопнуть две цели сразу!

— Куроме, Болс, Вал — найти Акаме. Куроме старшая. Не сумеете убить, хотя бы задержите, чтобы она не помешала нам. Ран, Сэрью — идем на главную цель. Не отвлекаться! Быстрее!

Сменив лошадей, Эсдес и двое “Охотников” помчались дальше по тракту. Куроме, Вал и Болс последовали за наблюдателем — точно в ловушку, заблаговременно настороженную коварной Ривер.

С Акаме оказалось неожиданно много рейдовцев, по уши обвешанных артефактами. Когда Вал вырубился от натуги — его доспех не устоял под согласованной атакой Тацуми, Мейн и какого-то неизвестного Куроме, но весьма сильного воина — Болс встал в прикрытие, а Куроме воткнула в землю Проклятый Клинок, вызывая сразу всю восьмерку мертвецов. Чуть ли не половину восьмерки покосила красноглазая; каждая потеря отзывалась в Куроме болью, и сил ничуть не прибавляла. Болса скоро блокировали, Куроме стало некогда смотреть в ту сторону; только раскатившийся грохот известил о выходе огнеметчика из боя.

Куда девался Вал, черноглазая не заметила. Надежды на помощь не оставалось: генерал Эсдес гонится к западу за беловолосой начальницей “Рейда”, а начальница-то вот она, тоже здесь… Как скоро Эсдес поймет, что преследует пустоту? Положим, три-четыре часа доскакать до места, но ведь сколько времени займет простенький обыск селения! А как иначе убедиться, что цель отсутствует?

Приходилось держаться; Куроме пока что управляла четырьмя слугами Яцуфусы. Все они при жизни славились воинским искусством, и представляли сложную задачку даже для полного состава “Рейда”… В кино бой вышел впечатляющим: красивым, длинным, исполненным сдержанной скорби.

Домчавшись до указанного в донесениях места, Эсдес встретила там совсем не генерала Ривер с небольшой свитой — а несколько сот разбойников, грабивших одинаково повстанцев и монархистов; и пуще того беспокоивших жителей окружающих сел. Тут и она догадалась о ловушке, приказала Рану:

— Лети обратно. Скорее всего, “Рейд” весь там. Они проделали с нами то же, что мы планировали проделать с ними: оторвали кусок и теперь бьют. Если сможешь, вытащи кого получится, если не сможешь, не вмешивайся. Еще и тебя потеряем… Сэрью — тут по твоему профилю — давай свое ненасытное правосудие!

Эсдес рванула к свету собственный страшный клинок:

— Мы живо тут покончим!

Но к этому времени Вал уже исчез неизвестно куда; израненые Болс и Куроме отползали лесом в сторону Тракта. Нанесенные “Рейду” потери утешали слабо. Ни огнеметчик, ни черноглазая убийца не видели достоверно погибшим хотя бы одного противника.

Хуже, что и друг друга они не видели; не нашел их и крылатый Ран, прибывший на место уже стихшего боя, и успевший вытащить только Вала.

Зато девочка-припевочка, рыжий оборотень с плеером, нашла прекрасно. Сперва приняла вид Куроме, подошла вплотную к огнеметчику, воткнула нож в печень, сломала проворотом — изрядно получивший до этого в бою, Болс мучился недолго.

Затем Челси догнала хромающую Куроме. Даже помогала идти какое-то время.

А потом повторила многократно выверенный удар, действенный ничуть не хуже, чем Проклятый Клинок Мурасаме, но при этом куда менее заметный, и совсем не требующий ни силы, ни боевого умения.

Единственная ошибка Челси оказалась и последней. Наркотик школы убийц удержал Куроме в мире живых; недобитая оперлась на обе руки, приподнялась… Надо было резать глотку! Бросок! Рвущие тело девять шагов — каждый записан рубцами на сердце Куроме — черноглазая всем весом обрушилась на правую руку оборотня. Не пытаясь выхватить из чужой ладони — вбила Яцуфусу прямо ножнами в дорожную пыль, прохрипела призыв!

Проклятая сталь коснулась земли сквозь размолоченный нижний край ножен; в месте касания заклубился чернильный дым с неестественно-резкими краями… Сгустился… Сотканные чернотой, уцелевшие слуги Яцуфусы — двое из восьми — ударили оборотня с обеих сторон разом! Срубленная голова Челси покатилась по дороге, собирая пыль уцелевшими наушниками плеера; рядом в той же пыли вытянулась полностью обессилевшая Куроме.

— Так все и было? — тихонько спросил Вал, когда обсуждение кино ушло немного в сторону. Черноглазая вспомнила противный вкус пыли, страх не вылечить раны и остаться бесполезной; содрогнулась и молча, сильно прижалась к сестре.

Голову оборотня правительственные солдаты насадили на кол в ближайшем городе; через несколько дней под проливным дождем Тацуми снял ее и принес на базу “Рейда”, где состоялись похороны и поминки Челси.

* * *

— Поминки Челси вчера были? — Енот скривился. — Да что ж мы видимся только по грустным поводам! Шерри, Булат, Челси теперь… Я опять никого не узнал толком!

Надежда фыркнула:

— Так чего ты теряешь время? Вон Леона по ночам скучает, Акаме глазки красные скоро выплачет, Мейн… Характерец, да… Но зато горячая какая! Бревном точно не назовешь!

— Надежда… Не чересчур на другой день после поминок?

Генерал Ривер зажгла очередную сигарету:

— Чересчур… Хм! Енот! Погляди вокруг. Кого ты видишь?

— Ну… — протянул бывший землянин, не понимая, какой ответ ожидается. Беловолосая поправила повязку на глазу — намеренно протезом:

— Мы наемные убийцы, Енот, а не клуб любителей аквариумных рыбок. Мы — война, кровь и говно, мы люди той самой нижней ступени!

Гость выдохнул, уменьшившись вдвое, уселся, уже привычно подвернув ножны меча. Поправил воротник кафтана:

— А я хочу видеть просто людей. И вы сами хотите быть обычными. Иначе бы не обустроили так тщательно эту базу, не создавали бы так тщательно образ обыкновенного офиса — эти совещания, полированный стол, кожаные диваны, птички бумажные, подвешенные к потолку… Да расскажи я кому из прежней жизни, что партизаны ночью спят в пижамах — меня бы даже не высмеяли. Потому что просто бы не поверили!

Мейн шмыгнула носом:

— И что, блин, плохого? Что мы хотим оставаться людьми? Ты же сам рассказывал, как тебе, бедному, херово быть отброшенным на дно и проходить все стадии заново. А мы тут все такие, все! И мы используем любые средства, чтобы получить поддержку, ничем не побрезгуем. Ты нам нужен!

— Даже такой вот неуклюжий?

Надежда хмыкнула:

— Зато у тебя есть удача. Злая удача, но все же удача!

Енот поднял брови. Акаме прошелестела:

— Добрая удача — если бы ты просто не встретил Огре. Если бы тебя просто не узнал тот патрульный, помнишь?

— Забудешь тут. — Енот поежился. — Первый раз.

— Ну вот, — криво улыбнулся Лаббок. — А злая удача — это как у тебя. Вроде попал в задницу, но вернулся отдохнувший и с мешком сувениров.

Енот вспомнил, как спасал при бегстве тюк с драгоценными чертежами Столицы:

— Ага, только трудновато мои сувениры через Стену контрабандировать…

— Енот, а почему ты так хотел стать именно контрабандистом? — Ривер изобразила сигаретным дымом знак вопроса:

— Они ведь тоже нарушают закон.

Землянин даже кулаки сжал:

— Понимаешь, мое государство за двадцать лет старательно, по всем направлениям, ничего не упуская, привило мне стойкое отвращение к лицензиям.

Тацуми расширил глаза:

— Но лицензирование — это же для качества?

— Так! Стойте! — скомандовала снайпер в розовом. — Зачем тут эта посторонняя философия?

— Мне не интересно рассказывать и слушать, как булькает кровь, как сладко и противно пахнут брызги на лице! — почти зарычал Енот. — Я хочу, морозя спину в темной подворотне, чуть не обделываясь при виде патруля, набираясь решимости шагнуть навстречу очередной цели — я даже не называю их людьми! — так вот, чтобы меня в этот момент грело что-то. Во имя чего я тут клацаю зубами от холода и страха, во имя чего превратился в ходячую мясорубку — я хочу знать!

Землянин опустил сжатые кулаки на столешницу:

— Вот победит революция, и что дальше?

Все посмотрели на Акаме, та чуть порозовела от очевидного смущения:

— Я бы хотела поплыть куда-нибудь на корабле… Все вместе…

Енот забулькал, засмеялся неприятно:

— …И взойдем на борт, и получим визу, и увидим Афины и Мону Лизу… Только продолжение у стихов фиговое… Мы в пустые щи не макаем лапоть… Нам смеяться стыдно, а страшно плакать…

— Нафиг такие стремные стихи, — потребовала золотоволосая. — Давай дальше, что там про лицензии?

Землянин успокоил дыхание, разжал кулаки:

— Чтобы поднять качество строительной и проектной работы, мало просто заставить людей купить красивые слова на гербовой бумаге. Надо выявить причины ошибок, надо учить ошибавшихся, надо проверять, чего знают. У нас из всего этого только деньги за красивые бумажки собрали.

Снова сжал кулаки:

— А с другой стороны, здешнее государство “быстро, решительно” сделало из меня патентованного убийцу — я больше даже не обращаю внимания на погоду, на лес, птиц, небо! Только на цель, путь отхода, помехи… Для меня люди на дороге — помехи. Как булыжники. Ни рубануть, ни обежать, ни перепрыгнуть!

— Но ты же делаешь это для того, чтобы построить новое государство, — вступил Тацуми. — Твое. Лучшее, чем оба бывших!

- “Солдат презирает колониста. Но ведь солдат затем и воевал, чтобы на отвоеванных землях утвердился колонист”… Зачем я опять это сказал, зачем сделал шаг в понимание! Зачем привязываюсь?

Енот подскочил; ножны длинного боевого клинка стукнули о полировку:

— Мне же страшно сюда приходить! Я не хочу узнавать: вчера Шерри, сегодня Булат, кто, сука, следующий? Челси? Чего ты так пытаешься меня привязать? Для тебя же лучше, если я останусь номером в списке!

Надежда грустно улыбнулась:

— Я все же генерал… Моя задача устроить все так, чтобы в бой шли не два против двух, а десять против двух — тогда и победа гарантирована, и потери меньше. Не только начальству — бойцам самим выгодно иметь перевес в силах, это же их шанс выжить. Но этот перевес надо откуда-то взять. Лишних рук на войне не бывает, и это забота именно генерала… Да, я вижу, как тебя смешит мое звание. Видимо, тут неточность перевода. У нас генерал — “тайсе” — командир самостоятельного отряда. Расскажи, что такое генерал у вас?

— Тоже командир. Только отряд побольше. Не подразделение, а соединение всех родов войск. Минимальное соединение, способное вести бой самостоятельно, у нас дивизия. Это десять-двенадцать тысяч человек…

— Сколько-сколько?! — Вскричал Тацуми. — Да у нас в селе всего пятьсот человек!

— Батальон.

— Чего?

— Батальон у нас примерно столько. Следующий уровень, три батальона — полк. Два полка с обеспечением — бригада. Уровень полков и бригад у нас называется “часть”. Сильнее, чем подразделение, но все же часть целого.

Енот снова сел на кожаный диванчик, снова подвернул ножны, чтобы не брякали о столешницу:

— А вот уже три полка плюс артиллерия, плюс танки, еще “сами не летаем, другим не даем”, плюс “двойной оклад — тройная смерть”, еще хлебозавод, прачечная, рембат, госпиталь, отделение полевой почты, автоколонна для подвоза горючего и снарядов — этим вот у нас командует генерал.

— Двойной оклад… Танки… — задвигался Тацуми. — Кто все эти люди? Как столько народу можно доставить к месту боя? Чем эту орду кормят? Нафига их вообще столько надо? Да я вообще не верю, это ты нам заливаешь, как тогда с рукояткой!

— Запад! — вдруг сообразила Ривер. — Они так воюют! Лаббок, помнишь? С тех пор, как откололись от нас, они все придумывают военные машины, обучают множество солдат, у них есть это все. Большие отряды, правда, не настолько, как ты говоришь. Но проблемы те же. Лагеря, снабжение, дороги. Вот почему Огре настаивал, чтобы его называли капитаном, а не генералом. Капитан у вас чем командует?

— Ротой. Обычно в роте сотня. Самая большая рота, которую я помню — понтонно-мостовая, двести человек… Да, примерно по численности, как стража Центрального региона… — Енот посмотрел на загнутые пальцы, как будто мог сосчитать на них две сотни. — Ну, до тех пор, пока туда не понабрали отребья ради массы… Ты что же, знала Огре?

— Я же до дезертирства была принята при дворе, встречались… Даже ваш язык могла бы выучить, Огре ухаживал за мной.

— И?

— Не понравился. — Надежда воткнула окурок в пепельницу, как кинжал в тело.

— А кто понравился?

— Личное дело!

— В мои-то личные дела ты лезешь своим бесконечным сватовством. Давай откровенность за откровенность, как с именами…

— Чего это ты задумал? — генералу Ривер внезапно стало жарко. Енот поднялся:

— Ну не все же тебе меня женить. Лаббок, иди-ка сюда…

— А? — удивился зеленоволосый. — При чем тут я-а-а… Ой… Пусти, офигел!

Енот взял обоих дезертиров за уши, притянул друг к другу, почти столкнул головами:

— Надежда, ты мою интуицию хвалила? Слушай, чего скажу. У вас нет никакого: “потом”. У одного тебя есть и у одной тебя есть. А у вас вместе — нет никакого потом, только сейчас. Хватит уже от самих себя бегать, убьют и вспомнить нечего будет… Акаме!

— А?!

— Бери какие там есть у нее дела на сегодня. Пошли, займемся, помогу тебе отчеты писать.

— А?… — красноглазая так и не вышла из ступора. Леона и Тацуми переглянулись:

— Мы-то думали, Енот про новые дела расскажет, на макете посмотрим.

— Я три мешка репы извел на домики! — нахмурился зеленоглазый.

Отошедшая от ступора заместительница командира смачно захрустела крайним домиком:

— Да ладно, сейчас вот и насмотримся. А потом все съедим, в полном соответствии с принципами конспирации.

Тут очнулась и Мейн. Переглянулась с Тацуми — розовые глаза полукровки в зеленые лесовика — задрала носик:

— Фу-фу, паршивая романтика!

* * *

Романтика — море, солнце, пальмы, белый песок, девушки в открытых костюмах.

Море — одна штука. Вот оно, практически со всех сторон. Со всех сторон — значит, мы на острове. Пальмы — комплект. Белый песок — в ассортименте. Тропическая жара — ставим галочку. Девушки в открытых костюмах — одна штука.

Вывод: романтика. Несмотря на некомплект девушек.

Впрочем, великие древние авторы — вот хотя бы Петроний, римский патриций эпохи апостола Петра, за точный вкус и обширные познания в искусствах прозваный “Арбитр Изящества” — так вот, Петроний Элегантум полагал, что тысячи полуголых девиц производят меньшее впечатление, чем одна.

И спорить с великим древним лично у меня никакого желания не возникло. Эсдес — даже одна-единственная, даже закутанная в шубу, все равно производит куда большее впечатление, чем тысячи полуголых танцовщиц.

А начиналось все с обыкновенной тренировки в горах. Приводя примеры из жизни славных мастеров, мой наставник упомянул, что для выработки твердой руки нужно наносить в день восемь тысяч ударов. Казалось бы — удар в секунду, в сутках восемьдесят шесть тысяч секунд и еще четыреста, одно минус другое… Кому не лениво, пусть считает — я-то вживую их оттачивать загребся… Присел передохнуть — глядь, ниже по склону мелькает кто-то. Встревожился, подобрался поближе, попробовал рассмотреть гостя.

Тут ловушка и сработала.

* * *

— Ловушка сработала?… — премьер-министр повертел на пальце большой ключ. — Это хорошо. А то ведь “Охотники” понемногу превращаются в личную армию Эсдес… А зачем нам при дворе чужая личная армия, сын?

Молодой человек понятливо кивнул, повел атлетичными плечами, напряг мышцы, отчего модный многопрорезный костюм заиграл нашитыми самоцветами.

— Для нас удача, что “Рейд” ловко напинал им на Западном Тракте. — Онест затолкал в рот приличный клин торта и с удовольствием зачавкал.

— Но, папа… Убийцы “Рейда” слили все, что можно. Разменяли Болса на Челси, вот и весь их результат. И то, если бы не жадность Челси. Ограничилась бы одним огнеметчиком — соотношение потерь было бы лучше.

Прожевав, Онест вытер полные губы, брезгливо уронил платок на пол — есть кому подбирать! Вздохнул:

— Сын, ты главного не увидел. “Рейд” выключил из игры Эсдес. Просто вовремя подброшенной бумажкой. Победить Эсдес никто в “Рейде” не мог, но это и не потребовалось. Сильнейший боец Империи, способная пройти по “Рейду”, как дракон по апельсинам — в нужный момент оказалась не в нужной точке! А то, что вместо резни получилась все-таки полноценная битва, говорит о силе троих пойманных в ловушку “Охотников”. Но еще и о том, что “Рейду” теперь известны козыри той же Куроме.

Молодой человек облизнулся:

— Куроме… Такая… Тоненькая… Интересно, как она…

Оплеуха прокатилась по комнате раскатом грома:

— Ты вообще когда-нибудь не думаешь о бабах?

Отпрыск потер шею:

— Вот нажру тушу, как у тебя, тогда и перестану. А пока надо все попробовать!

— Ну и мудозвонище… Женю! Вон Эсдес ищет себе мужа. Ты и молодой, и генералом вполне способен стать, и лишние мысли живо повыведет, у нее не забалуешь!

— Ага, то-то первый кандидат рванул из-под венца. Единственной ночи хватило…

Тут Онест без слов двинул собеседника расшитой туфлей в пах. Подождал, пока тот продышится, попрыгает на пятках, унимая боль. Похрустел жареной курицей. Положил косточки куда пришлось — есть кому вытереть жир со стола! Взял сына за ухо:

— Ты всю жизнь будешь соплей за моей спиной болтаться?

Молодой человек заговорил уже серьезнее:

— Пап. Но подброшенной бумажке она теперь не поверит. И еще… — отпрыск толстяка потер начинающее краснеть ухо:

— Зачем ты ослабляешь собственную пешку? Ты же нашел ее, ты представил ее ко двору, она до сих пор выполняет твои приказы.

— В этой земле, сын, даже император выполняет мои приказы. Просто ему кажется, что это его собственные мысли. Если ты хочешь достичь такого же положения, запомни. Как только твоя креатура начинает вести себя — она созрела для уборки.

— Вести себя неправильно?

— Болва-а-ан… — Онест заел расстройство пломбиром. — Вести. Себя. Правильно, неправильно — какая разница; у нее вообще не должно быть своей воли, она должна дышать твоим дыханием, она должна быть натянута на твою руку, как перчатка!

— Ну, насчет натянуть, это мы сообража…

Терпение премьер-министра лопнуло:

— Молчи и слушай, болван! Я дам тебе полномочия собрать собственных людей. Если ты — а не начавшая смотреть на сторону синеволосая! — принесешь Императору голову какого-нибудь преступника, члена “Рейда”, дикого зверя, врага Империи…

— То я и займу ее место, — выпрямился сразу переставший кривляться отпрыск. — Сразу бы и сказал. Пап, интриги тебя не доведут до добра. Ни слова в простоте… Ладно, мое тейгу осечек не дает. Как ни сильна Эсдес — я сам видел, как она вступила в печать. Сам видел, как сработал перенос. Пусть выгребает с Южного Архипелага! За это время мы тут новую Империю построим.

— А как ты заставил ее вступить в печать?

— Ну кто-то проболтался, что видел там-то и сям-то победителя турнира, такого всего из себя вихрастого красавчика с зелеными глазами, стройной фигуркой… И, значит, куда смотрит Эсдес, что упустила такого парня? У меня этих девок перебывало больше, чем ты, пап, виноградин сожрал. Полетела, как на метле!

— Кстати, а если серьезно. Чем тебе не партия? Ей приходилось пытать людей — а вы-то сами? Думаешь, я не знаю, как вы развлекаетесь с прохожими, не успевшими смыться при вашем приближении?

— Ну, пап, тебе что, жалко этот биомусор? Мне-то не ври.

— Тем более. Чем тебе не пара? Подумаешь, пытки!

* * *

— Пытки — единственное, чего тебе не простят.

Южный закат короче удара в горло — вот наши силуэты на фоне багрового солнца, а вот уже чернейшее небо и яркие звезды!

Мы по-ковбойски стоим друг против друга; света пока достаточно, чтобы видеть: Эсдес не касается эфеса шпаги; мои ладони отведены нарочито далеко от шелковой оплетки на рукояти. Надеяться на победу не глупо и не смешно — просто бесполезно. Чтобы пробить оборону синеволосой, недоучек вроде меня нужно несколько сотен. Нападать синхронно, без перерыва, с разных сторон — авось получится завалить массой. Но ведь Эсдес прошла в генералы не потому, что не понимает собственных слабых мест. В карусель ее попробуй загони! Надежда уверена, что тут и полного “Рейда” не хватит; да как бы и вся повстанческая армия не надорвалась!

А жить-то хочется, ребята… Придется продавать секрет!

— Ты же Тацуми все время ищешь?

Противник соглашается:

— Об этом болтает вся Столица. И что?

— Меня ты можешь убить в любой момент, и ты это знаешь.

Синеволосая кивает снова.

— Но к цели твоих поисков это тебя не приблизит ни на шаг.

— Ты знаешь Тацуми?

Ну как я могу знать человека, которого видел пару раз по случаю? Главное тут — убедительно прикинуться незнакомым, самому поверить, что я Тацуми не знаю. Тогда никакой самый искушенный физиономист… Или мастер меча, обученный по дрожанию века определять возраст, вес и стиль боя противостоящего незнакомца… В общем, никто ничего не прочтет. Кроме правды, говорить которую легко и приятно:

— Видел перед турниром.

— Так откуда ты можешь знать, почему он сбежал?

— Да потому, что любой бы сбежал. Зачем тебе пытать людей? Еще понимаю — война, допрос, необходимость… Но про тебя говорят, что ты свободное время проводишь за вытягиванием жил… Зачем?

Напряжение улетучилось прямо на глазах. Эсдес опустила плечи, очевидно расслабилась, уселась на песок:

— Это недавняя сплетня, и появилась по всей Столице сразу. Трудно догадаться, что запущена кем-то? Не ожидала такой глупости. Я-то подумала, ты из “Рейда” или говорил с Тацуми после того, как он побывал у меня. Вот тогда я бы вытянула из тебя жилы — с твоего же позволения. Как ты там говоришь, война-допрос-необходимость? Именно эта ситуация… Меч у тебя на боку я вижу, но вижу и то, что ты слишком старый и тяжелый для “Рейда”. Живи.

— Благодарю, — я уселся тоже, только сейчас почувствовав, как устали мышцы спины от постоянной готовности выхватить меч. Я бы все равно не успел — и против наставника-то не успевал, а тут разница в уровнях совсем астрономическая…

Кстати об астрономии:

— Не знаешь, куда нас занесло?

— Южный Архипелаг… А ты-то почему не знаешь созвездий?

— Ты Эсдес фон Партас, верно?

— И что?

— Тебя, как аристократку, небось, еще и читать учили?

Синеволосая засмеялась — клянусь, как человек! — оперлась на отставленные назад руки:

— Я дочь северного варвара, самого что ни на есть. С трех лет пила кровь добычи; с двенадцати — кровь убитых врагов! Фон Партас — только имя, ни владений, ни слуг… Говорили, правда, что до выхода Севера из Империи, наш род что-то там значил… Но не возьму в толк, почему нужно гордиться не поступками предков, а только длиной их цепочки. Кто сказал тебе, что я пытаю людей для развлечения?

Сказал, вообще-то, сам Тацуми. Эсдес без капли колебаний притащила его в штаб-квартиру “Охотников”, где он всех их увидел — и это сильно помогло Надежде при планировании засады на дороге, и неимоверно расстроило Акаме, узнавшую младшую сестру, Куроме, по другую сторону баррикад. А сам Тацуми слышал слова генерала Эсдес лично.

Но я-то, по легенде, знать это никак не могу!

Что-то выдавало в Штирлице советского разведчика…

— Ладно! — Эсдес махнула рукой, поняв мое молчание по-своему:

— Подумаешь, услышал от кого-то. Я распространяю такие слухи. Пусть боятся! Пусть рисуют картинки, как я лично подбрасываю дрова под котлы или уменьшаю огонь, чтобы мучились подольше! Страх — тоже сила, так учил меня отец… Знаешь, почему я вообще говорю с тобой?

— Потому, что здесь больше говорить не с кем?

Синеволосая расхохоталась:

— То!… Же!… Ва!.. Ри!.. Ант!… Да! Ты узнал противника, понял, что меч тебя не спасет… Ты так смешно вцепился в рукоять, и так умилительно-важно убирал от нее руки — как будто против меня это хоть что-то значит! С твоим-то сопением, с твоим-то весом!

Тут Эсдес перестала смеяться:

— Но ты не сдался и не попросил милости! А отец научил меня презирать слабых и уважать сильных.

— А можно узнать, где твой отец?

— Убит. Соседи оказались сильнее. Вернувшись с охоты, я могла только похоронить его. Он сам не печалился об этом, и мне запретил. Хорошенько подумав, я решила, что самая большая сила в пределах видимости — Империя. И отправилась туда на службу… Стой. А с чего это вдруг я рассказываю это — тебе?

— А вот здесь и правда — некому больше. И не только на острове, в Столице тоже. Придворные повернут искренность против тебя — возразишь? Именно, что нет. Армия видит в тебе прежде всего воина, а воины приступы философии лечат проверенным сорокаградусным лекарством. Женщины тебе завидуют — может, еще и объяснить, почему? Мужчины видят в тебе красивую штучку, хорошо бы на ночь, но жить с ней? Еще сломает что-нибудь в порыве страсти.

— Ерунда! — Возразила собеседница. — Даже я знаю три способа, которые полностью безопасны… Да какого же хера я вообще с тобой говорю?

— Потому что я с тобой тоже говорю. Просто — разговариваю. Не прошу, не заигрываю… Мне даже ничего от тебя не нужно!

— Ага. Кроме жизни! Права была Ривер, пока мужика не припрешь к стене, нормально с ним говорить нельзя!

— Так ты что — даже с отцом не могла поговорить?

Синеволосая осеклась. Подумала. Спросила, больше сама у себя:

— В нашем племени все были сильные! Сильнее соседей, любых… Почему же они тогда проиграли?

— Давно… Случилось?

— Лет пять, — собеседница коснулась шпаги безопасным, доверительным жестом, которым поправляют оружие среди своих. И я снова понял, что пожалею о сказанном; и все равно сказал:

— Объединение людей держится на этике. На соблюдении договоренности. На вере в соседа справа, который тебя прикроет. Иначе строй разрушен и всем гибель. Ты, как воин, не можешь этого не понять; почему же ты не включаешь в понятие “свои” тех, кто тебя кормит и вооружает? Хоть они и худшие бойцы чем ты?

Эсдес надолго замолчала. Довольно скоро из-за пальм выскочила луна, ярко высветила полированную чашку эфеса, а затем и весь меч, не убранный пока в ножны. Вот оружие Сильнейшая носила правильное. Тяжелая шпага с ромбическим сечением клинка; в плане оба лезвия параллельны, а не начинают сходить на треугольник сразу от рукоятки, как на большинстве мечей эпохи Шекспира. Судя по толщине, клинок вполне пригоден для колющего удара всем весом с разворота, а не одной лишь рукой, как это стали делать во времена мушкетеров. Вместе с тем, клинок еще достаточно легкий, чтобы фехтовать им, а не только выставлять перед собой в конной атаке, на манер наполеоновских кирасиров. Пожалуй, такой клинок выдержит даже подставку под падающий вертикальный удар вражеского меча; выдержит и собственный удар по кирасе — колющий или рубящий наотмашь. Тяжелая шпага, высшая точка в развитии меча, самое универсальное, самое управляемое холодное оружие в истории человечества… Катана у меня на боку режет шелковый платок, легко проходит несколько слоев одежды. Но стальной доспех — кольчуга, чешуя, кираса — только затупит бритвенную заточку катаны. Неудачная подставка под блок может вовсе расколоть изогнутое лезвие. А шпага Эсдес пробьет кольчугу, вспорет чешую, при должной силе и мастерстве проломит кирасу. Но сжиться с тяжелой, “ранней” шпагой, которая больше рубит, чем колет — намного дольше и сложнее, чем выдрессировать человека на одно движение катаной.

Даже в сказочной Вселенной разница между выпускником краткосрочных курсов и дипломником Академии ощущалась совершенно не сказочной…

— Иди сюда! — Вдруг сказала девушка. — Как ты думаешь, мы одни на острове?

Кстати — вполне романтический вопрос.

— Это мы узнаем только после рассвета.

— И правда… Садись вот так, спина к спине…

* * *

— Спина к спине, взявшись за руки, — прокомментировала Эсдес последнюю сцену перед титрами. — Так до утра и сидели. Но не от фейеверка чувств. Тогда я мечтала о Тацуми. А вот как только я чувствовала, что засыпаю, дергала Енота за руку; и то же самое делал он. Мы же не знали, что на острове нет врагов!

— А просто спать по-очереди? — удивился Тяп.

— Приходилось учитывать, что любой из нас мог зарезать второго во сне. Не знаю, задумывался об этом Енот, а я так точно не хотела проснуться с головой врозь. И спать нельзя, и не спать нельзя.

— Так почему спиной к спине? — заинтересовалась Анна.

— А попробуй двинуть рукой, чтобы не разбудить опирающегося на твою спину. Это как спящего кота снять с коленей. Потренируйтесь, кому интересно.

— А потом?

— Утром обыскали остров, нашли печать телепорта, через которую нас туда бросило. Подождали, пока печать засветилась — видимо, ловушка срабатывала на кого-то еще — шагнули в нее, оказались в том же лесу… Енот скрылся из глаз моментально, прятаться его явно учили лучше, чем драться, и боялся он меня до пота на затылке… А я тогда не знала, что прошла в двух шагах от разгадки, и не погналась…

За обсуждением фильма никто не заметил, как понемногу пришли к громаде Генерального Штаба, где теперь обитали Александровы. Наступление вечера тоже прошло незамеченным. Принялись прощаться; президенту Ривер подали красивую белую лошадь; ее охрана синхронно вскочила на вороных. Помахали руками — уехали.

Сестры наконец-то расцепились. Куроме сразу схватилась за своего парня, Акаме просто передвинулась к Леоне. Попрощались со всеми коротким неглубоким поклоном и скрылись за полированной дверью, одной из множества в темной стене бывшего дома Эсдес.

Сама Эсдес тоже поклонилась коротко и неглубоко, но совершенно без спешки:

— Спокойной ночи. Надеюсь увидеть вас на следующей части фильма, — и тоже оставила землян одних. Семья Александровых перевела дух. Тяп и Ляп наконец-то смогли невоспитанно зевнуть во весь рот. Виктор покрутил головой:

— Многовато затолкали в первую серию… Ань, как думаешь?

Жена фыркнула:

— Еще бы! Попаданцы, стихи, детективная история, оголтелая пропаганда спорта и секса, тайные базы, рабы, полицейские, мастера фехтования, убийцы, императоры, премьер-министры, протезы президента, маленькие кошкодевочки, большие кошкосиськи… Э-э, Леона, генералы в мини, телепорты… Кажется мне, для первой серии в самом деле — достаточно!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть 2-1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

“И убедить зажравшуюся знать,

что есть три раза в день и нам пристало”

(с) мюзикл Волки Мибу. Ну, почти.

— Свет мой, зеркальце: заткнись! Я побриться подошел!

Условная фраза сработала. Поверхность зеркала пошла волнами. Виктор отступил на полшага. В туманной глубине проявился темный силуэт, набрал четкость, загустел черным; с легким звоном граница миров лопнула.

Из высокого зеркала прямо на желтые керамические плитки пола ступил высокий человек. Черный костюм, белая рубашка, солнцезащитные очки; к запястью цепочкой прикован черный плоский чемоданчик.

Лицо пришельца Виктор прекрасно знал — с визитом пожаловал директор департамента разработки Проекта, непосредственный начальник Александрова-старшего.

Начальник огляделся:

— Приветствую.

— Рад видеть. — Виктор достаточно хорошо говорил по-английски:

— Не побоюсь признаться — заждался.

Начальник ответно блеснул знанием культуры собеседника:

- “Москва не сразу строилась”, так ведь говорят у вас? Как вам новое рабочее место?

Теперь огляделся и Виктор. Мужчины стояли в комнате с чисто-белыми стенами, такого же цвета гладким потолком, при необходимости равномерно светящимся по всей площади, либо выбранным квадратом. Пол устилала керамическая плитка светло-соломенных оттенков. Размерами комната могла поспорить со школьным классом, но вот окна в ней располагались по короткой торцовой стене, а вдоль длинных стен шли столы. На столах громоздились черные кубы голографических проекторов, белые кубы паяльной станции с прилагающимися объемными принтерами, бочонок муфельной печи, стеклянный глаз обычной микроволновки, стеллаж с набором отверток, станки — сверлильный, зуборезный, фрезерный, токарный, многокоординатный центр… Выше столов шкафчики, полочки с набором деталей, смесей; на подвесках бухты проводов всевозможных сечений и расцветок… На стенах громадные мониторы — пока что выключенные, но Виктор, прочитав инструкции, уже мог связаться с любым сотрудником отдела высаживаемой робототехники, или провести видеоконференцию со всеми вместе. На эти же мониторы при необходимости выводилось изображение с камер самих роботов. Ровно посередине длинной стены ряд мониторов разделяло то самое зеркало до пола, из которого появился гость.

Обстановка лаборатории, оборудование, оснащение точно повторяли такую же лабораторию, оставленную за Порталом — кроме только связующего зеркала.

Снаружи, за дверью лаборатории тянулись своды коридора совершенно средневекового вида, освещенного факелами в кованых держалках. В коридор выходили десятки одинаковых дверей: толстые доски, железные завесы и засовы, еще и поперечные накладные оковки, для прочности. Коридор принадлежал большому гостинному двору, где снимали комнаты богатейшие купцы и лучшие мастера. Кто под склад, кто под контору, кто под мастерскую.

Оформляя постоянные документы, Виктор записался механиком по тончайшим работам. Профессия у здешних умельцев считалась высшим уровнем — часовщиков не задевали даже до революции! — и, среди прочих привилегий, позволяла снять место в самом центре Столицы.

Другие сотрудники Отдела высаживаемой робототехники жили кто где, сообразно своим предпочтениям, указанным в анкетах. Но каждый имел такую вот секретную комнату, где мог работать с привычными приборами, и откуда мог связаться с коллегами.

В полном соответствии с табличкой на двери, Александров-старший уже взял заказ. Разумеется, это был протез правой руки президента Новой Республики, генерала Надежды Ривер.

Виктор подошел к двери, подергал ручку: плотно закрыта. Выдохнул.

— Не беспокойтесь, — начальник понял Виктора по-своему. — Эта дверь пропустит лишь вас, и того, кого разрешите пропустить вы. Для местных — дверь зачарована. Да и войдя в лабораторию, неподготовленный человек просто ничего не поймет. Мало ли, какие инструменты могут быть у мастеров. Со здешним культом тейгу — ничего необычного. А на время работы зеркала дверь попросту блокируется…

Виктор нетерпеливо двинул кистью. Начальник кивнул:

— Конечно, вы же сами настраивали схему, вам ли не знать! Интересно, — черный человек подошел к среднему из трех больших окон, — что видно из окна у вас?

Александров подошел к тому же окну, ширина которого позволяла мужчинам не толкаться плечами.

Секретная комната размещалась на шестом ярусе гостиного двора. На высоте потолков тут не экономили, так что шестой ярус равнялся примерно девятому-десятому этажу панельника. Кроме открытия роскошного вида на островерхие черепичные крыши, фигурные водостоки, шпили, кованые флюгера, высота яруса сильно затрудняла незаконное проникновение.

После нескольких лет исландской базы, где в окнах простиралась белая безбрежность ледника, слегка разбавленная хмурой громадой монтажно-испытательного комплекса, панорама Столицы поражала особенно. Равномерно во все стороны раскатывался ковер четырехугольных участков — и четко прямоугольных, и трапециевидных. Все заборы в пределах видимости построены из камня, все выглядит прочным, долговечным, все украшено барельефами: либо фигурками зверей, либо скульптурными портретами владельца-основателя усадьбы. Внутри забора, обязательно среди небольшого парка или садика — двух-трехэтажный особняк, тоже весь фигурный, разновысотный, с башенками, балкончиками, выступами, крылечками во все стороны.

На первый взгляд, застройка выглядела знакомой по Лос-Анжелесу или Далласу: там и сям высокие, обширные здания для торговли, чиновников, развлечений — и лоскутное одеяло жилых коттеджей. Отличались размеры участков. Ни малейшего почтения к дороговизне земли тут не испытывали, а потому ни единого участка меньше гектара Виктор не увидел. Ни сверху, из окон — ни снизу, когда шел на место работы от громады Генерального Штаба, где квартировал щедростью военного министра и главнокомандующего, генерала Эсдес.

Зато песенок на улицах Виктор наслушался всяких разных. К сожалению, даже с медальоном-переводчиком, он пока не настолько хорошо выучил местную речь, чтобы понимать стихи. Зато преимущества больших участков понимал, даже будучи сугубым технарем: город непросто задушить осадой, при необходимости любой владелец особняка прокормится со своего гектара — это не шесть соток бывшего болота, которые уже на третий год ничего не дают без тонн садоводческой химии. На гектаре даже троеполье можно устроить, наверное.

А пока что большие участки радовали глаз осенними красками: все, что на них росло, полыхало алым, золотым, желтым; оттеняло бурым и черным блеск глазурованной черепицы на крыше; пышными шапками крон контрастировало с четкими линиями построек — словно бы каменные корабли пенили желто-красное море!

Налюбовавшись, гость осторожно спросил:

— Как ваши перенесли Портал?

— О, детишки счастливы! — программист вздохнул. — А с женой сегодня вечером предстоит сложный разговор. Все время намеками на происхождение из Портала отделываться нельзя, рано или поздно придется обсудить в лоб все последствия.

— До вечера еще далеко, — столь же осторожно проговорил начальник.

— Тем не менее!

— Все так плохо?

Александров понял, что придется объяснить:

— Мне кажется, не только жена, а любой человек, узнав на чем все основано, будет чувствовать себя обманутым. Ведь, по первым впечатлениям, люди составили уже некоторое представление о мире — а предстоящий разговор его обесценит напрочь. Вместе со всеми ожиданиями, надеждами, прикидками, замыслами на будущее.

— Понятно, почему вы не спешите… Да, вы хорошо выбрали жену. Другая бы уже истерику закатила.

Виктор поежился, сменил тему:

— Почему ваш образ — “черный человек”?

Начальник широко улыбнулся:

— Халф-лайф… Любимая игра детства.

Программист вздохнул еще раз:

— Вам известно, что кроме прошедших Портал, здесь имеются случайно попавшие люди?

Черный человек снял очки, принялся протирать их носовым платочком:

— Кто? Где?

— Мой старый знакомый, здесь его зовут Енот… Паспортное имя — Павел Быстров.

— Ничего себе новости… Он уже заявил иск?

Виктор повертел головой:

— Вы не представляете себе ситуацию.

— Поясните, — гость подобрался, нахмурился; очки сунул в карман.

— Он не знает ничего ни о механизме Портала, ни о способе переноса.

Начальник нацепил очки на место. Призадумался.

— Да… Это новость. Разберемся… Коль светская беседа увяла, — начальник раскрыл прикованный цепочкой дипломат, вытащил пачку кристаллов памяти:

— Займемся делом. Вот здесь… Или здесь… Короче, на одном кристалле текущее состояние северной базы. На другом — положение ледника. На третьем — энергетики, от них больше всего заявок, им, как вы понимаете, необходимы манипуляторы для дистанционного управления реактором, чтобы, наконец, тоже эвакуироваться… Четвертый кристалл — это запасы на сегодня…

* * *

— Сегодня вроде бы все целы… Хорошо! — Енот довольно вытянул ноги, откинулся на спинку кожаного диванчика. — Кстати, а где все?

Генерал Надежда Ривер зажгла очередную сигарету, легонько постучала по столу пальцами живой руки:

— Готовятся. Разве ты не видел на поляне?

— Ну да, таскают какие-то рюкзаки. Я пробовал помогать, но Акаме передала, чтобы зашел сюда.

— Акаме также сказала… Ты так и не спросил, чем кончилась твоя попытка сосватать мне Лаббока.

— Во-первых, — зажмурился землянин, — ты в мои личные дела перестала лезть, я в твои не лезу. Во-вторых…

Енот запустил руку в стоявший при правой ноге мешок, долго там что-то искал. Надежда с интересом наблюдала за сменами выражений лица. Наконец, собеседник вытащил небольшой сочный лимон, пахнущий на весь холл. Протер салфеткой, протянул генералу:

— На вот, съешь.

— Неохота возиться с заваркой, мы уже кухню запаковали.

— Нет, прямо так.

— Он же кислый!

— Именно. Чтобы морда такая довольная не была.

— Ну ты и… Енот!!! Я-то серьезно… — беловолосая затолкала окурок в пепельницу. — Ладно, раз у тебя хорошее настроение, ты мне поможешь.

— Если в силах.

— Не прибедняйся. Штатное расписание дивизии наизусть шпаришь, видно же, что не придумываешь на ходу. Если ты так хорошо разбираешься в армии твоего мира — помоги нам с планированием. А то над нашей неудачной засадой на Тракте уже бобры в лесу ржут. Не говоря уж — Челси жалко…

— Да не профи я!!! — землянин подскочил над сиденьем. — Всего лишь солдат-срочник! У нас просто такая страна… — гость ожесточенно поскреб голову:

— Восемьсот лет назад — с юга татары, с запада тевтоны, с севера литва, с востока Москва, Рязань и Тверь; спустя четыреста лет Алексей Тишайший воюет с Варшавой — а пальцы между бревнами срубов закладывают снова нашим… Потом русские идут на Ригу, а шведы на Полтаву — и опять через нас. Потом Наполеон выгребает зерно, потом Кутузов остатки, потом лучший полководец того времени топит в крови восстание, потом Людендорф травит Осовец газами, потом по нам идет линия Керзона, делит пополам говорящих на одном языке, потом Гудериан идет на Москву, потом — уже вместе с Рокоссовским — наш ответный визит на Берлин…

Енот помотал головой. Продолжил чуть спокойней:

— У вас тут просто нет понятий таких, чтобы я объяснил. Вы в таких объемах никогда не воевали — и радуйтесь! А у нас все этим пропитано, детишки рисуют боевые машины, играют в прорыв блокады, в снайперские засады… Полно книжек… “И снятся пожары тем, кто ослеп. И сытому снится блокадный хлеб”, - землянин сжал кулаки. — “Она такой вдавила след и стольких наземь положила… Что двадцать лет и тридцать лет живым не верится, что живы!”

Генерал с удивлением заметила, что Енот чуть ли не плачет; тот же продолжил:

— У нас первый попавшийся мужик может вслепую раскидать на детали и собрать назад, например, стрелялку, типа как у Мейн… Мы и сами не замечаем, а это как ядовитый опасный запах, ощутимый для всех, живущих мирно, среди которых мы навсегда так и останемся чужими.

Землянин усмехнулся нехорошо, злобно:

— Нами там детей пугают! Вон, у Огре в книжке до чего точно: “Есть место прокаженным. И это место — наше”… У нас там есть литература.

— Догадываюсь.

— Ну и вот… Огре пел тут песни про выдуманный народ, про полностью придуманную из головы историю. Но эта история пришлась нам настолько по мерке! “Такая наша карма, любимцев ДжейЭрэра”… Вот почему Огре назвал книгу “Злые песни”, и вот почему выбрал именно эти стихи. У того же автора я знаю тексты куда легче, веселее, да просто о другом! “Радуйтесь, дети неверного лета”, хотя бы. Но капитан Огре был пропитан именно войной, как и мы все.

Енот замолчал. Ривер уже пожалела о своем вопросе, но прерывать не осмелилась: видела, что гость говорит от сердца, так что пусть выскажется — полегчает.

Землянин испустил двухметровый вздох:

— Даже вот я, Эсдес на острове гуманности учил, а сам стал ходячим приводом к мясорубке — ну не говно ли я?

Перемолчал еще немного, сказал уже спокойно:

— И потом… Для планирования меня же в штаб заберут. Не хотелось бы.

Бровь над живым глазом генерала приподнялась:

— Тебе так уж нравится махать железякой?

— Просто не хочу после революции оказаться правым уклонистом. Ну, типа свой — но не совсем свой, — скривился собеседник. — А в штабе наверняка начнут делить плоды победы, придется резать своих… Ну, чуть-чуть не своих. Ты ведь поэтому стремишься повязать нас дружбой-знакомствами-постелью — с прицелом на “после победы”, так ведь?

Надежда улыбнулась: догадался — молодец. Но вслух кто же в таком признается? И решительно сменила тему:

— И поэтому ты стихи переводишь? Ты хочешь победить Огре и на этом поле?

Землянин озадачился. Подумал. Ответил удивленным тоном:

— Если совсем честно — мне, оказывается, стыдно. Капитан Огре сильно похож на меня. Тот же язык, примерно из того же круга, что и я. Ну, судя по стихам в книжке. Вот он попал сюда, и решил сделаться крутым…

Енот рубанул воздух ладонью:

— Как я его понимаю! Попади я сюда лет в двадцать, у меня бы тоже в заднице свербело всех победить, всех девок поиметь, а хоть что-то не удалось, я б повесился: все, проигрыш, жизнь прожита зря! Вот он всех и победил, возвысился до своего идеала: крутого и сильного… И теперь по его языку, по его песням, обо мне и моем языке будут судить. А мне такой славы триста лет не надо.

— Ты тоже хочешь быть обыкновенным человеком?

Гость поправил ножны, пожал плечами:

— Отвечу словами Мейн: разве это плохо? А с чего вообще ты затеяла этот разговор, и к чему там готовятся остальные?

— Остальные скоро погрузятся на ската. Хоть наш мир и не такой многосложный как ваш, но мы его любим, и умирать за него не побоимся… Не сомневайся, Енот, не побоимся — проверено в деле. Подготовка закончена, мы выступаем по плану. Теперь нескоро мы с тобой пофилософствуем, пришло время меча…

Надежда поднялась — и вдруг поняла, что не курила уже добрых несколько минут. Даже в горле пересохло! Нащупала сигарету в пачке. Закурить хотелось неимоверно; генерал почему-то промедлила и спросила:

— Енот, а у тебя есть что-нибудь переведенное, но чтобы оставалось стихами и на нашем языке?

Землянин хмыкнул:

— Есть. Только автор другой.

— Скажи на память. Просто на память!

Енот поднялся тоже. Подумал: “Ведь и правда, кто его знает, встретимся ли вообще!”

Прокашлялся и прочитал:

“Непрозрачный ветер, чума перелетных птиц.

Календарь еще девственно чист: ни числа ни срока.

И, напоминая об условности всех границ,

Непрерывно, упорно идут облака с востока!”

— Спасибо. — Надежда все-таки вытащила сигарету, но так и не закурила:

— Теперь пойдем, базу мы закрываем…

Окно заслонила большая тень, и пропала тотчас.

— Вот и скат явился, — генерал шагнула к выходу:

— Пора!

* * *

— Пора объясниться, дорогой… — Анна решительно закрыла дверь гостиной и твердой рукой провернула ключ:

— Вот мы без посторонних. На работе ты сегодня был, и я вижу по лицу, что там все нормально. Ведь нормально же?

Виктор заулыбался:

— Что, поровну, на каком ухе тюбетейка?

Жена поправила волосы, потерла руки. Скомандовала:

— Садись уже… Дети! К столу! Чай пить! Сейчас нам папа расскажет, что у него было в анкете!

На такую приманку Тяп и Ляп возникли у круглого обеденого стола раньше самой Анны. Уселись напротив родителей, оперлись локтями на толстую дубовую столешницу, уставились заинтересованно.

Глава семейства опять вздохнул, понимая, что раскрывать карты первым придется ему. Подтянул чашку, вдохнул пахучий пар, отставил:

— Горячо… Ну ладно. Только, Тяп… Ляп… Я сейчас без шуток буду говорить, начнете ржать — пойдете из-за стола сразу на… Нафиг. Вняли?

“Вот не думала, что ему так важно, чтобы над ним не смеялись!” — Анна погладила мужа по запястью, и тот благодарно улыбнулся в ответ. Потом развернулся, чтобы видеть всех троих, заговорил тихо, с видимой опаской:

— Вы ж знаете, у меня любимый автор — Щербаков. Ну, там куплет в песне:

“Открыватели многих истин

Консультанты по раритетам

Очевидцы больших событий

Собеседники королей”…

Еще раз оглядел семью: все слушали без насмешки.

— Насчет истин — это, наверное, моя здешняя профессия. Тут карманный хронометр еще не придумали, балансирное колесо можно запатентовать или тот же биметаллический подвес, да там еще много всякого. Консультанты по раритетам — вот у меня первый заказ, этот самый протез.

— Правая руки тети-президента? — Тяп не мог молчать долго.

- “Тетя-президент”! — Анна не удержалась. — Не вздумай так при ней… Ой! Мы тебя перебили!

— Ничего. — Виктор продолжил с явным облегчением:

— Очевидцы больших событий — это вот революция. Хорошо, что в нее саму не попали. Собеседники королей — тоже понятно… “Тетя-президент”, генерал Эсдес.

— Пап, — Леопольд заговорил тоже тихо, — а как обосновать программиста посреди средневековья с мечами?

Виктор махнул рукой:

— Легко! Первый вариант: средневековье откат от прежнего, более высокого уровня. Второй: средневековье само по себе, а где-то в глуши упал звездолет. В нем есть и компьютеры, и программы, только местные не понимают что это такое, а вот настоящий программист вполне разберется. Ну — по условиям задачи там невыполнимого не должно быть. Мозаику Портал складывал, а не само собой все срослось… А ты, Ляп, чего хотел? В смысле: кроме кошкодевушки?

Леопольд покраснел, но и только, голос остался спокойным:

— Подвигов… Мне же по возрасту положено, нет?

Видя, что папа спокойно прихлебывает успевший остыть чай, Тимофей тоже осмелел:

— А мне по возрасту пока и девушки не положены. Остаются только подвиги.

Александров-старший поощрительно улыбнулся:

— Только научись мечом махать, а подвиги тут за любым углом…

Поглядел на молчащую жену:

— Аннушка, лапушка, солнышко, ну не молчи уже, интересно ведь! Ты что писала в анкете?

Анна вздрогнула. Помедлила, собираясь с духом. Вот никогда муж над ней не смеялся, а решиться боязно… Потом все же сказала:

— Ну как… Мир, где женщина ничем не хуже мужчин. Только взаправду не хуже. А не как у нас: на словах-то не хуже, но зарплата мужику в такой же должности все равно на треть больше, ен жа ж кармилец.

Виктор про себя подосадовал: не говорит пока жена истинную причину беспокойства. Хотя, разговор ведь и не начинался еще… Ответил мягко:

— Ну так смотри: Эсдес и лучший боец, и главнокомандующий огромной страны. Да и “тетя-президент” поднялась на вершину совсем не в семьдесят лет, старухой не назвать.

— Да уж, красивое личико ты заметил. А что однорукая, ты хоть обратил внимание? — Анна тоже взяла чашку.

— Я на нее не пялился! Честно-честно! — засмеялся Виктор.

— Олень! Она одним глазом смотрит, из-за этого все время ходит чуть повернутой вправо. И протез перевешивает… Из-за этого плечи немного, но на разной высоте. Бр-р-р… Страшно представить… — Анна выпила крохотную чашечку одним глотком. Налила еще, поставила остывать:

— Все как в твоем программистском анекдоте: “Рыбка, я ж не посмертно просил!”

Леопольд ухмыльнулся во все тридцать два:

— Пап, анекдот где дядя поймал золотую рыбку? И сказал: “У меня все есть, а вот сделай мне высший военный орден?” И рыбка его на Курскую дугу, с одной гранатой против трех танков?

Допивающий чай отец просто кивнул. Тимофей громко почесал затылок:

— А разве это программистский анекдот?

Виктор тоже налил вторую чашку и подвинул к детям блюдечко с печеньем:

— Конечно! Мораль в анекдоте такая: уточняйте техническое задание!

Дети похрустели печеньем. Анна налила всем еще по чашке, уже из второго заварника, с отчетливо-медовым запахом. Угощать семью ей очевидно нравилось, несмотря на все заявления о равенстве полов. Леопольд посмотрел на отца чуть исподлобья, и Виктор понял: вот оно, начинается.

— Пап… А какое техническое задание было у Проекта?

Александров-старший подумал. Помолчал. Подумал еще раз.

Ладно, нечего тянуть:

— Ты, Ляп, читал “Тринадцать лет полета” Булычева?

Леопольд кивнул:

— Я даже по нему мувик делал, помните?

— Конечно! На Новый Год. Очень понравилось. Так вот, в самой повести что сказано? Что любой космический корабль по сути тюрьма, а из казематов нормальные люди не выходят.

Но ведь и наша планета Земля тоже тюрьма, хрен убежишь, а в чем же разница? А в размере. Если полететь всей планетой, ну там — достаточно большим астероидом — ощущения тюрьмы не будет. Такая, сын, диалектика, переход количества в качество. Ляп, ты же умный не по возрасту: какой следующий ход?

Подросток заговорил, с кажым словом все тише и тише:

— Мир для полета может быть виртуальный. Чем возиться с очисткой воздуха, едой, замкнутыми циклами жизнеобеспечения… Проще заслать к звездам мегасервер в бронированном ящике, а в сервере — наши матрицы.

— Да, — просто сказал Виктор. — Только из-за ледника наш бронированный ящик взлететь не успел. И теперь ждет на земле, пока экология наладится. После мы себе тела синтезируем и назад вылезем. Так понятно?

Ляп кивнул:

— И мы теперь в такой матрице… Но ведь не отличить же!!!

Как ни был напряжен Виктор, а довольства не сдержал:

— Да, мы тут из кожи лезли чтобы совсем-совсем все совпало! Да, полная достоверность, до уровня клеток, до уровня кишечных бактерий! День в день, час в час! Чтобы разницы не было совсем, чтобы мы чувствовали себя в необъятном просторе, а не в летящей по космосу тюрьме!

Александров-старший даже отодвинулся от стола, замахал обеими руками:

— Мы так старались, чтобы не отличить! Общество нарочно чуть-чуть попроще, чтобы облегчить врастание. Эмиграция эта, язык, поиск работы — подстроено, чтобы занять мозг вместо самоедства! И вот эти персонажи — они не все компьютерные, некоторые вполне себе люди. И неизвестно, кто есть кто. Чтобы относились ко всем с учетом, что твой собеседник может в любой миг оказаться не неписем, а вполне даже игроком. — Виктор выдохнул:

— И вообще, тут высочайшая технология. Мы всю мировую литературу с драматургией сюда в модель вкачали, мы эту модель тридцать лет выращивали, мы сделали как в хорошей ролевой игре: нет заданного сюжета, из взаимоотношений растет новый сюжет… Мы даже теперь сами никак не сможем определить, разумен собеседник, сознает ли себя — или тупо изображает разумного…

Оглядел семью. Детям и раньше говорили, что придется идти в Портал, только без технических деталей. Анна знала все полностью и с начала. Сейчас дети не выглядели ни подавленными, ни огорченными. А вот жена смотрела так, что Виктор даже стал оправдываться:

— И это все сами знаете почему! Потому, что за спиной смыкается лед! Я не ради шутки сюда полез и вас потащил!

— Ну никак не могу поместить это в голове… — медленно выговорила жена. — Как будто читала книгу, вроде и хорошая — а оказался фанфик!

— И что, что фанфик? Если хорошая? — удивился глава семьи. — Вон Булгаков тоже фанфик на Библию залепил, и ничего, не жужжал. А римляне “Энеиду” написали как фанфик на “Иллиаду”, и что? Великое произведение, основа латинской литературной традиции. Отказаться от фанфика, лепить везде сугубый оригинал ради оригинала — значит, отказаться от опыта, спустить в унитаз все удачные находки, хорошие мысли — только потому, что они, видите ли, не в оригинальную раму вставлены, а в покупной багет? Зато насрать на выставке — говно, но уникальный перформанс! Ну погляди! — Виктор сделал округлое движение обеими руками:

— Когда выпускают по вселенной “Звездных Войн” сразу компьютерную игру, книгу, кино, настолку с фишками, конструктор Лего, карточную игру, кучу футболок с фотками героев, подушки для онанистов — так это называется межавторский проект. А как Енот в юности написал продолжение про синемордого адмирала Трауна, так это уже фанфик голимый?

Жена вспомнила двадцатилетней давности графомань, которой Пашка достал абсолютно всех, и против желания улыбнулась — для чего Виктор и старался! Так что договаривал он уже тоном победителя:

— Разница только в том, что производители резиновых кукол принцессы Леи платили за лицензию, а Пашка Быстров просто так написал! Ты вон тому же Д’Артаньяну или Джен Эйр сопереживаешь, хоть они выдуманы полностью! Просто очень уж хорошо выдуманы!

— Ну, допустим, не фанфик, — по-прежнему медленно согласилась Анна. — Но тогда получается, вы полные мудаки в этом вашем Проекте. Создали человечество и заставили его мучиться! Что же вы не создали Рай, если уж могли?

— Я же только что объяснял! — Виктор как в стену ткнулся. — Мы не прописывали каждому скрипт. Мы задали некоторые начальные условия, и дальше система развивается по внутренней логике. Тут и без нас все будет вертеться. Мы специально взяли средневековье, — программист почувствовал, как пересохло во рту, и налил очередную чашку чая, не обращая внимания ни на вкус, ни на запах. Дети следили за разговором как зачарованные. Виктор порадовался, что хотя бы они спокойны. Продолжил:

— Тут, конечно, интриги, заговоры, войны, зато архетипы изучены хорошо, информации море. А рай кто может описать, кто его видел? И какой именно рай? У мусульман каждому праведнику полагается тридцать или там сорок гурий, а ты от одной Эсдес психуешь, хоть и не знаешь точно — настоящая или все же нарисованная. В буддийском раю мы вообще тупо лежим на винте в нирване и просто не существуем, как никем не запущенная программа… А тут все подогнано под обычнейшую эмиграцию, которых у нас три штуки точно было!

Высказавшись, Александров-старший подтащил печенье поближе, и бесконечно долгую минуту в комнате только и был слышен хруст. Дети синхронно глотнули. Даже Анна отпила из своей чашечки с олененком, так и держа ее на весу. Виктор вздохнул:

— А главное, меня удивляет, как это женщина в твоем очаровательном лице — и не рада бесконечной молодости и красоте? Виртуальная-то модель не стареет.

— Так это получается что… — нелогично свернула в сторону Анна, — у нас если муж пьет и бьет, жена уходит. Потому что нет возможности откатить время, что здоровье не вернется. А тут-то можно полжизни просрать на эксперименты с мудаком, и все равно остатьтся молодой и красивой. Девки так и будут терпеть до последнего — типа, я могу уйти в любой момент…

Муж только зубами скрипнул: бабе угодить — легче ежика родить… Уже и вечной молодостью недовольна!

— Нет! — чашка с олененком стукнула в столешницу. — Нет! Нет!! Нет!!! Все равно никогда не поверю, что тут все взаправду! Мне везде, во всем, чудится вкус пластмассы, дешевки, подделки!!! Лучше я правда в анабиоз лягу!!! Тем более, что за сохранность тела переживать уже поздно, а душу вашими трудами на флешку записать, и пролежит сто тысяч лет!

Этого Тяп уже не выдержал:

— Мама, папа, подождите, подождите!!! Не ссорьтесь! Не надо! — мальчик перегнулся через стол, схватил родителей за руки:

— А дядя Паша, которого мы видели в кино — попал сюда раньше?

— Да. — Виктор непонимающе повертел головой. — Ты это к чему?

— Не через Портал, как мы? — продолжил Тимофей, и совершенно сбитый с толку отец ответил:

— Нет, как-то случайно. Я сегодня на работе просил узнать подробности, но пока…

— Так его же можно спросить! — Тимофей подпрыгнул; чашечки задребезжали.

— Чего спросить? — в один голос удивились Анна с Леопольдом.

— Ему же никто не сказал, что он в Матрице? Он же, наверное, думает, что все — взаправду!

* * *

— Взаправду описание к артефакту своему не дочитал? — гневно сопя, премьер подтащил блюдо с рябчиками. — Кто тут обещал, что Эсдес будет выгребать с Южного Архипелага полгода? Ты че, правда не знал, что печать после использования стереть надо? А, дай догадаюсь! — Онест воздел толстый палец:

— Ты надеялся сам сгонять на тот остров, думал, она тебе даст за обратный путь? Ты озабоченный сука мудант, писькомозг! Девок у тебя перебывало, знаток хренов!

Молодой человек независимо двинул плечами, но промолчал. Премьер-министр захрустел мелкими косточками. Продолжил:

— Вообще, я вот не могу понять, чего тебе не хватает. Нах… Зачем было резать ту тетку с девкой на кладбище? Что твоя гопота трахает все, что движется, полбеды, убивать-то зачем? Оказались вдова и дочь погибшего на Тракте огнеметчика. Если бы мы их живыми взяли, “Охотники” были бы у нас вот где… — в кулаке Онеста легко поместился пирог. — Эсдес-то не разжалобить, но там есть неиспорченный столичными нравами морячок, как его… Вол… Вал! Для него товарищество еще пока не пустой звук, сыграли бы на нем, как на клавесине. А ты такую возможность в очко спустил! И теперь уже не я Эсдес обставляю проблемами — теперь она мне предъявы кидает! И х… хрен возразишь! Ты когда уже начнешь думать головой, а не головкой?!

Отпрыск снова дернулся, и снова не нашел что возразить. Толстяк зафыркал:

— Короче! Месяц тебе придумать и подготовить нормальную ловушку со своим телепортом. План сначала покажешь мне. Атоуе… Ушибу! Пшел!!

* * *

— Пшел, гнида расписная! — моряк одним движением спрятал брюнетку за спину. Враг поджал тонкие губы, нахмурил загорелый лоб, выругался от боли в только что подбитом глазу. Вал оскалился:

— Щас второй засвечу.

В конце коридора раскрылась дверь. Генерал Эсдес плавным шагом приблизилась к противникам:

— Господин Сюра? Как здоровье вашего уважаемого батюшки? Вы же только что говорили с ним, верно?

Сын премьер-министра заругался сквозь зубы. Наглой приморской деревенщине врезать бы можно; а вот Эсдес только вчера вернулась от западных рубежей, и сильно зла с дороги. А главное, повод! Подумаешь, схватил черноглазую мелочь за жопу — у отца в тарелке сливы больше, чем та жопа — а примчался, тля, светлый рыцарь, пропахший рыбой на полет стрелы. И сразу морду бить — его девка, что ли?

Чего? Еще извиняться?

А х… Хрена сладкого не хотите ли?

Господин Сюра крутанулся на пятке — взлетели хвосты разрезного кафтана, заплескали расшитые золотом шаровары, сверкнули шпоры на красных сапожках — и удалился, не прощаясь.

— Вал?

— Тайсе… Пока вы ездили на западную границу, по-быстрому навтыкать тамошним рыцаренышам, тут было такое…

— Пойдемте в нашу комнату, — синеволосая развернулась. Парень и девушка последовали за ней.

В общем зале “Охотников” Эсдес заняла привычное место во главе стола. Подождала, пока доковыляет Куроме. Вздохнула:

— Ты про семью Болса?

— Так вы знаете?

— Я пробовала запрячь Сэрью на поиски убийц. Но та все никак не оправится после ранений, а ее Коро без хозяйки ничего не может. Все же это артефакт, замкнутый на владельца, а не самостоятельный организм… А через две-три недели, когда Сэрью сможет действовать в полную силу, следы уже исчезнут.

— По правде говоря…

— Смелей. Трусость и слабость означают смерть, ученик!

— Я подозреваю, что их убили “Егеря” этого ублюдка Сюры.

— Доказать сможешь?

— Нет!

— Именно… То, что эти недоумки могут запытать любого, еще не основание пристегивать их к данному конкретному случаю. Отребья в Столице полно и без них.

— Наставник?

— Мы же договорились: любые вопросы.

— Тех ли мы защищем людей?

Эсдес очевидно призадумалась.

— Я вообще никого не защищаю. Просто убиваю того, на кого покажет премьер-министр. Сейчас мы нацелены на “Ночной Рейд”, но как-то не очень справляемся… Да… Говорил же мне на острове тот толстомордый хомяк!

Синеволосая хлопнула по столешнице обеими ладонями:

— Ты-то почему об этом забеспокоился?

— Пока вас не было, принесли приказ ехать в Тоостой Хаалга.

— Пыльные Ворота?

— Ну да, этот город все называют просто: “Пыльный”… Полиция вроде как накопала, что “Рейд” готовится убить тамошнего градоначальника. А городской голова там сильный, верный правительству, единственный противовес Истинной Вере Чистой Земли.

— Пока все верно, политику ты понимаешь правильно. И что тебя смущает?

— Да мудак этот градоначальник, я тут занес пару кувшинчиков светлого дворцовым канцеляристам, те рассказали. Сюра перед ним всего лишь озабоченный пацан. А там такая кабанина… Ему вообще на людей плевать с башни.

Эсдес пожала плечами:

— Таковы большинство начальников. Посмотрим, каковы окажемся мы сами, если дорастем до чинов. А приказы мы должны выполнять. Срок там указан?

— Мы должны выехать в конце весны, где-то через месяц.

Генерал кивнула:

— Так я и думала, под выздоровление Сэрью подгадали срок…

— Но ведь Сэрью была с вами в том деле на Тракте. Или ей там тоже досталось?

— В том деле на Тракте обнаружилось, что при большой нагрузке раны Юбикитас воспаляются заново. Поскольку доктора Стиляги больше нет с нами, некому разобраться досконально и устранить причину. А борьба с последствиями сводится к приему лекарств и длительному отдыху. Причем, как по мне, отдых помогает больше. Так вот, где-то через месяц Сэрью восстановится опять. Куроме, а ты за этот месяц придешь в боевую форму?

Черноглазая вздрогнула всем телом. Эсдес вздохнула:

— Вал. Присматривай за ней.

“Пожалуй, действительно помочь надо,” — подумал моряк. Куроме подумала: “Плохо дело. Сочтет бесполезной, уберет без колебаний. Эсдес не разжалобить…” — и на ватных ногах поплелась к себе. Вошла в комнату — собственную комнату, которой у нее до службы в “Охотниках” не было. Повалилась на кровать — тоже собственную, которую не надо было делить ни с подругами, ни с другими ученицами школы убийц… Терять все это не хотелось до слез!

За дверью, в общей комнате, Вал поднял глаза:

— Наставник…

— Вал, сопля морская! Тебя вообще не должно беспокоить, как я встречу твой вопрос. Если считаешь, что надо спросить — надо спросить! А если я разозлюсь и пришибу тебя, значит — такая твоя судьба! Последнее предупреждение, понял?

— Наставник, вам же раньше было безразлично, в каком состоянии подчиненные?

— И чем кончилось это безразличие? “Падших” перебили. Семью моего человека посреди столицы убили мажоры премьер-министра. Да, я тоже не слепая, два и два могу сложить, даже и без подсказок рыжей сыщицы! Болс оказался слабаком — насрать на него, но это был мой слабак!

Эсдес успокоилась. Не высказывать же подчиненному продолжение мысли: “И Тацуми сбежал. От меня, такой замечательной! Может, он мудак? Да не может мой любимый быть мудаком, это во мне что-то не так…”

— Что-то я расклеилась. Коней найду, а на тебе вся экипировка. Ран крылышками полетит, а мы по седлам — и в Пыльный.

* * *

Пыльный показался на девятые сутки неспешного конского шага. Раскачиваясь в седле, Сэрью морщилась от ноющей боли в локтях, привычно пробегала взглядом обочины. Ничего подозрительного не видела, да и не ожидала тут заметить. Дорога шла точно посреди цветущей долины, рассекавшей горы на Стальные Скалы к северу и Ржавый Кряж к югу. Шириной долина не поражала: полдня неспешного шага от северных до южных утесов. Бегом, наверное, и вовсе до завтрака обернуться можно. Зато для плодородия здешнего края Сэрью не могла подобрать слов. Именно тут, на вулканических грунтах, возделывали лучшие в Империи виноградники. Выращивали множество диковинных фруктов, которые в других местах даже цвести не хотели. Дорога плавно извивалась между невысоких округлых пригорков, усаженных ровными рядами ягодников, олив, шпалер с яблонями; разлинееных бесконечными стенами виноградных лоз. Среди зелени двигались люди: копали, подстригали, прочищали поливочные каналы, доставляющие прямо к садам холодную, кристальной чистоты ледниковую воду. Благо, за ледниками далеко ходить не надо, горы справа и слева высокие, вершины снеговые. Кроме долины, ледникам стекать особо и некуда.

Рыжая сыщица припомнила карту. Зелень заканчивается у выхода из долины. Дальше небольшая полупустыня-полустепь, шесть-семь переходов для торгового каравана или войска. Невеликая проплешина с крайне мерзким климатом. Всегда сильный ветер, летом сушь, зимой мороз, так что преграда серьезная. За преградой — земли западных королевств, а это враги давние, упорные и последовательные.

Вот для защиты от западников и возвела Империя когда-то маленький форт Зеленый Язык: точно на границе зеленой и серой земель. Форт живо разросся до города: идущие на запад караваны набирали воду, припасы и силы перед рывком; идущие с запада праздновали успешное пересечение безжизненной полосы. Под защитой гарнизона плодородную долину осмелились заселить садоводы, огородники, виноделы — и не прогадали. Довольно скоро город заполнил всю ширину прохода сквозь хребет и превратился в самые настоящие ворота Империи. Штурмовать его со стороны степи означало: вести осаду, не имея под рукой ни озерца, ни колодца, ни клочка пастбища, ни бревнышка для осадных машин или ограждения лагеря. Западные рыцари были все-таки врагами, а не идиотами!

Сэрью повертела головой, убедилась, что не слишком опередила спутников, снова размяла руки. Победа над Шерри с Мейн стоила наследнице клана Юбикитас ни много ни мало — протезов локтевых суставов. К счастью, Сэрью попала на стол доктора Стиляги задолго до его исчезновения в западном лесу. Доктор Стиляга натянул на худые сильные кисти знаменитые перчатки-тейгу, и до капельки выжал все их возможности, в очередной раз подтвердив свою гениальность. Сегодня руки Сэрью работали не хуже родных; а еще доктор исполнил просьбу рыжей сыщицы, и вшил кое-что на место верхушки правого легкого. Саму верхушку прожгло в схватке потоком пламени, так что девушка решила не ждать полгода, пока Стиляга вырастит новую, да потом еще пересадит, да после всего еще закончится восстановительный период… Сказала прямо: “Доктор, давайте считать, что я прокурила это легкое напрочь — бывает же такое, верно? Ну вот. Лучше сделайте там то, что мне посоветовал учитель. Как — кто? Капитан Огре, других не было и не будет!”

Стиляга пожал плечами: дескать, организм твой, а ты не маленькая уже — и выполнил просьбу. Так что работали руки безукоризненно, только время от времени ныли. Лучшим средством от крутящей боли оставалось дело; размышлять о нем Сэрью и продолжила. Все равно до города еще добрый час конского шага.

Город… Если у западных рыцарей там заведется союзник, то ситуация сразу перевернется. Армия вторжения без потерь окажется в плодороднейшей стране, защищенной горами от окружения, и даже от простого удара во фланг. Опираясь на запасы долины, можно готовить штурм или осаду любой крепости между границей и Столицей. А серьезных крепостей отсюда и до западных ворот Столичного Региона: Громкий Камень да Алмазный Брод, все!

Легко представить беспокойство правительства, премьер-министра, и даже самого Императора — когда доносчики поймали слух, будто бы повстанцы затеяли убить градоначальника в ключевом пункте обороны. Конечно, градоначальник там был сволочь. Людей он берег меньше, чем ребенок оловянных солдатиков; делал множество неправд в государственной казне, и на него уже неоднократно покушались доведенные до крайней степени отчаяния местные жители. Получив приказ о поездке, Сэрью прочитала отчеты ревизоров, доносы, жалобы, служебные записки казначейства, уяснила себе общую картину — и приготовила наручники. А оказалось, цель командировки полностью противоположная: градоначальника следовало уберечь от покушений. Пока зубы точили местные, полиция Пыльного худо-бедно справлялась. Но вот доносчики прослышали, что в Пыльные Ворота “предположительно направляются” — если не “уже прибыли” — загадочные столичные наемники, возглавляемые одноглазой и однорукой бабищей, еще и седой вдобавок… Читая свиток, рыжая сыщица увидела генерала Ривер как наяву; передернулась: мало ей было Мейн у ворот Западного Тракта, так здесь теперь вся шайка! Сэрью попросила помощи. Премьер-министр гаденько хихикнул — и уж помог так помог!

Спутники, от которых Сэрью старалась не отрываться дальше прямой видимости, как раз ехали в Пыльный для силовой поддержки, для прямой защиты градоначальника. Поскольку противником предполагался весь “Ночной Рейд”, в Пыльный загнали всех “Охотников”, с генералом Эсдес во главе.

С началом весны Эсдес отлучалась на западную границу в более удобном для войны месте, где хребет страны не разделял. Там королевские рыцари снова попробовали на прочность имперскую армию: смяли заставы и рванули грабить; только вот неудачно выбрали время. Эсдес здорово злилась на промах с Трактом, так что по ее приезду армия вторжения быстро разделилась на пленных и мертвых. И то, практически все пленные попали на каменоломни, что считалось такой же смертной казнью, только растянутой во времени. Разборки повстанцев с правительством почти не выходили за стену Столичного Региона, а вот слава победителя северных варваров и западных налетчиков гремела теперь по всей необъятной Империи. Генерала Эсдес принимали в любом постоялом дворе, порывались кормить бесплатно — что синеволосая сразу же пресекала — вечером сбегались поглазеть в общий зал трактира; утром провожали чуть ли не всем селом.

Отсветы славы падали и на спутников, сильно облегчая рутинную командировку по грязному делу. Великие алхимики определяли грязь как “вещество, находящееся не на своем месте”; градоначальнику определение подходило точней некуда. А только, вместо выполнения правосудия, приходилось пока что чинушу беречь. По крайней мере, до тех пор, пока Онест не подготовит замену. Место исключительно хлебное, все придворные группировки наперебой толкают своих ставленников. Тут не то что всем не угодишь — а несколько дней придется высчитывать, чтобы обидеть хотя бы не поголовно всех. Те еще шахматы! Да потом оформление указа, да прием-передача дел — особенно казны, конечно же! — словом, полгода пишем, год в уме.

Девушка остановила коня, погладила по голове Коро, торчащего в седельной сумке. Обернулась на спутников, выкатывающихся из-за поворота.

В сотне шагов направо и вверх по зеленому склону копали оросительный канал два селянина, ради жаркого дня и тяжелой работы, одетые только в пропотевшие передники. Молодой работник в синем переднике облизнулся:

— Вот это ляхи!

Его отец в желтом переднике тяжело разогнулся, опираясь на лопату. Отдышался. Приложив руку козырьком, посмотрел на дорогу. Проворчал:

— Зеленое с золотом… Форма столичных дознавателей… Не про тебя ляжки… Видать, судья из самой Столицы, я слышал от дядьки Грегора, что должны приехать. Им на угощение взяли четыре бочки лучшего, а заикнулся Грегор про деньги, так плеткой скулу порвали — чисто как собака кусает…

— Судья? — молодой почесал щеку. — Так надо подавать жалобу на соседа. По той меже, что до ручья, и от камня. Я схожу.

— Ага, сходи, — криво улыбнулся отец. — Познакомься, что ли… Только не сегодня же с дороги они прием откроют. Думаю, что и не завтра… Слюну-то подбери, сын, ведь не щенок уже.

Молодой, не ответив на подначку, всадил кирку в тугую желтую глину.

* * *

Глина и камень превратили форт Зеленый Язык в город Пыльные Ворота. Предместья расползались бурой пеной: там лепили как придется, без особого порядка, и не заботились ни о красоте, ни даже о прочности. Все равно рано или поздно в очередной драке или при налете разбойников хижину развалят — чего силу тратить? Да и городские стражники не церемонились, усматривая в мазанках покушение на ширину драгоценной торговой площади либо попытку сузить Западный Тракт. Домишко разваливали тотчас, но жильцов при этом не выбрасывали жестоко на улицу, а милостиво брали на государственное довольствие. Правда, к довольствию прилагались кандалы и плетка — так не даром же кормить нарушителей закона?

За ржавым прибоем предместий Аргав подошел к воротам в настоящей каменной стене. Сухой ров перед стеной давно загадили обитатели лачуг, так что штурмовать город мимо ворот взялись бы уж совсем небрезгливые разбойники. Впрочем, разбойники в долине что мышь в кувшине: до первого шуршания. Легкая кавалерия выследит — тяжелая пехота задавит. Поэтому внутри долины уже лет сто неприятности причиняли только соседи.

О, соседи! Младший брат Аргава учился при храме, и клялся, что видел там в библиотеке знаменитую “Сагу о Кислом”. Кислый враждовал с соседями всего лишь из-за пары не возвращенных вовремя брусьев. Конечно, строевой лес большая ценность в долине, но чтобы в конце истории перебили всех ее участников? И ведь не скажешь, что выдумка. Прапрадед Аргава знал нескольких героев “Саги о Кислом”, и подтверждал полную правдивость кровавой повести. Сединам прапрадеда верили вовсе без клятв.

Да и как не поверить, если с каждым поколением прибавляется едоков, а земли не прибавляется? Сам-то Аргав натянул чистые, не рваные шаровары, рубашку свежую, навертел накидку совсем новую, на свадьбу отложенную — по какой причине? Не поделили с соседом полоску луга шириной полтора шага. Оно будто и немного, но при длине клина шагов семьсот — две меры зерна, или полтысячи малых олив воткнуть можно, или целый ряд лозы посадить! А пословицу, что “между нищим и богатым сто рядов лозы”, в долине дети знают!

Занес Аргав кувшин лучшего вина дяде Семпоалу, чтобы тот жалобу внятными словами, ровными буквами написал на хорошей бумаге; а три кувшина отдал в управу села, чтобы срисовали ему карту земельного кадастра. Знал бы еще, что занести этой зелено-золотой судейской девочке, так уж не пожадничал бы!

Некоторую надежду на удачное решение давало скорое начало приема. Столичные гости всего раз появились на устроенном властями пиру. На следующий же день они принялись ревизовать управу, осматривать стены, пересчитывать казну — и открыли прием жалоб. Местные жители оказались не готовы к подобной стремительности: позавчера приехали, всего день пили — и уже работать? Истинно столичные торопыги! Так что наплыв просителей ожидался через пару дней, а пока подсуетился только родитель Аргава. Снарядив наследника подарками, отец растолковал, куда сначала, куда потом, и что где просить. Вроде бы Аргав нигде не напутал, собирая бумаги; оставалось предъявить их столичной девочке.

Задумавшись о девочках, парень сам не заметил, как миновал первые кварталы города: пока глинобитные, но уже беленые дома; большинство домов уже в тени двух-трех деревьев — собственный клочок земли. Ближе к форту даже целые усадьбы попадаются: заборы из сырца, а вот дома уже мастерской работы, из граненого камня. Вокруг жилья не плодовые деревья, и куры по двору не бегают. Не для хозяйства чистый дворик, миленькие рябины не для прокорма — похвастаться, что достало казны с северной границы привезти десяток саженцев.

Когда перестала стена загораживать вид, проявился и настоящий повелитель города. Не форт — Зеленый Язык давно уже превратился в парадное здание, где только праздники справляли, да держали архивы. Аргава там записывали в метрику, и даже подростка поразила небольшая величина, неказистость грубого каменного кубика со щелями-бойницами. Форт располагался в правом конце главной улицы, лепился к северным утесам. Новая крепость, в которой квартировали задиристые, больно дерущиеся имперские вояки, располагалась на левом конце широкой главной улицы, у южных скал.

А на главной площади, ровно посреди главной улицы, возносился собор. Собор складывался из четырех просторных колоннад, крестом сходящихся в громаду центрального здания, увенчанную блестящим на полуденном солнце куполом. Купол царил над крышами, над укреплениями — что старыми, что новыми — остро сверкал в морозной зимней синеве; ровно гудел под свирепыми западными ветрами; непокорным лимонным полусолнцем отрицал серые обложные дожди… Говорили, что настоятель собора обласкан благодатью Истинной Веры Чистой Земли, и потому на купол не садится пыль. В городе с названием “Пыльные Ворота” это кое-что да значило!

Тот же Аргав больше верил настоятелю собора, чем градоначальнику. Градоначальник до бесед с огородником не снизойдет никогда, а настоятель не поленился полдня растолковывать селянам смысл выкупа за жену. В самом деле, так вот не подумаешь, не поймешь: к чему плодить нищету? Нет денег купить жену — не делай детей. Не придется потом давать в наследство старшему самую жирную блоху, а младшему от кухонного кота уши. И самим тем детям не придется сидеть под стеной Пыльного с протянутой рукой — или, что совсем худо, не придется от бедности грабить.

Но настоятель собора, при всей глубине познаний, не имел доступа к земельному кадастру, и потому в настоящей тяжбе оказался бесполезен. Вздохнув, парень оставил собор справа, и по булыжнику главной улицы направился к южной стене гор. С обеих сторон улицы возвышались полностью каменные, шлифованные степным ветром, выложенные различными узорами, блестящие остекленными окнами — здания таможни, городской управы, торговой палаты; выстроились дома лучших людей Пыльного, но уже безо всяких усадеб, по причине дороговизны земли.

Среди пышных фасадов Аргав не без усилий отыскал суд. Отряхнул накидку, шаровары, подосадовал, что сапоги потрескались — тут уж ничего не поделать, другой обуви нет. Выдохнул, и окунулся в прохладу общего зала.

* * *

Зал очистился сильно за полдень. Сэрью без особого аппетита съела, что дали — искренний испуг служанок портил все удовольствие от великолепного здешнего вина, от неземной сладости дынь — возвратилась в кабинет и подала сигнал. Из озорства — не шнурок потянула, а сливовую косточку в колокольчик бросила. Сливы здешние увесисты: большая косточка громко звякнула, отскочила точно в корзину для бумаг. Сыщица порадовалась, что руки не подводят. Она теперь постоянно проверяла действие протезов, словно кошелек нащупывала, опасаясь однажды не найти на месте.

По звуку колокольчика служитель управы ввел очереднего просителя. Рослый парняга, одетый с бору по сосенке: накидка новая — сапоги вот-вот рассыплются. Вошедший поклонился, подал прошение, но изложить дело не сумел: только рот раскрыл, как покраснел и забулькал.

Прошение, однако, писал кто-то поумнее: сыщица быстро поняла суть. Поглядела на жалобщика:

— Почему до сих пор не в суде?

Селянин покривился:

— Госпошлина пять тысяч сто, у нас вся лоза в сезон столько еле дает! А кому суд присудит, заранее как узнать?

Наследнице клана случалось оставлять в хорошем ресторане или в бельевой лавке и побольше, так что глубину беды она не осознала:

— Если уверен, займи денег. Суд взыщет с проигравшего. Если не уверен, нечего лезть в суд!

Посетитель часто задышал, показалось — вот сейчас из ушей ударят струйки пара. Сгреб прошение с планами, поклонился как плюнул. Крутанулся и вышел, мало не хлопнув дверью.

Сэрью прикрыла веки, подумала: “Вот суки, сколько я таких в поместье перевидела. Наверняка документы подскоблены, местный судья видит. Доказать не может — в селе хрен ты найдешь концы, там круговая порука… Но по той же причине легко затянуть дело, чем судья и воспользовался, чтобы не добавлять себе хлопот. А эти жучары думают, что получат вердикт инспектора — и, зацепившись за эту бумажку, выкрутят все в свою сторону. То-то жалобщик мялся, как виноватый, сопя и краснея…”

* * *

Сопя и краснея, парень выкатился обратно в прохладный общий зал.

Вот сука столичная!

Аргав скрипнул зубами. Зато ноги у нее… Местный обычай выстроен жарой и западным ветром — женщины берегут кожу от солнечных ожогов и суховея. Выходят из дома что твои мумии, виденные как-то в пещерах под северной стеной. Вся разница, что сами ноги переставляют — а накручивают, пожалуй, столько же. Не поймешь: где сиськи, где ягодицы. А у этой коленки видно. Не то, что штаны парусом — шнурки и ремень встают!

Нет, но пять сто для нее мелочь!

Уже половину обратного пути прошел, а лицо все горит, и сопением на чайник похож…

Аристократка, падла!

“Эх, не пожалеет батька, — думал Аргав, топая пыльными улицами. — Скажет, как отрежет. Лучше бы правда лозой секанул!”

Подумал еще, не зайти ли к настоятелю за советом — да показался себе жалким и смешным в разношерстном наряде посреди городской чистоты и роскоши. Настоятель тоже ученый, и тоже сказануть может; Аргав и без того не поднимал взгляд от носков сапог, пока не ткнулся в родную калитку.

— Ну што, сынку? — засмеялся отец, завидев повешенную голову отпрыска. — Помогли тебе твои ляхи?

Убедился, что за калиткой никто не подслушивает, закрыл ее. Взял сына за плечо, встряхнул. Заговорил серьезно:

— Слушай сюда. Приходили вербовщики от какого-то “Ночного Рейда”. Я тебя записал. Платить будут или не будут, а по ходу заварухи не зевай, добра какого-нить поднакопим.

Аргав, еще не отошедший от разговора, опешил:

— Э, батя, а не убьют меня там нахрен?

Отец огорчился:

— Ну ты тупо-ой! Просто в первые ряды не лезь, выскочек на копья примут. Задним не будь, отставших конница стопчет. Будь как все, глядишь, и приподымемся. Наш клочок земли, думаешь, откуда у меня? Уж точно не от девочки в зелено-золотом камзольчике!

* * *

Камзол зеленый с золотыми кантами — вот и все нажитое…

Сэрью оперлась на отставленные руки. (“Работают, работают, успокойся уже!”) Механическим движением погладила Коро. После дня жалоб мысли выгорели, горячий западный ветер продувал пустую голову насквозь. Здесь, между зубцов стены — главной стены, что повернута к западной сухой полупустыне — век бы сидеть, не спешить, не уходить, не думать…

Тепло…

Был отец, учитель был…

Как можно не мстить?

И куда еще идти наследнице клана Юбикитас, кроме службы?

Ведь не торговать же — восемнадцать поколений семья не торговала, и не Сэрью менять порядок вещей. Противно служить капризному Императору, “его жирнейшеству” Онесту? Служи закону: закон установлен для всех людей. Хотя и есть некоторые неправды в порядке, а только без него вовсе гибель.

Но почему те же селяне не идут жаловаться, почему не верят судьям? Да что селяне: саму-то куда привело служение закону? Отец то ли погиб, то ли предателем убит. С учителем хотя бы ясно, что убит. Полезла разыскивать, кем — порезали так, что никто уже не позарится… И какая теперь из нее невеста для порядочного рода? Судейская въедливость, армейская прямота, обе руки на шарнирах, да в сиськах полфунта имплантов — ну куколка натуральная, разве не видно?

— Видно, хлопотный был день?

Сэрью вздрогнула, радуясь, что до края бойницы далеко — не упасть. Вот, уже и генерала Эсдес не заметила… Кстати, Коро тоже не встревожился: считает за свою? Сыщица промолчала. Генерал некоторое время глядела в сухую степь. Ветер метался между зубцов, трепал полы камзола, перекладывал рыжие и синие волосы по золотому шитью погона.

Эсдес вспомнила, как на острове толстощекий колобок советовал заботиться о своих, и сказала:

— Не переживай так сильно. Выгоришь. Сходи вон… — махнула правой рукой за спину, где остался город:

— С детишками поболтай, что ли…

Сэрью безразлично пожала плечами:

— Я даже не знаю, о чем с детьми говорить. После службы в Гвардии, после службы в полиции у меня такой словарный запас…

Генерал отделила синие пряди от рыжих. Тоже шевельнула плечами:

— А ты не говори, ты слушай. Все лучше, чем тут киснуть. Ты мне свежая нужна, скоро в дело.

— Вот как? Что-то известно?

Эсдес перешла к внутреннему краю стены, оперлась на съемные деревянные перила, глянула в мешанину плоских крыш, над которыми собор простер вечернюю тень:

— Вон, вижу, гонец торопится… А вон, кстати, у часовенки при фонтане, детишки. Правда, сходи, что ли. Я получу сводку и потом тебя найду.

Сыщица послушалась больше от удивления: заботливая Эсдес! Расскажи кому, не поверят… Что же было с ней на том южном острове? Вряд ли обыкновенное слово так сильно действует…

Размышляя так, Сэрью дошла до фонтана. Перед чашей на неровной брусчатке трое похожих девчонок — сестры — весело гоняли пару мальчишек-близнецов.

“Осенние листья цвета страха…”

Наследница усмехнулась: нет бы что хорошее вспомнить — пошлятина лезет. Армия да полиция не лучшие университеты для молодой девушки приличного рода… Кругом это самое… Попа.

— Попу в узел завязав, спит под деревом удав… — пробормотала Сэрью, неожиданно для себя самой. Детишки бросили возню, собрались полукругом. Покосились на Коро, но тот просто щурился, не показывая зубов.

— Мышь-дракон меняет цвет — кажется, что попы нет, — сказала Юбикитас уже в полный голос.

— Ух ты! Еще! — запрыгали мальчишки.

Сэрью улыбнулась:

— Чтоб светить себе в ночи, попу, светлячок, включи…

Сестренки засмеялись одинаковым шелестящим смехом.

Коро поднял голову и заворчал.

По ржаво-бурым блокам ступеней со стены спускалась Эсдес, гоня перед собой незримое облако тревоги. Сэрью поднялась: очевидно, гонец торопился не зря. Поднялся и Коро, зевнул во все клыки. Дети отпрянули, поглядели на рыжую. Та улыбнулась, показала рукой: поиграйте где-нибудь в другой стороне. Мальчишки понятливо взяли сестренок за руки, и все пятеро в полном восторге поскакали вдоль площади с криками:

— Мышь-дракон меняет цвет! Кажется, что попы нет!

Эсдес приблизилась, и рыжая наследница клана Юбикитас окончательно повернулась к детям спиной.

* * *

— Спиной к этим хитровы… Хитросделанным рубакам из “Рейда” мы больше поворачиваться не станем… — Эсдес мерно расхаживала по цветной мозаике главного зала. Витражи собора освещали генерала зеленым, желтым, лиловым.

— В прошлый раз им удалось разделить наши силы, вырубить часть отряда. В этот раз мы никуда бегать не станем.

Без капли почтения Эсдес указала на человека в кресле посреди алтарного возвышения:

— Вот их цель. Просто сидим в соборе, просто несем охрану. День, два, пять, месяц. С настоятелем договорено, служители… Скажем так, уступили… Жилые комнаты в нижнем ярусе. “Рейд” не сможет выжидать полгода, и даже месяца не сможет. Распущен слух, что завтра утром Сэрью с лучшими стражниками начинает прочесывание города, и непременно найдет базу “Рейда”. Что вполне вероятно, город небольшой. Десяток улиц поперек долины, втрое больше улиц вдоль, от стены до стены. Не Столица, обыскать возможно. После чего в нужное место ударят все “Охотники” разом.

Рыжая сыщица кивнула:

— Я собрала всех толковых стражей в здании суда, и прямо с военного совета направлюсь к ним.

Эсдес прошла вдоль ряда цветных витражных окон, сияющих в последних лучах заката, снова вернулась к горстке подчиненных:

— Либо “Рейд” атакует до рассвета, либо Сэрью найдет его завтра. Насколько я знаю характер генерала Ривер, утра она ждать не будет. Противник силен, однако теперь ему придется атаковать в лоб, а мы успели кое-что подготовить. Все вы знаете, что хорошие укрепления можно долго защищать меньшим числом против большего.

Вал и Куроме переглянулись, ничего не сказав. Ран улыбнулся. Сэрью тихо выдохнула: да, войско у них невеликое. Эсдес продолжила:

— Ран следит за полем, его задача давать мне сведения. Где, кто, куда, сколько. Влезать в драку только для помощи Сэрью, потому что ей придется действовать вне собора. Ран, Сэрью — фонарик?

— Вот.

— Вот.

— Сигналы помните?

— Разумеется.

— Помню.

Эсдес удовлетворенно кивнула:

— Задача Сэрью со всеми стражниками: отвлекать, не давать работать, если повезет — откусить зазевавшегося одиночку. В свалку не лезть, убегать не стесняться. На крайний случай, Ран соединяется с тобой, закрепляетесь в здании суда. Наша наименьшая задача: отбить штурм. Наибольшая — связать “Рейд” на несколько часов, чтобы его успели обложить солдаты гарнизона. Гарнизон предупрежден, с кем будет иметь дело. Так что войска будут подходить сразу сотнями, поодиночке никто не побежит на помощь. С одной стороны, это долго. С другой — сотня бойцов одолеет измором или массой даже мастера наподобие Акаме… Таков план. Вопросы?

— Тайсе, — первой неожиданно спросила тихоня Куроме. — Не лучше ли было укрыть градоначальника в форте, среди солдат? Есть старый форт на северном конце главной улицы, есть новая цитадель, просторная и хорошо укрепленная, на южном конце. Там бы он мог принимать подчиненных, вести дела, сидеть хоть год. И там больше военной силы.

Синеволосая согласилась:

— На севере наместники так и поступают. Но здесь мы должны учитывать ряд обстоятельств. Первое, увидев недоступность цели, “Рейд” перенесет операцию и повторит, когда нас тут не будет. А мы тут вечно сидеть не можем тоже. Второе, среди большого количества солдат проще затеряться убийце. Третье, немаловажное. Собор весьма уважаем среди местных жителей. Чем бы ни кончился бой, “Рейд” нападет на собор, “Рейд” причинит собору разрушения и ущерб — и в сознании людей это запомнится… Четвертое…

Солнце село, и собор затопила темнота, в которой голос Эсдес прозвучал четко и глухо:

— … Ущерб, причиненный храму при любом исходе сражения, поумерит заносчивость Истинной Веры Чистой Земли. Ведь мы уедем, а у Империи в здешних землях не один “Рейд” противник.

— Звучит красиво, — проворчал Вал, — но что, если они догадаются блокировать или штурмовать здание суда?

— А зачем? — Эсдес откровенно удивилась. — Выделять на блокирование суда одиночку глупо, Сэрью его заборет. Выделять больше одного — так “Рейд” тоже не бесконечный. Ударная группа лишится преимущества, а оно и так небольшое. У нас тут укрепления, у нас тут, без ложной скромности, я…

Генерал постучала пальцами по чашке шпаги:

— Штурм же… Ну, допустим, взяли они суд. Тогда им нечем будет штурмовать нас. К цели это их не приблизит, а прецендент вооруженного бунта создаст. Империя введет войска, объявит чрезвычайное положение, усилит бдительность, и тому подобное… Готовить покушение на градоначальника станет сложнее. Не думаю, что Ривер этого не понимает. Позавчера мы прибыли в город, и вот уже слух, что будем искать и уничтожать “Рейд”. А это значит, что внезапность утеряна, и что утеряна инициатива. Противнику остается либо выгрызть у нас инициативу, пока мы не начали свои ходы: облавы, обыски, зачистки — либо давать отбой.

— Но почему было не спрятать градоначальника хотя бы на сегодняшнюю ночь? Двойника, например, засветить?

— Двойника мы просто не успели организовать, — ответил Ран, положив изящные руки на золотую пряжку пояса. — И здесь мы хотя бы полностью контролируем, кто приближается к градоначальнику. Нападет “Рейд” на то место, где будет находиться цель. Но ни в коем разе не на нас. Разделившись, мы дадим Акаме роскошный подарок.

— А если мы вместе с целью спрячемся в форте, то повстанцы просто подождут, пока нам придется уехать. Это уже говорилось, и я понял, — проворчал моряк. — Получается, мы ловим “Рейд” на живца. Может быть, наплевать на “Рейд”? Отпугнем — и хватит. Пусть переносят сроки, пусть разрабатывают все заново?

— Сэрью, отправляйся к суду. Здесь два шага по широкой главной улице, но будь внимательна, прямо сейчас увеличивай Коро. Встретишь засаду — возвращайся. Ран, ты пока отдыхаешь, — начала распоряжаться Эсдес. — Не думаю, что “Рейд” успеет приготовиться раньше полуночи… Вал, дозор на купол. Куроме следующая, за ней моя стража. Помните сигналы для связи с Раном?

Вал молча кивнул, Куроме прошелестела:

— Помню.

— А еще не забывайте — мы служим премьер-министру. Правительство не устраивает, когда мы бегаем от сражений.

Моряк вспомнил о “Егерях”: вооруженной шайке под рукой Онестова сынка. Подумал, что потерю градоначальника премьер-министр считает допустимым разменом за голову той же Акаме… Ну, или кто там есть в “Рейде”? Леона, Мейн, Лаббок… При таком раскладе слабости плана становились приманками. Хотя со стороны выглядели упущениями — от недооценки обстановки, вызванной спешностью прибытия “Охотников”. Интересно, купится на это генерал Ривер?

* * *

Генерал Ривер подняла взгляд: в успевшем потемнеть небе несколько раз мигнул фонарик. Усмехнулась:

— Готовы. Пошли!

Не поворачивая головы, услыхала топот, сопение и звякание отряда местных повстанцев. Те обещали выставить “тысячу отважных”. На самом деле вместо тысячи человек, сознающих, за что воюют — местная поддержка состояла из трехсот с хвостиком уголовников, явно завербованных наспех. Вместо разделения на десятки, назначения командиров — что уж там говорить о подготовке к городскому бою! — шайкам просто пообещали возможность под шумок награбить.

Наученная горьким опытом, генерал Ривер предусматривала такое развитие событий. Пометив, что после боя здешнюю ячейку повстанцев придется наказывать, она приказала Лаббоку с Акаме:

— Ну, тогда по второму плану. Просто затыкайте улицу, чтобы из крепости не подошли. Тацуми!

— Здесь.

— Что удалось выяснить по цели? Почему его не перевели в крепость?

— Просто не успели. Градоначальник явился в собор, потребовать от настоятеля присягнуть Империи…

— Священники предсказуемо заартачились, так что диспут затянулся до темноты?

— Именно.

— Леона?

Девушка уже перекинулась в звероформу, так что ответила выдохом-фырканьем:

— Урхм?

— Цель! Пусть вокруг тебя все горит, пусть нас на части режут… Ни на что не отвлекайся. Цель!

— Ур-р-рхм!

— Вопросы?

— Генерал, на два слова…

— Акаме?

Красноглазая отвела Надежду чуть в сторону, сказала тихонько:

— Я ценю ваше внимание, и благодарна, что вы не ставите меня против сестры…

Ривер поморщилась:

— Еще ни одна диспозиция не пережила даже начала боя. Кто против кого выйдет, вилами по воде писано.

— Но все же против Эсдес может оказаться мало всех остальных. Мы с Лаббоком — ровно треть всех сил.

— Лаббок знает город, он два месяца вел тут разведку. Он идет как проводник. На местных надежды мало, сама видишь, кого нам подсунули… Так что, если от цитадели побегут подкрепления, ты останешься единственной преградой между их железом и нашими спинами… Мы же обсуждали это!

Акаме помолчала. Поразмыслила. Улыбнулась:

— На Тракте у вас получилось.

Надежда покосилась, не слышит ли кто:

— Эсдес уже переиграла нас. Она заставляет штурмовать в лоб укрепленную позицию, где и она сама, и та же Куроме с Яцуфусой, с пачкой мертвецов… Правда, вот здесь имеется некий нюанс… — генерал Ривер повертела в ночной прохладе живыми пальцами. — Но и это ты уже знаешь, не стану повторяться…

— Поэтому, — Акаме распахнула глаза, — козырь?

Надежда согласно кивнула:

— Сусано-о!

— Здесь, — ровным голосом доложил подбежавший тейгу. — Готов.

Красноглазая прикусила губу:

— Это будет второе применение козыря, так ведь? А их всего три, после чего связь между тейгу и хозяином приводит к…

— А вот это уже хорошо помню я, — Надежда скомкала вытащенную сигарету. — Повторять не нужно… Что поделаешь: приказ! Атакуем в лоб. Можешь не переживать, будет мало раненых. Если встретился с Эсдес, значит — сразу в гроб…

— Нахрен Енота с его крадеными стихами! Сам-то слинял с острова!

— Ты бы предпочла, чтобы он там и остался? Акаме — время!

— Йес-с-сть, — прошелестела девушка, убегая к отряду. Завербованный контингент вел себя на удивление смирно и послушно, но Лаббок не спускал глаз с неровных рядов. Опыт подавления бунта подчиненных у дезертира как раз имелся, потому-то Надежда и назначила в помощь Акаме именно его.

— Тацуми… Сигналь!

Зеленоглазый понемногу окутался молочным сиянием; сияние сгустилось, превратилось в доспех. Доспех-тейгу придавал силы, ловкости, выносливости. Разумеется, защищал от большинства известных видов оружия. Но и требовал немало: слабый человек в нем попросту бы надорвал спину.

Сейчас Тацуми сделал условный жест факелом; в небе ответно дважды мигнул фонарик.

* * *

— Фонарик в небе! — по лестнице скатился всревоженный моряк, схватил спящего за плечо:

— Вставай, Ран! У них в небе кто-то есть!

— Как в небе? — отбросила дрему Эсдес. — Крылатый тейгу один: Мастема. Он у Рана.

— Не знаю! Я на пост! — Вал умчался.

— Генерал Ривер умеет удивить… Ран?

— Я готов.

— Запомни, информация и связь, которые ты обеспечишь, важнее, чем твоя неуклюжая попытка сцепиться с кем-либо из “Рейда” врукопашную. Взлетай!

— Слушаюсь…

Ран взбежал по лестнице на башенку над куполом. Днем отсюда прекрасно просматривался сам город, обе стены, долина до середины, и безжизненная степь… Сейчас в городе там и сям светились окна, местами по улицам двигались красно-рыжие факелы ночных патрулей. Спящая долина тонула во тьме; Ран бросил вгзляд в степь — и содрогнулся.

В степь уходила ровная дорожка огней!

Вот сейчас, пока Ран оглядывался, два костра продлили цепочку сигналов!

Ран скатился вниз по лестнице:

— Генерал! В степь уходят сигнальные костры!

Эсдес вскочила:

— Ривер… Сука! Покушение на градоначальника отвлекающий маневр! Удар будет из степи, а мы не сможем разорваться туда и сюда… Да и сил у нас мало на обе задачи. И приказ у нас ясный…

Генерал приняла решение:

— Куроме! Уводи цель в крипту, а оттуда катакомбами в цитадель. Ран, в небо, сигнал тревоги военным! Людей на стены! Сэрью с отрядом — прорываться к нам! Берегись обстрела с земли…

Храм содрогнуся от подошвы до купола; в облаке кусков дерева и обшивки на пол главного зала полетел Вал. Еще в полете окутался черными молниями, оделся броней-тейгу ночного черного цвета — так что по каменному полу покатился уже с лязгом.

— Мейн? Ты заметил, где она?

— То-то и оно, что не заметил, — отвечал Вал, распихивая из-под ног обломки купола.

— Ран, ты еще здесь?

Крылатый посмотрел на остатки лестницы, глубоко вдохнул — и рванул в ночное небо свечкой от пола, в надежде, что стрелок пока не готова повторить.

Эсдес обернулась к градоначальнику, так и съежившемуся в кресле при грохоте попадания:

— Господин… Следуйте за Куроме.

— Да… Да. Но там же…

— Наставник и служители собора заперты за решетками храмовой казны, и не помешают вам. Куроме, в ход, живо!

Дверь собора разлетелась в клочья; Эсдес крутанула шпагу, встретив поток обломков белым блеском ледяного щита. Две силы с грохотом столкнулись на половине длины зала и усыпали пол горкой мусора.

В наступившей тишине по камню залязгал черный доспех Вала — и белый доспех неизвестного рейдовца, едва прошедшего даже под высокой притолокой парадной храмовой двери. Противники бросились навстречу друг другу, размахивая клинками; Эсдес настороженно вертела головой по сторонам: кто-то же должен под прикрытием свалки пробираться к цели… Логичнее всего послать за этим саму Акаме, один порез — и дело сделано…

Через дыру в куполе скользнула некрупная тень, тремя прыжками проскочила разломанную лестницу. Леона в звероформе?

— Куроме, укороти ей сиськи!

Второй Проклятый Меч мог поспорить скоростью даже с Первым — что ему кошка, пусть и большая? Куроме двигалась мелкими шагами, берегла дыхание, силы. Пока что ей хватало здоровья и скорости удерживать Леону на дистанции.

— Господин градоначальник, в крипту! Спускайтесь, живее!

А почему это Леона свалилась из дырки в куполе?

И что за фонарик в небе?

И почему выстрел Мейн был по куполу? Заметила дозорного? Но ведь не свалила, даже не задела — для нее нехарактерно… И вот атакует Леона — когда же появится эта проклятая Акаме?

* * *

Акаме высматривала в небе сигнал, что и спасло ей жизнь. Звезды скрылись за силуэтом крылатого, мчащегося почему-то не со стороны собора, а от крепости. Крылатый на миг завис, помигал кому-то фонариком — в следующий миг спикировал прямо на отряд.

— Воздух! — тонко закричала красноглазая. — Атака с неба! Под навесы!

Услышали ее все, но не все поняли. Не все, кто понял, сразу сообразили, что делать; а из сообразивших опять же не все добежали до укрытий.

Оставшиеся на открытом пространстве не успели даже дезертировать: с жутким шелестом посыпались острые стальные перья. Несколько удальцов сумели отбить падающую смерть; еще кому-то повезло получить смертоносный подарок не в голову или спину, а всего лишь в конечность.

Остальные мешками оседали на землю там и тут; выжившие жались под свесы крыш. За неполную минуту триста повстанцев превратились в двести перепуганных бандитов. Крылатый завернул вираж. Кто-то ухитрился кинуть вслед копье — не добросил.

— Кто с луками или арбалетами? Пращи, дротики? — послышалась команда Лаббока. — Сейчас будет возвращаться, встретим. Не сцать! Летать в броне никто не может! Ему достаточно царапины!

— Вам, ушлепкам, тоже много не надо! — долетел звонкий, яростный голос. — Коро! Бери всех!

Громадный зверь бросился к повстанцами, задевая боками крыши, обрушивая по пути карнизы. Завербованный контингент с воплями брызнул кто куда, сразу позабыв и оружие в руках, и мечты пограбить. Позади гекатонхейра из дворика выбежала полусотня судейских стражников, привычно выстраиваясь по десяткам — пятью ромбами, как учили двигаться в толпе при разгоне бунтов.

Однако, тут против них действовал “Ночной Рейд”. Правда, в составе всего двух бойцов — но что Акаме, что Лаббок научились пользоваться своими тейгу не вчера!

— Зверя беру я, занимайся Сэрью!

— Принял! — зеленоволосый бросился к сыщице, мимоходом срубив нескольких стражников, и смешав построение в двух следующих ромбах.

И вот тут-то небо над городом прожег очередной выстрел Мейн: не по собору, не по куполу! Малиново-алая полоса раскатилась ковриком, уперлась в западные ворота — створки покачнулись, со страшным скрипом повисли на петлях. Растерянно заругались стражники, выбегающие на стену из цитадели; охрана у ворот кинулась опускать решетку — а земля уже толкалась в ноги, дрожала от накатывающей из степи конницы.

Ран видел выстрел от начала до конца. Мейн занимала позицию не на крыше: в городе не было здания выше купола собора. Но алая полоса выстрела протянулась и не от скал — ни с севера, ни с юга.

Отрядом бунтовщиков на земле вполне успешно занималась Сэрью. Ран как раз передавал ей приказ на прорыв, когда заметил повстанцев и неплохо их проредил. Пусть держится, на земле ей помогут стражники…

А вот Мейн, получается, надо искать в небе.

Скорее всего — на спине ручного летучего ската. Доносчики что-то этакое писали, но скупо, неохотно — понимали, что не поверят. Не приручаются скаты, сколько стоит Империя — успешных попыток не было… Хотя — рано или поздно все случается в первый раз…

Крылатый вошел в широкую спираль, принялся набирать высоту. Прямо под ним содрогался и рвался куб храма; Ран отсигналил вниз: “Противник передо мной”. Ручных скатов не предвидели, особого сигнала “Противник в небе” не придумали. Оставалось надеяться на сообразительность соратников, да и на то, что слабенькие вспышки кто-нибудь различит на фоне звездного неба.

Если, конечно, там есть кому смотреть вверх. Вон, разлетаются иглы белого льда — дошло до тейгу самой Эсдес!

* * *

— Дошло до тейгу самой Эсдес, — генерал Ривер поднялась с лавки. — Сусано-о… Ты знаешь, кто там самый опасный.

— Синеволосая.

— Точно. Начинай сразу с козыря.

— Хозяин. Это второе использование козыря.

— Я знаю. Их всего три.

— Я обязан предупредить.

— Иногда мне кажется, что ты все-таки живой.

Тейгу спокойно моргал. Надежда снова достала сигарету — и снова не закурила, смяла, растерла табак пальцами:

— А иногда мне кажется, что в твоем теле меняются души, как монетки в кошельке. Словно ты оболочка или витрина, этакая замочная скважина, через которую в наш мир подглядывает сильное и недоброе божество… Убей градоначальника или обеспечь возможность убить его Леоне с Тацуми. Против Эсдес применяй козырь сразу, ничего не жди, не надейся ее перехитрить. Выполняй приказ!

Тейгу наклонил голову, подхватил алебарду длиной в полтора роста, и легкими длинными скачками понесся к южному входу в храм. Противник наверняка ждет его у выбитой двери, следовательно — надо входить через уцелевшую. И не выбивать, а тихонько сломать язычок замка. Для удара достаточно мгновения — как бы так еще войти, чтобы не скрипнула дверь…

* * *

Дверь в крипту Куроме распахнула пинком, улучив миг. Градоначальник послушно прошел в проем, сопя, затопал вниз по ступеням. Оторваться от преследущей Леоны уже не получалось; но удерживать одного противника все же проще, чем отбиваться от многих.

А как только сталь Яцуфусы коснется земли, сработает Призыв — и убитые слуги Второго Проклятого Меча придут на помощь. Тогда обороняться придется уже Леоне. Тут, наверное, подоспеет и Эсдес… Да, она сильнейшая — но не настолько, чтобы прибить бойца в тейгу-доспехе одним пинком. С другой стороны, это всего лишь отсрочка… Куроме пока что чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы уверенно держать львицу “Рейда” на приличном расстоянии.

* * *

Расстояние от суда до собора — полчаса неспешного хода. И почти вся жизнь, если приходится прорубаться сквозь противника. Коро ворочался где-то позади, в боковой улочке: каменные дома оказались слишком крепкими, чтобы даже гекатонхейр мог разломать их простым движением. Сэрью рубилась с Лаббоком: зеленоволосый дрался ничуть не хуже, и не слишком себя берег, легко принимая касания клинком, если это позволяло подобраться ближе. Сыщица припомнила описание тейгу противника. Нити? Но враг на паука совсем не похож, ничего ниоткуда не тянется… Оперативница огляделась.

Дело плохо: судейских стражников осталось полтора ромба! Коро кто-то связал боем. Самые лихие удальцы из разбежавшегося отряда, видать, взяли себя в руки. Вспомнили обещанные награды, понадеялись на особую долю за верность и стойкость — и понемногу склубились вокруг.

Пока Лаббок пытался достать сыщицу клинком — обычный армейский, ничего сверхъестественного — стражников понемногу выбивали. Ромбы таяли; Коро никак не мог догнать конвой; и куда-то пропал Ран.

* * *

Пропал Ран, как пропадают все: от самонадеянности. До сих пор все удавалось, все крылатый сделал правильно. Первое, в город вошел пешком. Второе, до нужного мига не светился на людях — не то что в небе, даже из комнаты лишний раз не высовывался. Вот оно и сработало: не заметили его агенты “Рейда”. Состав “Охотников” противник давно знал. Но кто конкретно явился в Пыльный — скрыть, кажется, удалось. Похоже, Мейн даже сейчас не подозревала о наличии в ночной темноте крылатого, и методично гвоздила по плановым целям. Ее третий выстрел окончательно вынес ворота — вместе с опущенной наконец-то решеткой. Стражники бросились заваливать арку приготовленными мешками с песком, а из степи подкатилась дождавшаяся конница — в арке заскрежетала сталью по стали яростная рубка! От цитадели к воротам спешили колонны подмоги; кони захватчиков плохо шли по мешкам и обломкам; но ворвавшиеся латники не гнушались пешим боем. Городская стража выдавливала нападающих в поле — к тем подходило подкрепление, забивая стражников снова в проем… Ран обратил внимание, что захватчиков не так уж и много. Похоже, это был передовой отряд, прятавшийся в укрытии сравнительно недалеко, чтобы успеть по сигналу доскакать до ворот. Ран слабо представлял, как можно спрятать даже сотню всадников — с лошадьми! Их же потерпеть не попросишь! — в голой, плоской, как стекло, степи. Без воды — вези с собой; без еды — тоже вези, да не забудь, что кони жрут по-конски! Даже хворост для костра вези!

Но недооценивать изобретательность и настойчивость врага опасно. Самый малый отряд, по меркам западных королей — полутысяча. К Пыльным Воротам, учитывая важность позиции, скорее всего послали вдвое-втрое больше. Их командир наверняка имел в городе шпионов, от шпионов узнал про “Рейд”, с которым и сошелся в простой сделке. Результат сделки Ран именно сейчас наблюдал с воздуха: ворота исчезли. Рисковые парни с запада врубались под арку — гарнизон Пыльных Ворот бросал против них новую подоспевшую сотню — весы качались в обратную сторону! Стоило бы положить на чашу своей стороны гирьку потяжелее. Однако, то же самое могла в любой момент сделать и Мейн, так что с ее устранением следовало поспешить.

Третий выстрел выбил ворота — и он же проявил место стрелка в ночном небе. Ран поднялся повыше, некоторое время разглядывал спокойно плывущего ската. Хорошо бы, он оказался единственной удачей дрессировщиков “Рейда”… Потом Ран привычно вошел в пикирование, высыпал перья. Показалось, даже услышал вскрик пропоротой сталью Мейн — а вой умирающего ската слышал, пожалуй, весь город! Вышел из пикирования, перевернулся через крыло, плюнул вслед скату, падающему скомканной тряпкой… Если Мейн уцелела под стальными перьями, то сейчас просто разобьется о камни… Ран завис, легонько двигая натруженными крыльями, прикидывая: помогать Сэрью — или все же накрыть подходящую к воротам конницу западных королей.

Малиново-алая лента прошила крылатого насквозь, выбив оба легких, сердце и кусок позвоночника.

Мгновением позже умирающий скат в последнем усилии растянул перепонку, ломая тонкие декоративные рябинки; потерявшая сознание Мейн ударилась о белую известку глинобитной стены. В доме завизжали, раздался громкий мужской голос.

Ран мертвым комком обрушился на многострадальный купол собора, пробил его, с тошнотворным шлепком впечатался в пол прямо под ногами Эсдес. Среди сахарных изломов костей тускло блеснуло золото крылатого артефакта.

* * *

Артефакт умер!

Сыщица содрогнулась от макушки до пяток — ощущение потери скрутило ее, как выжимаемую наволочку.

Лаббок радостно подскочил поближе, занес было меч; тело Сэрью сработало быстрее мозга. Выпад, колющий удар жесткой прямой рукой — попадание!

Зеленоволосый покатился по булыжнику, зажимая пробитый бок.

* * *

Пробитый бок львицы затягивался прямо на глазах! Куроме поморщилась: ей пока никто не пришел на помощь. Судя по звукам, наверху дрались уже не за победу, а за жизнь. Воткнуть меч в горло Леоны? А добьет это неимоверно живучего Царя Зверей, да еще в боевой звероформе? А если добьет не сразу? Леона вот-вот восстановится, ей хватит и мгновения… Еще попробуй подойди: это нападать рана не дает, а вот отмахиваться когтями длинее карандаша даже упавшая Леона может долго!

Куроме выбрала синицу в руках. Вбила Яцуфусу в земляной пол подвала, выкрикнула призыв…

Ничего не произошло!

Куроме снова выкрикнула призыв!

В дальнем конце подвала, за решетчатой выгородкой храмовой казны, хрипло засмеялся настоятель:

— Ты в соборном храме Истинной Веры Чистой Земли! Чистой Земли, девочка! Как по-твоему, что это значит?

Пока Куроме осознавала страшную правду, львица подскочила, рванулась в ноги, толкнула всей массой — черноглазая отлетела на стенку щепкой из-под топора.

Одним движением Леона оторвала голову градоначальнику — тот даже обделаться не успел со страху; вторым движением Леона сорвала засов с двери тайного хода, куда градоначальника планировалось спрятать. Дверь открылась, и в подвал вошли три священника. Один из них вопросительно глянул на Леону. Та махнула лапой на решетку, которую уже открывали запасными ключами двое других.

Настоятель храма благодарно улыбнулся Леоне. На Куроме поглядел и вздохнул жалобно. Пожал плечами, будто извиняясь, что все вышло так некрасиво, неизящно, неостроумно.

Обошел тело градоначальника, скрылся в подземном ходе. Священники — как пришлые, так и здешние — потянулись за ним.

Куроме посмотрела на противника, не понимая, почему до сих пор жива.

— Ле… Леона…

Львица подошла вплотную; Куроме вяло удивилась отсутствию звериного запаха. Прошептала:

— До…бей… Я не… Справилась… Опять… Не справилась… Эсдес меня четвер… тует…

Львица поглядела на открытый вход в крипту: как будто бы, оттуда никто не спешил внутрь.

И мгновенно перекинулась в обычный облик пышной блондинки — разве что с кошачьими ушками.

— Мне плевать на синегривую. Я не хочу, чтобы меня ненавидела Акаме.

* * *

Акаме приблизилась к месту схватки. Сэрью опиралась лопатками на каменную кладку здания таможни. Вокруг потным полукольцом толпились местные помощнички; под удар “Единорога” никто из них не торопился. Двух смельчаков оперативница развалила почти пополам.

Лаббок вытянулся за каменной стенкой коновязи, куда повстанцам хватило ума его убрать, чтобы не затоптали в схватке. Акаме присела, коснулась пальцами шеи товарища: жилка пульсировала.

— Ты! И ты! — приказала красноглазая. — Зажечь два факела, сделать вот здесь такой знак огнем… Сейчас прилетит скат. Еще раненые имеются?

Помощнички замялись. Наконец, вытолкнули самого смелого — или кого не жалко — тот поклонился:

— Так это… Госпожа… А зверь… Того?

Акаме выпрямилась, махнула Первым Проклятым Клинком:

— Зверь совершенно точно… Того!

— Так вот кто убил Коро… — прохрипела окруженная. — Назовись!

— Я Акаме из “Ночного Рейда”.

— Я Сэрью, последняя из дома Юбикитас. Без сомнения, достойный противник для вас… — сыщица двинула плечами; Акаме заметила, что кисти противника болтаются, как тряпочные. — Но возможности драться у меня уже нет.

Крайний в полукольце оборванцев оскалился:

— Га! Это та сука из суда! Пошли, вставим ей… Справедливости во все дырки.

И кто-то (всегда находится этот сучий “кто-то”!) крикнул из последних рядов:

— А она не з-з-з… Здохнет, как та коровка?

“Остановить их!” — двинулась было Акаме — “Защитить…”

И тут же внутренний голос возмутился: “Это кого ты собралась защищать, убийцу Шерри?”

“Мы вроде как должны защищать простой народ…” — заколебалась красноглазая. — ”А простой народ, оказывается, такие же мародеры и насильники, когда их больше! Сэрью воин и враг, но я уважаю ее больше, чем этих говнопахарей!”

Как там Енот говорил: “Солдат презирает колониста. Но ведь солдат затем и воевал, чтобы на захваченных землях утвердился колонист!”

Акаме даже остановилась.

То есть, Лаббок получил дырку в животе — вот за этих вот?

— Отойди, начальница, — заметив колебания, вожак селян тотчас растерял все подобострастие. — А то и тебя… Припахают. Мы слишком долго терпели. Слишком. Не хотела слышать слова, услышит действия…

Много, много позже, сидя в уютной гостиной семьи Александровых, обсуждая очередную серию “Исторического боевика “Ночной Рейд”, Акаме грустно покачала головой:

— Это на экране я обещала хорошее обращение и лечение отказавших рук… А на деле, наши бравые повстанцы, услышав имя-фамилию ненавистной судейской крысы, кинулись с х**ми наперевес вкачать ей справедливости… Сэрью ухмыльнулась: “Меня учитель как раз на такой случай снабдил…” Что меня заставило поверх Лаббока за каменный борт нырнуть — сама не понимаю, инстинкт наверно. Потом бабах! Звон в ушах, по глазам цветные круги, стекла сыплются, а я и не слышу ничего… Вылезаю: всех этих ебунов на мелкий фарш, рыжую тоже в фарш, осколки за двести шагов в домах находили… Лаббок после той операции и обратился, чтобы ему тоже вшили в тело ликвидатор.

* * *

— Ликвидатор сработал! — в полном отчаянии прокричал черный рыцарь. — Сэрью накрылась!

И поехал по мозаичному полу, отброшенный пинком противника.

Эсдес круговым движением шпаги выстроила ледяной щит, куда тотчас врезались алебарда высокого рейдовца и клинок белого рыцаря. Клинок застрял; Эсдес нанесла удар по раскрывшейся фигуре — но шпага заскрежетала о вовремя подставленную алебарду высокого. В начале боя генерал еще успела хлестнуть белого рыцаря облаком ледяных игл — тому пришлось уворачиваться, и Вал использовал момент, подойдя вплотную. Казалось, еще миг — и белый доспех рейдовца не спасет; но тут откуда-то справа вылетел здоровенный вояка с алебардой. Лезвия на обоих концах алебарды чуть светились; глаза нового противника не имели зрачков совсем — Эсдес поняла, что видит воина-тейгу, биологический артефакт. Значит, где-то здесь и его хозяин…

Больше генерал ничего подумать не успела: тейгу с алебардой двигался быстрей ветра, бил неотвратимой тяжестью прибойной волны, а попаданий по себе, казалось, просто не чувствовал. Эсдес никак не могла улучить момент, чтобы атаковать полной силой собственного артефакта. Довольно скоро ей пришлось уже помогать Валу. Где-то под ногами, в подвальном ярусе собора, Куроме сдерживала львицу “Рейда” — но ни Акаме, ни Лаббок в бой пока не вступали. Ран уже погиб, и неизвестно, удалось ли ему вырубить стрелка. Приходилось оставлять резерв еще на щит против Мейн… Даже сил Эсдес на все сразу хватало в обрез.

По собору летали обломки; лезвия выбивали каменную крошку, искрили по стенам. Бойцы шагали взад и вперед, подпрыгивали, уклонялись, рубили с замахом, с разворотом, с подшагом… Сбивали клинок врага собственным, подставляли налокотник доспеха или ледяной щит, скрипели зубами от натуги, уворачивались, отступали, отпрыгивали — чтобы тут же двинуться обратно, поймать врага на противоходе или подловить колющим ударом с выгнутой кисти.

Схватка оказалась равной; ни пара “Охотников”, ни двойка “Рейда” явного преимущества не имела.

Конец наступил внезапно. Из открытой двери в подвал долетел тонкий голос Куроме, призывающей слуг Проклятого Меча. Потом — неожиданно — Призыв повторился!

“Как может быть, чтобы Призыв не сработал?” — изумилась Эсдес, и тут же выругалась: из двери в крипту косматым шаром вылетела голова градоначальника!

А потом камнем из пращи вылетела львица “Рейда”, и чуть не откусила половину ягодицы Эсдес — та едва успела рубануть шпагой; но располосованная щека львицы восстановилась еще до того, как Леона влепилась башкой в колонну! Вал двинулся добить оглушенную — алебардист вынудил черного рыцаря подпрыгнуть, уходя от низкого удара; а по верхнему уровню с потрясающей синхронностью врезал белый рейдовец. Вал закрыться не успевал — Эсдес поставила ледяной щит… И снова синеволосую поразила согласованность движений противника. Поняв, что цель достигнута, белый доспех сгреб Леону за шкирку и безо всякого смущения сбежал в разломанный дверной проем — даже не попытавшись подобрать артефакт убитого Рана.

Тейгу с алебардой, напротив, поклонился врагам — и решительно раскрутил оружие!

— Назовись! — потребовала Эсдес. — Я запомню тебя не как тейгу, а как воина!

Тейгу поклонился еще раз:

— Сусаноо.

— Ученик, разом!

Противник оказался мастером высочайшей пробы: даже имея численный перевес, даже избавившись от необходимости беречь резервы на Мейн с Акаме, “Охотники” целых полчаса гоняли тейгу по остаткам восточной колоннады. Наконец, затиснули между обломков: Вал прижал длинное древко; Эсдес вложила в удар всю злость на очередную неудачу, развалив тейгу-воина от ключицы до паха.

Из крипты на подгибающихся ногах выбралась Куроме. Звероформа не позволила Леоне унести оружие побежденной, так что Яцуфусу та сохранила. Но больше никакого толку от помятой Куроме не ожидалось.

Вал бросился на помощь черноглазой. Эсдес прислонилась к исцарапанной клинками стене:

— Передохну, и к воротам. Одну цель мы проиграли. Но бой ведь не закончен. Еще западные латники…

— Вас прикрыть?

Эсдес повертела расслабленными кистями, встряхнулась, выпрямилась:

— Держитесь здесь…

Зашагала в пролом, поясняя:

— Уцелевшие стражники Сэрью все еще прорываются к собору. Так что место встречи изменять нельзя…

* * *

— Место встречи переменять нельзя… — начальник Виктора снова блистал знанием классики. Правда, с неизбежным иностранным акцентом, так что программист поправил гостя:

— Место встречи изменить нельзя. Знаменитый фильм. Что там с местом встречи моего приятеля, удалось ли выяснить?

Начальник прошел к мягкому креслу, с удовольствием уселся, вытянул ноги.

— Сплошным поиском по базе удалось установить почти десять человек. Про двух знаем точно. Местный крупный полицейский чин, убитый каким-то бродягой в ходе мятежа, и вот этот самый ваш Павел Быстров… Еще нескольких установили в других Ойкуменах. Подвели к ним наших сотрудников, и те аккуратно, не вызывая подозрений, задали вопросы.

— И как? — Виктор даже не пытался скрыть интерес. Начальник ухмыльнулся:

— Они реально уверены, что все вокруг взаправду. Пока что мы им тоже не говорим. Какой великолепный эксперимент!

— А потом?

— А потом все-таки скажем, нельзя обманывать. Ну и — неужели вам неинтересно, как отреагируют?

— А если от подобных новостей сердце прихватит?

Начальник отмахнулся:

— У нас тут матрица, или что? Запись мозга в базе уцелеет при любом раскладе. Реанимируем — и живи себе дальше… Ладно, — гость встал, потянулся, вытащил из нагрудного кармана горсть кристаллов памяти:

— Перейдем к делам: на Антарктической базе закончили тему “Санта-Кей”.

Виктор оживился:

— Замысел помню. Насытить ледник, даже толщу воды, микроботами чтобы те понемногу преобразовали воду в лед. Лед в ячейки памяти, чуть ли даже не в процессоры. Мы планировали так расширять банки памяти за счет ледяных астероидов… И что вышло?

Начальник посерьезнел:

— Видно, что у вашей культуры большой опыт в… Некоторых областях. Получилось почему-то снова по вашей поговорке. Хотели, как лучше — а вышло, как всегда. Теперь мы можем бесконечно превращать Мировой Океан в ледник. Так нам расширять ледник или не расширять? Расширять — это в прямом смысле слова наше жизненное пространство, физический носитель памяти под мозги. Но тогда оставшимся землянам куда бежать? Не расширять — рано или поздно мы упремся в предел…

Александров-старший захлопал глазами:

— Так мы, получается, уже новая форма жизни? Не земляне? И с хомо сапиенс у нас теперь пересекающиеся экологические ниши… Как у кроманьонцев с неандертальцами…

Гость наклонил голову, помолчал. Вздохнул:

— Ну… Так получилось. Мы-то по Проекту должны были улететь. А вот не вышло. Совет раскололся. Все понимают, что до поры гренландский лед вмещает нас. Но мы-то закладывались на тысячу лет. А теперь выходит, что мы своими руками расширим ледник — и увеличим этот срок?

Воображение окаменило Александрова на долгие пять минут. Новые боги подледного мира — управляющие распределением памяти. Как там говорится в боевиках: “А кому они за дышать платят?” Рано или поздно тут начнется борьба именно за существование в прямом смысле слова. Личность разумного существа — неповторимый сплав памяти с опытом; все это — терабайты и терабайты; как можно выгрызть себе память? Синхронным думанием? Долгой практикой в магии языка программирования? ДДОС-атакой? Физически, переставляя планки в слоте — ну, то есть, засылая в ледник противника своих нанороботов? Чем больше памяти, тем личность в буквальном смысле умнее… Экономия памяти, архивация воспоминаний… Мир, которым на самом деле правит слово; и слово это четырехбайтовое! Праздники забывания, когда память освобождается под необходимое сегодня. Несчастные, навсегда застрявшие в каком-то возрасте или состоянии по причине приговора: “Исчерпано свободное место на диске…”

Бездна!

Начальник давно уже глядел сочувственно:

— Есть над чем подумать, верно? К следующей встрече жду от вас перечень вопросов.

* * *

— Какие там еще вопросы, пап?

Премьер-министр с наслаждением и хрустом уничтожил очередную куриную ножку:

— Ну, скажем, на кой ляд тебе все эти… Анал… Аналитики…

Сюра очевидно удивился:

— Ты же сам учил, что надо информацию собирать, и там… Ну… Обрабатывать?

Онест засопел. Запил добрым кубком красного. Сюра и сам был не дурак выпить в хорошей компании, особенно — напоить прихваченных с улицы девок покрасивей. Но возле отца мысли о еде исчезали. Больно уж пугающе выглядело поглощение Онестом разнообразных блюд — без разбора сладкого и жирного, без деления на закуску, горячее и второе. Премьер-министр жрал, как пароходы Великого Канала принимают горючее в баки: чуть ли не стул прогибая под собой.

— Сынок. Аналитики могут красивыми словами объяснить, почему дело рухнуло. Но предотвратить задницу пока что ни один из них не смог!

— Ну конечно, — отпрыск покривился, — у твоего ручного министра внутренних дел артефакт — “Книга правды”, там про бунты и все прочее заранее появляется. Можно даже не думать…

Онест покивал головой, подтаскивая блюдо с кабачками, фаршированными перцем. Или наоборот — с перцем, фаршированным кабачками… Сюра подумал, что так недолго и еду возненавидеть. Как процесс, как идею, как архетип.

— Договаривай!

— Ты послал Эсдес в Пыльный, уже зная и о покушении, и о вторжении? — Сюра сложил загорелые сильные руки, блеснул самоцветами в запонках. — А, может, сам и заказал “Рейду” придурка-губернатора? Ну там, через третьи-пятые концы. Смотри, “Рейд” готовился всю весну, а “Охотники” получили приказ только за месяц до начала лета, и в первые дни лета прибыли. У них почему-то на подготовку было всего два дня… Сам же учил, что так нельзя!

Премьер-министр фыркнул; вытер салфеткой брызги мороженного:

— Фу. Низший сорт, нечистая работа. Еще и деньги платить. Небось, эти твои… Анал… Лизаторы насоветовали? Учись, пока я жив… Достаточно всем сводкам об активности “Рейда” в Пыльном присвоить вторую категорию срочности…

— Срочность бывает двух категорий: “надо-было-вчера”, и “хрен-с-ним-авось-не-спросят”! — сообразил Сюра.

— Поумнел… Растешь в глубину.

— Ну не в ширину же, как ты! — сразу помрачнел отпрыск.

Онест нахмурился тоже:

— Тебя там не подменили? По театрам стал ходить… Завязывай уже с богемой, а то устроить анатомический театр из академического — ну, совсем не смешно. Почему бы просто не трахать актрис, как все культурные люди? — премьер-министр взвесил гроздь винограда, и опустил в рот целиком. Прожевал, не утруждаясь выплевыванием косточек. Поднял глаза к расписному потолку:

— Один ход! А какой букет последствий! Первое. Мы знали о покушении, приняли меры. Недостаточно? Не успели? Не осилили? Это вина исполнителей, наказать их! А то Эсдес после отражения западников сильно популярна в Империи.

Сын премьера осклабился:

— Это нам надо? Это нам не надо!

— Ну, и о пользе государства забывать не следует. Тем более, что государство, по сути — это я.

Онест налил еще кубок, забулькал. Продолжил:

— Для пользы государства мудило-градоначальник и смутьяны “Рейда” сцепятся друг с другом. Кто бы ни победил, два минуса дают нам в итоге что?

— Крестик! — хохотнул Сюра, премьер-министр же покивал:

— Третье. Пока боевики “Рейда” отлучались в Пыльный, мы проредили сеть явок и осведомителей в Столице… Четвертое: по ходу догонялок в Пыльном, Истинная Вера Чистой Земли попала под раздачу, что тоже неплохо. Сектанты противники центральной власти. Вот Эсдес и покаталась по ним со всем тактом и чуткостью северного варвара… Я читал в рапорте и добром десятке доносов, как она за шкирку перекидала весь клир в сокровищницу, и решетку за ними замкнула. Дескать, самое ценное беречь надо. Кто против — тот враг. И не поспоришь!

Онест снова захрустел жареными крылышками. Отсопелся. Улыбнулся:

— А главное, нанимать “Рейд” — это ж надо деньги платить. А зачем, когда те сами с удовольствием придурка зарежут? Достаточно чу-уточку ослабить “Охотников”. Убавить им время на подготовку, что при второй категории срочности получается как-то само собой. Ведь у любого чиновника стол завален и жопа дымится от задач первой категории! А мы тут ни при чем. Запасаемся пивом… — толстяк опрокинул в глотку целую кружку и не поставил, пока не осушил полностью. — …И смотрим!

Сюра пожал плечами:

— Пап, я сколько говорил, что тебе хитрожопость как-нибудь выйдет боком. Ворота чудом устояли под натиском западников. Настоятель жив, а это значит, что все скоро начнется по-новой.

— Как начнется, так и кончится. Скажу больше. Пусть западники захватят Пыльные Ворота, даже пусть захватят Долину. Военное счастье переменчиво; Эсдес — и та перемежает победы неудачами. Пошлем ее же искупать вину — война не интриги, справится! А вот милость его величества… Это тебе не бабы твои, которых за пучок пятачок. Это в самом деле крайне трудно заслужить, невообразимо легко потерять… А уж забыть, — премьер скорчил кислейшую гримасу, и вдруг рявкнул:

— Ты когда представишь план ловушки с телепортом? Три месяца прошло!

Отпрыск задрал подбородок:

— Все готово. Только “Рейд” в Пыльном, забыл, что ли?

— Хитрожопость — это у нас наследственное… Я тебе что, приказываю выполнять план? Сначала я хочу его видеть. Помня прошлый раз, я хочу задать по плану кое-какие вопросы…

* * *

— …Вопросы, ученик?

Вал понемногу привык беседовать с грозной наставницей, и теперь не промедлил:

— Почему вы не сильно переживаете, что мы не уберегли губернатора в соборе? Хотя из-за этого мы вот-вот выпадем из милости Императора? А давно прошедшую засаду на Тракте считаете удачей “Рейда” и недовольны до сих пор? В Пыльном-то мы проиграли однозначно. А на Тракте мы понесли потери, но и “Рейд” тоже.

Эсдес прищурилась:

— Когда “Рейд” увидел голову градоначальника, их сверх-боец пытался сесть мне на хвост, их белый рыцарь стремился навязать бой? Может, Леона рванула уничтожать стражу на воротах?

— Нисколько! Оставили прикрытие и просто ушли. Не пытаясь подобрать артефакт Рана, не добивая Куроме. Это и удивительно!

— Они выполнили цель и больше не рисковали, — вздохнула наставница. — Какую из пары целей должны были выполнять мы? Мы готовились противостоять покушению, а попали под каток вторжения. Вместо полицейского задержания — в полноценную войсковую операцию. Первую цель провалили, зато попытка вторжения обошлась врагу в полтысячи трупов.

Вал взъерошил волосы:

— Да, западники вас теперь долго не забудут… Напали от Черного Леса — нарвались на Эсдес. Ткнулись в Пыльные Ворота — и там она! Но все же — почему все так сложилось в соборе?

— Именно сложилось, как мозаика. Мы с самого начала смотрели на священников, как на врагов. Кельи отняли под собственное жилье, их самих заперли за решеткой денежной комнаты. Вот настоятель и не предупредил, что Проклятые Мечи в храме Чистой Земли действовать не будут. Это уже после боя мы допросили не успевших сбежать служителей.

— Так вот почему не послали Акаме!

— Отчасти. Ривер умная сука. В этом деле она якобы берегла чувства красноглазой, зато теперь Акаме обязана однорукой стерве… Второй кусочек мозаики: с того самого Тракта Куроме так и не вошла в полную силу. Сдерживать Леону ее хватало, но первая же ошибка стала и последней. А я решила, что удар будет наносить Акаме, ведь Первому Проклятому Мечу достаточно пореза… Скажи мне, ученик, вот что. Ты знаешь, что Акаме настолько же быстрее меня, насколько и слабее. Ей достаточно коснуться меня один раз. Мне достаточно накрыть ее одним ударом, но удар должен быть сильный. Какая должна быть у меня тактика?

Вал подумал. Покрутил головой. Загнул пальцы на правой руке, пробормотал что-то. Наконец, озвучил вывод:

— Жопа.

— Жопа у меня для Тацуми, — фыркнула синеволосая. — Тебе что, денег на девок не хватает?

Моряк покраснел:

— Я хотел сказать, что нелегко прибить воробья утюгом.

— Образно. Или ты тоже заразился поветрием, и песенки втихомолку кропаешь?

— Наставник, а Тацуми…

— Совершенно не вижу, чего тут стесняться. Мое сердце. Кому хочу, тому отдаю… Мало я тебя только что гоняла, не вся дурь выбита. К делу!

— Получается, вы весь бой держали наготове утюг для Акаме?

— Именно! Ту же львицу полоснула всего раз — а вот посмотришь, скоро напишут песню, как я с нее мясо на строганину резала и прямо там замораживала. Третий камушек мозаики… Ученик, ты мне рассказывал, что белый доспех на Тракте, вместо чтобы тебя добивать, Мейн вытаскивал?

— Помню.

— Ты же в соборе вел с ним честный бой? В память его благородства, так?

Вал замялся. Эсдес вздохнула:

— А надо было просто победить… Так вот, одно к одному, капля по капле — наше поражение в соборе прямое следствие поражения на Тракте. Начать с численности, хотя бы. До сих пор не можем найти замену Болсу, все мудачье какое-то на службу просится. Куроме полуживая, что я — не вижу, как она глаза от меня прячет? Делай с ней что хочешь, ученик, хоть лупи, хоть люби — но верни мне бойца. Нас осталось только трое. И это именно заслуга “Рейда”, от планирования, до исполнения. Создали они преимущество как раз на Тракте, что чисто моя оплошность как тактика. В нужный момент была и боеспособна, и в полной силе — но всего лишь не там, где надо. А каков результат! Потому-то и забыть не могу…

— И поэтому мы целый месяц дожидались, пока у Сэрью отойдут руки?

— Мы слабее “Рейда”, а чтобы возместить это маневром, мы должны выбирать место удара. Единственная возможность защитить губернатора надежно — вырубить весь “Рейд” еще до того, как те расставят по местам все фигурки, до того, как Ривер махнет флажком. Для этого нужна информация, а люди недовольны правительством. “Рейду” забесплатно скажут и помогут больше, чем нам даже за золото. Видишь карту? Ткни пальцем, куда нам бить завтра и почему именно туда? Без полицейского опыта Сэрью, без чутья Коро, мы бы не устроили в Пыльном все за два дня… И мы вовсе не опоздали. Если бы “Рейд” был готов раньше, то раньше бы и напал. Будь они в последней стадии подготовки, не ждали бы девять суток, пока мы плетемся по Тракту. И уж тем более, не стали бы ждать, пока сработает слух о начале силового поиска отрядом Сэрью. По времени мы их даже опередили, выхватив инициативу. Мы успели подготовить оборону в соборе, спрятали Рана, обеспечили через него связь и обзор. Ран успел выгнать военных на стену — только поэтому они продержали ворота до моего подхода, только это и спасло Пыльный! Ран передал приказ на прорыв, поддержал Сэрью с воздуха, и все-таки срубил Мейн. Хотя мы об этом тоже узнали только после боя.

— А… помню…

— Даже выделение Сэрью в отдельный отряд оказалось правильным ходом, она связала боем саму Акаме и Лаббока. На собор напали трое, а не пятеро… Правда, тут я ошиблась опять, ожидая Акаме. Надо было сразу всей силой, ничего не оставляя на потом, валить белый доспех, тогда и алебардист не успел бы, и Леона в одну морду ничего бы не смогла.

— Наставник, получается, “Рейд” сдал западников? Ведь они еще могли продолжать бой, но даже не пытались ни помочь на воротах, ни задержать вас?

— Ривер любит западников не больше, чем я. Думаю, она пообещала открыть ворота — открыла. Дальше сами. Вместо чтобы стоять насмерть за выгоду западников, “Рейд”, скорее всего, пошел вытаскивать своих. Если уж в прикрытие “Рейд” оставил настолько сильного бойца, что мы с тобой вдвоем полчаса гоняли его по каменным пенькам колоннады.

— Так вас не печалит потеря расположения первого министра?

— Министр дает нам понять, что мы не такие уж незаменимые, и что мы уязвимы через близких. Мне хорошо — у меня нет близких людей. Хотя… Я почему-то стала уделять внимание вам — тебе, Куроме.

— Давно?

— Не могу вспомнить… С какого-то времени…

* * *

С какого-то времени я начал ощущать себя кораблем. Капюшон хлопал на ветру вымпелом, полы плаща завивали ночной воздух кильватерным следом… Чего тут больше, игры или чутья — не разобрался. Зато заметил, что планирую выход с явочной квартиры, вычисляю приблизительное время подхода к нужному месту, как штурман прокладывает курс. Перед выходом словно бы снаряжаю невидимую ладью: тощий кошелек в штаны за пояс; за обшлаг флакончик горькой водки, обернутый перевязочным платком — прижигать порезы; кривой засапожный нож в голенище. Наконец, за кушак — собственно катану. Подвигать, чтобы ладонь с первого движения ложилась точно на оплетку — готов!

Шаг за дверь порождал точно такую же пустоту внутри, как вид убираемых швартов, как буханье корабельного дизеля под ногами — пошли, пошли, пошли! — и я шел драккаром в каменных фиордах Центра столицы; и подводной лодкой погружался в пеструю плотную толпу; и, оказавшись где-либо в одиночестве, прямо кожей ощущал освобождение от чужих взглядов — словно вода уходила с палубы всплывшей субмарины.

В одиночестве теперь я оказывался частенько. За все лето не перекинулся словом ни с кем из прежних знакомых. Неизвестный курьер помещал в тайники приказы и деньги, адреса явочных квартир. Незнакомые хозяева явок приходили в такое время, чтобы даже случайно не видеть, для кого кладут ключ под подоконник, накрывают миской еду, и чья кровь потом на забивших мусорку повязках.

“Ночной Рейд” провел жаркие месяцы далеко на юго-западе. Из газет и слухов на рынках доходило, что “Рейду” все-таки удалось уничтожить верного правительству губернатора пограничной области. Власть принял известный духовный лидер — и немедленно призвал к открытому восстанию, к свержению постылой императорской власти. Поскольку гуру пользовался колоссальным авторитетом — а еще потому, что предусмотрительно заручился поддержкой западных королей — жители края рискнули подняться на открытые бои с правительственными войсками. Воевать шли не только повстанцы в серой домотканине с повернутыми на древках косами, но и закованные до глаз, четко держащие строй, славные свирепым натиском — клинья рыцарской конницы.

Что наставник обещал западным королям, никто не обсуждал. Землю так землю: все равно бедняк не пытался обработать сверх минимально необходимого, а богатый не мог насладиться приобретением большого надела. У бедняков излишки скрупулезно выгребала имперская налоговая служба — ежедневно расклеивали списки конфискаций. Толстая рыхлая бумага списков идеально подходила для протирки лезвия, так что я обдирал все попутные афишные тумбы, где и приобщался к последним новостям. Что же до людей состоятельных, то их обдирали — кого по липовым обвинениям, кого и попросту — расплодившиеся в огромных количествах спецслужбы. Назывались эти скороспелые спецотряды пышно: “охрана министерства двора”; “стойкие тигры казначейства”; “защитники левых (были еще защитники правых, и отдельно — главных) дворцовых ворот”; более всего пугали абсолютно беззаконные “Егеря” премьер-министра. На фоне этого буйства частной военщины, “Охотники” Эсдес имели репутацию самых дисциплинированных, подготовленных — а потому самых боеспособных. Лишь малая численность мешала им стать сильнейшей частной армией Столицы. Синеволосая определенно предпочитала массовке — качество. Зато прочие политики не стеснялись, выдавая оружие любому, согласному рисковать головой за почти незаметное жалованье, уравновешенное огромными надеждами пограбить в надвигающихся потрясениях.

Так что теперь на столичных улицах расхаживали, пробегали с поручениями, шествовали, разгоняли толпу, оттесняли зевак, оцепляли места происшествий, толкались плечами, затевали поединки — что позволяло подробно рассмотреть форму и заточку оружия дуэлянтов — сотни вооруженных людей, в массе которых простенькая рукоять катаны не выделяла меня совершенно.

Громко топали десятки городских стражников с алебардами, ростовыми щитами и сетями — им ставили задачу брать нарушителя живьем, тесня щитами, зажимая алебардами, накидывая сеть; если же патрульные не справлялись, то призывали спецотряд из пышноименных. Те прибывали с полупудовыми секирами — выбивать двери — и клинками не длинее локтя, для смертельной рукопашной в уличной давке или тесноте штурмуемого дома.

Слитно грохотали сапогами ровные коробки армейцев: железнобокие, медноголовые, с непременной строевой песней, (иногда пели из книжки Огре), все с одинаковыми мечами длиной в руку, равно пригодными всаднику и пешему, в одинаковых же прямоугольных ножнах из сложенного пополам куска коровьей шкуры, сшитого косоглазым подмастерьем наутро “после вчерашнего”. За спинами в серых дерюжных чехлах — “безобразно, зато единообразно” — щурились в прорехи треугольные стальные щиты. Качество не самое высокое, но и нисколько не низкое. Снаряжение армейское — грубоватое, тяжеловатое, кривоватое. Зато добротное и прочное: сухарной сумкой нет проблем оглушить, неразмоченным сухарем забить гвоздь.

А вот офицеры армии, гвардейцы от сержанта и выше, порученцы и телохранители важных лиц — словом, “живущие с копья” профессионалы — носили превосходные боевые мечи. Всегда простые ножны, всегда смазанные от растрескивания крепкие ремни, подтянутые точно под хват. На рукоятках часто кольцо для защиты пальцев, обязательно рельефная оплетка или вовсе шершавая кожа ската — чтобы оружие не скользило в заплывающих кровью ладонях. Эфесы без украшений, лишь изредка уколет глаз искра одинокого самоцвета. Зато клинки наилучшей стали, наивыгоднейшей формы, идеального баланса — в точном соответствии с длиной рук, весом, характером владельца. Как можно было видеть по дуэлям, (и учитель рассказывал, помнится), на некоторых клинках даже заточка по длине лезвия отличалась. Треть от острия — “зубилом”, под размашистый “дальний” удар на пробитие доспеха; у самого перекрестия вовсе незаточено под перехваты; между ними заточка до бритвенной остроты — резаться, когда уже вошли в клинч; а обушок вообще скругленный, толщиной добрых полпальца — подставлять на блоки. Завидев человека с подобным снаряжением, я поспешно переходил на другую сторону дороги. Если меня опознает мастер, а не кабинетный сыщик с десятком телят-новобранцев, тут и кончится весь фарт.

Фартовые тоже узнавались легко. Закутанные в дорогие ткани, сопровождаемые тремя-пятью здоровяками, важно двигались теневые короли Столицы: известные бандиты, хозяева тайных игорных и публичных домов, спекулянты продуктами. Главари носили оружие только для статуса. Сверкающие эфесы вычурной формы. Рукояти от пояса почти до подбородка, утыканные всевозможными блестящими камнями — иногда и со вкусом, но чаще без. Роскошные гарды. Разукрашенные, окованные серебром и золотом ножны — а в ножнах чуть ли не жестяные клинки.

Каждую неделю “Рейд” приказывал убрать кого-то из уголовников, и я охотно вымещал на них страх перед земным криминалом. Местные крутые проявляли завидное благоразумие, избегая противопоставлять армейскому оружию — гражданское, а бойцу с хоть каким-нибудь опытом — необученную шпану. Конечно, истинный мастер даже с “финкой и дубинкой” победит недоучку с более мощным и длинным клинком — но как раз мастерам в смутное время хватает заказов и без того, чтобы пачкаться охраной бандитов.

Пользуясь такими обстоятельствами, я выкатывался навстречу, как рейдер перед конвоем, ровным шагом сокращал дистанцию — кураж нес на крыльях, ни малейшего сомнения в удаче не возникало. Тут всегда подбегал телохранитель, непременно замахиваясь. Клянусь, если бы хоть один из них начал с вежливой просьбы, я бы нарушил приказ “Рейда”! А в оправдание доложил бы, что цель защищена слишком хорошо для моих слабых способностей. Пока “Рейд” нашел бы возможность отвлечь от важных дел того же Тацуми, цель могла переехать — в другой район или сразу в лучший мир, поссорившись с конкурентами совершенно без посторонней помощи. Но стильные благородные спекулянты обитают разве что в сказках; проблем не возникло ни разу. Набегающий слуга размахивал палкой или сразу мечом, рычал традиционное: “Куда прешь, мудило! Не видишь, идет Крутой Офигенный, сын Того Самого!” — и отлетал первым, заливая булыжник великолепным багряным веером, точь-в-точь кино про самураев! И я шел сквозь кучку встречных тяжелым крейсером, рубя на обе стороны: кто бежал — бежал, кто убит — убит! Ни разу в таких сшибках не подвела спина, не прошило болью колено, не стеснило грудь одышкой, не зажало виски поднявшимся давлением. То, что делается истинно, делается легко! Чувствуя себя полностью на своем месте, я поворачивал за угол, уходя заранее рассчитанной трассой.

А местные жители боялись уголовников точно так же, как на Земле их избегал и боялся я.

* * *

— Я… — Тацуми опустил голову, насколько позволяли цепь и ошейник. Вздохнул тяжело, длинно. Поднял взгляд и отчеканил:

— У меня есть девушка! И это не ты!

Эсдес моргнула.

— Никогда не думала, что так больно. И неприятно… Помнишь турнир, где я тебя увидела? Ты уже тогда был в “Рейде”?

— Да.

— Ты поэтому не остался со мной?

— Тогда — по той причине. Сейчас добавилась еще.

— Кто?

Тацуми прикрыл зеленые яркие глаза.

— Не скажу.

— Кто там у вас в “Рейде”… Акаме? Малявка! Леона? Ну, сиськи-то есть, да их половина Столицы перепробовала. Мейн? Даже мы знаем, что язва, она тебя в три года переест пополам… Ривер? Однорукая хитрая сволочь, мы когда-то были… Не то, чтобы подругами… Помню ее тоже… Кто?

Тацуми упорно молчал.

— У тебя тоже неотъемный тейгу… — Эсдес вздохнула. — Как и у меня.

Парень покосился недоверчиво:

— Ты не бережешь от меня такой секрет?

— Ты будешь знать обо мне все. Просто — пойдем со мной!

— Эсдес… — зеленоглазый пленник выговорил имя почти по буквам. — Ты правда… Чувствуешь…

Синеволосая молча кивнула.

— Так пойдем со мной! Воевать можно на любой стороне! Не хочешь воевать с бывшими друзьями? Отлично, внешние враги никуда не денутся!

— Ага, — съязвила Эсдес, — особенно, если вы им ворота открываете… Настоятель, которого вы привели к власти, впустил западников и в долину, и в сам город. Теперь армия вторжения стоит уже под Громким Камнем, и дела наши настолько плохи, что туда направлена дворцовая гвардия во главе с Будоу…

Тацуми ничего не ответил.

— Там, наверху, кончается лето, — тихо, безнадежно выговорила Эсдес. — Вот же нас угораздило, а?

— Что с моим напарником, скажешь?

— Он в другом каземате. Либо ты согласишься завтра — либо я уже не смогу оттягивать дознание. Вы не моя добыча, ловушку придумал сам премьер-министр, а выполнил его сын, Сюра.

— А, — скрипнул зубами пленник, — расфуфыренный, обклеенный стекляшками, костюм как у портовой шлюхи… Даже у нас знают, что твой морячок набил ему морду за Куроме… Эсдес! Почему нам — “Рейду” и “Охотникам” — не объединиться? И не набить морды всем этим… Раззолоченным?

— Можешь ли ты предать учителя, Тацуми?

— Ты же первая меня после этого презирать будешь!

Эсдес кивнула:

— Таков обычай Империи… Мой учитель — премьер-министр Онест. Вижу, для тебя это новость… В самом деле, почему бы всем хорошим людям да не убить всех плохих людей…

Синеволосая грустно и коротко засмеялась:

— Потому что в процессе некоторые хорошие люди станут уже не совсем хорошими. Придется их тоже… И так до бесконечности… Я приду завтра.

Повернулась и вышла из каземата.

Пленник выдохнул. Сплюнул. Выругался.

Ловушка оказалась простой и надежной. Несколько агентов-предателей дали наводку на важного чиновника министерства наказаний. Чиновник прославился бессмысленной, безудержной жестокостью; вместе с тем, драться он умел тоже. Подумав, Надежда отправила на охоту Лаббока и Тацуми.

Цель действительно появилась в указанном проулке; стоило “Рейду” атаковать, под ногами засветилась печать переноса. Со слов Енота: “Как в золотистое молоко вступил”. Только на другом конце телепорта открылся не тропический остров, а сразу казематы дворца, набитые готовыми к бою стражниками, “Егерями” — хотя и Эсдес там как раз была. В качестве главной ударной силы и руководителя захвата.

Ни Тацуми, ни Лаббок не успели перевести тейгу в боевой режим — повязали обоих мгновенно.

Теперь зеленоглазый хмуро сопел в каземате правого крыла. Зеленоволосого держали как можно дальше, в подземелье левого крыла здания. Еще не хватало, чтобы пленники сговорились перестукиванием.

Одного Тацуми для себя Эсдес выторговала; но до второго пленника ей дела не было. И теперь к Лаббоку танцующей походкой сытого хищника вошел сын премьера, Сюра, с увесистым бумажным свертком на сгибе правого локтя. Пленник, точно как и Тацуми, прикованный к стене за лодыжки, запястья, горло, посмотрел на вошедшего:

— Гость в дом… Угощать нечем, твои пидоры кошелек вытянули…

— Дерзишь! — с удовольствием протянул Сюра. — Это хорошо. Терпеть ненавижу резать сонных. Особенно здорово, когда такие вот гордые под конец сапоги целуют… А пидоров не держу. У меня народ нормальный, холостой, бисексуальный… А, это ты, небось, решил, когда тебя обыскивали?

— Не, — сплюнул зеленоволосый, — когда яйца пересчитывали.

Сюра засмеялся:

— Так они яйца пересчитывали совсем не зря. Мошонка такой… Забавный предмет. Вот она есть… — сын Онеста жестом фокусника сбросил бумажку, ловко перехватил руками большие клещи, развел их, с силой щелкнул в воздухе:

— А вот ее нет!

Положил клещи, где стоял, и подошел к Лаббоку.

— Слышь, парень… Че тут кашу по столу крутить. Ты ж как я! Вижу по гордому е**льнику. Настоящий мужик. Ты не тушуйся, что попался. Мой папаня кого хошь поставит на четыре кости. Для тебя не позорно проиграть самому премьер-министру…

Сюра улыбнулся весело, располагающе:

— А настоящему мужику нужнее всего женщина. Ты ж для нее из кожи рвешься, ты из-за нее дезертировал, я читал твое дело. Че вылупился?

Лаббок попытался улыбнуться — вышло кривенько:

— Вот не знал, что ты читать умеешь.

— Э! — Сюра махнул крепкой ладонью. — Шутка так себе, но спишем на близость п***ца. Вот он, лежит…

Сын Онеста тронул клещи ногой.

— Не будь ее в “Рейде”, и тебя бы там не было. Че, вру? Не, по глазам читаю, истинная правда. Ну, я тогда тоже без лишнего звездежа. Клещи видишь? Зачем они — понял? Срок — завтра. Нахрена ты без яиц будешь нужен своей ненаглядной, сам придумай. Ты же умный…

Сюра некоторое время глядел на пленника. Прибавил:

— Надумаешь че, брякни кандалами в миску. Коридорный предупрежден, скажешь ему как-чего. Только, душевно прошу, не надо думать, что самый умный, нае**лово свое сразу в жопу сунь.

— Погоди…

Тюремщик вернулся.

— А что с Тацуми?

Сюра заржал:

— За его яйца не беспокойся, они в надежных руках, даже я не достану. Он у Эсдес, и, сдается мне, времени не теряет. В отличие от некоторых. Это типа намек был, дошло?

Лаббок опустил голову. Мысли двигались холодные, как стена каземата, простые и грязные, как рычажные клещи.

“Ну, покалечат меня… Будем с Надеждой на пару — инвалидная команда… Не слыхал никто, чтобы мошонку протезировали, вот уж смеха будет… Енот как ляпнет про стальной хер…

А прав оказался Енот, как чувствовал… И ходили бы вокруг да около, и вспомнить сейчас было бы нечего!

Херня это все. Сам же знаешь, не будет никакого “потом”.

И в этом Енот оказался прав — знал, что ли?

Да при нашей работе что тут знать! Радоваться надо, что больше года прошло с того разговора…

Терпеть-скрипеть? Рано или поздно раскалываются все…

А если я не выдержу, и наших зажмут на базе? Не то гей-парадное войско доктора Стиляги, а настоящие суки вроде вот премьера, Онеста?”

Лаббок замотал головой, отгоняя кошмары.

Сюра смотрел на него почти сочувственно:

— Гляжу, мысля зудит в темной нутре?

— А что хочешь узнать? Бумагу дашь, напишу.

Сын премьера лениво повернулся на пятке, и с неожиданной силой врезал коленом под дых прикованному. Дождался, пока отзвенят цепи, процедил:

— Че, неясно сказал? Засунь свое нае**лово в жопу, пока тебе туда кой-чего не засунули пожестче. Руки тебе освободить, да? Карандаш острый, заточенный в руки дать? Может, еще в кабинет для допроса перевести? Оттуда в окошко сигануть самое оно!

Сюра захохотал победительно:

— А вот хрен тебе! Тут будешь говорить. Ведь будешь?

Лаббок повесил голову:

— Буду.

— Ну, подожди немного. Канцеляриста приведу. Ты пока давай, слова подбирай, композицию оттачивай. Стишки своей одноглазой писал? Писал, премьер знает все… И тут блесни талантом. Пока вон те клещи не блеснули!

Развернулся и направился на верхние этажи. Запугал и погнал перед собой первого встречного секретаря. Кивнул торчащим из комнат приятелям:

— Пошли послушаем, соловья поймал.

Те с предвкушающими ухмылками потянулись к лестнице в подземелья.

На такой же лестнице, только в противоположном крыле дворцового комплекса, поднимающаяся из каземата Эсдес разговаривала с учеником:

— … Вот премьер-министр — он мудак, правда? Сколько раз мы сходились в этом убеждении.

— Да.

— Он мой учитель… После истории с Болсом я понимаю, что меня Онест просто списал. Но за это судьба спросит с него. А вот если учителя предам я, то и спрос будет уже с меня… Самое обидное, что жертва выйдет напрасная. Тацуми уже нашел себе девушку… Неужели мне правда нужно было уйти с ним сразу после турнира?

Моряк пожал плечами, не находя слов. Синеволосая продолжила:

— Вы с Тацуми сильно похожи, у вас даже тейгу сходные, что совсем уж редкость. И я помню, как ты спрашивал — тех ли мы защищаем людей?

Вал поглядел на светлые квадраты солнечного света. Подумал, что пленник в каземате не видит последнего летнего солнца… Оказывается, это Тацуми носит белый доспех “Рейда”. Год назад, на Тракте, вместо последнего удара по Валу, белый рыцарь выбрал спасение снайпера-полукровки. Три месяца назад, в соборе Пыльных Ворот, вместо добивания Куроме, вместо схватки за крылатый артефакт убитого Рана, белый рыцарь выбрал спасение оглушенной Леоны…

Озарение отдалось толчком в ноги; Вал почти выкрикнул:

— А вы ответили: “Мы не защищаем, мы просто убиваем тех, на кого покажет премьер министр”. Потому-то и проигрываем — за деревьями не видим леса!

Тут Вал и Эсдес удивленно замерли: люстра над лестницей ощутимо раскачивалась, падающим платком оседал звук разбитых стекол, сами стекла сыпались листопадом. Толчок в ноги оказался вовсе не иллюзорным!

— Ученик, доспех! Нападение на дворец?!

— Готов! — моряк окутался черными молниями; с лязгом соткалась из них артефактная броня.

— Пошли, посмотрим, что там. — Эсдес решительно зашагала к главному коридору, связывающему оба крыла здания.

Много, много позже, за медовым чаем в гостиной у Александровых, сидя напротив закусившей губу Надежды Ривер, синеволосая сказала так:

— Это в кино Лаббок сумел освободить руки, вскрыл замки, зарубил стражу в коридоре, прямо человек-оркестр… Вырвался во двор, где и разыгралась та самая жесточайшая сеча длиной в половину пятой серии, когда я чуть не за штаны сдернула беглеца с забора, как овчарка! И натравила на него этого странника с дальнего востока. Как будто сама бы не справилась!

Вздохнула, осторожно поглядела на Ривер — та вроде бы не проявляла желания убивать прямо сейчас — и продолжила:

— Лаббок живо понял, что ему тут никто спинку чесать не собирается, и клещи не для красоты, а реально для его яиц. Собрал вокруг себя всю кодлу, наверное, пообещал чего-то важное рассказать. После чего врубил самоликвидатор. Я и узнала-то об этом по сотрясению дворца… Вся шпана Онестова сынка полегла там почти в полном составе — со всеми своими умениями, мечами и понтами…

Эсдес поправила волосы, добавила сухо:

— Но вы не обольщайтесь, я бы с Лаббоком обошлась не лучше. Мы были врагами на самом деле, и это вряд ли забудется.

* * *

— Забудется, думаешь?

Премьер-министр налил очередной кубок, выпил, отставил:

— Не надейся… Пока я был молодой, стройный, звонкий, все эти бабы меня в куй не ставили. Потому что был нищий, не при чинах…

От вина с перцем глаза слезились; Онест едва не чихнул. Укротил организм, продолжил:

— А как стал премьером, так и толщина моя и сволочизм всем пофиг оказались. И никак не забывается эта моя обида!

Повернул голову налево, протер глаза салфеткой, привычно уронив ее на пол.

— Все беды от баб, сын, сколько раз я тебе собирался это сказать!

У столика, где всегда стоял сын, было пусто.

Премьер-министр еще раз протер глаза.

Не помогло.

Часть 2-2

— Не помогло, господа! Опять смылся!

— О чем это вы? — вошедший начальник столичного сыска хмурым взором обвел собравшихся за столом подчиненных. Те смолкли; ответил старший:

— Шаровую Молнию ловили.

Начальник покачал головой:

— Вот буквально сегодня приятель из “тигров казначейства” рассказывал. Дней десять назад им пришел приказ держать северную заставу, что за рыбным рынком. Дескать, появилась наводка, что через рынок на север пойдет эта самая Шаровая Молния.

— И что?

Начальник оглядел собрание. Стол окружали четверо: плотный, широкоплечий Носхорн — кажется, даже дворянин, и что его в сыскари понесло? Рядом неприметный, незапоминающийся Уршиер, за ним громкий, нахальный от обаяния и глупости Даранг; наконец, самый умный, самый опасный в четверке Сигурд Змей.

— Наливай! — скомандовал начальник, сдвигая бумаги. — Я сам, когда носил серебряную нить, вон там, за доской, бутылки прятал… История будет не то, чтобы веселая, но зато поучительная.

Носхорн потупился. Уршиер не шевельнулся. Даранг разулыбался:

— Господин старший следователь, да неужели мы позволим себе в рабочее время…

Сигурд Змей лучше понимал, когда нужно выполнять устав, а когда — приказ. Жестом заткнув болтуна, Змей откинулся на скамье, сколько позволял рост, нашарил за доской темную высокогорлую бутыль, кивнул Носхорну:

— Господин барон, кружки…

Тот не возмутился просьбой, и скоро поверх розыскных листов уже разместились солдатские оловянные емкости полфунта весом, с кулачище Носхорна величиной — правду сказать, и денег у сыскарей не водилось так много, чтобы покупать вино, достойное смакования мелкими глотками. Уршиер озаботился закуской — три копченых рыбины, половина каравая хлеба, здоровенный огурец — все. Как ни мало денег на вино, а на закуску почему-то всегда остается еще меньше… Один Даранг ничего не сделал — но, похоже, нисколько не смущался нахлебничеством, рассчитывая внести свою долю похабным анекдотом или остроумной небылицей… Тут до него дошло, что говорить будет начальник, а ему вместе со всеми осталось молчать и слушать; Даранг озадаченно почесался — к такому жизнь его не готовила.

Скрипнула дверь, в помещение протиснулись еще две четверки сыщиков — люди Кенунгарда из пятого кабинета и патруль Охромейна из седьмого, соседи справа и слева.

— Господин старший следователь, — Охромейн внушительно поставил на угол стола котелок с парным рисом, — разрешите присутствовать? В целях обмена опытом.

Кенунгард молча поклонился, добавляя к рису большой кулек пирожков.

Начальник принюхался:

— На кунжуте жарили… Присутствуйте, чего уж там… Бутылки одной на всех мало. Кен, пошли какого сайгака пошустрее, у меня в среднем ящике стола пусть несет все, что увидит.

Хозяева кабинета поднялись, сдвинули столы к стенам — так-то в помещении места хватает; да и не танцевать же тут собрались!

Новичок из патруля Кенунгарда притащил шесть невысоких фляжек:

— Вот, господин старший следователь…

Начальник внимательно рассмотрел каждую флягу, отставил две:

— Это унеси, слабительное. А это вообще отрава.

— И вы так и держите это неподписанным? — не сдержался Даранг.

— Ну да, — начальник простецки пожал плечами. — Я свои фляжечки знаю в лицо и наощупь, каждую царапинку и вмятинку помню. А посторонним в ящиках моего стола делать нечего. Это был намек, если кто не понял.

Сигурд ухмыльнулся. Носхорн вздохнул. Уршиер снова промолчал. Гости расселись — кто на углах столов, кто на подоконнике, новички вовсе на полу, поближе к выходу.

Старший следователь огладил зеленый с золотом костюм:

— Представьте себе утро позднего лета на северной заставе Центрального района…

* * *

На северной заставе Центрального района всегда есть, что делать. Командир патрульной десятки находил занятия запросто. Ты — мети помещение, ты — чтобы дрова к полудню лежали в поленнице, а не как с телеги вывалено… Ты — просмотри у всех оружие. Ты — списки с книг учета входящих, главная управа требует… Ты — тоже самое, только исходящих. Двое на вышке — вот и отлично, списки с книг сделаете — смените. А вы трое за мной, вон какие-то фургоны жирные катят, на пиво насшибаем с них…

Словом — все при деле, служба несется, как породистая курица, золотыми яйцами.

И тут чиновник из Управления — ну, не было печали!

На плечах кафтанишко драный, сапожки затертые, мечишко простенький — гляньте, люди, как мы взяток не берем! — на морде лица озабоченность народными чаяниями: ел не досыта, спал без просыпа… Недосыпал, в общем. От жизни тяжелой голову свесил… Ну, не всю голову, так — щеки.

А в руке самое страшное проклятие служивого люда: свиток с печатью. Приказы новые пришли, на всю глубину чернильницы их! Через три пера медных! Небось, как всегда: усилить, углубить, расширить и бдить неотлучно!

Да при нынешнем десятнике застава и так не спит в шапку: всех подозрительных с описаниями сверяют. Нескольких задерживали, вон и сейчас трое за решеткой кукуют — до выяснения, те ли, за кого себя выдают. Скорее всего, ничего в них подозрительного нет — но десятник выслуживается, а сотник этому и рад. Служи, дурачок — получишь значок. А пока вот еще приказов пачка, чтобы служба медом не казалась…

Десятник живо разогнал ворчунов: “Обленились тут при прежнем командире, куроцапы… Что приказано?”

Чиновник отсопелся, развернул плотную бумагу. И выяснилось, что на заставу снизошла злая удача. Нынешним днем — теплым солнечным днем конца лета — Центральный Регион собирается покинуть опасный и важный преступник, по прозванию Шаровая Молния. Ловили его долго и безуспешно; немало служивого люда получило по шапке через хитрость его и злобность, так что кроме пристойного имени в документах, среди стражи разыскиваемый носил еще кличку: “Е**чий Колобок.”

И теперь караульные имели немалый шанс отомстить круглой сволочи за все выговоры, поротые задницы да денежные штрафы. При прежнем командире застава прослыла разгильдяйской донельзя. Через нее шла чуть не половина контрабанды северного направления; неудивительно, что и Колобок выбрал для прохода именно ее. Но теперь тут новая метла, по-новому метет… Есть возможность не просто выслужиться — прогреметь в приказе по Управлению! Не говоря уж — отметелить наглую шаровую скотину… Десятник поддернул пояс, крутанулся на каблуках, решительно вернулся в караулку и принялся ставить задачи. Чиновник бухнулся на лавку перед воротами, вытянул ноги, пыхтел и обмахивался приказом.

Проникшиеся стражники взялись за работу резво, и до самого заката ретиво потрошили всех выходящих. За решетку бросили еще нескольких подозрительных бедолаг; но пятерка лучших так и просидела ненужной, напрасно изготовив щиты и сеть. Ни один из осмотренных не рванул из ножен клинок и не пошел на прорыв; никто не совпал приметами с разосланным описанием; не попалось ни фальшивых волос, ни подушкой сделанного живота, ни горба накладного, или там скрытых высоких каблуков, меняющих рост и походку.

Поймали, правда, с десяток дурней на контрабанде — в иной день ободрали бы до нитки, отлупили до красного выдоха. Но сегодня всех вел азарт охоты на человека; стражи ограничились тем, что вывернули пойманным карманы, да подзатыльниками вытолкали, откуда пришли. В смысле — подготовьтесь получше.

“И помните, — напутствовал их тоже увлеченный охотой чиновник. — Наши двери всегда открыты для вас!” После чего заржал, словно невесть какую шутку отмочил.

Но догорел закат, и кончился день — и никого совершенно не поймала уставшая караульная десятка. Чиновник виновато поглядел на командира. Тот махнул рукой: что поделать, уплыла рыбка. Чиновник развел руками, поклонился, трижды тридцать раз извинился — да что извиняться, не повезло так не повезло — и отбыл.

За ворота!

А когда силуэт чиновника растаял в сумерках, командир еще раз перечитал описание разыскиваемого преступника… Примерил на сегодняшнего чиновника… Сплюнул — и зарезался прямо перед караулкой, в кругу недоумевающих подчиненных.

* * *

Подчиненные выслушали, почесали затылки.

— Молодой, наверное, десятник был? — прогудел Носхорн.

Начальник молча кивнул.

— Господин старший следователь… А Колобок — потому что толстый?

Старший следователь поморгал, припоминая опросы выживших:

— Нет… Про него рассказывают — идет всегда, как будто катится. Не прыгает, не дергается вправо-влево. Вот выжившие что говорят: рубанул каждого по разу, и только главаря дважды. Видать, на главаря заказ был, так его для надежности.

— У него нехорошо с поворотливостью в поясе… — вмешался Змей. — Ноги всегда идут ровно, только руки вертятся… Старая рана спины, или падал с высоты… Знакомо…

Тут сообразил и Носхорн — рубака, но совсем не тугодум:

— Значит, если его повалить, быстро ему не подняться. И скачек по стенам, ударов по верху такие обычно избегают. А руки быстрые, в клинч ввязываться не стоит…

Кенунгард отбросил щегольскую черную гриву:

— И смотри, политиков он практически не трогает, рубит, в основном, наших… подопечных. Скорее всего, по заказам таких же, только конкурентов. Или потому, что у политиков охрана куда лучше, чем гопота с тупыми ковырялами…

Начальник хмыкнул:

— Да сейчас они все друг врага режут, не успеваем кровь смывать. Это не дает ничего. Вот если бы удалось доказать его связь с Рейдом, чтобы ниточка была…

Змей допил, отставил оловянную кружку:

— Послушайте, а он вообще один, или это два десятка разных?

Начальник и Охромейн вскинулись:

— С чего такие мысли?

Сигурд покачал эфес шпаги на поясе, потер переносицу, собираясь с мыслями:

— Так… Стиль всегда отличается, причем сильно. То нагло выкатится навстречу, зарубит, кого получится, уйдет. То, напротив, тихо так сунет под ребро. Вот как он прикончил того, единственного не уголовника из списка? Дождался жертву в обычном уличном кафе, где лавки спинка к спинке. Под видом поправки ножен вынул клинок. Сунул — не глядя! — в щель между досками за спину — и точно в печень. Все это на уровне чуть ниже столешницы, так что со стороны если кто и заметил, подумал: человек после сытной закуски пояс распускает, чтобы на живот не давило; ну и там ножны передвигает попутно, ничего подозрительного. Поправил, пояс перестегнул, поднялся, расплатился и ушел. А чиновник так и остался сидеть, как живой, слуги поздно поняли, что с ним неладно.

Даранг наконец-то не вытерпел:

— А давайте спросим Тацуми! Тацуми же из “Рейда”?

— Вокруг Тацуми сейчас Эсдес бегает, — прогудел Носхорн.

— Все еще? — Даранг захлопал ресницами. — И чего пацан упирается? За мной бы так бегали!

Змей отвлекся от собирания пустых кружек:

— А не боишься, что х… Хобот оторвет за лишний взгляд налево?

Даранг задрал нос:

— Зато буду единственным, кто вы**ал генерала! Не все же им нас… — и осекся, встретив тяжеленный взгляд Носхорна.

Начальник тоже допил кружку, двинул ее к Змею. Поднялся:

— Казарма! Господа, казарма! Хотел я вам нечто умное сказать, а нынче…

Махнул рукой и вышел.

Прежде, чем сыщики успели двинуться, подскочил Даранг:

— Парни, нас тут ровно дюжина?

— Да… — ответил Кенунгард, не понимая, к чему идет.

— Ну так давайте подстроим ему козу! А то ишь ты, грубые мы для него.

— А как? — удивился Змей. — Шутить с начальством… Прямо скажу, это надо уметь. В твои способности, Дар, я как-то не сильно верю. У тебя все через край, это же не бабы, где надо феерической щедростью поражать.

— Спасибо за доверие, брат по шпаге, — Даранг раскланялся. — Но сейчас я тоже обратился к людям поумнее… Вот — вычитал в книжке Чужого.

— Это что: в стиле Огре, “Вымышленные песни вымышленного мира?”

— Ну! — кивнул Даранг. — Только автор легально себя Чужим назвал, не пытался косить под здешних, как тот же Огре… Вот послушайте…

Сыщики послушали. Помолчали. Собрали посуду, отдали новичкам ополоснуть у фонтанчика на улице. Дождались, пока те вернутся. Наконец, Носхорн прогудел:

— Даранг, а вам не совестно веселить нас ворованным смехом?

Сыщик-затейник не смутился:

— Не думаю, что автор писал, чтобы оно пылилось. Если у него есть претензии, так вот моя шпага. Носхорн, а вам-то не совестно прикрывать желание доброй драки заботой о чьем-то там праве на шутку?

— Да прах покрой! — Носхорн мог не найти слова, зато эфес родового клинка находил в любом состоянии:

— На улицу! До царапины!

Дюжина повалила на ночную улицу перед зданием полицейского управления, где в холоде осенней полуночи сразу же сверкнула сталь. Даранг пользовался новомодной шпагой, Носхорн — добротным, но тяжелым родовым палашом. В бою до смерти могло повернуться и так, и этак — а вот царапнуть противника проще легким оружием, что Даранг доказал буквально третьим выпадом.

— Браво, — из распахнутого окна высунулся начальник, трижды четко хлопнул в ладоши:

— Мое почтение, храбрецы… Теперь-то, наконец, вернетесь к делу?

Носхорн и Змей переглянулись, потом оба перевели взгляды на незаметного Уршиера:

— Придется тебе, брат-храбрец, задать кое-какие вопросы Тацуми.

* * *

Тацуми без всякого уважения волокли за руки, за ноги. Перерубленные цепи кандалов гремели по грязному булыжнику. Стены каземата дрожали, сыпался мусор, и спасенному приходилось то и дело закрывать глаза — его несли кверху лицом.

В небольшом округлом дворике, на остатках декоративной зелени, раздувался перед взлетом иссиня-черный скат. Вокруг ската неровной цепочкой рассыпались люди в броне и с мечами, под командованием Акаме. Смешно смотрелось, как здоровяки послушно двигаются в любую сторону по мановению тоненькой девичьей руки; но на эту операцию “Рейд” не брал случайных людей.

Вообще, в эту операцию “Рейд” вложил все лучшее и сильнейшее.

Перед самым восходом, когда небо уже посветлело, но солнце пока не показалось, целых четыре ската — все, что имели повстанцы на западном направлении необъятной Империи! — подняли в небо четыре отряда.

Первый, под руководством Леоны, атаковал особняк премьер-министра. Львица “Рейда” ненавидела Онеста больше любого иного врага. Двадцать приданных ей бойцов сцепились со стражей; сама же Леона рванула внутрь — пока хитрый премьер не смазал пятки салом.

Второй отряд, управляемый Мейн, рассыпался по крышам небольшого проулка, готовясь к появлению своей цели. Тройка прикрытия осталась возле снайпера, прочие живо приготовили легкую мебель, доски, веревки — быстро накидать под ноги коннице.

Третий отряд, под командой красноглазой Акаме, высадился нагло, прямо во дворе Малой Летней Резиденции Его Высочества Наследного Принца. Принц давно уже переехал в глыбу Императорского Дворца, где занял трон, хотя пока и не вырос. В освободившейся резиденции Онест разместил “Охотников”, отдав Эсдес полностью крыло. Когда же потребовалось уравновесить самостоятельность синеволосой, во второе крыло заселились “Егеря” под началом сына премьер-министра, Сюры. Соседство вышло чересчур взрывоопасное: “Егеря” постоянно задирали малочисленных конкурентов. Правда, задевать Эсдес “красно-синие” боялись до дрожи, и потому отыгрывались на Куроме. Худенькая брюнетка могла зарубить любого “Егеря” не вспотев — но убивать вроде как своих ей строго запрещалось, а бить морды — не хватало веса и роста. Взвесив обстоятельства, Вал просто никуда не отпускал Куроме одну, и уж он-то в битье морд себя не ограничивал. Наконец, Эсдес надоела дуэльно-мордобойная возня, и она переселила “Охотников” на гостевой этаж собственного дома — как у всякой важной персоны, столичный дом Эсдес вмещал десятки слуг, и мог вместить при необходимости сотню-другую гостей.

Поэтому, когда скат свалился во внутренний дворик Малой Летней Его Высочества Резиденции, в правом крыле из сильных противников оказалась только сама Эсдес, ежедневно забегавшая повздыхать у решетки Тацуми; а в левом крыле оказалась только большая дырка на месте взорванного Лаббоком каземата. От “Егерей” уцелело человек десять, никто из них не был равен Акаме и близко. Кого не подсек Первый Проклятый Меч, живо зарубили бойцы “Рейда”. Эсдес выскочила во двор, ударила сразу облаком ледяных игл — готовые к такому бойцы рассеялись за каменными скамьями, бортиками фонтанов, вазами для цветов; иглы захрустели, рассыпались крошевом. Откуда набежала красноглазая, Эсдес даже не успела заметить — хорошо хоть, удар отбить успела! А то пришлось бы наспех замораживать порезанную руку, и надеяться, что Проклятый Меч поражает ядом — а не метафизическим каким-нибудь проклятием, защиту от которого только посреди боя и выдумывать! Акаме связала синеволосую плотно: клинки сталкивались, отлетали, обдирали пласты штукатурки, полосовали гобелены, искрили о гранитную кладку, с облачками пыли расшибали мягкие гипсовые карнизы… Эсдес не могла отвлечься на других: противница двигалась легко, неимоверно быстро, а ее оружию хватило бы легкого пореза! За спинами сцепившихся предводителей, люди третьего подразделения “Рейда” почти без помех просочились в казематы. Где, наконец-то, и оторвали от стены прикованного Тацуми.

Лаббока не нашли, хотя все агенты в один голос указывали, что зеленоволосый тоже содержится здесь. Акаме пришлось попотеть неимоверно длинную четверть часа, пока обшаривали подвалы левого крыла. К тому времени уцелевшие охранники дворца забаррикадировались в нескольких комнатах, заботясь уже не об отпоре, а о собственном спасении, так что “Рейд” осмотрел подвалы без потерь — но и без результата, если, конечно, не считать следов большого взрыва.

Получив доклад об этом, Акаме нехорошими словами помянула Огре — от которого подлый обычай вшивать в тела заряды-ликвидаторы унаследовала Сэрью, а от нее уже и Лаббок. Затем Акаме разорвала дистанцию, приказав своим грузиться на ската. Эсдес попыталась было накрыть отряд иглами, но даже при ее силе, удар пришлось готовить несколько мгновений, за которые на ската успели погрузить любимого Тацуми. А убивать его собственными руками… Не мне, так и никому? Или все же надеяться? Пока Эсдес колебалась, Акаме успела выдохнуть и запустить красную ракету.

* * *

Красная ракета прочертила ровную дугу по рассветному небу; четвертый — резервный — отряд “Рейда”, состоящий ровно из двух персон, направил своего ската к месту подачи сигнала. Четвертый отряд имел целью лично Эсдес, и очень скоро убедился, что сигнал подан правильно. Тотчас после ракеты в небо ударил белый столб ледяного крошева, быстро окутавшийся туманом — цель рядом, и тоже зовет своих. Надежда Ривер могла только гадать, почему подготовленный выстрел такой силы Эсдес разрядила в небо, как призыв о помощи — а не хлестнула им по противнику.

Артефакт-воин Сусаноо, сидевший на спине летучей твари рядом с хозяйкой, повернул голову:

— Третий раз, госпожа. Третий раз. Потом я буду вынужден вас покинуть.

Ривер достала неизменную пачку сигарет, повертела и убрала: встречный ветер отбивал всякое желание возиться с прикуриванием.

— Мне будет сложно без твоего спокойствия… И мне интересно, кто или что ты есть.

Тейгу только пожал крепкими плечами:

— В книге записано, что я продолжение силы и воли хозяина; не будь вы настолько цельной натурой, я бы не совершил и половины…

— Свершения нам еще только предстоят.

— Так почему вы расходуете третий козырь именно сейчас? Не откладывая на эти будущие свершения?

Очередь пожимать плечами перешла к Надежде:

— Потому, что если не вытащим этих двоих, отвернутся от нас и прочие. Мы обязаны хотя бы попробовать! А то ведь некому свершать будет… Довольно. К делу.

— Моя цель — Эсдес?

— Твоя цель — обеспечить отход ската со спасенными. Получится прибить Эсдес — отлично. Не получится — просто не давай ей пускать в ход тейгу. Поток льда у нее не хуже, чем выстрел Мейн. Разве что дальность меньше, но взлетающему скату хватит с перебором.

— Это против правил стратегии. Противника надо уничтожать.

— Она для нас помеха. Сильная, серьезная и сложная помеха. Но не противник.

— Будь я человек, я бы сильно удивился.

— Будь ты человек, я бы тебе этого никогда не сказала… Ракета красная, это условный цвет Акаме. Да и белый столб ты тоже видел — это уже сама Эсдес призывает подмогу.

* * *

— Сама Эсдес призывает подмогу… Поумнела сильнейшая, больше не надеется зарубить всех собственноручно… Коней!

Генерал Будоу выстроил небольшой отряд — всего десять всадников, но трое с тейгу. Посмотрел на здоровяков, ухмыльнулся:

— Выше голову, гвардия! Лучше нас в Империи просто никого нет! Скоро мы отбросим врага от Камня, вернемся в Столицу окончательно, а не как сегодня, на два дня и три ночи. Чтобы приблизить светлый миг, надо сейчас живо прищемить хвост диверсантам “Рейда”. Больше никто не может высечь из Эсдес призыв о помощи, там, скорее всего, именно “Рейд”!

Кавалькада вынеслась за ворота генеральского дома, продробила подковами по утреннему просыпающемуся городу — а хорошо, пожалуй, что на улицах нет людей… Спеша на подмогу, Будоу не стал бы сдерживать коня, наверняка кого-нибудь да стоптал бы… Уподобляться “Егерям” еще и в отношении к прохожим, ровно ни в чем неповинным, Будоу не хотел категорически — а спешить все-таки нужно!

Всадники промчались широкой улицей до храмовой площади, свернули на окружной бульвар, с которого к Малой Летней Его Высочества Резиденции вела широкая дорога… Если противник напал на дворец… Будоу восхищенно покрутил головой: “Рейд” пришел за своими, не бросил товарищей в плену. Такого противника генерал охотно согласился бы уважать… Но это лирика, а вот посадить засаду перед воротами сам Будоу вполне бы сподобился; не было нужды считать “Рейд” глупее.

— Икрам! Стой. По главному подъезду не пойдем, засада может быть. Давайте проулком для слуг. Ашвар и Сенмурв первые, Иснар и Джевет в замыкании, тейгу приготовить!

Генерал решительно повернул коня в проулок.

* * *

Проулок осветился розовыми, еще не греющими, лучами восходящего солнца. Тени всадников перебирали по стенам домов длиннющими темными ногами; сами всадники в косом освещении казались прорезными силуэтами бархатной черноты…

Малиново-алая полоса ударила генерала точно в солнечное сплетение, начисто выжгла середину тела, перепугала даже привычных к запаху войны гвардейских лошадей. С крыш полетели стулья, лавки, черепичины, веревки — всякий мусор, мешающий разогнаться. Гвардейцы — что с тейгу, что без — потратили драгоценные мгновения на усмирение коней, покрываясь холодным потом в ожидании второго выстрела. По бепорядочной куче в узком проезде могло получиться лихо; но вместо пальбы Мейн отдала приказ сворачиваться. Отряд послушно прекратил швыряние предметами, подхватил полукровку на руки — Мейн еще не долечилась после падения в Пыльных Воротах. И сейчас в засаде рисковала неимоверно, потому как в случае провала не смогла бы даже просто убежать. Но ради Тацуми с Лаббоком “Рейд” выложился весь. Стрелять Мейн могла, а вместо ног у нее теперь была тройка бойцов непосредственного охранения. Девушку ветром домчали до ската, закинули на седло, пристегнули. Запрыгнули следом — и ушли в небо совершенно без потерь и без помех. Понимая, что перегрузка может выжечь недолеченную Мейн до коматозного состояния, Ривер не приказывала ей поддерживать ни Акаме, ни Леону.

* * *

Леону погрузили на ската двое уцелевших из ее отряда; даже звериной живучести, даже лавинообразной регенерации Царя Зверей хватало лишь сохранять жизнь. Тело львицы выпало из окна третьего этажа — к счастью, в отряде Леоны еще оставались живые, которые и подобрали командира. Старший по званию приказал немедленно уходить и взлетать, сам с пятеркой бойцов остался ради прикрытия, и еще из любопытства — что же такое применил хитрый Онест, от чего даже звероформа Леону не спасла?

Поскольку никого из оставшихся больше не видели среди живых, тайна осталась тайной. Скат донес Леону до условленного места встречи, где лечением занялся повстанческий доктор.

Так судьба распорядилась первым и вторым отрядами “Рейда”; третий отряд пока что удерживал Эсдес от удара льдом в полный размах — но и оторваться от нее окончательно, чтобы погрузиться на ската и взлететь — не имел силы. Люди Акаме оборонялись спокойно и стойко: они-то знали, что на красную ракету вот-вот придет помощь.

Скат с генералом Ривер и воином-тейгу уже закладывал плавную спираль, выбирая место для посадки. В мире внешнем — абсолютно внешнем, относительно Империи, относительно ледяной виртуальной Вселенной, относительно Гренландского ледяного щита — словом, на планете Земля — в эти же секунды разговаривали два заядлых игрока-виртуальщика. Они не знали ни паспортных имен друг друга, ни пола, ни возраста, ни расы, ни места проживания: обходились кличками да дичайшим жаргоном профессиональных виртуальщиков, состоящим из обрывков каждого языка Земли.

— Вот нашел крутое рубилово, — сказал игрок по кличке Меченый. — Только это, наверное, тренажер военных, секретный.

— А че так? — заинтересовался Сидорович. Меченый охотно пояснил брату по виртуалу:

— Никакого пароля, выбора миссии, ничего. Ни в начале, ни в конце. Но какая битва, какие боссы! Даже вот эта баба-NPC, что выдает квест, бывает как скажет — до жопы пробирает…

— А как ты подключаешься?

— Ну, частоту сканер нашел, сигнал мощный, аж звенит. Но снова — ни в списке коммерческих частот нету, ни в других… Ну, ты понял…

Сидорович предположил:

— Это, видать, внутрянка чья-то, на рынок еще не выводили… Покажь?

Меченый зашевелил пальцами, умело провешивая линк на приятеля. Как хакер с претензией, вальяжности графического интерфейса он предпочитал кинжальную строчку текстовых команд. Секунда — и готово:

— А погляди… Опаньки?!

— Это че, мы на спине летучей хрени? — удивился и приятель.

— Ну, — согласился Меченый, — в прошлый раз какая-то колоннада была, мы ее обкончательно снесли.

— Разрушаемый энвайрмент… — протянул Сидорович. — Заявка на угарный боевик фирст персон.

— Ну! — Меченый засуетился. — Так, не отвлекай… Вот скриптовая сцена, персонаж про третий козырь предупреждает… Прошлый раз про второй было. В смысле — третья жизнь, последняя… Тут вмешаться никак нельзя… А, вот, началось. Сейчас она закончит втирать душеспасительную х**ню, и в бой!

* * *

Бой переломило появление четвертого ската, хотя к моменту его посадки Вал тоже успел добежать до места событий. Куроме он приказал безвылазно стеречь дом Эсдес. Во Втором Проклятом еще сохранились двое слуг, так что совершенно без защиты Куроме не осталась. Но тащить ее в бой моряк поостерегся: если напали на казематы с Тацуми, то и дом Эсдес вполне могли блокировать просто на всякий случай. А двигаться в полную силу Куроме не могла до сих пор, хотя с неудачной для “Охотников” стычки на Тракте прошло больше года. Впрочем, грех жаловаться: любого человека удар в печень просто положил бы на месте. А Куроме мало что жива осталась, так еще и в Пыльном ухитрялась отбиваться от львицы “Рейда”…

Громоздя путаницу объяснений, Вал сам себе не признавался, что боится увидеть, как сестры убивают друг дружку — а выручать Тацуми и Лаббока точно примчится полный состав “Рейда”, и уж наверняка явится Акаме.

* * *

Акаме поприветствовала подмогу взмахом клинка. В покореженные ворота дворца вбежал черный рыцарь — его небрежно отшвырнул на стену соскочивший со ската воин-тейгу. Эсдес выругалась:

— Мы эту тварь уже один раз убивали!

Кошмар битвы в соборе повторялся, только на стороне “Рейда” вместо занятой губернатором Леоны, наличествовала ничем не уравновешенная Акаме. Мечу красноглазой хватит единственного слабого пореза, и поэтому Акаме нельзя выпускать из внимания даже на миг. А как за ней уследить, если Сусаноо движется не намного медленнее, зато лупит раза в три сильнее?

Так что у Акаме и Надежды даже появилась минута обсудить ситуацию. К этой минуте люди третьего подразделения исхитрились выцарапать пленника из дворцовой стражи. Видя, как алебардист с моряком и Эсдес понемногу превращают дворец в руины, пленник особо не запирался. Но рассказ его налетчиков не обрадовал. Акаме еще раз обматерила сучий обычай вшивать в тело заряд-ликвидатор; Надежда раздавила железными пальцами протеза последнюю пачку сигарет.

— С тех пор не курю, — сухим голосом, сухим горлом выговорила Надежда Ривер много, много позже, за медовым чаем в гостиной у Александровых, сидя напротив поправляющей волосы Эсдес. — Мы шли туда за ними обоими, не делая разницы. А от слов, что не будь в плену моего парня, “Рейд” ради одного Тацуми не стал бы напрягаться, уже никогда не отмоюсь…

Чай допивали в полной тишине: детей за столом вовсе в тот вечер не случилось, а взрослые Александровы только переглядывались до самого ухода гостей.

Закрыв за гостями дверь, Анна вздохнула.

Виктор вздохнул тоже.

— Ладно, — согласилась жена, — говори сначала ты.

— У тебя не было соблазна сказать им, что это все понарошку? Ну, в смысле, виртуальное?

Анна вздрогнула:

— Наверное, в такой ситуации положено думать, что чувства настоящие, несмотря ни на что… Но я… Подумала… Если бы про нас тоже было кино. И я так, типа раскрыла ей глаза, в зале бы раздалось: “Дура! Испортила такую песню!”

* * *

— Дура! — заявил Вал. — Испортила такую песню!

Куроме поежилась:

— А ты понял, про что?

Моряк поморщился:

— Песня действительно не капитана… К пятому или шестому изданию перевод “Злых песен” поправили по замечаниям какого-то анонимного знатока. У Огре песни действительно злые. Даже те, которые не про войну… — входя под зонт уличной кофейни, Вал привычно повертел головой, но ничего тревожного не увидел. Сырой осенний день, серое небо, каменное ущелье: улица не узкая, даже вон десяток столиков под зонтами поместились — но дома высокие, что и создает впечатление фиорда, нагоняя тоску памятью о родном побережье.

Небогатый район: все дома “доходные” — то есть, многоквартирные для сдачи внаем — ни тебе садиков, ни решеток, входы прямо с улицы: крылечко-навес, да и все тут. Стеклянные витрины остались ближе к центру Столицы, а здесь видно, что дома не торговые и не гнездилища чиновников. Биржа с характерной сутолокой — вон, за перекрестком, шагов двести, а здесь настолько тихо, что в кафе даже завели уличную певичку. На песню Куроме с Валом и пришли. Протолкались сквозь пару десятков зевак, слушавших выступление. Нашли места спиной к сплошной стене здания, откуда хорошо просматривалась улица до самых арок торговой громады. Вал махнул рукой — у столика выросла официантка.

Куроме предсказуемо выбрала небольшой торт, Вал спросил чего посущественнее, и хорошо бы с мясом. Девочка потупилась, убрала руки под передник:

— Господин, с начала Мятежа подвоза никакого…

Моряк высыпал на стол горку серебряных монет:

— Без подробностей. Еды!

Живые деньги подействовали не слабее живой воды: официантка пискнула, мигом сгребла серебро в горсть, и телепортировалась на кухню. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так. Еще через два удара сердца у столика материализовался кланяющийся беспрерывно хозяин:

— Господин, курицу мясную имею, балычок имею особенный, у архитекторского съезда оторвал… Э-э, вы с Побережья?

— И что? — Вал поднял брови.

— Так орш-арш могу предложить… На леднике последняя партия устриц, ценителей мало… Но придется подождать.

Моряк понятливо кивнул:

— Ничего, того стоит… На двоих!

Куроме поглядела вопросительно. Вал заулыбался:

— Пирог. С устрицами.

— Но… Нас в школе на уроках этикета учили, что устрицы с белым вином…

— Да что эти сухопутные понимают в жизни! — моряк еще раз осмотрел улицу, потом закатил глаза:

— С белым вином это барское баловство, понюхать… А после того, как отстоишь склянку в шторм, понатягаешься шкотов, полазишь по мачтам… Да повисишь на подвахте в готовности бежать наверх… Тогда так — ведро на человека. — Вал показал на соседний столик, где в серебряном ведерке со льдом охлаждалось вино. — Вон такое ведро.

— Ну, — Куроме тоже улыбнулась, — он же как-то узнал, что ты с Побережья. Может, вы земляки. Тогда, наверное, правильный рецепт у него есть… — и поглядела на певицу, принявшуюся за новый номер.

Девушка в скромном, длинном, закрытом, синем. Правильное светлое личико, тонкий нос… Волосы белые, оттенка свежего льна; голос… Ничего себе голос: звонкий и сильный.

— Вал, ты опять морщишься? Что тебе так уж не нравится?

— Это песня не капитана Огре. У капитана все песни злые. А это морская песня! Вот послушай…

Вал принялся переводить, отбивая такт пальцами по столешнице:

- “Радуйтесь, дети неверного лета! Разницы нет между степью и морем! Весла воздеты, девицы раздеты! И никакой солидарности с горем… Вина разлиты, наряды богаты…” — фыркнул:

— Песня о торговой удаче, о радости увидеть неизвестный берег — а она поет, будто на битву собирается.

— Так позови хозяина, скажи ему…

Моряк покрутил головой:

— А давай после обеда? Вон уже пирог несут.

— Так чего ты злишься? Всего лишь из-за песни?

Вал подумал и сказал так:

— Вокруг чересчур много войны.

Куроме согласилась:

— Оружие вообще все носят. Вон хотя бы мужик у столба. Ну куда ему? Тюфяк тюфяком.

— Ага, — пригляделся парень. — Ишь, старается никого не задеть ножнами… Зачем ему меч, если он боится ссоры?

Черноглазая пожала плечами под коричневым шерстяным плащом:

— Судя по небогатой, но крепкой, одежде, он приказчик средней руки. Видно, хозяин приказал носить оружие: “чтобы было!” Вот и нацепил… Боится ссоры, так отошел бы в сторону, зачем торчит на проходе?

Заметив их интерес, предмет обсуждения взмолился:

— Госпожа, господин, смилуйтесь, разрешите присесть? Я не нарушу ваше уединение, буду смотреть в другую сторону, с утра на ногах, уже пятки гудят…

Вал насторожился; Куроме сунула пальцы под плащ, точно на плетение рукоятки Второго Проклятого Меча:

— Так вон же места, подальше?

Приказчик шмыгнул покрасневшим носом:

— Еще раз прошу простить, хочу клиента выхватить, как с биржи выйдет. А то ему два шага, и вон контора конкурентов… Сейчас и так заказов хрен да маленько, тысячекратно прошу прощения у вашей очаровательной спутницы…

Переглянувшись с Куроме, Вал кивнул разрешительно. Очаровательная спутница убрала пальцы с оружия. Поправила колючий капюшон, выдохнула пар в звонкий холодок осеннего полдня:

— Давно хотела спросить… Как ты уцелел на Тракте? Про нас уже пьесу играют, вчера в патруле видела: на углу Мясницкой и Черного Бульвара марионетки стояли. Так что не тайна. Можешь рассказать?

Пока парень думал над ответом, подсевший приказчик успел заказать пирожки с капустой и большую кружку горячего пива с перцем — самой дешевый напиток в Столице. “Но только чтоб горячий!” Официантка взглядом спросила у Вала: “Не мешает?”, на что моряк молча отмахнулся — “Все хорошо!” — и повернулся так, чтобы слышала только Куроме:

— Парень в броне Инкурсио. Ну, белый доспех. Не стал меня добивать, хотя и мог бы. Ну, Тацуми, по которому вздыхает командир…

— Простите, — греющий пальцы о кружку гость вытаращил глаза, проморгался, откашлялся. — Кипяток…

По удивленно распахнувшимся глазам соседа Вал и Куроме поняли, что приказчик все же услышал разговор и узнал в них знаменитых “Охотников”. Но вежливо придержал это знание при себе.

Куроме так же тихо проговорила:

— Оказывается, вы похожи с Тацуми. Точно, как я с Акаме… Вал, ты вот не пошел в “Рейд”. А моя сестра пошла… И я все не могу перестать об этом думать. Это у меня нет выбора, я служу тому, кто обеспечит меня наркотиком. Я же вижу, как тебе неприятны эти, во дворце — почему ты с нами?

Моряк вздохнул:

— Есть два способа изменить правление. Снизу, через революцию и кровь. И сверху, вводя разумные и справедливые законы. Вот Ран правильно делал. Строил карьеру, и потом одной бумагой о снижении ссудного процента смог спасти больше селян от голода, чем “Рейд” всеми своими железяками. Вот бы кого в премьеры, жаль что погиб… Я надеюсь дослужиться до больших звезд и реформировать ту же стражу.

Вал повел рукой в кожаной перчатке над столиком:

— Вот нас хозяин угощает охотно, кофе тонкого помола, пирог не вчерашний. Потому, что мы платим, как порядочные, не как “Егеря” те же. После… Той истории…

Куроме кивнула:

— Я помню, тут говорить не надо.

Вал покосился на невольного слушателя:

— В общем, теперь там не отряд, а толпа уродов. Бесплатно пожрут, столики заблюют, лавки поломают, певичку эту изн… Изволохают. Если кто чего вякнет против, еще и в каземат загребут. Доказывай, что не помогал повстанцам. Если даже и выпустят, так покалеченного совсем… Это не стража, это банда натуральная!

Песня оборвалась, Куроме круглыми глазами уставилась на хозяина кафе, волокущего за руки официантку и артистку — в здание, в кухню. Вал усмехнулся грустно, понимающе:

— Ну точно. Гляди, один в красно-синей форме сюда идет, все разбегаются!

Сосед тоже поднял глаза на показавшийся в конце улицы красно-синий камзол “Егерей”. Отодвинул недопитую кружку, скривился. Нервно повертел оставшимися без грелки пальцами, принялся разгонять кровь энергичной разминкой зябнущих кистей… Выложил столбик мелочи — пальцы дрогнули, монетки сдвинулись. Коммерсант извинился кивком и заспешил по проулку, мимо все приближающегося к столикам “Егеря”. Вал и Куроме машинально проводили его глазами.

— Так ты, получается, человек закона? — черноглазая глотнула еще кофе.

“Да уж не такое говно, чтобы от меня люди разбегались!” — не успел ответить Вал. Уходящий приказчик словно услышал негодование моряка. Поравнявшись с встречным “Егерем”, он точным и быстрым движением опустил обе разогретые кисти на простенькую рукоять. Вал и Куроме смотрели со спины, и потому длинный клинок увидели только уже взлетевшим выше головы лже-торговца. “Красно-синий” перегнулся в поясе, страшно захрипел — орать мешали перерубленные ребра — сунулся в мостовую, точно в середину бурой парящей лужи. Людорез-хитокири убрал оружие, ступил приставным шагом влево, исчез в двери — якобы случайная встреча произошла точно перед нужным входом!

Лязг засова потонул в криках и визге прохожих.

Вал подскочил было гнаться, Куроме тоже — и повалилась обратно на стул, перекошенная острой болью в печени. Вал остановился. Человек закона должен преследовать убийцу… Только — по справедливости! — жертву давно пора было приговорить именем того же закона…

Кроме того, дом наверняка проходной. Послужив с рыжей сыщицей, Вал узнал достаточно для небольшого предсказания. Пока найдется топор, пока выбьют дверь — та еще и подперта изнутри каким-нибудь шкафом, это к гадалке не ходи… Убийца успеет пробежать лабиринтом коридоров, залов, лесенок, чтобы выйти за квартал отсюда — без меча, в другой одежде, на меняющих походку каблуках, с парой огурцов за щеками, и оттого широкоскулым; с фальшивым животом или там горбом. Либо, напротив, с него в мгновение ока сбреют волосы, приклеют усики, подрисуют набрякшие от кутежа мешки под глазами, наденут на голову завитой напудренный парик, на плечи — модный редингот оригинального покроя, подадут в руки перчатки, тросточку и табакерку, а к подъезду холеную лошадь или вовсе закрытый паланкин…

Короче — лови ветра в поле!

Вал вернулся к столику, обнял и усадил ровнее скрюченную резью Куроме:

— Я человек Эсдес. И… — и все-таки не решился сказать, что хотел, — и нашей команды “Охотников”.

Куроме простонала:

— Это злой дух какой-то! Командир на острове его не прибила, теперь вот мы облажались… За одним столом, представляешь, позор какой…

— Командир говорила: колобок. Этот не щепка, но и колобком уже не назовешь. Видно, потому его до сих пор и не поймали. Зато мы его хорошо разглядели, наконец-то портрет для розыска нарисуем. Опознают.

— Опознал один такой, в день турнира. Помнишь? — боль прошла, но Куроме почему-то никак не могла сказать, что можно уже разомкнуть руки.

* * *

— Руки! А то сейчас выключишь притяжение или воздух…

Леопольд ошеломленно завертел головой. Прошел вдоль верстаков, наклонился и внимательно рассмотрел подсобранную колесную платформу. Точно так же, не касаясь, одним взглядом облизал рядом стоящую гусеничную.

Повернулся к отцу:

— Ты их прямо тут делаешь?

Виктор кивнул.

— Круто. — Леопольд еще раз посмотрел вдоль набора станков, потом повернулся к огромным экранам. На экранах творился форменный старкрафт: по плану базы перемещались три группы отметок. Желтые роились в левом верхнем углу, синие в правом снизу, а ровно посередине клубились зеленые точки. Подросток повел кистью сверху вниз, как показывал отец — автомат послушно приблизил картинку. Зеленые точки превратились в схематичные, вполне узнаваемые, изображения колесных платформ — точь-в-точь такая же, полуразобранная, находилась на верстаке.

— Да… - протянул парень. — Супер техника… Что все они делают?

Александров-старший всмотрелся тоже:

— Зеленые разбирают охладители, потом желтые перенесут материалы вон туда… Синие внизу понемногу выгрызают ниши под хранение тепловыделяющих сборок. Это как бы три отдельные системы, для надежности.

— Они управляются отсюда?

— Нет, конечно. У каждого микробота свой процессор. Я только прототип делаю, поведение настраиваю, и потом он синтезируется там… Снаружи…

— Ну, чтобы это все смоделировать, и правда супер-оборудование надо. А тем более — отпечатать и запустить снаружи.

Виктор согласился:

— Для разработчика тут рай.

Наследник поднял брови:

— Так есть и ад?

— Здесь же. — Виктор с удовольствием повторил бородатый анекдот. — Только в техподдержке. Чтобы наша Матрица не свернулась по модулю, много агентов Смитов нужно.

Подросток вздохнул:

— А получается ерунда. Если можно сделать так, чтобы все по мановению руки лечилось — то надо так и сделать! Зачем этому миру прикидываться нашим? Это как извозчики требовали перед первыми паровозами пускать человека с красным флажком. Якобы, лошади пугаются…

— Блин! — Александров-старший свернул картинку строящейся наружной базы, заменив ее большими таблицами ресурсов. — Ляп! Кому я про психологию рассказывал? Она же напрямую от физиологии идет. Если очень резко изменить физиологию, в психике что угодно может кувырком пойти! Гормональный баланс выставить куда сложнее, чем красивую модельку нарисовать!

— Но перенос разума вы же сделали, — искренне удивился Александров-младший. — Вместе со всем балансом. Так в чем проблема?

— Сделать-то сделали. — Виктор нахмурился. — Но… Ладно. Раз ты сам напросился посмотреть мою работу… Расскажу честно, только, сам понимаешь, сведения на самом деле секретные… Перенос работает, примерно как операционка клонируется. Строго все-все файлики, строго в том порядке, как они на исходной машине лежат. Чуть какого драйвера не хватит — сразу жопа, хрен поймешь откуда. Проще заново поставить, чем найти причину! Точно так и клонируем. Не сработало — нафиг, заново накатываем.

Леопольд почесал голову:

— А со стороны выглядите супер-профи…

Виктор засмеялся:

— Именно! Профессионалы! Мы сотрудники корпорации, разработавшей метод переноса неповрежденного сознания на твердотельный носитель и обратно. Это Моцарт и Сальери могли годами спорить, достойно ли поверять алгеброй гармонию. Мы должны закончить поверку до обеда, представить директору на подпись. А если ему что-то не понравится, то успеть до вечера подогнать результаты поверки так, чтобы уже не стыдно было показывать инвесторам!

Наследник оценил шутку слабой улыбкой и спросил:

— Пап, но разве не круто? Мир, в котором все можно!

Программист некоторое время молчал, положив обе руки на архаичную кнопочную клавиатуру. Лепольд подумал, что раритет, наверное, в память о молодости. Пожалуй, не заходи к ним в гости дядя Паша — ну, Енот из кино — пришлось бы еще у папы спрашивать, зачем делать столько кнопочек. Есть ведь емкостной интерфейс, есть и управление жестами, а еще индукционные кольца.

Тут Виктор нехорошо усмехнулся:

— Вот мир, в котором вообще все можно!

Антикварные кнопки протрещали громко и коротко — упала тьма.

Исчезло все.

Совершенно все!

Леопольд с ужасом понял, что не нащупывает собственный нос: то ли рук не стало, то ли носа, то ли того и другого разом!

— Свет! — заорал перепуганный пацан, и чуть не заплакал от радости, услышав спокойный отцовский голос:

- “И отделил он свет от тьмы; и стал свет.”

Вслед за тем чернота сменилась ровным безбрежным свечением, посреди которого, не опираясь ни на пол, ни на твердь, парил сам Леопольд. Голос отца заполнял молочную безбрежность:

— За семь дней управишься, сын? Как творить землю, помнишь? А реки? А пищевые цепочки? А комаров для птичек? А полезные ископаемые? Можно все! Свобода — нет преград!

Леопольд судорожно вздохнул. Еще раз протрещали антикварные кнопки. Привычный мир ударил кафельной плиткой в подошвы, завернулся вокруг стенами, накрыл потолком, углами столов и станков проколол там и сям туманное Ничто, на глазах превращая в Нечто; наконец, привычная отцовская лаборатория заняла должное место в зрении, осязании и в сознании подростка.

Ляп наклонился, уперевшись руками в колени — сердце колотилось, как у того древнего грека, что прибежал из Марафона в Афины. С усилием распрямившись, парень выговорил:

— Теперь я понял. Кусочек этого аниме-мира вы сделали как плацдарм в неизвестное. Кусочек обычного мира посреди тьмы. Но все-таки не совсем обычного… А из него уже можно строить пространства с другими законами. Понемногу. Там кошачьи ушки добавить. Там гравитационную постоянную резануть… Но не весь мир с нуля сразу!!!

Виктор обнял сына за плечи:

— Я тебя напугал? Прости… Мне показалось, ты в последнее время такой… Как взрослый.

— Испугался? Не то слово! Да я вообще ох… Ой… Извини. Как там в кино сказал Енот: “Свобода движения покупается ценой разрыва связей”, так? А тут вообще все связи сразу, совсем все…

Александров-старший задвинул страшную клавиатуру под стол:

— Возьмем план Хаоса в этих твоих планэскпейпах. Все такое непостоянное, огненное, изменчивое. Туда люди ходят совершать подвиги. Как охотники в лес. Как моряки в океан. Как шахтеры в черноту забоя. Как солдаты на войну. Как из пещеры за мамонтом, короче! Но возвращаются-то домой. Из Хаоса в обустроенную Ойкумену. К привычному распорядку, к точке опоры. — Поглядел на встрепанные волосы, капли холодного пота, стекающие по лбу сына, и решительно свернул разговор:

— Для первого знакомства более, чем достаточно. Пойдем домой.

Леопольд молча кивнул. Подождал, пока отец пройдет вдоль столов, отключая одни приборы и переводя в дежурный режим другие.

За окном успела сгуститься темнота поздней осени. Александровы без слов прошли сводчатыми коридорами; жаркое дыхание факелов стягивало кожу на щеках то справа, то слева. Под мягкими подошвами здешней обуви чувствовались швы досок; за дверью — округлые лбы каменного мощения. Против ожидания, ветерок не обжигал холодом и сыростью. Над головой в такт шагам раскачивались звезды… Ничего совершенно не напоминало провал в молочную бездну; Леопольд недоумевающе поежился. Теперь он уже и понять не мог, чего так испугался в лаборатории. Интересно же создать что-нибудь. У бати наверняка сыщутся готовые шаблоны, ведь не прописывают профессионалы каждую бактерию с нуля.

С другой стороны, те же девушки с кошачьими ушками — оно понятно, спрос колоссальный. Но кто-то же им биологию делал… По молодости лет Леопольду казалось, что смоделировать кошкодевушку проще, чем Вселенную.

Отец шагал рядом, по ровной чистой улице центра Столицы, освещаемой редкими дорогими керосиновыми фонарями, частыми бесплатными крупными звездами, эксклюзивной бонусной луной — точь-в-точь земной.

“Тут для каждого можно сделать свою луну!” — подумал Александров-младший. Александров-старший, убедившись, что сын отошел от шока, тоже думал о белом безмолвии.

Как отмоделировать Вселенную? Параллельную на компьютере — без проблем вообще, только память подбрасывай. С магией тоже несложно. Это ли не доказательство, что наша исходная Вселенная не смоделирована? Как тогда разобраться где бабочка, которой снится, что она мудрец — а где Лао-цзы, котрому снится, что он летал бабочкой?

Виктор чуть замедлил шаги.

Можно ли взять критерий: если во Вселенной нет магии и параллельных миров, то она точно не смоделирована? Или надежнее взять критерием объем данных? Ведь рикошеты каждого протона упаришься обсчитывать… Очень хорошо объясняется смена картин мира в массовом сознании: как поставили новый сервер, так вот вам круглая земля. Еще памяти добили — вот вам Космос вместо семи небесных сфер. Теперь процессор получше — можете, земляне, наблюдать в телескопы не просто белые однопиксельные точечки звезд, а неимоверной красоты и сложности далекие Галактики…

Александров-старший приятельски улыбнулся звездам — и остановился.

Звезды заслонила каменная горгулья.

— Ой, пап, я это место видел в кино… — Леопольд остановился тоже, заинтересованно вращая головой:

— Дядя Паша вышел вон оттуда, а тут была засада…

* * *

Засада состояла из двух частей.

Первыми, сопя и звякая, из тени выпрыгнули шестеро с дубинками и сетью. Почему не взяли щиты с алебардами, не знаю. Как-то не пришлось к слову спрашивать. Можно предположить, что выделенные на операцию деньги кто-то уполовинил — не без обоюдной пользы. В смысле: неведомый казнокрад получил доход, а я — шанс выжить. Шесть щитов на неширокой улице — я ж не Акаме, чтобы прыгнуть на верхнюю кромку щита, оттуда на карниз — и ускакать по крыше! Зажали бы в коробочку, и “привет — Пашкой звали”.

И кстати, что-то не спешат они, есть время подумать…

А — вот и вторая часть. Явление начальника народу. Камзол… В ночи цвет не разберешь; ну шитье, наверное, золотое — блестит под луной. А вот клинок не блестит. Клинок он даже не вытащил, на загонщиков надеется. Вальяжно выпрямил кисть, как сокола с нее бросил, только медленно и плавно…

Взять!

Шестерка бросилась разом; сеть плохо, но против сети мой учитель хоть что-то успел показать…

Клинок из ножен снизу вверх — стражники отшатнулись, что дало мне два шага места и несколько мгновений времени. Потом четверо спереди двинулись ровной линией — никто не хотел оказаться ближе прочих; а вот двое крайних начали обносить меня сетью. Напасть на человека, не мешая друг другу, могут одновременно четыре опытных бойца. Или шесть мастеров. Кто похуже классом, тем остается надеяться на массу, да на то, что катана доспех не берет… Но тут важна выдержка: когда у тебя обе руки держат сеть, отбивать укол в глаза просто нечем. Сделав несколько быстрых выпадов, я заметил, что сильнее всех отдергивается второй слева; решительно шагнув на него, замахнулся…

Присел, сложился вдвое, уходя от забежавшего за спину крайнего — и ударил горизонтально, слева направо, так близко к булыжнику, как только мог.

Бронированные башмаки-сабатоны хорошо носить всаднику, его на себе конь таскает. Пешая стража обходится сапогами. А уж кожу бритвенная заточка режет как надо! Третий справа заорал, повалился на колено, ломая строй.

Еще целая секунда!

Где там этот забегайка за спину? Наверное, замахивается уже?

Искусство слабого против сильного начинается с ударов из неудобных положений. Например, с колена. Или вот как сейчас, когда уже повалили, но еще не пинают.

Подтягиваю руки-ноги в кучу, не пытаясь встать. Разгибаться долго, проще крутануться на животе, перебирая ногами. Это с непривычки тяжело, непонятно; зато после дрессировки весьма неожиданно выходит.

И опять — горизонтальный удар чуть выше стопы. Отдача в обе руки: попал!

А вот сейчас уже вскакиваем — и…

Картина салом: правый край не может протащить сеть через подрезанного. Левый край в ужасе нашаривает ячейки, выдергивая сеть из-под второго упавшего. Может, получится сбежать?

На всякий случай, еще вслепую, отпрыгиваю в сторону. Удачно: мимо падает со свистом дубинка. Это ж как надо рубануть, чтобы круглая деревяшка засвистела!

Я не Акаме, чтобы прыгать по кромкам щитов. И не сильно великий мастер, чтобы изобретать уловки прямо в бою. Мастер тот, кто меня учил. Одиночка, зажатый в кольцо — предусмотренная ситуация. Для ловцов, кстати, тоже. Третий раз повторяю: щиты, длинное древковое оружие. Еще можно мечами затыкать, главное — строй держать. Азбука!

Азбуку преподают в школе, а правильные пацаны на школу кладут узловатый мозолистый… Личный опыт, скажем так. Че там, вшестером одного запинать. Это ж не владелец тейгу? Давай монету, начальник — и твой колобок спекся…

Так что я наступаю на спину подрезанного первым — только тот собрался разгибаться — перескакиваю хлипкий строй сетеносцев… Как же было страшно в первый раз, ничего из выученного на ум не шло, даже руки тряслись!

Почуяв, что я оказался за спиной, двое ближайших с руганью бросают сеть, бросают дубинки — чтобы кинуть в меня, им надо развернуться, а это время!

Это целая длиннющая секунда, в которую превосходно вмещаются подшаг и полноценный замах!

Удар делаю тоже азбучный, крест-накрест. Вдруг там под одежкой мифрильные кольчуги ценой в мою жизнь каждая? Так что по рукам: и не насмерть, и драться уже не станете.

И опять прыжок наугад в сторону — но в этот раз никто на меня не успел кинуться.

Цепь загонщиков я перескочил, да и осталось их от шестерых двое.

Из угла, куда меня теснили, тоже выбрался — что важнее. Мало ли, что там было приготовлено.

Двое уцелевших дергают скомканную сеть. Оно и понятно: пробовать парой то, что не вышло у шестерых… Лучше дисциплинированно повторить попытку с сетью. Ну, придется ее распутать, конечно, время надо. А что, с голыми руками на этого е**нутого кидаться?

Осталось пройти начальника.

Начальник засады выступает из тени, взмахивает оружием — и тут холодным потом покрываюсь уже я.

Шпага!!!

Геральт из Ривии сумел отбить выпущенный в него арбалетный болт. Так он мало что ведьмак, но еще и книжный герой. Впрочем, я в этой Вселенной тоже вроде как попаданец; ну не убьют же меня до последней страницы, правда ведь?

В смысле: не должны.

А то вдруг тут боевые сцены нормально ставили, а не как всегда?

Биться против мастера шпаги — все равно, что отбивать автоматную очередь. Укол следует за уколом; управляемость великолепная — мастер колет хоть в колено, хоть в стопу, хоть в большой палец руки. И все это со скоростью швейной машинки! Навесит серию из десятка уколов по левому краю, заставляя все больше скручивать торс. Выставив противника в нужное положение, зафинтит шпагу переводом, тут же уколет на другой край — черта с два успеешь клинок перевести, не то, чтобы отбить! Состязаться в скорости укола со шпагой никто не может. В силе рубки выигрывает меч, мушкетерской шпагой трудно поставить по-настоящему прочный блок. Но кто же тебе даст время замахнуться? Ладно еще в полевом бою, в строю, в доспехах, с поддержкой соседей по роте… А тут ситуация для Д’Артаньяна — дуэль в чистом виде.

Так, штаны сухие пока, отставить истерику. Что там эти двое? Пока что сеть ковыряют, перевязывают порезанных… Вот и занимайтесь делом… За помощью побегут — несомненно, но отвлекаться на добивание, когда за спиной настоящая угроза? Или все же понадеяться, что раз не нашли серьезного снаряжения, то и группу поддержки не приготовили?

Может быть, все намного проще. Нет никакой особой глупости со стороны полиции. И группы поддержки тоже нет. Задачу поставили, а решать ее некому и нечем. Знают ловцы про щиты с алебардами, да никто не дает им спецснаряжение. Давно уже завинчивают гайки в Империи, давно уже растет недовольство. Множество людей с оружием, полно драк, убийств, дуэлей, кровной мести, ограблений. В этой каше я всего лишь очередная заноза, не сотню же на меня выделять.

Перебираю в памяти сведения об окружающем районе. Участок полиции довольно далеко. Патруль мог бы помочь засаде, но я потому и пошел этой улицей, что здесь патруль появится еще не скоро…

Начальник не торопится. Выходит на освещенный луной пятачок площади.

Да они совсем идиоты!

Кинулись бы втихую, хоть бы шанс был. Если уж не послали никого за помощью, так бегали бы за спиной, ловили момент. Не уследить мне за троими сразу, и не настолько я мастер, чтобы одним касанием выводить из боя. Закружили бы, зацепили — и спокойно дождались, пока истеку кровью.

Так нет же: заорали, набежали, крутя мечами… Я от удивления даже про шпажиста забыл. На одних рефлексах шагнул, восходящим снес левого — теперь правому поворачиваться в сторону руки с мечом, это неудобно по анатомии, и это снова царский подарок в полсекунды времени; удар!

Вот и некому за помощью бегать. Двое на ноги встать не могут, еще двое ищут срубленные кисти в мусоре на камнях — перетянуть успели, но крови потеряли изрядно. Вон, шатаются, ни бежать, ни кричать сил нету. А последние двое смирно лежат. От неожиданности не задумался про кольчуги, полоснул по-буденновски: от плеча до сра… До седла — дальше сам развалишься!

На площадь выступил командир засады.

— Теперь я верю, что ты убил капитана Огре, — сказал он, поднимая шпагу вертикально.

Так, значит, это целевая охота… Паршиво!

— И как меня записали в картотеке?

Шпажист фыркнул в роскошные вислые усы:

— Шаровая Молния.

— Шаровая потому что толстый?

— Шаровая потому, что рядом стоять опасно.

— Почему Молния, можно не спрашивать.

— Не спрашивай. Все равно тебя так никто не называет.

— А не секрет, как называют?

Понятно, почему я не спешу в бой: боюсь шпаги. Но противник-то с чего тянет время, дает мне болтать? С чего вообще вступил в разговор с врагом, это же все уставы запрещают?

— Тебя, ублюдка, мы зовем Е**чий Колобок. Ты убил Огре… Убил дознавателя в день турнира… Тебя так и не нашла Сэрью.

— И ты привел всего шестерых?

Про снаряжение и строй у меня хватило ума промолчать. Не хватало еще собственными руками охоту на себя организовывать.

— Я ошибся, — враг спокойно склонил шпагу. И тут же гордо вскинул подбородок:

— Но дворянская честь не велит мне бежать!

Это что — мы оба друг друга боимся?

Я почти складываю губы в улыбку, но чувствую неприятно-сладковатый запах из-за спины. Чуть поворачиваю голову: не вытащил там кто самопал из-за ворота? Нет: одноногие перевязали одноруких, а те, в свою очередь, пытаются помочь им встать.

И тут шпажист удивляет меня окончательно:

— Ты ведь считаешь себя правым, потому что режешь уголовников. Но так не вернуть порядок и закон. Преступники должны быть наказаны по суду, иначе наступит право силы, и это сбросит нас в хаос.

Он выпрямляется еще ровнее, и произносит совсем торжественно:

— …Мы стоим плотиной на побережье тьмы.

Стихами началась проклятая история, стихами она и закончится. Из пересохшей глотки выталкиваю продолжение:

— После нас холодный дождь, после нас забвенье.

— Ты… Читал книгу Чужого?

— Я ее написал. Я и есть Чужой.

Усатый вертит головой:

— Вот это я пошутил про шпагу… Обороняйся!

Пружина сжимается — на меня летит взбесившаяся швейная машинка… У меня только единственный шанс и способ: считать, что шпага — такое особенное копье, очень быстрое, и неухватистое. Круговой блок налево; шпага проходит выше локтя, выше стеганого наруча, вспарывает наружную сторону плеча; сознание не потерял, значит — кости целы!

Встречным движением — из-под руки в горло.

В лицо фонтан крови; паршиво до безумия. Усатый мальчик, начитавшийся моих книжек…

Да если бы моих!

Имя краденое, судьба одолженая, может быть, и мир вторичный. Здесь нет ничего моего.

И что?

Солнце не просит о милосердии; надо жить и продолжать выполнение своих обязанностей.

И не важно, что эти слова тоже не мои. Главное — результат, ведь так?

На булыжнике темными звездочками расцветают капли крови — порезанная левая рука. Вот и моя кровь на этой земле, вот и мой корень… Не в кость, не в легкое. Ну так — попаданец я, или где?

То есть — могли же и правда тренировки у безымянного мастера чего-то стоить? Не говоря уж о двух годах практики…

Заливаю порез горькой водкой из флакончика. Наматываю длинную полоску ткани. Одной рукой неудобно — а кого волнует? Пальцы на левой шевелятся: нервы целы. Начинают болеть синяки: где падал, и где все же достали меня дубинкой, да я в запале не обратил внимания. Доктор далеко, мастер ближе. Только нет желания к нему дорожку топтать…

…Все, чего мы стоим, чего достигли мы…

Переворачиваю усатого лицом вверх. Видел в кино, как убитым закрывают глаза — делаю так. Из нагрудного кармана — здесь огромные карманы, тапочек можно спрятать — вываливается пухлая книжка. Белая бумага, яркая луна, читается легко. Ну и закладка, разумеется, на том самом стихотворении.

…И плывет над ним…

…То, что стало жирным, тяжелым дымом…

… После нас…

Листаю в конец — десяток страниц для заметок. Чернил нет, нет и перьев, но так ли это важно, если с ума сошел мир? Расквитавшись с врагом, Ханадар Сушеный Финик начал писать хорошие стихи; так у него хоть враг был кровный, а у меня случайный. Этим от судьбы не откупишься…

Да и хрен с ней, главное — результат.

Ведь так?

* * *

— Так! Опять в рабочее время пьете?

Начальник влетел в палату номер шесть и встал столбом. Сводчатая комната поражала непривычной чистотой. За отмытым до блеска столом, за скатертью — старший следователь даже глаза протер! — чинно разместились Уршиер, Сигурд и Носхорн, в окружении соседей из пятой палаты Кенунгарда и седьмой палаты Охромейна.

Посреди стола парил большой округлый заварник. Перед каждым сыщиком стояло блюдечко, на блюдечке чашечка, слева от прибора горбатилась десертная ложечка. Носхорн, как единственный за столом аристократ “старого рода”, учил новичков правильно держать чашечку — ага, мизинец отставить, не нужно сгребать в горсть, как жалованье. И не надо так давить. Чашка не сиська, может и треснуть…

Розетки с маслом и вареньем старший следователь уже не разглядывал.

— Ох… Охренели, служивые? Где бабы?!!! Куда вы их запрятали? Ни за что не поверю, что три бригады оперативников будут возиться с фарфором и скатертями просто так!

Сигурд поднял брови:

— Смотри-ка, точно по книге.

Кенунгард толкнул соседа:

— Двадцатка моя!

Охромейн потащил из кармана горсть монет, расстался с ними, вздыхая:

— Даранг угадал, да…

В полном ошеломлении начальник опустился на предупредительно подвинутый Уршиером стул.

Кенунгард согласился:

— Работник из него был так себе. А вот эти моменты он чувствовал…

— Может, из него хороший театральный комик вышел бы, — вздохнул и Носхорн. Сигурд фыркнул:

— Сейчас договоримся до того, что он и детей любил.

— Кто знает? — пожал плечами гость из пятой комнаты, а гость из седьмой рассудительно добавил:

— Да теперь-то что угодно хорошее и доброе можно в нем открыть. Только поздно.

— Так это у вас поминки по Дарангу? Чай? В чашках точно чай? Не глинтвейн? Не горячее пиво с перцем?

— Чай, — специально обученный новичок уже налил чашку, подвинул начальнику. Пока тот дул на горячее, Сигурд заговорил:

— Ваша проницательность не дала сбоя. Мы действительно не стали бы возиться с фарфором просто так. Даранг предложил подшутить над вами.

— Надо мной? — старший следователь сам удивился, насколько вяло прозвучали его слова.

— Именно. Сервиз на дюжину персон сам Даранг и принес. Носхорн показал, как что расставить и разложить. Чай нам девки заварили, в заведении “Малина красная”, когда мы ходили с опросом свидетелей.

— А… — припомнил и командир, — но сам-то Даранг убит!

— Ну да, — спокойно сказал Сигурд, наливая чай и себе. — Мы собирались помянуть его по-мужски. К слову, господин старший следователь, вечер еще только начинается. Не исключено, что все еще впереди… Но тут возникло некое обстоятельство. Барон, расскажите.

Носхорн отодвинул звякнувшие приборы:

— Выжившие стражники показали, что Даранг погиб в поединке. Чистая дуэль, меч-в-меч. И Чужой что-то написал потом в той книжке… Ну, книжка Чужого, из которой Даранг вообще вычитал шутку с чаем.

— Книжка Даранга, которая книжка Чужого, в которой написал Чужой — что за галиматья, барон?

— Даранг нарвался на сочинителя! — сообразил Кенунгард. Охромейн добавил:

— Зря он в прошлый раз обещал ответить своей шпагой!

Уршиер молча налил еще чашку. Сигурд продолжил:

— Даранг везде носился с этой книжкой, стихи читал оттуда. Ведь и правда, когда зарубили капитана Огре, два года назад, жертва и убийца обменялись стихами. Даранг есть-пить не мог, так его романтикой пробирало.

— Идеалисты погибают первыми, — проворчал старший следователь. — А чай-то здесь причем?

— Да шутка такая. Собраться всем при полном параде, в чистом. И чинно, по этикету, попить именно что чаю с тортом. А начальство пусть офигевает и подвох ищет. А нет подвоха! И ведь, господин старший следователь…

— Договаривай уже… Змей!

— Ваше первое восклицание…

— Про баб-с, — уточнил Носхорн, лыбясь во все тридцать два.

— Точно как в анекдоте. Воплощение шутки в реальность. — Сигурд опять наполнил чашку из пузатого заварника. Поднял, глянул сквозь пар на свечки по стенам:

— Дарангу бы понравилось. Вот мы и решили: чем тупо напиваться и орать, каким он парнем был; а продолжим-ка мы его игру.

Некоторое время старший следователь молчал. Выпил чай, звякнул чашкой о блюдечко. Спросил:

— Ну ладно. Значит, Даранг получил автограф. Жаль только, что посмертно. А что ему написал Колобок?

Сигурд поднялся, прошел в угол, звякнул ключами, проскрипел дверцей сейфа. Наконец, хлопнул о стол пухлой книжкой в донельзя обтрепанной обложке. Старший следователь раскрыл том на закладке и прочитал вот что:

“

Я украл твое имя

У меня своих нету

Я взломал двери в лето

И скрылся за ними

Я взял твою рифму

Хорошо легла в руку

Как почувствую скуку

Так прибью ее, суку

Я взял твою песню

Свою не придумал

Тебе еще интересно

Куда я ее сунул?

Я подобранной рифмой

Приколачивал память

За чужие куплеты

И меня стали славить

Я не выдумал буквы

Я не изобрел гвозди

Рвал готовую клюкву

Прямо с дерева, с грозди

Подбирая запчасти

Я ушами не хлопал…

Да не сложится “СЧАСТЬЕ”

Из кубиков “Ж”,”О”,”П”,”А”…

“

Бурый цвет, кривые строки, пляшущий почерк — и правда, ведь не носит Е*ун-Колобок еще и чернильницу; вот он, полевой Устав, написанный кровью великовозрастного идиота, въяве и вживе… Дарангу бы такая романтика понравилась; но старшего следователя при виде подобного неуважения к смерти прямо скрутило.

— Стихи, значит? — зарычал старший следователь. — Чувства? Этикет, млядь?! Главное — результат!

Поднялся, толкнув стол — чашечки зазвенели. Старший следователь рявкнул:

— Теперь уже всем похрен, что с нашей стороны был напыщенный болван! Это додуматься: сеть руками нести! Да… Да девки из этой вашей “Красной малины”! Да их боевитые горничные справились бы лучше! Нет копий, так надеть сеть на швабры и нести перед собой, хрен бы перепрыгнул… Вы же знали, что Даранг олень, куда смотрели?

— Кто мог подумать, что до такой степени олень, — возразил Сигурд. — Я спросил: сколько берешь людей? Он сказал: шестерых, и сеть с вплетенной проволокой. Ну, думаю, раз он побеспокоился, чтобы сеть нельзя было перерубить, так, наверное, и про другое подумал.

Носхорн прибавил:

— Не мальчик. А у нас и своих дел полно. Только что от “Егерей” посыльный приходил, справлялся про дело у кафе. Ну, когда красно-синего зарубили на глазах обоих “Охотников”.

— И чего, — прищурился начальник, — тоже на Е**чего Колобка списали? Может, сразу всю сводку за полгода на него повесим?

Кенунгард ухмыльнулся:

— Отличная мысль! Ослое*ов хоть сейчас отдам. Ну, секту зоофилов, что накрыли в конце лета на мельнице…

Барон переставил чашки по столу, нахмурился:

— Господин старший следователь, господа сыщики. Я бы настоятельно просил не называть нашего противника так пренебрежительно. Даранг уже недооценил его.

— Прах покрой! — нахмурился и Змей. — Барон, вы исключительно точно подметили. Мы своими руками создаем этому сукиному сыну репутацию. Уже до всех, кого положено, дошло, что капитана Огре зарезали пьяным…

— Неудивительно, — кивнул Охромейн, — за два года кто-то да проболтался.

— Возле стадиона, в день турнира, когда погиб старший дознаватель, — продолжил Змей, — ну, ваш предшественник…

Начальник поморщился:

— Помню.

— Там Чужой всего только раз и рубанул, новобранцы его испугались, дали уйти. С фартовыми тоже не поединки были, не сражения, а именно что подготовленные убийства.

Старший следователь тоже соображал быстро:

— Даранг погиб в честном поединке. А, при всей своей глупости, того же барона Даранг успел задеть первым, я-то помню прошлую стычку прямо под окнами кабинета. Значит, как фехтовальщик, этот Чужой уже кое-что!

Носхорн кивнул:

— Кое-что, но не более. А молва сделает из него великого мастера. С Дарангом порублено шесть стражников, двое насмерть. Никто не примет во внимание, что это было отребье, нанятое за медные деньги, потому что все толковые рубаки от невыплаты жалованья разбежались по частным армиям. Скажут: один против семерых!

— Никто не будет разбирать ошибки Даранга, — прибавил Сигурд. — Вот нахрена они вообще вынесли эту сеть, как покойника, еще бы с музыкой шли! Что мешало подождать, пока Чужой подойдет к арке? Накинуть сеть сверху, пока он будет распутываться, коленом на спину, и в шею иглу с отваром этой новомодной ерунды, как ее… Манцениллы, вот. Шесть вдохов — и спокойный глубокий сон, унесите пудинг.

— Задним умом все стратеги. — Носхорн повторил фразу командира:

— Главное: результат! А результат вот. Объект нашей охоты уложил на месте всю поисковую партию. Как ему там повезло, кому он в деле жопу лизал, какому богу молился — никто не будет разбираться! Победу действительно ничто не заменит…

— С другой стороны, — вмешался Охромейн, — мастеру проиграть не так позорно, согласитесь? Лучше пусть хвалят мастера, чем склоняют глупость нашего убитого товарища, а с ней и наше небрежение.

Старший следователь вздохнул:

— И, зная вот это вот все, вы решили под**бнуть непосредственного начальника? Вместо уместной скорби по пострадавшим? И кто вы после этого?

— Люди, — просто сказал Сигурд. — Живые люди. Дарангу все равно, а нам надо жить дальше. По каждому плакать, никаких слез не хватит. Не вы ли говорили мне то же самое, в первый год моей здешней службы?

— Выучил на свою голову. Что же… Барон?

— Слушаю.

— Ваши знания этикета ведь не ограничиваются столовыми приборами?

— Разумеется.

— Помогите-ка мне составить вежливое письмо для госпожи Куроме.

* * *

— Письмо для госпожи Куроме!

Вал отмерил мальчишке с почты пару медяков:

— Благодарю, свободен.

Прошел коротким коридором, постучал в полированную дверь:

— Эй, тебе письмо!

За дверью зашуршало. Створка приоткрылась, выглянула заспанная девушка:

— Давай… Хм… Погоди, я сейчас.

Моряк огляделся. Большой дом Эсдес, где теперь обитали остатки “Охотников”, заслуживал внимательного рассмотрения и восхищения. Вал не один раз собирался спросить: Эсдес осознанно выбирала картины, статуи, высокие вазы, накладную резьбу, чеканные и литые ручки дверей, мебель из полированного ореха — или просто въехала в особняк угасшего рода, не занимаясь ни обстановкой, ни отделкой? Парень видел, что убирать и содержать подобное здание не проще, чем поддерживать на плаву небольшой трехмачтовик. По крайней мере, людей необходимо столько же… Но всякий раз Вал опасался вывести отношения с генералом за рамки строгой традиции “учитель-ученик”. Моряк плохо представлял, как без подсказок обычая обходиться с настолько сильным и непредсказуемым партнером.

До сих пор Эсдес проигрывала только “Ночному Рейду”. Северян она утихомирила походя, а на рыцарей навела такой ужас, что те объявили синие волосы — как и розовые — признаком потустороннего существа. После двух подряд провальных набегов западники озверели окончательно, провозгласив священный поход на Империю Зла. Настоятель Истинной Веры Чистой Земли открыл для западных рыцарей Пыльные Ворота. Армия вторжения без помех перешла долину, с налету взяла крепость Алмазный Брод — там никто не ожидал появления противника восточнее хребта. Крепость Громкий Камень оказалась бдительнее, и успела затворить ворота, но всю местность от границы до нее теперь беспощадно грабили. Западные короли не слишком верили в долгосрочный успех, и потому гнали к себе мастеров и просто здоровых работников десятками тысяч; увозили оборудование стекольных мануфактур, литейных и прокатных цехов, механических мастерских; выгребали зерно, поковки, слитки, выдержанный лес, уголь; что не могли увезти — без малейшей жалости уничтожали. Вал еще не знал, что сейчас — когда он ждет напарницу и размышляет, стоит ли откровенничать с командиром — крепость Громкий Камень отбивает последний приступ, и терпит при этом поражение. Крепости отчаянно не хватало умелого управления и воинской силы генерала Будоу. А не хватало потому, что генерала Будоу метким выстрелом уложила Мейн — в то злополучное утро, когда “Рейд” пришел за своими прямо в казематы дворца, в самый центр Столичного Региона.

Моряк не представлял, как власти собираются выправлять положение. На своем уровне он видел слабость “Охотников” — малую численность еще можно было уравновесить мастерством и силой прикомандированных бойцов других частных армий; но вот контроль над небом после гибели Рана исчез полностью. Что и позволило “Рейду” не только быстро высадить с летающих скатов ударные группы ко всем выбранным точкам Столицы — но и уйти от возмездия тем же воздушным путем, скатолетным способом.

По необходимости совершаются дела, в обычном ходе вещей немыслимые. Посоветовавшись с генералом, Вал посетил хранилище артефактов, где решительно застегнул на себе золотой пояс летучего тейгу Мастема. Если “Рейд” совершил небывалое, приручив скатов, известных своей дикой яростью — то и “Охотники” совершат невозможное, являя миру бойца с двумя артефактами сразу!

От решительности Вала, казалось, даже сами тейгу остолбенели. Возмущения энергетических потоков от совместной работы доспеха и пояса начались только на третьей тренировке; но уж трепануло моряка так, что тот разом припомнил все шторма ревущие, всех тварей морских, всех чинуш портовых, всех снабженцев фартовых, всех поваров косоруких, всех штурманов кривоглазых, всех боцманов одноногих, всех пиратов свиномордых, да всю родню их однояйцевую — до пятого колена и седьмой на киселе воды включительно.

Эсдес дослушала, покивала головой. Взяла бумагу и попросила повторить несколько удачных оборотов: “Снабженцы, ученик, не только на флоте водятся. Сухопутные, поверь мне, ничуть не лучше”.

Ну, а потом тренировки продолжились. Из-за выкрутасов пары тейгу, даже простые движения с обычной скоростью покамест напоминали бег в мешках, с повязкой на глазах и миской кипятка на макушке.

Так что, пока черноглазая просыпалась и одевалась, моряк имел над чем поломать голову. Но все кончается: дверь отворилась, вышла уже вполне работоспособная Куроме.

— Пойдем завтракать?

“Охотники” спустились вдвоем на первый этаж. В большой гостиной накрывали только на приемы — ни Вал, ни Куроме не застали ни одного. И синеволосая хозяйка дома, и ее гости без малейшего стеснения ели в кухне — что поутру, что в обед, что в любое иное время, когда возвращались с операции либо просыпались. Управляющий, наверное, ворчал по поводу столь безжалостного пренебрежения этикетом, но и он мог оценить, насколько проще подавать на небольшой стол, чем расставлять в главном зале все положенные приборы. Одних только букетов для званого ужина требовалось разместить сорок пять единиц девяти видов, пяти размеров — чтобы ни единого совпадения, это ж не провинция какая-нибудь, а великий дом в центре самой Столицы!

Моряк подумал, что подобная многосложность никак не соответствует характеру Эсдес; не путается ли огромный дом в ногах, как полы чересчур большой шубы?

Черноглазая отвекла его:

— Вал, помнишь то кафе… Ну…

Еще бы Вал не помнил столь громкий провал! На их глазах, их же сосед по столику, оказавшийся хитокири, срубил “красно-синего”, и ушел без помех. Парень вздохнул:

— Да уж…

— Я вообще-то про песню. Ты песню переводил. Получается, ты знаешь язык Чужого и капитана Огре?

Моряк почесал затылок:

— А ты не забыла, как я пытался подкатить к Сэрью? Ну, давно еще, мы только вступили в отряд Эсдес…

Куроме припомнила мытье косточек парням в тесной компании, помимо воли улыбнулась:

— Я ей говорила, дуре, соглашаться надо было… — погрустнела:

— А теперь вот… И вспомнить нечего.

Вал вздохнул:

— У нее имелись все издания “Злых песен” Огре. И самые первые, и те три допечатки, начиная с пятой, уже с правками. Ну, теперь-то я знаю, что правки Чужого. Не пойму я, что за отношения между Чужим и капитаном Огре. Сперва зарезал, а потом так тщательно тексты правил… Текст комментариев на сорок страниц превышает объем самих стихов.

— И что, все на их языке?

— Да нет, именно что на нашем. С подробными разъяснениями, как что правильно произносить на языке Огре, какое словечко или оборот что значит… А где-то через год и самого Чужого книжки появились.

— Но полиция так и не выследила его через печатников?

— Ну да, он за гонораром не явился. А к чему ты это?

Прервав беседу, пара уселась за привычный обеденный столик, Вал махнул рукой управляющему:

— Завтрак!

Первый раз моряк сдуру поинтересовался, что тут в силах приготовить. Дослушав до сорокового наименования, сдался: “Я есть пришел, а не слюной давиться, наливайте уже!” И с тех пор воспринимал кухню в доме Эсдес на манер своеобразной лотереи. Правду сказать, все принесенное оказывалось вкусным, свежим, красиво лежало на тонком фарфоре — повара великого дома Столицы халтурить не умели. Сегодня подали… На первый взгляд, рыбу. Но даже моряк с Побережья не распознал вид — ни на цвет, ни на вкус. А Куроме так и вовсе беспокоилась о другом:

— К тому, что мне вчера письмо из полиции пришло. Пробовали поймать Чужого. У них он проходит, как Шаровая Молния.

— Пробовали? Значит, не удалось?

— Три убитых, и опять стихотворение…

— Ты ешь давай. Чего тарелку отодвигаешь, невкусно?

— Вкусно. — Куроме опять улыбнулась. — Вывеску в том кафе тоже не помнишь?

Вал засмеялся:

- “Вкусно, как у мамы. Но мы заставляем доедать!”

И спросил уже серьезно:

— Теперь они хотят, чтобы Чужого ловили мы?

— Да. Они вроде как вычислили его явочную квартиру… Хотя лично я полагаю, что перекупили хозяина. Иначе одиночку в громадной Столице… Ну, понятно? Сделали засаду. Шесть человек пытались накинуть сеть. Он задел каждого по разу, а седьмого, их командира, потом свалил в поединке. Обшарил только начальника. Не взял кошелек, лишь просмотрел бумаги, перелистал книжку из кармана убитого.

— Не испытывает нужды в деньгах, — медленно наклонил голову моряк. — Не одиночка.

- “Рейд”.

— Он?

— Думаю, да. В кафе, скорее всего, тоже был он.

— А причем тут стихи?

— В той книжке он и написал стихотворение. Я дам тебе прочитать письмо после завтрака. Очень… — брюнетка повертела пальцами. — Еще не истерика. Но близко, близко.

— Постой. Это получается, он писал стихотворение прямо так, с ходу?

Куроме доела рыбу, потащила к себе высокий стакан с зеленой пеной мороженого:

— Его постоянно недооценивали, это его и спасало. Вот мы с тобой приняли его за приказчика.

Вал тоже отставил пустую тарелку.

— А ведь при первом взгляде мы оба насторожились, помнишь?

— Я даже за Яцуфусу схватилась, — кивнула брюнетка. — А толку… Прикинулся тюфяком.

— Так… Значит, сегодня не от них письмо?

— Нет. Личное.

— Извини.

— Ничего. — Куроме вздохнула. — Ты сейчас куда?

— Укрощать летательный пояс. Сам по себе работает. И доспех работает, но тоже сам по себе. Вместе непредсказуемо, как здешняя кухня. Но кухня-то приятная, а там наоборот. Носить артефакты в очередь невозможно, доспех у меня неотъемный…

— Как у Тацуми?

— Чего это ты про него вспомнила?

— Командир…

— Ей не позавидуешь. Можно только чем-то порадовать.

— Тогда вали, тренируйся.

Вал последовал совету, и скоро скрылся на лестнице. Куроме снова вздохнула, огляделась: слуги за плечом не стояли. Вытащила и еще раз прочла письмо. Опять вздохнула печально, вернулась в комнату досыпать, приказав управителю разбудить себя ближе к вечеру.

* * *

К вечеру Вал вернулся за привычный стол, пытаясь разобраться в новостях.

Тейгу, наконец-то, договорились между собой, и к парню вернулась легкость в движениях. При попытке взлета доспех убирался — самопроизвольно и весьма уместно, ведь не будешь в бою думать еще и об этом — а после приземления отступал в тень уже летательный пояс. Новость безусловно хорошая. Моряк уважительно покрутил головой: если бы Эсдес не держала всю тренировку ледяной щит в готовности подхватить упавшего, Вал бы так и не смог рискнуть. А тогда и открыть нужную комбинацию действий, усмирившую артефакты, удалось бы неизвестно когда. Если бы вообще удалось…

Так что понимающий наставник, хороший командир, освоенный прием — безусловно, положительные новости.

А вот потеря Громкого Камня, непонятная пассивность правительства, которое все не направляет грозу рыцаренышей на западный фронт — безусловно, новости отрицательные.

Тут парень опустил глаза на позабытое черноглазой письмо: слуги не посмели его убрать, так и пролежало весь день. В любом из великих домов Столицы так может лежать столбик золотых монет, самоцветное ожерелье, секретная бумага — слуги не тронут и не присвоят, потому как набирают их по рекомендациям, проверяют и учат весьма тщательно; тем-то великие дома и отличаются от всех прочих.

Но Вал уже относил это письмо Куроме в комнату; ничего страшного не случится, если повторить.

Дверь не открылась. Управляющий с готовностью пояснил: госпожа Куроме просила разбудить ее к ужину. “Час назад”, - про себя отметил Вал, а управляющий продолжил объяснение, из которого моряк понял, что Куроме собралась, снарядилась и ушла. С одной стороны, знающие люди обходили Куроме десятой дорогой, обида от них брюнетке не грозила. С другой стороны, Столица не просто велика — огромна! Драться тоненькая черноглазка не очень-то в силах, размахивать Яцуфусой или призывать его слуг по пустякам не любит…

Тут Вал посмотрел на письмо второй раз. Прочитал.

Выругался — дворецкий даже отшатнулся, до того грязно — вихрем пробежал на крыльцо, где сразу и воспользовался только сегодня обретенной способностью.

Куда лететь, вопросов не возникало: в утреннем письме подробно и точно указывалась дорога и место встречи; указывалась и цель. А Вал не для того удерживал сестер подальше друг от дружки, чтобы сейчас они сошлись в поединке!

Крылья свистели в стремительно темнеющем воздухе; каждый взмах уплотнял ночь. С одной стороны, если сестры наконец-то между собой объяснятся, с души Куроме свалится огромный камень. С другой стороны, как бы этот камень вместе с головой не свалился!

Крылатый человек упал на поляну черной молнией, еще на подлете окутавшись доспехом. Из тени полуразрушенного храма навстречу ему выступил боец в таком же доспехе, только молочно-белого цвета.

— Я здесь, чтобы никто не помешал их беседе, — холодно проговорил Тацуми.

Вал посмотрел на пару тонких фигурок посреди лужайки — и обрадовался:

— Раз они пока не рубятся, то еще ничего не потеряно.

От фигурки повыше долетел удивленный возглас:

— Но почему? Скажи, Куроме?

* * *

— Скажи, Куроме… — Анна ловко разлила по чашкам половину заварника. Замялась:

— Я тут слышала от сына, он ходил в кино… Ну, там видел вашу встречу… То есть, если не хочешь, не говори, конечно… А чего ты хотела убить Акаме? Война войной, но Акаме же твоя сестра? И я не вижу, чтобы вы так сильно друг дружку ненавидели. Напротив, мне кажется, вас водой не разольешь, вы вот и сидите плечом к плечу…

Куроме посмотрела на чай, на столик, на комнату вокруг — в привычном доме Эсдес, в гостиной Александровых — и вдруг заплакала: неумело, почти беззвучно, так внезапно, что удивилась даже сидящая рядом Акаме.

Но красноглазая выпускница школы убийц быстро взяла себя в руки. Вытащила тоненький кружевной платочек, вытерла слезы младшей, обняла свободной рукой за плечи.

— Рядом, — сказала черноглазая, перестав хлюпать носом. — Хоть каким-то действием, хоть каким-то поступком оказаться с ней рядом, — одним глотком брюнетка опустошила чашку. — Кроме, как убивать, меня совершенно ничему не учили. Этикет, всякие там правила вежливости, мода, костюмы: все подавалось только с точки зрения: “подобраться к цели”. Чтобы та не встревожилась раньше срока. Что потом, никого не скребет!

Куроме отдышалась. Анна успела пожалеть о заданном вопросе. Акаме неожиданно улыбнулась ей: грустно, понимающе и необидно. Ее сестра опять всхлипнула:

— Я вообще нихрена не знала про людей! Вал за мной больше полугода ухаживал, никуда одну не отпускал, тортики буквально с ложечки запихивал… А я все думала, что это по приказу Эсдес, чтобы поскорее вернуть меня в строй. Когда он там сказал… Ну, что не пускает меня драться не как соратник, а как любящий меня парень — я же прямо там в обморок упала, ты-то помнишь!

— Так в этой сцене фильм не соврал, — Анна выпила и свою чашку. — И поэтому вы не можете разорваться, когда видитесь?

Акаме отхлебнула чай:

— Ну да… Я каждый раз хочу Вала… Убить — не убить, а врезать, чтобы зубы листопадом. Чтобы не забирал сестру.

Допила чашку, отставила со вздохом:

— За мной даже ухаживать не осмеливаются. Я же вечный замкомандира, подгонятель и проверятель. Я думала: Тацуми. Он выбрал Мейн… Прикинул, наверное: у него зеленые глаза, у меня красные. У детей что получится? Закат над болотом?

Покрутила рукой над столиком:

— Взрослые мужики смотрят и кривятся: малолетка. А дети мне самой уже неинтересны… А у тебя даже парень есть…

Из открытой двери к Анне подошел старший сын. Посмотрел на черноглазую гостью, перевел взгляд на красноглазую. Наклонился к уху матери, что-то спросил шепотом. Женщина ответила кивком — Леопольд еще раз поглядел на сестер, повернулся и ушел. Проводив его взглядами, дамы вернулись к разговору.

— А как у вас это… Ну… Вообще? — тихонько спросила старшая сестра, покраснев от смущения в тон глазам. Младшая хихикнула:

— Ну… Как-то вечером говорю: ну что, я сегодня сверху? А он: “Ты что? Ты себя в зеркало видела?” Я так обиделась! — Куроме прижала руки к щекам. — Хорошо хоть, ничего ляпнуть не успела! А он сказал: “Ты такая милая, маленькая, пижамка такая пушистая… И как в тебя…” — хихикнула — …”Тыкать?”

— И? — забыв дышать, поторопила старшая.

— И все, до утра лежала, улыбалась.

— А утром?

— Утром любая пижамка превращается в элегантный шарфик, — тоном знатока заметила Анна, и прибавила грустно:

— Но с твоим здоровьем… Детей, скорее всего, не будет.

Куроме махнула рукой:

— Можно беспризорника подобрать, их после войны море. Только вряд ли я проживу долго. Но, сестра…

— Что?

— Хоть день, хоть час, только с ним!

— Эх… — Акаме провела кружевным платочком уже по собственному лицу. — Завидую…

Утешать пришлось опять Анне, как самой старшей:

— Ничего, у тебя тело не выжжено наркотой, далеко еще тебе до начала осени…

* * *

С начала осени на базе “Рейда” я не появлялся. Потому как ровно через две недели от нахального спасения Тацуми — как раз листву позолотило — до Стены доползла повстанческая армия. Армия состояла частью из ободранных до медного грошика жителей Империи; частью из стальных колонн рыцарства Западных королей. Присылать мне приказы перестали, но и деньги присылать перестали тоже. Западная окраина сделалась полем боя. Во всей огромной Столице ввели военное положение. Увеличили штрафы и сроки наказаний. В числе прочих мер — безуспешно попытались конфисковать имевшееся на руках населения оружие.

Вооружились за лето не только бандиты и удесятерившаяся армия — даже обыватели, пытаясь хоть как-то защититься, понемногу обвесились короткими мечами, топориками, клевцами — кому что казалось привычнее, кто что нашел в дедовских запасах, купил, выменял, украл. Многие горожане даже дозрели до платы за обучение фехтованию, и мой безымянный наставник, кроме заработка, завербовал для “Рейда” несколько вполне приличного уровня самородков. Связи с командованием не было у него тоже. На встрече мы порешили, что мастер займется обучением, я же вернусь к обычным занятиям. А чтобы не срезать какого-либо правительственного чиновника или политика, учтенного в планах “Рейда”, буду нападать исключительно на уголовников. По причине нарастания нищеты и жестокости военного положения, уголовников становилось не меньше, а больше. Банда в полсотни ножей, летом державшая в страхе пол-района, теперь считалась мелкой начинающей шайкой, и часто уничтожалась конкурентами уже на второй-третий день после громкого заявления о себе.

Горожане, которых днем хмуро и деловито стригли официальные пастыри, а ночью с прибауточками грабили и немножко резали неофициальные волки, принялись замыкаться в кварталах. Появились аккуратные до умиления баррикады, ровненько сложенные бочка к бочке, камень под камень; глаз выискивал на них бегонии в горшках…

А вот еда с прилавков пропала. Участки-то при домах размахнулись огромные, сто на сто шагов, или больше. Но богатые разбивали на своей земле красивые парки, ремесленники ставили мастерские, рантье — гостиницы и кабаки, извозчики — каретные сараи и конюшни; не так уж много в Столице оказалось огородников. А они с началом осады урожай припрятали поглубже. Деньги-то не едят… Положим, богатые могли вырубить свои цветники, мастеровые — снести мануфактуры, напильниками тоже не наешься; так или иначе, участки освободить можно. Да только — что сажать на них глубокой осенью? Озимые? Так они же не завтра взойдут, и даже не через месяц. Пока дождешься — чего кушать?

Если не хотелось покупать пирожки с мясом погибшего товарища, вчера еще мяукавшего на заборе, то приходилось искать человека, согласного из каких-то важных резонов продать самую большую ценность смутных времен: еду. Довольно скоро поиски мешка зерна или окорока стали занимать несколько дней беготни. За свиную полутушу предлагали горсть золота, или — уже почти в открытую — человека в рабство. Но и с покупкой продовольствия приключения только начинались. Драгоценный груз приходилось нести мимо завидущих и загребущих — в безопасное место. Конечно, если безопасное место вообще имелось!

К равноденствию в осажденном городе убивали чаще, чем ели.

Этой осенью я перестал задумываться, увижу ли знакомых по “Рейду” и планировать дальше ближайшего восхода, перестал сожалеть о нечищенных зубах, перестал восхищаться собственной лихостью и беспокоиться о неудаче.

Этой осенью я впервые взял с убитого деньги.

* * *

Деньги Вал не забирал, да и вообще, похоже, не заходил в комнату. Прочитал письмо, испугался схватки сестер, и кинулся на помощь с места, где стоял — слуги говорили так; и не нашлось ни одного признака или обстоятельства, выпадающего из картины.

Эсдес завернула лиловый платочек с так и не врученным последним жалованьем Вала. Оставила на столике. Средств более, чем достаточно. Вышколенная прислуга дома, гордая в числе прочего и этой своей честностью, не тронет ни монетки до возвращения хозяина.

Если, конечно, хозяин вернется…

Да, средств-то хватало. Несмотря на Мятеж, кладовые дома ломились от припасов; арсенал от вооружения под любую руку. Садовник подстригал ветки в маленьком дворике, исправно работала кухня. Дворецкий корректно выражал возмущение благородной прижимистостью экономки, закупившей свежих продуктов совершенно в обрез — а если вдруг посетитель? Или вообще гость?

Не было главного: людей. Эсдес осталась одна.

Метельщик все так же будет погонять отары бурых листьев. Дворецкий все так же важно будет повелевать пехотой уборщиков и спецназом ремонтников. Тихие мышки-бельевщицы старательно заменят не измятые никем простыни — положено проветривать раз в десять дней, значит, и выполнено будет в точности… Император пожалует дом кому-то еще — для армии слуг вряд ли что-то изменится. Окажется хозяин добряком или сволочью; умником или абсолютным придурком — слуги все так же не тронут забытый платок или там перстень с бриллиантом. У них свой мир, где мезальянс горничной и сына конюха потрясает основы куда больше, чем лавры или плаха владельцу дома…

Сомнение — слабость.

Слабость — смерть.

Так учил отец, и Эсдес чересчур часто видела подтверждение выученному. Причина слабости никогда не влияла на результат. Недопрыгнул. Не успел увернуться или подставить клинок. Не успел отбить удар. Пожалел ударить сам. Итог всегда один — враг идет по упавшему; идет к тому, что (или кого) проигравший не сумел защитить.

Проигрывать синеволосая не привыкла. Каждая оплеуха “Рейда” помнилась в деталях, в подробностях. Самые блестящие победы над другим противником стирались из памяти уже через полмесяца; много — через месяц. Ну, встретили на марше конницу западников… Там еще командующий был… Как его? Фарлаф? Фальстаф? Да какая разница: поток льда, потом шпагу вон — знай себе руби, приглядывай только, чтобы коню уши не сбрить. Ну застигли племя варваров на ночлеге — для обычных солдат они опасны. Но против сильнейшей в Империи — такая же смазка для клинка…

А вот как удалось сукина кота-алебардиста зажать в колоннаде собора — перед смертью приятно будет вспомнить, до того сильный боец оказался. Но, вместе с Валом…

Нет больше Вала.

Хитрая одноглазая сволочь стребовала, видать, с Акаме услугу за услугу. Еще и благородством обернула: “Напиши сестренке письмо, хоть словом перекинетесь”. Может, и надавила слегка: “В Пыльном я вас друг на дружку не поставила, теперь причитается с тебя…” Красноглазая написала. Куроме, дурочка мелкая, рванула к сестре — а там, наверняка, весь “Рейд” уже слюной истекает. Дескать, не надо ужин искать: сам пришел. И Вал вряд ли что смог поправить, если даже успел — раскатали поодиночке.

Никто не вернулся!

Сначала “Рейд” угробил тройку “Падших”. Причем, что совсем обидно, в единственном бою. И не полным составом — а всего лишь Булатом и Тацуми. Да и Тацуми в той битве только свечку держал, глядя на богатыря круглыми зелеными глазами. За два прошедших года история даже в репертуар театров проникла, не то что в донесения агентуры.

К подбору “Охотников” Эсдес отнеслась уже иначе. Во-первых, их численность запланировала вдвое большую. Во-вторых, не брала человека, вызывающего хотя бы тень сомнения. В-третьих, не жалела времени на тренировки с любым желающим, да и прочих стремилась постоянно тянуть все выше. Правда, на тренировки охотно являлись только Вал и Сэрью, прочие занимались очевидно из-под палки. Тем не менее, в боевом искусстве они тоже росли, просто не так резво. Система работала прекрасно: ни самые страшные городские банды, ни частные армии влиятельных лиц — даже отморозки-”Егеря” премьер-министра — так и не сравнялись с “Охотниками”, пока тех оставалось хотя бы двое. Достаточно было заявить, что в следующую неделю Моряк и Тень будут патрулировать от храмовой площади до седьмой триумфальной арки — в указанном районе исчезали даже наперсточники…

И вот сейчас “Рейд” почти завершил работу. Отряд “Охотников” просто кончился, растаял сахаром в кипятке: на Тракте, в соборе Пыльных Ворот, на улицах Столицы. Не помогли ни сила, ни боевое искусство, ни ледяной тейгу… Не сумев сберечь отряд, Эсдес становилась генералом только по названию; наверняка, довольный премьер-министр уже приготовил указ о лишении звания и ждет, пока синеволосая прибежит за помощью. Путь в Столице Эсдес начинала пешкой Онеста, но тогда премьер еще действительно ее учил, а не только гонял по грязным делам. И замученная “Егерями” семья огнеметчика Болса тогда еще между ними не стояла…

Словом, карьера как-то не задалась.

Личная жизнь тоже не радовала. Эсдес и сейчас могла выбрать любого мужчину во дворце — хоть на ночь, хоть на всю жизнь. Только нужен был не любой — а вполне определенный Тацуми.

Который променял всю такую крутую Эсдес на розовую крольчиху-полукровку!

В поисках уязвимостей “Рейда” правительственные шпионы все же разнюхали, кто чей парень. Про Лаббока и Ривер информация опять запоздала: пока зеленоволосый дезертир оставался жив, оставалась и возможность что-нибудь сторговать у Ривер за любовника. Теперь же… Эсдес прекрасно понимала, что чувствует однорукая. Наверняка ее ненависть отлилась не истеричными воплями, не ручьями слез из единственного глаза — а именно вот уколом в уязвимую точку “Охотников”. Куроме, за Куроме — Вал. И сама Эсдес точно так же кинулась бы туда третьей — если бы узнала раньше…

Нет, ну правда обидно же! У Леоны хоть сиськи есть. А розовая мелочь — ни поглядеть, ни потискать. И что лучший боец “Рейда” нашел в Мейн?

* * *

Мейн прошла три шага от столика, после чего с облегчением позволила Тацуми посадить себя в кресло. Ноги уже работали, повстанческие доктора не зря хлеб ели. Да и тейгу-перчатки доктора Стиляги кому-то из них удалось освоить. Так что позвоночник Мейн собрали не хуже родного: через полгода розововолосая могла бы танцевать.

Но то через полгода; сейчас каждое движение отдавалось резкой перепиливающей болью поперек хребта. А любое расширение рамок — наклон на мизинец глубже, поворот на полпальца дальше, вдох чуть резче, нежели обычный — кроме боли, обжигало сердце страхом. А если чересчур? А если обострение? Хорошо хоть, любимый Тацуми не отходил далеко…

На генерала Мейн просто старалась не смотреть.

Надежда тоже не слишком стремилась пересекаться взглядами с поредевшим отрядом. Снайпер в бинтах. Лучший рукопашник в тревоге за нее. Леона в тоске. Акаме — железная выпускница школы убийц, прошедшая с “Рейдом” от и до — и та чуть ли не в слезах. Тоже вздыхала по Лаббоку?

“Ну, а лучшие люди в лучшем мире давно…”

Сука Енот и стихи его комариным хером накорябаны!

Кстати, вот он — сидит напротив, тоже взгляд не поднимает.

Надежда сделала три выдоха. Три вдоха. Попытка улыбнуться “несмотря ни на что” превратилась в форменный оскал. Голос… Голос вроде бы не сорвался:

— Акаме. Докладывай!

— Вал и Куроме выведены из игры. Будоу мертв, — прошелестела красноглазая, взяв себя в руки. — У противника остался единственный мастер тейгу, достойный упоминания. Но это сама Эсдес, которую больше не сдерживает необходимость беспокоиться о своих, и которая по… Известным обстоятельствам… Вполне может пойти вразнос.

— Наше состояние?

— Сидящих здесь? Понятно без доклада. Разве что напоминаю: мы израсходовали все три козыря. Сусаноо больше нет с нами.

— Что ж, как там у великих древних? “Люди — это крепостная стена, ворота и ров”. Енот!

Енот поднял тусклый от смертельной усталости взгляд.

Вот что лучше: видеть в глазах уходящего на смерть страх — или абсолютное равнодушие?

“Сегодня положу вместе с Леоной, пусть хоть как упирается. Хотя бы просто поспать рядом. Чтобы оба ощутили, что не одиночки,” — Надежда скомкала сигарету. — “Вот если это не поможет, будет задачка…”

— Есть у нас еще козыри! Енот… Скажи честно… — генерал посмотрела на катящийся по пепельнице шарик из табака с бумагой, выдохнула:

— Почему ты просто не сбежал? Когда задания стали посложнее, когда понял, что в самом деле можешь тупо истечь кровью на грязной брусчатке? Вполне мог устроиться где-нибудь в деревне старшим полицаем… Тацуми, ты деревенский. Скажи: приняли бы у вас Енота?

Зеленоглазый с очевидным усилием оторвался от разглядывания Мейн:

— Легко. Может, по столичным понятиям, он и слабак. А по тамошним куда как мастер! Дезертиров гонять, пластать шашкой волков с медведями, дурней вроде меня тогдашнего школить… И дом бы нашли, и жену, и от розыска бы прикрыли, только служи.

Енот зевнул. Подумал, и зевнул опять — смачно, аж прищурившись. Выговорил:

— Ну… Вы же мне жизнь спасли… Да и…

— Да и что? — Надежда подняла единственную бровь. — Ты уже больше года в Столице на нелегальном положении. Ты один из немногих, — генерал Ривер повертела пальцами протеза, — из очень, очень малого числа не пойманных до сих пор; велика твоя злая удача — у нас и то меньше! Но все кончается. Не хочешь выйти в отставку? Я не шучу. Найдем тебе место, я не просто так спросила именно Тацуми. Ты сделал достаточно, ты заслужил покой!

— Покой? — сон слетел с Енота, словно внутри пришельца тоже взорвался ликвидатор. — Господи, прости меня, я с этим подожду!

— Я думала говорить об этом, когда ты выспишься. — Ривер отработанным движением вытряхнула очередную сигарету на зеленую ладонь протеза и принялась комкать ее, не пробуя закурить.

— Но твой взгляд сейчас мне сигарету подожжет. А курить как-то неохота. Так не упускать же момент… — Ривер поднялась и снова подошла вплотную, нависла над гостем:

— Енот. Соверши подвиг. Пожалуйста! Очень надо!

* * *

— … Пожалуйста! Очень надо!

Не получив ответа, Надежда вернулась в кресло, продолжая агитировать:

— … При демократии народ ругает свое правительство, а при диктатуре чужое…

— … Мы действительно дадим тебе что хочешь…

В последней трети осени постоянно хочется спать. Сколь угодно жаркие чувства, проникновенные слова, разумные доводы — как сквозь вату.

Надежда, поди, думает, я сейчас храбрости набираюсь?

Молодая еще. Глупая. Это отрицательное заключение экспертизы получать неприятно. Как подумаешь: вот сейчас доложу директору… Тот накричит, пошлет с заказчиком объясняться: ты налажал, ты и отмазывай фирму… Еще от заказчика узнаешь, каков есть дурень — будто в экспертизе за время прохождения проекта не то же самое выслушивал… Потом, вместо чтобы получать деньги, придется выкраивать из своих на повторную экспертизу — за нее платит проектировщик. Редкое совпадение закона и справедливости… Справедливо так приходишь домой и говоришь: хрен тебе, дорогая, вместо сапог. Прикажешь на батарее подогреть? Два отрицательных в год — прощай лицензия… Когда три проекта в год, два завалить сложно. Когда десять, тоже сложно, но для настоящего профессионала ведь нет невозможного? А вот когда в год сорок восемь договоров, херня случается как бы сама собой…

Тут — подвиг? Тьфу! Пошлют зарезать кого-нибудь высокопоставленного, только и всего.

Я бы и дома полгорода перерезал… За косой взгляд, за бурчание в спину, за наглое слово. Что со мной сделала полоска заточенной стали? Хоть не возвращайся.

Убьют? Зато на работу ходить не надо!

В самом деле, больше не придется из себя крутого корчить, высматривая в каждом встречном того самого мастера, которого на понт не возьмешь. Сколь веревочка ни вейся — у слона все равно толще.

— А что надо?

Надежда остановилась на полуслове:

— Правда, я же не сказала. Надо прибить премьер-министра. Леона пробовала, вернулась чуть живая. Бойца посильнее нет, мой козырь тоже кончился. А без него с Эсдес хорошо бы нам всем справиться…

— И вы правда готовы отдать все?

Ривер кивнула Тацуми, опирающегося на спинку кресла полукровки:

— Мейн вылечат. Позвоночник цел. Но когда это будет. А колесо раскручено, сроки подходят… Ты спрашивал, во имя чего мерзнешь на улицах. Тацуми, скажи!

— Я уже говорил, помнишь же? Ты тогда первый раз сюда приходил. Меня дальше кухни не пускали…

— С тех пор ты…

— Ага, стал круче вареных яйцев. Только думаю, что и раньше думал. Хочу построить мир, где стража поднимет упавшего, а не добьет.

— Где я не буду бояться ходить по улицам из-за того, что у меня не такой цвет волос, как у всех! — очень чистым голосом прозвенела из кресла его девушка.

— Где моя сестра не будет убивать за очередную дозу, — положила обе ладони на стол Акаме.

— Где нам не придется так вот скрипеть зубами вокруг стола, — непривычно-тихо добавила Леона.

— Ты ищешь глазами Лаббока? — как-то странно улыбнулась Надежда.

— Разве не он караулит снаружи?

— Он убит. Их с Тацуми взяли в плен.

— Я слышал, потом был налет на дворец…

— Ну да, — пожала плечиками Акаме. — Тацуми спасла Эсдес великой своей любовью; а вот Лаббок нас не дождался, ликвидатор включил. Разворотил каземат, пол-тюрьмы, разнес на куски всех лучших “Егерей” премьер-министра…

— Да!… Да е… — хотелось выругаться! Высказаться, выплеснуть, изблевать! Но, когда я раскрыл рот, губы сказали:

— Так что… Снаружи нет поста? Мы тут сидим без охраны?

Надежда раздавила опустевшую пачку:

— Там скаты. Чужого услышат дальше любого часового, заорут — кони пугаются, не то что люди. Проверено.

Не покраснела морда, не зашумело в голове от поднявшегося давления. Лиценциат медицины хорошо меня подлатал; год на улицах Столицы я ощущал себя кораблем; чужие взгляды выдубили шкуру не хуже морского ветра…

А еще я теперь умею ругаться, как боцман:

— …!…! в жопу квадратным надфилем до нижнего края гланд! Я же перестану сюда вообще приходить! Мы только раз тут нормально встречались! А так, что ни прихожу: Шерри! Булат! Челси! Сусанин этот ваш! Теперь Лаббок!

— Сэрью, — прибавила красноглазая. Все посмотрели на нее удивленно. Акаме обвела собрание твердым взглядом:

— Сэрью Юбикитас!

Вот и все, девочка, вот и кончилась твоя рыжая история. Встретился тебе мастер слова и клинка, как в песне Цоя. Только слово краденое да клинок убийцы — а так все верно.

— Холодно…

Поднялась Леона, подошла за спинкой, прижалась, пожаловалась:

— Мне тоже холодно!

Надежда кивнула:

— Не обижай львенка.

И снова я раскрыл рот, чтобы ляпнуть банальное: “Да она сама кого хошь обидит”, а губы сказали:

— Хорошо. Подвиг так подвиг. Только… Надежда… Я и награду возьму не как за убийство.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Часть 3-1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Он не прав, но не спеши его судить по себе.

По земле гуляет ветер — каждый ловит свой кайф!

(с) Кошка Сашка

— Позицию держи, куда бежишь?

— Меня по балкону обошли! Три красных у меня, три красных!

— Ты там вообще один, что ли?

— Патроны где?

— Ящик у портала, чего кричать?

— Пусто, израсходовали ящик!

— Девятый. Отхожу на метку пять.

— Не понял? А пулемет?

— Иди в жопу, меня гранатами закидывают!

— Желтых к порталу, к порталу желтых…

— Ого, что это было?

— Они полдома подорвали! Эй, там же второй сквад был!

— Так что, миссия провалена?

— Да хер поймешь, это ж долбанная бета! Хирург! Хирург-бабай!

— Чего?

— Ты же говорил, прошлый раш состоял из дятлов с мечами и в доспехах, только рейд-босс крутой?

— Ну да. Рейд-босс типа лев такой здоровый, регенерация ураган вообще. Две пачки дроби в упор засадил, и ничего. Пока его в окно не выкинул, не отделался. Остальные просто экспа, из “светки” перестрелял, с двухсот метров, они так ничего и не поняли.

— Тогда что сейчас происходит? Что это вообще?

— Может, на той стороне тоже игроки появились?

— Кстати, логично. Меченый, ты же за ту сторону играл?

— Алебардистом. Крутым и резким, как понос. Но вооружение чисто холодное.

— Они, видно, реконов позвали с Исторической Лиги. Сейчас на меня по коридору тройка валит, как немцы в кино! Центровой с обеих рук сюрикены кидает, чисто пулемет, головы не поднять. Боковые… Опа! У них правда гранаты!

— Девятый! Девятый!

— Крездец девятому. Валим отсюда, нам тут щас Дюнкерк устроят!

— Где портал?

— Последнее большое зеркало возле балкона, на картах это метка “зеро”.

— Епт, это уже Хиросима! Они еще кусок дома подорвали!

— Валим, пока портал не сломали!

— Седьмой и пятый, прикрываете отход. Шестой?

— Шестой красный.

— А подзащитный?

— Да хер на него, это же игра!

— В самом деле, чего мы очкуем, игра же… Валите, мы прикроем.

— Все в портал, желтых не бросаем. Третий и Четвертый, прикрываете. Респект от гильдии, фишки с нас.

— Давайте уже, “снейку недосолиды”… - Сидорович и Меченый удобно расположились за поваленным поперек холла сейфом. Сидорович провожал отступающих в портал соратников беззлобным ворчанием:

— Вот в мое время игроки стояли до упора. Набить побольше противников, чтобы даже проигрыш выглядел не пять-ноль, а хотя бы пять-четыре. В оконцовке гранату под ноги: хрен вам, суки, а не фраг!

— Так ты еще не в капсуле играть начинал? — восхитился Меченый. — В натуре, олдовый!

— Не понял?

— В капсуле умирать реально страшно, — передернулся напарник. — Больно уж реалистично выглядит. Кто первый раз в капсуле умирал, второго раза сильно не хочет. Рефлекс вырабатывается. А кто играл в шлеме, или вообще с плоского экрана, тех почему-то игровая смерть не так пугает. В смысле, не на подсознательном уровне.

Сидорович пожал широкими плечами:

— Капсулы всего десять лет, как в массы пошли.

Меченый выглянул поверх баррикады. В конце коридора ничего не мелькало.

— Типа, ты однажды проснулся и уже динозавр?

Сидорович не ответил, прокручивая в памяти незадавшуюся миссию.

Узкий холл — скорее, широкий коридор — еще утром соединял жилое крыло с парадным. В парадном крыле стартовал сюжет — как всегда в этой странной игре, без предупреждения, без объяснений, без вступительных роликов или там текстовых заданий. Достаточно настроить игровую капсулу на определенную частоту — приключения налетают ураганом. В позапрошлый раз Меченый десантировался с летучего ската, прикрывал спасение кого-то из подземелий дома-дворца. В прошлый раз Хирург-бабай защищал от убийц местного главного плохиша, и едва отмахался от предводителя атаки: громадного разумного льва.

Сегодня на загадочный сигнал настроила капсулы целая гильдия “Аритака” — и всей дюжиной прибыла в парадное крыло дворца, где и поняла, что игра пойдет по варианту Хирурга, а не по варианту Меченого.

Едва игроки приготовили позиции, как из-под низких облаков начала зимы выпали сизо-серые летучие твари. С их широких спин горохом посыпались штурмовики, памятные Хирургу по прошлому разу, охватили здание кольцом и перебежками пошли в атаку.

Только всю прошлую миссию пафосные ассасины размахивали клинками разнообразных очертаний и величин, на что стража здания отвечала полной взаимностью. Подошедшие подкрепления прибавляли веселья, так что физкультурный праздник затянулся с восхода чуть ли не до завтрака.

Сегодня, опираясь на опыт Хирург-бабая, игроки разместились двойками по пулеметным гнездам, резервную пару посадили стеречь портал. Гранат взяли чуть-чуть, исключительно на себе унести: в замкнутых пространствах рикошет осколков такой бывает… Непредсказуемый. Зато запаслись патронными лентами, и принялись ожидать толпу “зулусов с копьями”. Меченый помнил, что скат поднимает человек десять. Так что и толпа ожидалась не слишком большая. Ну пускай десяток скатов, ну сотня клинков — и чего? “У нас есть пулемет Максим — у вас его нет!”

Игроки не сразу поняли, что нападающие укрываются от пуль осознанно, привычно. Как знакомые с особенностями огнестрельного оружия. Например, учитывая, что стрелку в окне или проеме двери сложнее повернуться вправо. Умело переползают, не топорща ни каблуки, ни ягодицы — а это совсем не так просто, как со стороны кажется…

Кого-то защитники особняка неизбежно выцеливали, но рано или поздно штурмовики все же приближались на бросок. Тогда в укрепление без церемоний залетали три-четыре примитивные пороховые бомбы. Здесь тоже угадывался человек сведущий: одну бомбу можно успеть и обратно выкинуть, да там еще и фитиль можно обрезать, водой залить, затоптать — не граната, запал снаружи. За четырьмя же погонишься — от всех четырех получишь… Видать, нападавшие долго учились метать гранаты согласованно, но и окупилось это сразу же. Игрокам приходилось быстрее собственного мата выпрыгивать из стрелковых гнезд, бросая тяжелые станковые пулеметы, запасы патронов к ним; порой даже личное оружие, разгильдяйски снятое и отложенное в сторону, чтобы не мешало стрелять из “Шварцлозе” или “Браунинга”.

Отдав подготовленные позиции, зазеркальщики остались с личным оружием, которое уже не прошибало стены, с довольно скромным запасом патронов на каждого, и с необходимостью наскоро перегораживать коридоры шкафами. Пока командир гильдии вырабатывал новый план, штурмовики бесстрашно лезли вперед и вперед. Наземным путем подошли сообщники, прикатив грузовые фургоны. Натиск усилился, чугунные шары с фитилями сыпались буквально градом! Наконец, штурмовики добрались до несущих стен здания, под которые груз фургонов и подложили. Закладывали там ведро новомодного семтекса, или десять пудов классического динамита, или тонну антикварного черного пороха — Меченый сказать не мог. Зато сотрясение от взрыва почувствовал печенкой: дом буквально раскроило на ломти, как породу в карьере, напрочь отбивая мысль о спасении подземными ходами. Да и сами ходы наверняка рухнули. Оставалось лишь надеяться, что самого подзащитного при этом не завалило где-нибудь в гардеробной или в тоннеле… Для очистки совести Меченый еще раз потыкал значок “шесть” — позывной присвоили телохранителю толстяка. Позывной не отвечал ни Меченому, ни связному компьютеру, который уже успел обвести значок алым. Глядя на бесплодные попытки дозвона, Сидорович только хмыкнул:

— Абзац ему, не старайся… Интересно, респавн тут есть?

Меченый пожал плечами:

— Тут все как-то… Без системы. Сохранение не работает, значит, и перепройти уровень не получится. Вообще, если это игровая миссия, то как, по замыслу разработчиков, проходить ее правильно? Не допускать до узловых точек, чтобы заряды не заложили? Накрыть фургоны на воротах? Так они сдетонируют, неуправляемый взрыв просто заровняет все поместье с нашим подзащитным вместе.

Сидорович высунул зеркальце над баррикадой, огляделся. Быстро привстал, одним слитным движением вжимая приклад в плечо, двинул стволом, нажал спуск — и снова спрятался.

— Кажись, попал… Представь, если это взаправду иной мир. Мы думаем, игра-виртуал. А это просто телепорт на какую-нибудь вполне реальную планету. Местные считают нас демонами, с которыми лишним словом обменяться себе дороже. Земные шишки не подмяли портал, потому что все думают, как и мы: за порталом игра с полным погружением, просто мир малоизвестный. Поэтому и брифингов перед миссиями нет, на паузу поставить нельзя. Оружие несбалансированное, нет сохранения.

— Поэтому местные буквально рвут противника на части. — Меченый поежился. — Как бы, логично. Но в таком разрезе нам тут задерживаться тоже… Неуютно.

— Накопились. Готовься!

В коридоре появлялись и тут же прятались фигурки штурмовиков. Пока Меченый выжидал, чтобы замеченный противник высунулся из стеновой ниши, двое других почти без помех пробежали шагов десять. Тут одного свалил напарник, второй сам испугался и нырнул в разломанную арку… Цель Меченого, наконец-то, выглянула из-за угла — и получила закономерную пулю в лоб.

Выскочили сразу двое — от неожиданности Меченый шарахнул длиной очередью. Штурмовики вытянулись на полу; к баррикаде запрыгали выроненные черные шары с умилительными хвостиками.

— Так вот вы какие — яйца Пикаттини… — напарник дернул за пояс:

— Голову!

Пороховые бомбы рванули, коридор затянуло сизой кислятиной. Из опыта сегодняшнего боя, Меченый понял, что под прикрытием дыма в коридор выбежали три-четыре штурмовика. Встали редкой цепью — чтобы не мешать друг другу широким замахом перебросить за баррикаду тяжелые гранаты… Сейчас, пожалуй, поджигают фитили, нужно подождать еще буквально…

— Полтора… Два! — отсчитал Меченый, вскочил, перечеркнул коридор длинной очередью, на весь остаток магазина, и нырнул за сейф. У входной арки неразборчиво заорали, долетел шум падения тел; потом снова резкое щелканье чугунных шаров по каменному полу, и опять разрывы: один, два, сразу пара; еще один. Визг осколков, звон стекол…

Тишина.

Меченый выставил зеркальце над обрезом сейфа:

— Дым в разбитые окна уходит, скоро видимость будет…

— Если они толпой ломанутся, не остановим. У нас-то гранаты почти закончились. — Сидорович озабоченно поглядел вслед ушедшим игрокам. — Как бы нам тут не зависнуть…

— Ты тоже стал думать, что все реальное?

— Лучше так не думать. Стал бы ты в реальности защищать жирного мудака… Как его? Премьер-министр Онест?

Меченый выкинул пустой магазин, защелкнул полный:

— Последний рожок. А никто правительство не любит: ни у нас, ни в зазеркалье… Что мы знаем о здешних раскладах? Вдруг Онест — умный государственник, типа Ришелье? Нам ли судить?

— Ну конечно, король наш велик и светел, а дон Рэба мудр и всегда начеку… Хорош болтать: идут!

Напарники повернулись к бойницам и несколько минут отстреливались; затем штурмовики отхлынули.

— Пятнадцать, — назвал остаток патронов Меченый. — Если его уже прибили, почему добивают нас?

— Девять, — Сидорович осторожно глянул вдоль коридора. — Может, не знают, что мы порталом уйдем?

— А хорошо, что гильдия потратилась на оружие с привязкой к владельцу. Хотя бы из наших же стволов нас не приласкают.

— Думаю, они мало что могут снять с убитых. Бомб не жалеют, осколки градом. Там наверняка все в труху смолочено… — отвечал Сидорович рассеянно, всматриваясь в серые космы гари. Меченый пощелкал коммуникатором:

— Наши уже ушли, у меня все значки погасли.

— А вне капсул связываться пробовал?

— Это скайпом, что ли? Да ты реально динозавр! Чего ты от мажоров хочешь, они, поди, кнопки только на унитазе видели. Еще аську вспомни! Скажи лучше, гранаты остались?

— Если успею, растяжку сделаю… Смотри-ка: вот он!

Сидорович сменил зеркальце на дорогой широкоугольный перископ, приладил прибор к баррикаде. Вгляделся:

— Вижу по походке, он в реальный лазертаг шпилил по-взрослому. А, может, и вообще хардбольщик, от свинцовых шариков из воздушки уворачивался. Нормально там ему рефлексы вбили… Ладно, сейчас я его заставлю пошевелить мозгами. Всегда мечтал это сказать!

Сидорович прокашлялся, облизал пересохшие губы, выпрямился и крикнул:

— Dumpkopf! Rotznase!

- “Дурак… Сопляк,” — удивленно прочитал Меченый автоперевод. — А чего это?

— Да ты еще моложе, чем я думал, — Сидорович полез чесать затылок; тактическая перчатка заскребла по шлему. — Долго рассказывать, загуглишь потом. А вот, он, похоже, понял: даже остановился. Так, пока они там задумались… Как там у Нестора в летописи: “Рожденный бегать — мзды не выхватит”, давай-ка шибче в зеркало!

* * *

Зеркало помутнело, пошло волнами. Виктор отступил на полшага. В туманной глубине проявился темный силуэт, набрал четкость, загустел черным; с легким звоном граница миров лопнула.

Из высокого зеркала прямо на желтые керамические плитки пола секретной лаборатории ступил начальник Александрова-старшего.

Огляделся:

— Приветствую.

С настенных экранов отозвались все сотрудники отдела высаживаемой робототехники:

— Чолом у хату! — пробасил громадный викинг в шлеме с маленькими золотистыми крылышками. Под шлемом кустилась нечесанная рыжая бородища, покрывшая все лицо кроме ярко-синих глаз; ни одежда, ни пейзаж уже не поместились в экран.

— И тебе шалом, Триглав, — согласился начальник. Викинг сверкнул глазами-сапфирами, а все прочие лица осветились улыбками.

— День добрый, — кивнул вежливый тихоня Осмол. Выпрямился, поправил на загорелой коже ритуальное ожерелье из ярких перьев птицы Рух. За его худощавым индейским телом грозно высилась пирамида-теокалли. Над блоками черного базальта дышало жаром яростное белое небо; ну а солнце, по счастью, не попало в кадр.

Начальник ответил таким же неглубоким кивком, и повернулся к третьему экрану.

— Сердечно рад всех вас видеть, — поклонился оттуда щеголь в мушкетерском плаще, с мушкетерской бородкой, левой рукой придерживая мушкетерскую шпагу, а правой рукой делая положенный взмах мушкетерской же широкополой шляпой. Не то, что начальник с Виктором — рыжебородый Триглав и то поклонился в ответ.

Начальник прошел к подготовленному креслу. Уселся, вытянул ноги. Поглядел на хозяина лаборатории — единственного в привычном свитере и джинсах.

Виктор подавил желание третий раз убедиться, что дверь заперта, и вздохнул:

— Начнем, пожалуй. Триглав, что по текущим задачам?

— Все в норме, — проворчал викинг. — Еженедельная проверка реактора прошла без замечаний. Самосбор пока не настроен, что-то глючит. Так что “термитов” пятой серии мы пока из песочницы не выпускаем.

— Вам особая благодарность от персонала базы, — гость даже привстал. — Вчера мы наконец-то загрузили последний борт на Оттаву.

— Консервация закончена, — вступил индеец. — А про сам ледник что-нибудь новое известно?

Виктор опередил начальника:

— Прошу всех лидеров групп эти сведения среди своих подчиненных не распространять.

Вестник согласился:

— Пожалуй, пока что и правда не стоит внушать напрасные надежды. Прогнозы неутешительные. Скандинавия практически застыла. В Европе зима на полгода. С Аляской человечество попрощалось. Построено девять или десять больших климатических моделей, которые дают понижение уровня Мирового Океана от пяти до пятисот метров…

— Точность, м-да… — мушкетер подтащил резное креслице, на котором разместился с удобством и не без изящества.

— …Про тысячи любительских прогнозов, про вой до небес во всех сегментах Сети я просто не говорю.

— А как там эльфы? — Триглав почесал бороду. Начальник махнул рукой:

— Частично. Из пятидесяти кораблей-ковчегов построена часть. Не узнавал, сколько именно, не до того было. Вроде бы собираются отправлять авангард. Наконец-то до человечества дошло, что складывать все ДНК в одну планету несколько…

— Неосмотрительно, — снова влез щеголь. — Но к нам ведь не обращались?

— Наша часть Проекта остается на Земле, — опустил взгляд визитер.

— Тогда нам следует обсуждать переход в новую цивилизацию, — вздохнул хозяин лаборатории. — Насколько я понимаю, синтез тел пока еще не отлажен?

— Процент успешных опытов уже больше восьмидесяти, — оживился индеец. — И мне известно, что “серафимы” не потеряли ни одного человека. При неудачном синтезе сознание просто возвращается в виртуал.

— Сделать кибер-аватары для сотни тысяч виртуальщиков наш завод может вообще без напряжения, — прогудел Триглав. — Если пока не удается синтезировать чисто человеческие тела, то платформы адаптировать под ледниковый период проблем не вижу.

Александров-старший фыркнул:

— Геты на Земле?

— Вариант… — начальник повертел пальцами. — Тип цивилизации: разумный может быть в состоянии вирта, и в состоянии аватара. Смерть аватара не меняет ничего. Только раньше мы сидели за компьютером, и аватар наш был в мире виртуальном. А сейчас ровно наоборот: физический аватар виртуального существа.

Викинг захохотал:

— Так это Асгард и Мидгард в чистом виде! Кто умел, храбр и умен, того мы возьмем рулить настоящим железным трактором или там космолетом! В жестокий внешний мир, где поломка необратима, где не работает магия текстовых команд, где истинные имена переменных и функций всего только слова. И кто даже в таких жестоких условиях проявит себя достойно, тех ждет Валгалла!

— Лет через тысячу никто даже не вспомнит, с чего все начиналось, — по-прежнему тихо согласился индеец. — Сформируется на самом деле новая цивилизация. В которой смерть — необязательна. Убили аватару, а она восстановилась, и так бесконечно. Пока к нам на гренландскую базу не доползет какой-нибудь Фродо, и Кольцом главный энергощит не закоротит.

— А если через тысячу лет ледник все же растает? — щеголь поднял бровь. — Физический носитель нашей памяти, наших личностей — ледяной массив Гренландского Щита. Да и без потепления, с развитием личности… Памяти под отображение и расчет сознания понадобится все больше и больше… Напомните вашу идею, шеф?

— Стирание памяти, — проворчал Виктор. — Удаление лишних воспоминаний.

— Чисто технически это несложно, — кивнул начальник. — Рассказ кого-то из классиков. “Туннель под миром”, кажется. А стирать придется, память ведь не бесконечная.

— Придется — будем, — припечатал Триглав. — Зато какие возможности! Ведь настоящий многомирный Универсум…

— Многомерный?

— Многомирный, брат, многомирный. Ведь на виртуале это все как два пальца об асфальт! Асгард и Мидгард, и для приключений Хель, Фаэрун, Арракис, Саракш, Киродиил, Страна Огня, Баатор, Руконгай, и что у них есть еще там!

Индеец пожал загорелыми плечами; звякнули грубокованные жреческие браслеты; сверкнул подвешенный на крученом кожаном шнурке обсидиановый нож. Жрец обернулся, несколько мгновений оглядывал теокалли. Так ничего и не сказав, развернулся обратно к беседе.

— Подбросил также необходимую пригоршню предателей и другую пригоршню героев, — процитировал тогда Виктор. — Щепотку вещунов и пророков, по одному мессии и поэту неслыханной силы духа… Рецепт закваски человечества по Станиславу Лему. Разве не так поступили со всеми теми Вселенными, в которых мы с вами находимся сейчас? И что выросло?

— Прежде, чем наш уважаемый коллега, — начальник кивнул в сторону мушкетера, — начнет спорить о применимости понятия “сейчас” к нашей ситуации…

Мушкетер красиво выпрямил руку:

— О, я всего лишь хотел бы напомнить, что в приведенном примере искуственное человечество вырвалось из инкубатора и урегулировало деспота “напрочь и навзничь”, как выражается мой приятель. Кстати, в Империи Четырех Сторон Света, где изволит пребывать наш уважаемый шеф, тоже произошла революция, не так ли? Но прошу простить, мой неуемный нрав снова позволил прервать вас…

— Так, так, — начальник нетерпеливо замахал кистями. — Помню. А мы сами, напротив, спрятались в ящик… Я бы обратил внимание вот на что. В земных сказках у лича обязательно есть филактерия, у этого вашего Кощея — игла в утке, утка в зайце…

— Заяц в шоке! — не выдержал Виктор. — Раз это все попало в земные легенды, значит, это все существовало! Так, что ли?

— Почему нет?

— Тонкий мир Кастанеды и Подводного — это мы, а плотный мир снаружи…

— И теперь мы можем это все сделать!

— Не только бессмертие, но и абсолютное здоровье!!! А это в натуральном мире вообще пока невозможно!

Гость откинулся на спинку кресла и подождал, пока собеседники выговорятся. Глянул на Виктора:

— Итог?

Александров-старший обвел экраны взглядом. Лидеры групп успокоились. Виктор ответил:

— Теперь мы представляем, как все эти райско-тонкомирные-потусторонние дела организовать на практике. Как легенды о холмах эльфов, где ночь проспишь, а проснешься сто лет вперед. Можно тут в виртуале, а можно на сверхсветовом корабле сгонять на Сириус или куда там еще. Ты себе в анабиозе, а на Земле века проходят… Или как антигравитацию моделируют электромагнитными полями. Физический принцип другой, но практическое применение летучих скейтов уже вполне можно изучать.

Аудитория благосклонно внимала, не требуя спешить с выводами. Но и хозяин лаборатории не стал затягивать беседу:

— Если это было на Земле, и там была магия, от которой сохранились разве что легенды, и был рай, и являлись аватары Шивы, Вишну, прочих разных…

— То есть, мы уже жили в таком сервере? Еще до того, как устроили свой виртуал?

Александров споткнулся на полуслове. Подумал. Сокрушенно повертел головой:

— Недоказуемо, краснокожий брат. Если это и так, мы никак не можем выглянуть за завесу. И обсуждать это бесполезно: нет доводов ни за, ни против.

Переглянувшись, собеседники кивнули согласно; Виктор продолжил:

— Я хотел сказать обратное. Что некто уже устроил такой виртуал на Земле. А контакты с ним у нас описаны, как связи с потусторонним. Ну там, призраки, явления ангелов, глас божий, медитации, откровения, вещие сны — это все информация из виртуала.

— Поискать сервер? — повертел пальцами щеголь. — Или там сеть? Понимаете?

— Поздно, — опечалился викинг. — Ибо конец уже настал. Да и на каком физическом носителе мог бы такой сервер базироваться?

— На Атлантиде?

— А еще жрец, хранитель тайного знания. Сколько можно несчастный континент во все дырки затычкой! Платон сочинил первую в истории фантастику, а его не поняли. До сих пор ищут обломки.

— Трою нашли.

— Вернемся, пожалуйста, к теме.

— Слушаюсь, шеф. Вот мы базируемся на льду, а что еще с подходящим строением цепочек молекул? На каком еще веществе мог бы основываться их блок памяти?

— На ископаемом угле. Как добыча превысила критическую массу, памяти перестало хватать.

— Не подходит. Угля на планете неимоверно много, а серьезно добывают его едва лет двести.

Виктор подвел черту:

— То есть, как это было на Земле, и было ли вообще — мы не понимаем. Зато имитировать можем легко!

Начальник согласился:

— Хорошо же получается: вначале Эдем. Бессмертные математические модели, без эмоций, без гормональных штормов, без истерик — и так далее. Потом изгнание из рая: сделали тушки, плодитесь и размножайтесь, белковые олени, раз вам в серваке удобно не жилось. А кто себя хорошо покажет, заберем обратно в виртуал, и будет вам вечное блаженство.

— Какое именно? — машинально придрался щеголь.

— Да пофиг, — буркнул викинг. — Чисто технически центр удовольствия простимулируют, сам навоображаешь чего угодно. Поэтому атеисты раю не имут: им никто не объясняет, что воображать нужно.

— И молитвы, медитации просто организовать: мозг же излучает на каких-то волнах, вот эту информацию и обрабатывать, и картинки по этому каналу показывать, — прибавил начальник. — Ведь как ваш приятель Быстров сюда попал? Сервер Проекта отловил излучение его мозга, сильно подогретое эмоциями. Например, ужас перед…

— Перед смертью, — глухо закончил за начальника Виктор. — Ну, так она во всех легендах плата за рай или нирвану… Эмоции дают амплитуду сигнала. Разум его модулирует. Вот сервер и создал такую модель-слепок с него. Сам пациент мог и не знать.

Собеседники тактично промолчали. Начальник предпочел свернуть общую часть:

— Что ж, на сегодня рассуждений достаточно. Идеи записаны, до следующего раза есть над чем подумать.

Понявшие намек коллеги принялись прощаться. Каждый попытался ободрить Виктора:

— Вспышку чувств дает не только смерть, оргазм еще.

— Или просто радость, чувство победы, успешного дела.

— Или сильное удивление. “Не страшно потерять уменье удивлять, страшнее потерять уменье удивляться”, помнишь?

— Помню, — кивнул Александров-старший. — Как раз Пашка такие песни любит. Да что вы голову повесили, он же тут, в виртуале.

Викинг распахнул синие глаза:

— И правда, чего это мы! Ну, будь!

Щеголь проделал пока еще не надоевший поклон:

— Примите нижайшие уверения в совершеннейшем к вам почтении…

— Солнце тебе по дорогам! — последним отключился жрец.

Гость и хозяин помолчали. Не так много успели озвучить в беседе, но последствия каждого пути занимали ум плотно и надолго. Виктор подумал, что кроме собственной его личности, сервер Проекта сейчас обрабатывает еще и воображаемые им самим Универсумы, и с каждым прожитым в виртуале годом объем оперативной памяти под впечатления, размышления, мысленные модели потребуется все больший.

— Под слепок памяти новичка хватит обычного кристалла; под слепок долгожителя как бы не пришлось в самом деле замораживать кусок океана… — пробормотал Виктор.

Начальник призадумался:

— А если так? Сохранить слепок сознания, пусть себе спит. Объем оперативки экономится, процессор опять же не грузится. И включить потом, когда уже все решится.

Александров испустил длинный вздох:

— Мечта моей жены. Чуть что не по ней, рвется сбежать в анабиоз. А старший сын вообще… Слов не нахожу! Дал стране угля. Хоть мелкого, но до… Много!

— Старший… Леопольд?

* * *

Леопольд тронул Виктора за рукав:

— Пап, сходи на кино со мной. Тим эту серию “Рейда” уже видел, я тоже хочу. А без старших меня пока не пускают.

— Только если вечером, я сейчас занят. Ремонт протеза, ты же помнишь.

Сын повертел головой:

— Не, вечером я уже спать буду. Мам, сходишь?

— К лешему! — вскипела жена. — Это как спать во сне: выдумка внутри выдумки! Не могу понять, не могу принять, не могу в голове уложить! Не пойду!

— Ну и ладно, — не расстроился Леопольд. — Я тогда Акаме приглашу.

— Ап… А… — Анна застыла. “Она же нарисованная!” — чуть не ляпнул Виктор, да спохватился: сам же агитировал что тут все настоящее. Подумал, и сказал, как в такой же ситуации на Земле:

— Она же старше тебя лет на семь! Если не на все десять!

— Блин! Папа, я же ее не тра… Не в постель зову. — Ляп залился красным до ушей. Виктор поднял брови:

— Сынок. Ты. Приглашаешь. Девушку. В кино!!! Как, по-твоему, она это поймет?

— Стойте! Погодите! — отмерла жена. — Вы офонарели?! Какое кино! Какое свидание? Она же нарисованная!!! Тут же все понарошку!!! Виктор, ты ж сам говорил про того китайца, который не мог определить, то ли он бабочка, которой снится, что она мудрец, то ли он — мудрец. Но мы-то знаем, с какой мы стороны. Мы осознанно заходили в Матрицу, мы строим ее своими руками.

— Тем более! Если уж Енот адаптировался…

— Да у него же выбора не было! Нет знания — нет и выбора! — Анна сцепила пальцы. — А мне куда сбежать? И в анабиоз не ляжешь… Ты ж останешься наедине с этой голожопой кобылой и прям абзац какой стильной стервой-президентом? Ну, классно придумано, че…

Старший и младший Александровы переглянулись и одинаковым жестом пожали плечами.

Анна топнула ногой:

— Нет уж, врастать так врастать. А то вам все подвиги да подвиги, а мне только чайник с чашками? Сейчас я вам покажу рашн фанфикшн сенслесс энд мерсилесс… По полной! С кумовством и протексьоном! Помнишь Куроме?

— Она-то здесь причем? — не понял Виктор.

— Она со мной не пойдет, у нее муж есть, — тоже удивился Ляп.

Анна отмахнулась:

— Мужская логика. Мне поровну, на какие ты там нажмешь рычаги. Чтоб завтра же сестру невестки своей вылечил от всего!

— Невестки? Мам, ты оф… Ты что? Еще ничего нет! А будешь наезжать, и не будет!

— А ты, значит, хочешь, чтобы все-таки было?

Тут уже взорвался и Ляп:

— Она же сама жаловалась, что ее все боятся! Я случайно услышал, когда вы тут чай пили!

Анна обошла хлопающего глазами мужа.

— В самом деле, — проворковала, — давай-ка я сама займусь лечением.

Выпрямилась:

— А ведь… Кроме шуток! Там, в реале, остались тысячи обездвиженных инвалидов, которым земная медицина пока что не поможет. Потому как синтез тела Проект до конца довести не успел, ты же сам говорил. И теперь, с учетом конца света, вряд ли доведут, не до того им… А вот сохранить людей в виртуале — даже лучше, чем в криозаморозке. Кто у вас в Проекте этим заведует? Ну-ка, сюда его!

— А, — заулыбался пришедший в себя Виктор, — место это занято, причем буквально сегодня.

— И кем же?

— Эту очаровательную умницу, — снова улыбнулся муж, — ты можешь видеть в любом зеркале.

* * *

В зеркале Надежда Ривер отражалась как положено, с ног до головы. Именно потому смотреть на отражение женщина не хотела. Мало приятного видеть потертую зеленую сталь протеза правой руки, да черную нашлепку повязки вместо ясного правого глаза.

Смотреть на комнату перед зеркалом оказалось несравненно приятнее.

Прямо по центру неровными рядами лежали захваченные артефакты побежденных зазеркальщиков. Первый ряд — угловатые, большие металлические коробки, раскинувшие тонкие паучьи ноги, высунувшие стальные хобота… Все части, выступающие за контур коробок, изрядно покоробило взрывами; некоторые опоры треножников скрутило штопором. Второй ряд — ручное оружие, наподобие Калландора, из которого стреляла Мейн. Коробки поменьше, трубки покороче, сталь потоньше: заметны вмятины, трещины.

— Можем ли мы что-то из этого использовать?

Енот, столь же внимательно вглядывающийся в трофеи, покачал головой:

— К сожалению, нет. Уже в мое время подобное оружие специальным способом привязывалось к владельцу. Соратник владельца, подобрав оружие раненого или убитого, мог пользоваться им только после опознания. Для этого требуется приспособление… Механизм… У меня его нет, и построить его я не сумею. То есть, даже если перед этим соберу из нескольких разбитых пулеметов один целый.

— Но ты же попал в наш мир не так давно? Два года прошло. Ну, чуть больше.

— Время там и здесь может двигаться с разной скоростью… — ответил Енот рассеянно, как говорят о вещах обыденных, много раз обсуждавшихся.

— В литературе твоего мира писали об этом тоже? — генерал Ривер понимающе склонила голову. — И как по-твоему, разница уже велика?

Землянин пожал плечами:

— Конкретно это железо мало чем отличается от обычных армейских образцов, более-менее мне знакомых. При штурме мы взяли пять хорошо подготовленных пулеметных гнезд… Пулеметы вот, их тоже пять. — Енот показал на первый ряд, на мертвых стальных пауков, перешел ко второму:

— Ручное оружие… Автоматы, штурмовые винтовки. Все разные. Не армия, бандиты? Пистолета не вижу ни одного. Гранату вижу одну. Вообще не профессионалы? Кто же тогда? Судя по тишине в здании, растяжек они не успели понаставить. Это непонятно и настораживает. Когда я служил в армии, нас до рефлекса дрессировали, что все брошенное должно быть заминировано, все двери и проемы на растяжках… Ну, это взрывчатые ловушки.

— Я помню. — Надежда пошевелила сапогом крайний автомат. — Ты на тренировках штурмовиков всем плешь проел.

— Зато никто не подорвался.

Женщина вздохнула:

— Потери большие и без того. Но прошлая попытка вообще закончилась тем, что спаслась одна Леона, причем без всякого результата. И теперь, мало нам правительственных войск, так еще и пришельцы из твоего зазеркалья! С императором хотя бы можно бороться привычными клинками.

Енот присел у крайнего правого пулемета. Приподнял и повернул “Шварцлозе”:

— Вот, значит, где у него затвор… Блин, заковыристо как… Если они могут выйти только через большое зеркало, так достаточно переколотить все стекла свыше некоего минимального размера.

Вбежал штурмовик, откозырял Надежде, перед сидящим Енотом упал на колено, склонил голову:

— Обнаружен склад их вещей. Два штабеля по пять зеленых ящиков. Мы там ничего не тронули, согласно приказу.

— Усиленный пост, никого не подпускайте. И сами не вздумайте взять что-либо на память. — Енот покачал на ладони синий пластмассовый цилиндрик:

— Вот это их граната. Дури в ней, как в десятке наших бомб. И таких опасных мелочей там наверняка полно. А где склад?

— В подвале, перед большим завалом. Мы не пошли дальше, боимся, что рухнут своды.

— Плохо, — землянин даже за голову взялся. — Я бы делал склад возле точки выхода, если пришел ненадолго.

Генерал Ривер соображала ничуть не хуже:

— Если склад в подвале, то главный портал был там же, неподалеку. А это зеркало всего лишь запасной лючок. Либо — портал все же здесь, но тогда в подвале закладывалась долговременная база. Плохо и то, и другое.

— Прочие подвалы осмотрели?

— Те, что не обрушились, да. Больше ничего подобного не нашли.

— Выполняйте.

Штурмовик еще раз кивнул Еноту, поднялся и козырнул Надежде, повернулся и загремел подковами сапог по мраморному полу.

— У них было время перетащить эти ящики. Устроить пулеметные гнезда из мешков с песком… — Енот потер виски. — Они здесь не первый раз и не первый день. Единственная надежда, что их контакт — сам Онест. Что жирный не передоверил связь с зазеркальем кому-нибудь еще, кого мы даже не знаем.

— Сыну он мог бы доверять, но Сюра погиб вместе с Лаббоком.

Землянин внимательно посмотрел на собеседницу. Ривер назвала погибшего любовника без малейших эмоций. Продолжила столь же ровным голосом:

— В городе и стране могут быть их агенты. Могут быть и другие такие зеркала. Их оружие… Я бы не хотела пускать его в обращение. Разве что западники доставят нам совсем уж неподъемные трудности. Но их оружие такое маленькое! Его так удобно скрывать под одеждой, а действует оно намного дальше мечей.

Енот не согласился:

— Будь у них приличная сеть, наших командиров давно бы уже отстреливали, как Мейн подловила генерала Будоу. Я склонен думать, что нам повезло… Надежда, смотри!

Енот выпрямился и обернулся к прозрачной стене. Зеркало помутнело, пошло волнами. В туманной глубине проявился темный силуэт, набрал четкость, загустел черным; с легким звоном граница миров лопнула.

Из высокого зеркала на шлифованный мрамор пола ступил рослый мужчина; непривычный Надежде костюм-тройка не скрывал широких плеч. Белая рубашка и красный галстук с золотой заколкой… Опустив глаза, землянин увидел собственное ошеломленное лицо в зеркально блестящих туфлях визитера.

— Я представитель организации, которая… Которая делает возможной подобную переброску.

Гость повернулся к зеркалу. Пощелкал пальцами в разных местах пиджака — не то сбивая невидимые пылинки, не то давая сигнал оставшимся за стеклом сообщникам. Поправил темные волосы. Развернулся опять, снял черные очки.

— Насколько я понимаю, вы жители этого… Скажем так, этого мира?

Енот коротко кивнул, не отрывая взгляда от обыкновенного лица гостя. Надежда кивнула, выпрямилась, поднятием руки остановила вбежавших штурмовиков. Те без приказа рассыпались по комнате, вытащив бомбы. Выделенный хранитель огня сунул в масляный фонарик сразу несколько хвостов длиннющего запального фитиля: штурмовики наматывали его через плечо, чтобы иметь огонь под рукой в любой миг боя; Енот подсмотрел это в кино про японских мушкетеров-асигару — там, на Земле, всего только три-четыре года назад; и в то же время неизмеримо далеко и неописуемо давно.

В прошлой жизни.

— К сожалению, с нашей стороны имел место прискорбный инцидент, — нашел пристойную формулировку гость. — Группа частных лиц получила доступ к оборудованию переноса. Больше такого не повторится. Вы можете быть спокойны, — гость попытался улыбнуться. — Мы планируем строить отношения с вашим… С вашей Вселенной, скажем так… На принципах взаимного уважения.

— Конкретнее. — Надежда машинально выдернула сигарету и принялась растирать ее стальными пальцами протеза.

— Мы не будем выскакивать из порталов где попало без вашего разрешения, — гость отбросил политес. — Так понятно?

Енот пожал плечами:

— Почему мы должны нам верить?

— Можете не верить, — отрезал гость. — Здесь у вас нет никого, кому я бы мог объяснить принцип действия наших механизмов. За нас говорят наши действия. Вот мы отследили незаконное проникновение группы лиц. Они понесут наказание. Мы готовы возместить ущерб, как принято среди людей.

— Среди воспитанных людей? — нахмурилась генерал.

— Среди людей, — оскалился гость, думая, что улыбается. — А не зверей… — тут он осекся, выкатив глаза на вход.

Через арку, по выбитым створкам двери, медленно, торжественно поднимая лапы, в помещение вошла громадная львица. В зубах зверя болтался косматый шар; при каждом шаге от шара летели жирные капли, звездочками разбрызгиваясь о мрамор пола, о металл трофейных автоматов, о рваные гобелены на стенах. Все так же торжественно львица приблизилась к Надежде, плавно склонилась, опустив шар к ногам генерала “Ночного Рейда”.

Затем с негромким хлопком звероформа слетела; Леона выпрямилась перед командиром:

— Маленькие подарки поддерживают дружбу, не являясь взятками.

Генерал Ривер забыла и про пришельцев и про зазеркалье. Повернулась к окну: синее небо, тучи разбежались; к ночи приморозит, первый месяц зимы…

— Премьер-министр Онест мертв. — Носком сапога Надежда пошевелила оторванную голову главного противника. Поглядела на Енота:

— Я отдала за это красоту, — тронула повязку на глазу протезом. — Здоровье. Лаббока, который меня любил. Я получила репутацию расчетливой сволочи, готовой лечь под кого угодно, лишь бы выгадать…

Надежда коротко, сухо засмеялась:

— Но победу действительно ничего не заменит!

Генерал “Ночного Рейда” быстрым движением подхватила голову за окровавленные волосы, подскочила к разбитому окну, поразившись, насколько холодный зимний ветер вкуснее запаха сырой штукатурки, железной гари от коробок зазеркальщиков и сизой кислятины Енотовых бомб. Еще тянуло сладковато-гнилостным от скользких волос мертвой головы; Надежда запустила волосатую комету вместе с прилипшей перчаткой по высокой дуге куда-то в парк. Заорала звонко, во весь голос:

— Рейд! Мы победили! Онест мертв!

Вернулась в комнату, ухмыльнулась, заставив и без того бледного визитера попятиться к зеркалу:

— Леона, оставь тут полсотни, с прочими на помощь Акаме.

Блондинка-оборотень выпустила Енота из объятий. Взмахом руки попрощалась с цепочкой штурмовиков, скользнула к двери. Пропела:

— Если вспомнишь, вспоминай меня с улыбкой, — качнула грудью. — Я весьма весомый повод улыбаться!

И практически беззвучно побежала по коридору, скрылась за размолоченными косяками. Проводив ее взглядом, Надежда приблизилась к зеркалу.

— Жаль, стульев нет.

Крайний штурмовик изобразил готовность принести. Гость сглотнул:

— Благодарю, я пешком постою.

— Если я скажу, что вы не дипломат, вы не оскорбитесь?

Визитер неожиданно заулыбался с явным облегчением:

— Я куда страшнее. Отдел техподдержки, если вам это о чем-нибудь говорит.

Енот с огромным трудом удержался от желания рвануть в зеркало. Домой!

Техподдержка — значит, портал не подмяли под себя военные или спецслужбы. Те бы прислали заинструктированного до потери пульса переговорщика. Техподдержка — значит, тоннель в небе пробила частная фирма. А с торговыми людьми всегда можно договориться, их жизнь и есть договоренность всех со всеми. Это не люди государевы, послушные только приказу, это не люди чернильницы, послушные только инструкции. Торговые люди — люди взаимной выгоды.

Вот именно — взаимной. А что Енот может им предложить? В смысле — кроме лишней почки? Только сведения о зазеркалье. И как будут применены эти сведения? Что планирует корпорация (вряд ли установку переноса осилила малая фирма) в отношении нового мира? И будет ли фирма честна с частным лицом Павлом Быстровым, он же в промышленных масштабах чуть меньше, чем никто?

Так что Енот “свернул ковер нетерпения и уложил его в сундук ожидания”. Генерал Ривер тем временем расспрашивала:

— Значит, вы уже не личная инициатива?

— Нет.

— И вы можете так выходить из любого зеркала?

— Есть некоторые ограничения, но практически — да, главное размер.

— И что вам нужно?

— Мы… Скажем так, мое руководство…

— Понятно, не повторяйте это каждый раз.

— … Желаем заключить сделку, соглашение, с правительством этой земли.

Надежда поморщилась:

— Мы пока еще не правительство. Я предлагаю провести переговоры хотя бы через месяц после взятия императорского дворца. Как я могу обещать что бы то ни было от имени государства, не имея полномочий и средств это выполнить?

— И я не имею полномочий заключать с вами соглашения… — неслужебная улыбка у гостя оказалась приятная, теплая. — Я и не думал, что прямо сейчас, без подготовки, уместно что-либо предлагать. А когда вы планируете… Скажем так, взять императорский дворец?

Генерал переглянулась с Енотом, хмыкнула:

— Думаю, день победы недалек. Без Онеста вся его сеть рассыплется, он же специально набирал несамостоятельных людей, боялся, что его превзойдут.

Гость показал на разложенное оружие:

— Мы могли бы помочь с этим.

— Фу, как неизящно. — Ривер помахала живой ладонью, словно бы разгоняя дым. — Не разрушайте хорошее впечатление. Я не буду одалживаться. Да еще и у тех, от кого неизвестно, чего ждать. Мы понесли заметные потери, но вполне в силах справиться с одним бойцом, даже сильнейшим в Империи.

* * *

Сильнейшая в империи стояла на брусчатке перед собственным домом. Эсдес не к кому было спешить. Прямых приказов не поступало — и больше не существовало в Столице ни одного человека, к которому стоило бы сейчас прорываться сквозь разгорающееся восстание. Непривычное ощущение держало синеволосую прикованной к месту, пока там и сям над крышами Столицы закладывали посадочные спирали летучие скаты, толстели и наливались тьмой столбы дыма, слышались крики штурмующих и вой поднятых на копья. Взбунтовалась вся Столица, даже у императорского дворца раскатывались подозрительно знакомые глухие удары пороховых зарядов.

Эсдес наблюдала, как бойцы “Рейда” без спешки оцепляют кусок улицы.

“Войско терпит поражение, когда воины начинают грабить, не добив противника.”

Ни один из них не полез шарить по богатым домам!

“Войско терпит поражение, когда полководцы больше хотят ущемить друг друга, чем врага.”

Все они слушаются командира чуть ли не раньше, чем та поведет рукой!

“Войско терпит поражение от зависти богов.”

Тут Эсдес задумалась. В Империи почти никто не верил богам. А тогда с какой стати богам даже смотреть в эту сторону?

Синеволосая расправила плечи, повертела кистями, слегка покачалась, поднялась на носки. Сегодня придется двигаться быстро; как там говаривал морячок? “Трудно прибить комара утюгом?” Эсдес не вмешивалась в расстановку оцепления: сами бойцы против ее тейгу смазка для клинка; но вот их командир…

Сотней здоровяков-ветеранов бестрепетно повелевали тонкие ручки красноглазой сволочи Акаме.

Закончив расстановку, Акаме вышла на брусчатку шагах в двадцати. Сказала — не повышая голос, но каждое слово донеслось четко и ясно:

— А ты не спешишь спасать Онеста. Это ведь его логово сейчас рвут на куски, слышишь?

Переждав особенно громкий взрыв, синеволосая ответила — тоже ровно, и тоже ясно:

— Он убил семью моего человека.

— Болс-огнеметчик, — понимающе опустила веки подходящая все ближе Акаме.

— Да.

Мечница пока не взялась за рукоять Первого Проклятого, сделала несколько шагов вправо, размышляя вслух:

— Болс прославился тем, что на северо-западе выжег половину губернии. Не разбирая ни старого, ни малого, ни женщин, ни детей.

Эсдес ощутила кожей холодный ветер начала зимы. В северных пустошах зимовей приходил куда раньше; красно-желтые листья под белым снегом там были обычным пейзажем. Лишь в каменных ущельях высоких домов Столицы Эсдес поняла, насколько дома было красиво… Почти против желания, Эсдес ответила:

— Там была чума.

Акаме выхватила клинок и прыгнула с места, ударив ножнами с левой руки, а лезвием с правой. Синеволосая отбила оба удара круговым движением: масса и прочность ее клинка позволяла и не такое; ну а силой с ней не равняться даже покойному генералу гвардии!

— Акаме! Руби ее! — закричали зеваки, осмелившиеся высунуть головы. Оцепление “Рейда” только напрягло плечи — Эсдес заметила, как бойцы самую малость сутулятся, наклоняясь в сторону цели.

Красноглазая легко ушла от контрвыпада, даже не пробуя блокировать летучий лом тонкой полоской Мурасаме. Усмехнулась нехорошо:

— Со слов губернатора. А на самом деле — неуплата налогов.

Прыгнула влево — Эсдес не купилась, не развернула корпус — крутанулась и напала сверху; несколько ударов — красноглазая с пугающей легкостью сложилась вдвое, полоснув острой смертью вдоль мощения. Пропуская удар, синеволосая отступила на шаг, свой клинок обрушила чуть влево и дальше, куда по расчету Акаме должна была отскочить.

И не попала совсем чуть-чуть! Только неимоверная реакция спасла красноглазую от располовинивания! Меняя направление, Акаме почти встала на задний мост; перекатилась вправо и выпрыгнула, опираясь на ножны в левой руке. Ножны тут же пришлось выронить, а обе руки занять жестким блоком от верхнего удара; сила удара вбила красноглазую чуть не в мостовую. Полусферы наколенников громко клацнули о булыжник. Из-за сложного изворота блок в итоге построился неправильный: почти горизонтальный, вместо классического “домика”, по которому меч нападающего соскальзывает. Но сталь Первого Проклятого выдержала — легенда есть легенда! — и тотчас Акаме резанула горизонтальным, проворачивая меч прямо из положения блока. Шпага упала ей на плечо, скользнула по наручу, выбивая первую кровь; развить успех Эсдес не успела, пришлось отпрыгнуть.

Для нее-то подобная царапина однозначно смертельна!

Акаме отошла на несколько шагов, подкинула ножны носком обычнейшей туфельки без каблука, в которых выступают профессиональные театральные танцовщицы, и которые любят служанки за устойчивость на любой поверхности. Выше туфелек Акаме надела просторные штаны с вшитой сеткой, с коваными добротными наколенниками; штаны затянула широким поясом с классическими тремя пластинами защиты живота и бедер.

А вот выше пояса ограничилась стеганым жилетом, стеганым же красным наручем — и то на одной левой руке, для пущей легкости движений. Пожалуй, собираясь драться на мягкой земле за городом, Акаме и наколенники бы не брала…

Сама не понимая, зачем, Эсдес продолжила разговор:

— Чумы не было только со слов ваших агентов. Если бы они на самом деле попали в больные селения, и потом вынесли заразу за оцепление, мы бы тут сейчас просто не разговаривали.

— Откуда сведения?

Акаме еще раз осмотрела противника: как учили, начиная с обуви. “Если сомневаешься в поверхности, на которой стоишь, лучше драться босиком”… Ну, на брусчатке города чем-то пальцы прикрывать надо; короткие шнурованные мокасины — неплохой выбор. Штаны тоже слегка топорщит от вшитой сетки, а вот наколенников нет. Логично: вряд ли Эсдес придется вертеться и перекатываться, в акробатике Акаме никто не соперник. Прорежет ли Мурасаме вшитую сетку?

— …Я держала карантин между северо-западом и севером. Мне хватило.

Напоясной брони нет. Зря. Или не зря? Сам пояс широкий, проклепанный. Даже заточка Первого Проклятого возьмет его не с первого удара. Вон, того зверя-гекатонхейра сквозь свалявшуюся шерсть пришлось раз десять полоснуть, пока до тела дошло.

Жилет из толстой кожи, рукава — просто рубашка. Самонадеяно, сильнейшая наша, ох самонадеяно! Тонкую ткань Мурасаме на завтрак ест.

Передышку закончили сразу обе: Эсдес привычным ударом сверху вниз, Акаме восходящим с прицелом на бедренную артерию. Клинки столкнулись, с визгом проехали друг по дружке; Акаме крутанулась на пятке, разгоняя Первый Проклятый — пока Эсдес вытащит свою оглоблю на удар.

А синеволосая попросту пихнула легкую противницу бедром — Акаме так и покатилась, едва успевая уворачиваться от ударов, каждый из которых мог бы вколотить в грунт небольшую сваю, не то что хрупкую мечницу “Рейда”.

Никто из наблюдавших за боем не проронил ни слова.

Над улицей прокатился гулкий грохот — особняк жирного премьера рвали на куски. Дальше по мостовой, в сторону императорского дворца, удалялся ревуще-хрипящий клубок драки. Повстанцы пытались затыкать вилами и повернутыми косами несколько соединенных частных армий. Уступая числом, те брали умением, снаряжением и опытом, так что имели неплохие шансы закрепиться во дворце… Отмахиваясь от серии верхних, Эсдес неожиданно спохватилась, что не видит ни розовой крольчихи, ни Тацуми, выбравшего мелкую полукровку.

Вообще, из всего “Рейда” здесь только Акаме. Это теперь ее настолько низко ценят?

Эсдес выдохнула, нанося коронный косой удар — если бы попала, развалила бы мелочь от сиськи до п… До пояса!

Красноглазая увернулась, откатилась еще немного. Несколькими ударами по низу выправила положение, заставив Эсдес отступить в сторону крыльца. Пока что Акаме не принимала удары на блок, да и рубила с одной правой руки, предпочитая скорость силе удара; а еще это позволяло ей пользоваться ножнами в левой. Получить дубинкой в глаз приятного мало; так что блокировать приходилось размашистыми веерными движениями — не пытаясь поймать клинок противника или угадать его цель, Эсдес просто сбивала все, что попадалось в секторе, пользуясь преимуществом личной силы, прочности и тяжести клинка.

Акаме поняла, что так она ничего не добьется. Снова разорвала дистанцию, спросила:

— А неуплата налогов? Скажешь, вы никогда не карали за такое?

Синеволосая поморщилась: Акаме даже не сбила дыхание! Вопрос прозвучал без малейшей паузы. Может быть, она и заговорила, давая понять, что до усталости еще далеко? Ну ладно, выносливость и у меня не хуже:

— Это везде было, есть и будет. Мы этим не занимались никогда, меня с “Падшими” министр посылал только против местных шишек, которые чем-то вызывали его неудовольствие.

— Но ты поддерживала Онеста.

— Ты бы не поддержала своего учителя?

Акаме вздрогнула!

Попадание!

Эсдес прыгнула вперед. Косой справа, восходящий, горизонтальный слева, с прокруткой справа — противница только пятилась. Акаме не даст отрешиться от окружающего, не позволит сосредоточиться, чтобы ударить потоком льда; но и с массой утюга комар не считаться не может!

И снова красноглазая подтвердила репутацию лучшего мечника “Рейда”, извернувшись невообразимым способом, оказавшись чуть ли не за спиной Эсдес — и тотчас перешла в атаку. Теперь пришлось крутиться на месте, отбивая вихрь легких ударов, опасных даже малой царапиной! Улучив момент, Эсдес пнула наглую мелочь ногой в живот — пластина доспеха уберегла от разрыва печени, но закувыркалась Акаме так далеко, что к подходу противника успела встать и собраться с мозгами.

Ледяной шторм заставил Акаме выпрыгивать выше потока и убегать вдоль присевшего за щиты оцепления; добрый десяток зевак мешками осел, где стоял. Кровь и обломки ледяных игл взлетели выше второго ряда окон.

Остановившись, Акаме оперлась на ножны.

— Мои учителя — имперская школа убийц, — с настоящей ненавистью прохрипела красноглазая. — Они превратили в людореза Куроме — кроме нее, у меня совсем никого нет! А меня они превратили в нечеловека. Я провоняла смертью, как братская могила! Этим! — Акаме обвела ножнами зрителей. — Все равно, чья кровь сегодня впитается в щели мостовой!

Перекатом влево мечница ушла от очередного заряда льда, снова при помощи ножен поднялась.

— Ты заставила меня вспомнить! Считай, заново пережить! Ночь новолуния! — Акаме сорвалась на визг. — И я стала, стала чудовищем, лучшим в Столице, в Империи, в мире! Я вырезала всю школу, от наставников до новичков! Там никто не мог противостоять Первому Проклятому Мечу, никто! Никто!

Акаме выпрямилась. Посмотрела на ножны в левой руке с явным удивлением: а что это у меня в руке? Что эта штука здесь делает?

Отбросила ножны, сунула руку за спину, за пояс.

Выдохнула с ненавистью:

— Но у меня есть, есть, есть! Чем тебя порадовать! — Акаме вытащила палку длиной чуть меньше локтя и швырнула между поединщиками.

По брусчатке запрыгала обломанная рукоять с огрызком клинка…

С огрызком Второго Проклятого Меча!

Теперь точно ни Вала, ни Куроме ждать не стоит. Эсдес прошило иглой тоскливого одиночества, даже глаза на краткий миг расширились. Ни один посторонний не успел бы заметить выражения огорченного ребенка на холодно-красивом лице. Но напротив двигалась лучшая фехтовальщица “Ночного Рейда”, полностью задавившая истерику; и уж она-то замечала все!

Акаме приближалась плавным шагом. Хихикнула — весело, радостно, довольно. Словно бы не она только что заплевала в яростном крике половину проезжей части!

Занесла клинок обеими руками, позабыв про ножны. Сказала тихонько, только для причастных, но Эсдес услышала ее вполне ясно:

— Да, подружка, с таким настроением ты слона не продашь…

* * *

— Продашь?

— Зверек породистый. Давай золотой.

— Эй! Ты его все равно топить нес! И сам говоришь, что нашел!

— Мой товар, моя цена. Торгуйся.

— Тридцать серебряных.

— Меньше трети? Не согласен.

— А у меня больше нету.

— Хорош врать! Вы же в доме Эсдес живете. Что, у твоего папки золотого не найдется?

— А причем тут мой папка? Я покупаю!

— Ишь ты, крутизна вареная… Тогда золотой!

— Тридцать, нету больше, зуб даю!

— Да ну нахрен. Я лучше посмотрю, как он булькнет.

— Ну ты и мудак.

— Кто? Я мудак? Да я тебя!

Противнику пришлось положить зверька на землю; пока он это делал, Тим без капли смущения врезал ему коленом в нос.

— Уй, сска…

Мальчишка выпрямился и ловко влепил Тиму под левый глаз. Тяп не заплакал: и папа не учил, и несколько недель в здешней школе быстро разъяснили, что почем. Поймать на прием не получилось, а вот стукнуть с правой в бок — удалось прямо как в кино. Только в кино враг от удара сразу свалился, а здесь, напротив, подскочил вплотную и вцепился в воротник.

— Ах ты кусаться!

Тим рванул было вражеское оплечье, но внезапно воины перестали чувствовать землю под пятками. Рослый старшеклассник без видимого усилия держал обоих за шкирки:

— Молодые люди, вашему общественному положению не приличествует подобное поведение. Обещаете вести себя прилично, если я верну вас на твердь земную?

— А обзываться неизвестными ругальствами прилично? — пробубнил из-под сползшего на нос кафтана противник. Тим тоже не смолчал:

— А ты вообще котенка топить несешь, живодер малолетний!

Старшеклассник поглядел на сидящего под камнем зверька, который и не подумал сделать ноги.

— Не видал я что-то подобных котят. Сейчас я вас поставлю, но вести себя прилично. А то получите уже от меня!

— Сам-то кто? — окрысился противник, расправляя одежду. Старшеклассник подал ему чистую тряпочку, на которую щедро плеснул резко пахнущего снадобья:

— Приложи к носу.

— Так ты кто?

— Баронет Носхорн, к вашим услугам, — без тени насмешки поклонился парень. — Если вы имеете какие-то претензии относительно моего поведения…

— Ладно-ладно! — замахал руками противник. — Проехали! Ишь ты, благородие. А ты, мелкий, часом не принц крови, отданный на воспитание семье говновозов?

Прежде, чем Тим успел возмутиться, Носхорн отвесил противнику мощную оплеуху:

— Глупо делать врагами сразу всю неизвестную вам семью. Это первое. Вы сами так и не представились. Это второе. Поведение вашего противника, вступившегося за беззащитное животное, представляется мне более достойным, чем ваше. Это третье.

— Да ну вас в жопу! — мальчишка отбежал шагов на пять. — Развели тут… Каравай-саран!

Баронет сделал движение — незадачливый продавец котят рванул вверх по откосу, только пятки засверкали.

— Нафиг с пляжа, — удовлетворенно потер ладони Носхорн. — А вас я, пожалуй, узнал. Ваш уважаемый отец проживает во втором этаже дома генерала Эсдес?

Тяп кивнул.

— К сожалению, и ваше поведение небезупречно. — Носхорн попытался взять предмет спора, но зверек ловко увернулся от его рук, хотя опять не попытался убежать совсем.

— Странно, — удивился баронет. — А ну-ка, попробуйте вы.

Тимофей присел, протянул руку — запястьем вверх, как папа учил знакомиться с собаками. Зверек подошел, принюхался… Во мгновение ока забежал по протянутой руке, и воротником улегся на шее.

— Надо же, — старшеклассник отряхнул камзол школьной формы, убрал за обшлаг маленькую фляжку снадобья. Только сейчас Тяп заметил витой эфес на левом боку.

— А там шпага? Настоящая?

Носхорн вздохнул:

— Воспитанные люди сначала представляются. Небезупречное поведение бросает тень как на репутацию вашей уважаемой семьи, так и на генерала Эсдес, ибо вы проживаете в ее доме. И если репутация вашей уважаемой семьи никоим образом не мое дело… — баронет поглядел вдоль реки, у которой все и происходило. — То за генерала Эсдес мой дядя кому хочешь глаз на жопу натянет.

Тяп даже засмеялся:

— Я Тимофей Александров. А как это вы ловко: сначала так все чинно, а потом опа! Глаз на жопу! Надо запомнить!

— Не надо, — без улыбки возразил баронет.

— Почему?

— Потому, что шпага настоящая. Пойдемте-ка, покажем вашу находку знающим людям.

* * *

— Знающим людям… — Леопольд протянул с отвращением. — А кто все эти люди? Почему это им виднее?

Ляп несколькими точными движениями открыл ворота “песочницы”, подвесил над расползающимися платформами летучие камеры:

— Так нормально?

— Дроны с камерами посади на лед и везде хорошо заякори. Стой! Выбирай места, чтобы после бурана платформа смогла подъехать и обколоть лед вокруг дрона. Или хотя бы забрать его в ремонт.

Леопольд запыхтел. На первый взгляд, привычные стратегии посложнее. Тут ведь ни орков щемить, ни ресурс добывать. Есть запас материалов, есть мирная задача: раскопать котлован. И потом переместить в него собранный радиомаяк. А закрепит его первый же буран, задув снег в такие места, какие сами разработчики маяка плохо себе представляют. Снег смерзнется, и вуаля: работа сделана.

Но… Ровной игровой поверхности нет. Ледник в трещинах, в застругах, в скользких “ведьминых плешах”, с которых колесную платформу может попросту сдуть налетевшим шквалом. Нужно учитывать, что долго стоявший без движения механизм тоже способен смерзнуться — особенно, если перед этим он перегрелся, и на нем при остывании где-либо осели водяные пары. Откуда водяные пары? В том-то и дело, что непонятно. Льда под колесами море, но какое испарение при минус двадцать? Папа сказал — ненулевое; значит — снова лезть в справочник, сражаться с точкой росы на каркасе платформы…

И запас ресурсов по-настоящему конечен. И — самое главное! — нет перезагрузки. Не сохраниться, миссию не пройти повторно. Из-за этого перед выпуском платформ на реальный лед приходится разные варианты операции прокручивать на виртуальной модели. Хорошо было Пилату, он всего лишь истину пытался определить! (Как настоящий взрослый, “Мастера и Маргариту” Леопольд первым делом прочитал) А тут заработаешься, не поймешь: на каком экране модель, а на каком — кадры истинного Гренландского Щита… И вся папина работа ничем совершенно не отличается от освоения того же Марса или там Цереры. Так же все на экранах, все через чужие металлические руки. И так же опасно совершить необратимую ошибку на реальном леднике: сохраненный вариант не подымешь.

Да, но в виртуале-то возможность такая есть. Расставив камеры так, чтобы видеть рой платформ, Леопольд повторил вопрос:

— Пап, ну я все равно не понимаю. Если технически есть возможность организовать сохранение и восстановление, надо так и сделать. А то получается, что Боженька создатель мог сделать хорошо, а сделал плохо — зачем же?

Виктор пожал плечами:

— Разве ты только что на собственной шкуре не почувствовал разницу между “старкрафтом” и настоящей работой? В игре обвел дюжину юнитов рамкой и кинул строить лесопилку; один клик мышкой, разве нет? А в реале… Пока трассу до лесопилки нормально провесишь, сам похудеешь на вес отработанной солярки.

Леопольд слушал молча, не забывая поглядывать на экраны. Виктор продолжил:

— Давай конкретно по твоей задаче. Вот убили тебя в виртуале. Как тебя восстановить?

— Бэкап, очевидно же.

— С какой частотой его писать, очевидно тоже? Полный бэкап личности — это экзабайты объема. Он читается дольше двухсот микросекунд.

— То есть, тактовая частота… И частота чтения памяти… А память у нас лед, на кремнии быстрее. Только в Гренландии ледяной щит, а не кремниевый…

— Вижу, начинаешь понимать, чем реальная инженерная задача отличается от чистой математики. Так вот, сын: как скоро восстанавливать? С какой частотой бэкапить?

— Ну, допустим, одна минута. И как во всех играх, респавн в храме.

— Допустим, с этим согласятся. Хотя, скорее всего, люди захотят откатить события к самому началу неудачной цепочки.

— Так пусть сохраняются перед входом в темную подворотню! Перед подземельями же сохраняются.

— А где брать память под все сохранения? Под воспоминания? Их же с каждым годом прибывает?

— А что, — точным движением бывалого геймера сын прочертил трассу в обход очередной разведанной трещины, — нельзя сделать общие воспоминания? Для экономии? Типа, был праздник, там присутствовали восемь человек. Пусть описание праздника одно, а ссылок на него восемь. И все помнят одинаково.

— Э… Это не очень шаблонно?

— Пап, а всем одинаковую таблицу Менделеева помнить, всей планете Земля — это не шаблонно?

Виктор забрал подбородок в горсть:

— Так это же технические сведения, а то личные впечатления!

— Ну вот, пусть личные помнит у себя, а общие про праздник на серваке лежат…

Тут отец даже полез чесать затылок:

— А как разобрать где чье? Вот погляди: у нас тут всего-то один переезд, а до сих пор сколько вокруг мешанины.

— Промаркировать память… Опа. Это, получается, мы должны разделить память. А тогда ее можно захватить… Пап, ты же говорил, что система безопасности виртуала стоит на том, что нет единого всемогущего администратора. Никто не может подмять под себя все.

— И каким боком это к памяти?

— Личная память. Личное пространство. Уязвимость.

— Не понимаю твоего креатива. Уязвимость в чем?

— Кусок памяти с личностью определенного человека можно будет уничтожить физически. Например, взорвать бомбу, растопив ледяной массив.

Виктор засмеялся самую чуточку натянуто:

— Посмотри “терраформинг Марса”, там расчет растопления марсианских ледяных шапок. Сколько льда может испарить “кузькина мать”, даже при взрыве в толще ледника, чтобы всю энергию в лед?

Леопольд открыл необходимые справки мгновенно:

— Меньше кубического километра… М-да… Невыгодно. Ладно, пап, Второй Удар пока отменяем… Но ведь админы могут переносить запись личности?

— С чего ты взял?

— Ну вот зеркало это, которое телепорт.

— Вообще-то могут. Но только при соблюдении условностей. Грубо говоря, чтобы перенести тебя из мира в мир, недостаточно кнопки нажать или словесную команду отдать. Тебя должны связать и просунуть в зеркало. И там обязательно будет проверка на добровольность перехода… Как бы объяснить. Ну вот автомат выдает кофе, пирожные или там конфеты. Чем зарядишь, то и выдаст, это все в твоей власти. Хочешь, вместо кофе заряжай лимонад или вместо пирожных сало. Но заставить автомат не выдавать пирожные рыжим, или там сыпать в кофе вместо сахара те же конфеты — физически невозможно, конструкция автомата не позволяет.

— Это как? Наш же автомат виртуальный! Все можно переписать, код подменить.

— При любом несовпадении контрольной суммы код просто заменят новым из хранилища.

— Пап, но я же видел в кино “Повелители Драконов”, как Джафар подменил планку памяти с паролем. И все прокатило!

Виктор с удовольствием повел рукой по экранам:

— Укажи мне, о мой старший сын и наследник, в какой точке всея Гренландии находится сегодня кусочек льда с паролями? Куда мы направим легионы верных колесных платформ, и как подменять ячейки памяти на глубине в километр, к примеру? И в какой точке ледника будет находиться пароль к тому светлому мигу, как наши легионы зла докопаются до его старого местонахождения?

— Ага… И сделать столько платформ тоже втихаря не выйдет, это ж сколько ресурса надо… Непременно кто-нибудь заподозрит. И в кино Джафар для ремонта все же отключал компьютер. И противник его был алгоритм. Разветвленный, сложный, но безупречно логичный. А тут все придется делать “на горячую”, под внимательным взглядом неизвестного числа подозрительных админов, у которых неслабо прокачано чутье на всякие такие фокусы, и которые одним кликом обесценят всю твою подготовку…

Леопольд вздохнул. Передал платформам сигнал “Буран”, и теперь наблюдал, как желтые точки прячутся кто куда или собираются в клубки весом более двухсот килограммов: такую массу ветер уже не сдвигал.

— Ну ладно, пап. Ты меня успокоил. А то проснешься — опа, незнакомый потолок!

* * *

— Незнакомый потолок!

Через пять лет после Мятежа, в гостиной Александровых, за чашкой медового чая, Эсдес попросила:

— Вот расскажите мне, что в этом потолке такого важного? Почему Енот настаивал, чтобы в фильме звучала именно эта фраза, слово в слово? На какую такую классику он ссылался?

Программист переглянулся с женой. Детей и в тот раз за столом не случилось, а то Тимофей, пожалуй, не смолчал бы.

— Не знаю. — Виктор потянулся наливать чай. — А кроме потолка?

Эсдес поморщилась:

— Я на самом деле очнулась в каземате. Только не прикованной к стене за горло, запястья и лодыжки. И одежда на мне была боевая… — генерал резко поставила чашку. — Вы же видели последний бой в кино?

Анна хихикнула:

— Еще бы. Некоторые прямо в зале слюной захлебнулись!

Виктор потупился.

— Да-да, дорогой, и ты тоже.

— Ладно там юбки, в конце концов, ног мне стесняться нечего. И даже Акаме в некоторых… Ракурсах, м-да… Но эти ублюдки сняли так, будто я весь фильм сражалась на каблуках! На каблуках!

— А! — сообразил и Виктор. — Так вот почему режиссер с первого показа сбежал?

— Я пообещала, что вся сценарная группа будет бегать в каблуках от храма предков до седьмой триумфальной арки. Этот плод незаконной связи хорька с бетономешалкой когда-нибудь все же попадется мне… — синеволосая прижмурилась, воображая. — Юбки на них надевать смысла нет, у мужиков ноги кривые и волосатые… А вот каблуки…

Эсдес замолчала и принялась медленно тянуть чай.

— Если не хотите…

— Не хочешь.

— Если не хочешь, — сказала Анна, — не говори.

Синеволосая отставила чашку, блюдце звякнуло:

— Вот честное слово, сейчас тут сидеть и вспоминать почему-то смешно. Да еще фильм этот. Ну не притаскивали мне Вала на цепях! И не валялся он в ногах, и прощения не просил.

* * *

— Прощения не прошу, — сказал Вал. — Для меня его нет.

— Могу понять, почему ты ушел. — Эсдес приподнялась и села на лежанке. Победители поступили с ней куда лучше, чем полгода назад она сама с Тацуми. Доски топчана сухие, тюфяк без плесени, одеяло чистое… Каземат, конечно — но в охране все сплошь ветераны северных кампаний, многих из которых Эсдес узнала. Они ее помнили тоже. Не пытались лапать или оскорблять. А теперь вот и гостя пустили.

Моряк стоял, переминаясь с ноги на ногу, опустив глаза в пол.

— Вал? — Эсдес потянулась потрогать: вдруг сон. Дотронулась до брусьев решетки, опустила руку.

— Прощения не прошу, — повторил Вал.

— Тогда почему пришел? Помню-помню. Премьер говно. Идеалы скисли в уксус, и лучше уйти, чем пачкаться. Но вернулся зачем?

— А я сам не знаю, — моряк попробовал улыбнуться. — Мы с Куроме просто дезертировали. Мы не перешли на службу в “Рейд”.

— Так и так оставили меня без поддержки. Все-таки, зачем пришел?

— Не знаю, — процедил Вал. — Стыдно. Жалко. Но я не хотел, чтобы сестры убивали друг друга. А ведь все к этому шло!

— Сестры… Я и подумала: вас поймали на Акаме… Она кинула мне рукоять сломанного Яцуфусы.

— Это я Второй Проклятый Меч сломал.

— К-как? — от удивления Эсдес даже забыла, что сидит в каземате. — Он же легендарный!

— Я тогда в доспехе был. Ну, об колено. Доспех оказался более легендарным, а вот Яцуфуса не выдержал.

Генерал представила себе сцену и даже засмеялась:

— А что Ривер сказала на это?

— Там были только сестры… И Тацуми.

Тацуми! При звуках этого имени сердце всегда пропускало удар, а то и два. Но сейчас Эсдес чувствовала одну обиду:

— Вот же я дура… Оказывается, и так можно было! Получается, это никакой не хитрый план. Акаме всего лишь хотела поговорить с сестрой… Знай мы это раньше!

Вал пожал плечами:

— Вы меня даже не выругаете? Не плюнете? Не полоснете льдом сквозь решетку?

— Я что, похожа на обсчитанную блядь? Если виновного не за что убить на месте — прости.

— Но я же вас предал!! Теперь даже это смерти не стоит?!

— Вал. Ты же не поржать надо мной пришел, так зачем? Тебе мое прощение нужно? Прощаю. Катись!

Моряк взялся за брусья, растерянно захлопал глазами.

— И я предала своего учителя, не прорывалась ему на помощь. И с тобой сколько раз обсуждала: стоило мне сбежать с Тацуми? И самого Тацуми я могла прошить ледяным шквалом, когда его грузили на летучего ската. И обязана была сделать это! У меня руки не поднялись убить любимого. А тебе хватило смелости вмешаться, выдернуть Куроме с дороги в ад…

Эсдес поправила волосы. Вал молча выдохнул.

— Так не мне тебя судить. У меня с Тацуми не получилось, у Ривер с Лаббоком не получилось. У тебя с Куроме могло получиться — нет же, вернулся. Тебе на тренировках верхние полушария отбило? Думай нижними, тебе привычно!

— У меня был выбор: дезертировать или смотреть, как ход вещей столкнет Куроме и Акаме. А потом жить с этим…

— Ты точно думал жопой. А попросить отставки?

— И меня бы отпустили? В таком-то раскладе? Пришлось бы отпускать и Куроме. А тогда от “Охотников” остались бы только вы.

— Так и так осталась только я. Но я бы хоть знала, что вы живы, что не в плену “Рейда”!

Вал скривился. Опустил плечи:

— Как бы то ни было, я выбрал. И согласен платить.

Спросил деловым тоном:

— Вы узнали охранников?

Эсдес насторожилась:

— Все они воевали со мной на Севере. Не то, что кандалов нет — у меня даже руки не связаны. Мне дают “золотой мост”? Твоя работа? Кстати, а как тебя сюда пустили? Ты в “Рейде”? Сам вступил, или выторговал у Ривер за свободу Куроме? Или, наоборот, откупился поломанным тейгу?

— Ничем я не откупался. Ривер хочет меня припахать, но вполне предсказуемо не доверяет. А я тоже не поверил, что вас не убили. Сказал: “Покажите живую Эсдес, тогда подумаю”.

— Ну вот, показали. Что дальше?

Пленница поглядела влево-вправо. Стражники с намеком качнули заряженные арбалеты. Вал махнул рукой — и весь десяток вдруг отступил за пределы видимости. Моряк сказал:

— Они знают вашу силу. Глупого геройства не будет. Если решите сбежать, то они скорее вам помогут, чем встанут насмерть. А лошадей я приготовил, на воротах договорился.

— Отлично. Ты еще и этих кинешь. Не запутаешься в долгах?

— Я предусмотрительно не присягал новой власти.

— Кстати, как они сами себя зовут?

— Республика.

— Республика… Но что потом? Годы очередной войны во имя старой Империи? От которой ты уже один раз дезертировал? И это если допустить, что Империя поддержит меня, а не Ривер. И так западники под стеной Столицы. В конце концов, победителю просто не останется, кем править… И опять же, новая война — новый риск для Тацуми.

— Для Мейн тоже.

Генерал зашипела:

— Что мне помешает в случае удачи подстеречь крольчиху и просто убить?

Не находя ответа, Вал спрятался за казенной донельзя фразой:

— Тацуми это не обрадует.

И тут же сменил тему:

— Кони есть. Есть деньги на первое время. Ривер точно так шипит из-за Лаббока, да и глаз с рукой вряд ли простила. Разумно ли упускать шанс?

— Если одноглазая сволочь не сыграла тебя втемную. Проще прибить меня при попытке к бегству, чем возиться со сбором доказательств.

— О таком коварстве я как-то не подумал… Но, насколько я узнавал, охрану подбирал Енот.

* * *

— Енот не приходил каждый день петь песни под решеткой, — возразила Эсдес через пять лет. — Понимаю, в кино все выглядит ах как романтично и трагично. Лунные блики на ключицах и груди, пожалуй, удались. Но это просто актриса симпатичная. А вот глаза исполнителя больше подходят срущей собачке, чем тоскующему любовнику. И не кричал Вал: “Ты не попытаешься ее отбить, увезти? Чего же стоит твоя любовь?”

— Жаль, — Анна вздохнула. — А ведь какая драма, какое напряжение! Эсдес?

— Да?

— Я постоянно слышу, что премьер-министр был вашим наставником. Но ни в фильме, ни в разговорах никто не упоминал, в чем это заключалось. Откуда такое уважение к откровенному… Да, так и скажу: за что такой почет мудаку?

Эсдес помолчала. Покрутила чашечку на блюдце, остановила щелчком пальцев.

— Я начну немного издалека. Триста девяносто два года назад…

— Немного? — Виктор едва не поперхнулся чаем. — О, простите, перебил.

— Триста девяносто два года назад род моего предка занимал высокое положение в отколовшихся от Империи северных провинциях, — синеволосая прикрыла веки. — Собственно, фон Партас и руководил мятежом, а потом его наследники почти сто лет правили Севером. От одной из женщин четвертого наследника родилась моя прапрабабка, а от нее мой прадед. Он был должным образом признан в качестве полноправного наследника Железной Короны. В качестве полноправного наследника шестнадцатой очереди…

Эсдес снова наполнила маленькую чашечку, и в полной тишине с удовольствием выпила:

— Как чудесно никуда не спешить! Лучшее изобретение цивилизации — отпуск! Так вот, прадед мой смирно лежал в пеленках, а Империя тем временем решила вернуть утраченное. Война длилась несколько поколений, прадед без малейших усилий передвинулся в очереди наследования на пятую позицию, а потом и на третью. Он тогда был уже глубоким стариком, скитался по замкам вассалов; один из вассалов — Уорвик, “Делатель Королей”, решил поставить на седое. То ли полагал, что до смерти старика успеет получше подготовить свою марионетку на трон, то ли просто решил досадить противной партии. Наскоро был составлен заговор, двое претендентов резво сломали шеи на охоте, и мой предок торжественно надел Железную Корону в единственном свободном замке Севера. Империя от подобной наглости даже прислала поздравление с восшествием на престол, я думаю — чисто механически, чернильные крысы в департаменте внешних сношений составили бумагу, а потом испугались признаваться, что рескрипт ушел по назначению.

Эсдес прервалась еще на чашку.

— А почему так важно, что Империя поздравила? — подняла брови Анна.

— Империя признала Север равноправной договаривающейся стороной, — пояснил Виктор. — Но про эту игру престолов можно пачку романов написать!

Синеволосая даже передернулась:

— Да что там романтичного? Скитания по тундре? Когда Император спохватился, что собственными руками узаконил самостоятельность Железной Короны, на Север наконец-то двинулась армия. Прадед так и не сбежал, а вот дед и отец скрывались в пустошах всю жизнь. Они тщательно хранили родовые грамоты, но жили уже полностью кочевыми обычаями, не забивая голову ни образованием, ни этикетом. И тут родилась я.

— Звучит пугающе.

— Детство было еще страшнее. Короче — когда погиб отец, я решила служить Империи. Именно премьер-министр вытащил меня из тундры, оплатил воспитание, образование и обучение, приличествующее дворянке. Он рассчитывал выгодно выдать меня замуж, так что не тронул сам, и никому не позволил… Помните в кино несколько сцен, как в Столицу прибывают на заработки, например, молодые парни либо там девушки?

Александровы переглянулись, нахмурились.

— Да судьбу Енота вспомните, как его товарища чуть не с порога в рабство продали! Если бы не опека Онеста, со мной могло быть так же.

— Но потом…

— Ну да. Потом! Я и не кинулась ему на помощь в последнем бою. Если честно, то Акаме не позволила. Меня до сих пор называют сильнейшей, но преимущество над Акаме или Тацуми у меня уже очень маленькое. В том последнем бою Акаме укатала меня до того, что кто-то ухитрился зайти мне за спину и вырубить латной рукавицей по макушке.

— А ваши родовые грамоты, не секрет, где?

Синеволосая безразлично пожала плечами:

— Хранились у Онеста. Наверное, там же и сгорели.

Допили чайник. Новый Анна ставить не пошла. Спросила:

— Суд в кино тоже отличался?

Генерал кивнула:

— В кино все было на площади, с флагами, в собрании народа. И голосовали только раз, после донельзя карамельной речи защитника. А так… Меня привели в небольшой зал. Раньше там сидел камергер и его подчиненные, чтобы всегда находиться под рукой.

— Постойте, — нахмурился уже Виктор. — Так дворец взорвали не при штурме?

— Нет, это уже много после. Потом расскажу, чтобы не отвлекаться. Ну вот, заводят меня в зал — а там Ривер, Енот, Акаме. И три-четыре десятка горожан в хорошей одежде. Старосты торговых гильдий, начальники цехов… Посмотрела им в глаза, поняла: дело плохо. Лица живые, выражение деловитое, взгляды острые, понимающие.

* * *

Взгляды острые, понимающие; лица умные, подвижные; если кто видел картину Рембрандта “Синдики цеха суконщиков” — один в один; разве только кафтаны да камзолы не глубоко черные, а гильдейских цветов. Мясники в багровом, уборщики в темно-синем, пекари в розовом, кузнецы в красно-рыжем, рыбники в зеленом почему-то, а в голубом, напротив, адвокаты, законоговорители; а в черном ювелиры, а кружевные белые воротники дарованы каменотесам сто лет назад за изящное мраморно-малахитовое строение городской набережной и пристаней на Великом Канале; а моряки…

Бесконечно можно разглядывать и перечислять до ужина. Главное, что плохо — взгляды острые, понимающие; лица подвижные. Умные.

— Итак… — Надежда обвела собравшихся единственным фиалковым глазом. Помедлила, вдыхая привычный для всех дворцовых помещений аромат духов, притираний, дорогих тканей, редких сортов дерева, навощенного паркета… Десять лет назад она впервые окунулась в запах роскоши; через пять лет дезертировала; и вот колесо завершило круг.

— Итак, Добрый Совет всех сословий выбрал тридцать присяжных судей, для того, чтобы определить меру и средство кары генералу Эсдес, без военной силы которой Имперская власть не могла бы обирать население… Эсдес! Имеете ли вы возражения по составу присяжных?

Обвиняемая безразлично прищурилась:

— Я их никогда не видела, а их мнение меня ни разу не интересовало.

— А зря… — прошелестела Акаме, но услышали тихий голосок все.

— Подавайте предложения! — Ривер откинулась на спинку кресла, положив пальцы живой руки поверх судейского колокольчика.

Присяжные некоторое время шушукались — видно было, что для приличия, что мнение они давно составили. Наконец, поднялся рослый плечистый мужчина в бело-зеленой шахматке почтовой гильдии:

— Смерть. Не будь Эсдес, Онест не продержался бы и полгода!

— Смерть! Они бы не посмели вводить новые налоги!

— Смерть! Императорская власть не…

— Смерть. Продажная полиция…

— Смерть! Распоясавшиеся бандиты…

— Смерть.

— Смерть!

— Смерть…

После двадцатого высказывания Акаме перестала считать голоса. Поднятием руки Ривер остановила присяжных:

— Может ли кто сказать причину, по которой приговор не может быть исполнен?

Поднялся Енот.

Присяжные зашумели по-настоящему:

— Мы читали твою записку!

— Мы знаем, что она заботилась о солдатах!

— Мы знаем, что в Империи она известна как победитель западных рыцарей!

— Ты пытаешься доказать, что она хороший человек!

— И что с того? Мы судим не ее качества, а ее поступки.

— Без ее силы правительство бы давно пало!

Енот простецки пожал плечами:

— Почтенное собрание. Я тоже сужу не по ее достоинствам…

И тут кто-то (вот всегда находится этот сучий “кто-то”!) выкрикнул из глубины: то ли с третьего, то ли с пятого ряда скамей:

— Че, правда не по величине сисек?

— К порядку! — Надежда грохнула в столешницу протезом, едва успев поймать покатившийся колокольчик.

Енот поглядел на обвиняемую, как будто впервые увидел. Зашел справа, слева. Пробежал взглядом снизу доверху. Обернулся к залу. Картинно сгреб левой рукой подбородок в горсть, изобразил напряженное думание.

Надежда переглянулась с Акаме, не понимая смысла клоунады.

Енот воздел указующий перст:

— Уважаемый! Не знаю твоего имени, но ты выдумал превосходную штуку!

— Портгар, гильдия медников! — поднялся со скамьи пунцовый от похвалы присяжный.

— Да-да, — закивал Енот. — Вы же все помните пьесу об убийстве капитана Огре? Года полтора тому она собирала полные залы по всей Столице. Зритель ведь любит продолжения, привычных героев, привычную обстановку? Да и реквизит экономится, что немаловажно… И вот как я вижу продолжение!

Землянин взмахнул правой рукой с простой катаной в потертых ножнах, заговорив торжественным тоном провинциального трагика:

— Мерзкий старикашка, проклятый черный маг, уничтоживший капитана Огре непростительным заклятием, и предерзостно исполнившись хитрожо… Хитрости, да. Ускользнул от карающей длани наследницы клана Юбикитас. Жаль, Сэрью погибла уже.

Акаме вздрогнула: пожалуй, слышать о смерти рыжей вражины столь издевательским голосом и в насмешливом ключе было неприятно.

— Но в пьесе должно быть про любовь! — Енот поднял катану на уровень глаз, горизонтально, и теперь глядел на скамьи с присяжными поверх черной полосы. — И в сердце нашего замшелого мракобеса все-таки нашелся светлый уголок… Чернокнижник, закореневший во злодействе, обратил внимание на несомненные достоинства генерала Эсдес, и влюбился в нее! Ну, седина в бороду, бес в ребро, вот это вот все, понимаете?

Надежда поняла первой; поняла также, что если прямо сейчас заорать: “к порядку”, то как бы Енот в самом деле не пошел рубить направо и налево.

— Но мерзкий старикашка работает на “Ночной Рейд”, а Эсдес на правительство. Долг против любви, это же вечная тема! Уважаемый, да театры Империи треснут от посетителей!

На этой фразе забеспокоилась и Акаме.

— Идет Мятеж, и герои, каждый на своей стороне, совершают разнообразные подвиги… Ну, тут всякие бои-сражения, молодежи это понравится… Для любителей мистики можно завернуть, что наш мерзкий старикашка на самом деле владелец Третьего Проклятого Меча. Никто из противников Третьего Проклятого Меча не доживает до следующего рассвета…

Енот поглядел на собственное свое оружие и пробормотал тихонько — но и его тоже услышали все:

— Кстати, вот к этой катане вполне подходит…

Присяжные дернулись разом; в зале словно гулко лопнула басовая струна! Знай тогда Енот последствия шутки, вздрогнул бы еще и не так. Правда, все равно не отказался бы от произнесенных слов.

Конвой при Эсдес недоумевающе закрутил головами. Обвиняемая осталась бестревожна.

Землянин оглядел суд грозными очами пророка, воздел руки горе, и провозгласил с зубодробительным пафосом:

— Побеждает революция! Добрый Совет, мучимый жалостью к молодой и красивой, но такой опасной Эсдес, постановляет все же казнить ее… Тут можно вставить какие-нибудь глубоко философские дебаты о государственной пользе. Тогда нас возьмут даже в Императорскую Оперу, а это, уважаемый, уже уровень!

Присяжные зашушукались, а Енот нанес добивающий удар, усилив его резким движением катаны вниз — словно сбросил невидимое покрывало между собой и залом:

— И наш чернокнижник обращается мыслью ко злу! Он выходит на тропу мести! Сверкают мечи, льется кровь! Трагедия! Никогда им не быть вместе! Тетеньки обрыдаются! Для убийцы капитана Огре не велика задача продумать оправдания, скрыть следы… Ну и открытый финал, это теперь модно. То есть: решение в ваших руках. — Договорил Енот совершенно серьезно и спокойно.

Ароматы дворца понемногу забились запахом пота, напряженного внимания, страха.

Землянин положил катану на столик поверх протоколов — Акаме пришлось подвинуть Первый Проклятый вправо, а чернильный прибор влево.

— Простите. Стихосложение совершенно испортило мой характер. — Енот оперся руками на стол председателя суда. — Оставим лирику. Вы тут все люди взрослые, понимающие. Весьма ловко сберегли свое состояние и своих близких, не примыкая ни к одной стороне. Уважая время столь разумных и достойных людей, буду краток. Акаме, сводки у тебя всегда в сумке… Сколько войск западных королей сейчас между Пыльными Воротами и Западной Стеной?

— Я помню и без сводок, — процедила Ривер. — Сорок четыре тысячи строевых, если с больными и обозными — почти шестьдесят.

— По договору, западным королям обещан только Пыльный и Долина. Никаких полномочий грабить земли от Алмазного Брода до стены Столицы западные короли не получали. Они растоптали договор и действуют с позиции силы. Выходит, что? Мы в своем доме буяна и грабителя не утихомирили, позвали соседа на помощь. А сосед хрусталь в шкафу побил, столовое серебро пропил, да еще и насрал прямо посреди ковра. И теперь уже надо выдворять самого помощничка…

Надежда переложила колокольчик в металлическую ладонь протеза. Акаме выдохнула. Эсдес безразлично глядела в потолок. Енот вернулся к своем сиденью, не глядя вытянул из сумки свиток, хлопком о голенище сбил завязку, пробежал глазами:

— Мы можем полагаться на четырнадцать-пятнадцать тысяч повстанцев, которые пришли в Столицу от самого Пыльного. Эти знакомы с нашим противником хотя бы вприглядку. Но, мало того, что их втрое меньше — а по правилам военной науки, их должно быть втрое больше, чтобы вернуть Громкий Камень и Алмазный Брод…

Тут опомнившиеся присяжные заорали в голос:

— Но это же “Рейд” уничтожил генерала гвардии, без которого потеряли Громкий Камень!

— Это “Рейд” позвал западников, которые уничтожили нашу армию!

— Конечно-конечно, — сладенько улыбнулся Енот. — Вы-то на улицы бунтовать не вышли, и зависимых от вас людей не вывели. Бунтовали только нищие, и только за кусок хлеба. Их легко раздавили. А если бы вы их поддержали, глядишь, и без мятежа бы обошлось. Тем более, и без помощничков… Но мы отвлекаемся, а мне сегодня вечером еще стихи писать к новой пьесе. Так вот. Четырнадцать тысяч. Копья, косы на древках. Примерно у трех тысяч трофейные мечи. На всех полторы тысячи комплектов доспеха — то есть, каждому десятому. Даже витающему в облаках стихотворцу наподобие меня очевидно, что против рыцарей это войско не годится. Как только мы предъявим западникам претензии, они нас раздавят.

— Мы соберем армию!

— Одна Столица выставит вчетверо больше!

— Мы победили в Мятеже, мы победим в войне!

— Они не пройдут! — твердо высказались несколько присяжных, но куда большая часть угрюмо промолчала. Видение любимых сыновей и племянников, шагающих на закованного до глаз опытного всадника — всего лишь с корявым копьем, прикрывшись одной льняной стеганкой! — прорисовалось над некоторыми головами почти зримо.

— А вот сейчас я скажу без шуток, — выпрямился Енот, отодвинув бумаги. — Вы, конечно, желали честной полиции, разумного расходования налогов, или хотя бы обоснования их. Вы бы желали, чтобы власть прислушивалась к вам… А не желали вы всего лишь умирать за это. Чтобы умирать, есть неудачники. И теперь вы примкнули к победителю. Ничего личного, чистая целесообразность.

Присяжные слушали молча и внимательно.

— Раз не помогли вы, помогли западники. Ничего личного, чистая целесообразность. Своим дальнейшим поведением они доказали, что с ними впредь нельзя заключать договора. Но выгнать их некем. Эсдес приговорена. У нас тут революционный порядок и дисциплина, а не какая-то прогнившая Империя. Ваши предложения судом услышаны, они не оставляют сомнений в исходе голосования. Что ж, будем пользоваться теми, кто есть.

Землянин препаскудно ухмыльнулся:

— Указы уже написаны, недостает лишь одобрения Совета. Но Совет одобрит. Он так и называется: Добрый. А то вдруг забыл кто. Мы призовем еще сколько-то тысяч. Мечи, наверное, найдутся, в последний год правительство вооружило многих. Найдутся копья да топоры; щиты склеим. А вот вместо доспеха простегаем лен в пять-семь слоев, шлемы кожаные… Ну, пусть кузнецы не спят и не отдыхают, защита родины не хвост собачий. Наклепают сколько-то кирас, наколенников, шлемов. Слабенько против стальных колонн, придется возмещать организованностью и выучкой. Для выучки нужны офицеры. Где их брать, я и до этого не знал. А после казни Эсдес доверие офицеров к новому правительству несколько… Хм.

— А еще ваших обормотов придется учить несколько месяцев, иначе вышколенные рыцари в первом же бою станут богаче на тысячи трофейных мечей и доспехов, — внезапно пробасил старшина пятерки охранников.

— Мы победили в мятеже, — договорил Енот. — Чтобы победить в войне, нам придется создать армию. Это не делается в один день. Рыцари расползутся еще дальше по стране, соединятся с северными варварами. Мы потеряем не один Западный Тракт и город Пыльный, мы потеряем почти весь запад и северо-запад Империи. Ваши цеха потеряют всю тамошнюю торговлю: у западных королей имеются свои гильдии, свои заемщики, требующие возместить расходы на войну.

— Енот… — прохрипела генерал Ривер. — Хватит! Заткнись уже!

— Мерзкий старикашка, — хихикнула красноглазая.

— А чего сразу Енот? — упомянутый поглядел в зал. — Вон тот уважаемый из медников сам подсказал мне второй выход!

* * *

Второй выход из бывшей камергерской держали нарочно для обвиняемой, так что сразу после объявления приговора Эсдес без толкучки и суеты отвели в каземат. Речь Енота перевернула настроение в зале. Присяжные вставали один за другим, хмуро бросали:

— Жизнь. Мясники.

— Жизнь. Гильдия зеленщиков.

— Живи, с-сука… Кузнецы.

— Ладно. Авось в бою сдохнешь, хоть с пользой. Каменотесы.

— Енота ответственным. Сам придумал, сам пусть и долб… возится с ней. Юристы.

— Жизнь. Хрен с тобой.

— Живи, чтоб тебя…

Акаме перестала считать голоса после двадцатого; пятью голосами раньше в стальной ладони генерала Ривер лопнул смятый судейский колокольчик. Надежда молча дождалась оформления протокола, подписала его тоже без единого слова. Проводила взглядом оправданную Эсдес, хмуро покивала уходящим в противоположную дверь присяжным.

В зале остались три победителя.

— Ладно, — нарушила тишину Ривер. — Их ты уболтал. Даже и не знаю, подействовала твоя угроза или все же включился разум. А как ты собираешься уговаривать меня?

Енот опустил плечи:

— Никак. Помнишь, я сказал, что за Онеста возьму награду не как за убийство.

— Так тебе действительно ее сиськи понравились? Хм. И что мне помешает отказать?

— Ничего. Только моя вера в твое слово.

Оба замолчали.

Через несколько минут Акаме тихонько спросила:

— Енот… Я тебе ничего не обещала. Давай, ты убедишь меня?

Землянин устало потянулся. Нарисовал пальцем на столешнице кривую. Вздохнул:

— Мне действительно нечем держать стальной потоп.

— Ты служил в армии. В той, большой армии твоего мира.

— Именно потому, что служил, я и понимаю, как все устроено. Армия в сорок тысяч — для нас пока пустые мечты. Хотя бы тысяч двадцать набрать к лету…

— К лету?! — не выдержала Ривер.

— Надежда, ты веришь, что эти хитрозачесанные так вот просто дадут нам деньги? Их даже имперская налоговая служба не сумела остричь! Или что в рекруты пойдут валом нормальные люди? То есть, сколько-то наберем. Но не двадцать тысяч точно.

— А что, одна-единственная Эсдес всех спасет? Или ты уже придумал план?

— Да, план у меня есть. Акаме, глянь там за дверью, что за шум?

Девушка поднялась, привычно подхватила Первый Проклятый Меч, скользнула к дальней двери, распахнула ее, выглянула. Закрыла, вернулась:

— Там Портгару гонорар за пьесу выдают. С занесением во все места.

— А что не остановила их?

Акаме пожала плечиками:

— После Пыльного как-то неохота. Народ мудр? Вот пусть сам и разбирается. К тому же, вдруг это дискуссия о сюжете. А что тупой меченосец может понимать в искусстве?

И прибавила:

— Лучше я пока второй выход проверю.

Сделала шаг ко второй двери, но та распахнулась от молодецкого пинка. Влетел посыльный с запечатанным большим конвертом:

— Плохие новости!

* * *

— Плохие новости с юга. — Начальник Виктора прошел к подготовленному креслу и прямо-таки рухнул в него:

— Выпить есть?

Программист вскинул брови:

— Здесь не держу. До сих помню, как обидно залил почти новый ноутбук чаем.

— Ха, ноутбук! — начальник потянулся. — Вот я как-то не поставил точку с запятой в конце оператора.

— Плюсы-ы? — Виктор понимающе наклонил голову.

— Они, родимые… Бьерн тогда еще жил, но икнулось ему, думаю, неслабо.

— А что случилось-то?

— Погрузчик с контейнером впилился в стойку склада. Девять тысяч квадратных метров сложились, как в кино.

— Сколько раз я слышал и читал про эту историю, — программист поправил воротник. — Но не верил.

Начальник хмыкнул:

— Шесть тысяч триста четырнадцать единиц хранения одного фарфора, не считая электроники с косметикой. Я проценты по штрафу до сих пор должен.

— Что, даже здесь? За Порталом?

— Вот кстати, тоже ведь интересно… Авторское право тут действительно? Если полностью всерьез, так не должно бы. Другой мир — значит, другой. Точка!

— Точка — это уже паскаль. Шеф, признайтесь, вы скрытый дельфин?

— Пасквилянт… Благодарю за попытку поднять мне настроение. Только новости на самом деле поганые.

— Тогда не ходите кругами. — Александров подобрался. Ломать едва наладившийся ритм жизни не хотелось до зубовного скрежета.

Начальник тоже сел прямее:

— Что вы знаете об Антарктической базе?

— Там такой же сервер Проекта, как у нас. Правда, больше: у них ледник обширней, объемней. И они еще увеличивают его, вы же сами рассказывали. Тема “санта-кей”, нанороботы превращают воду в ориентированный моноксид гидрогена, затем в мягкий лед, а затем в черенковский лед, а затем уже в структуру, пригодную для хранения наших матриц… Глубже не вникал.

— А помните, в одну из прошлых встреч вы говорили, что мы уже не человечество, и что у нас теперь есть конкуренция с хомо сапиенс сапиенс? За то самое вульгарное жизненное пространство?

— Так что, Южная База решила расширяться и вступила в конфликт с людьми? Но ледник еще далеко не дошел до экватора. На Земле полно людей, да и сам наш Проект все еще на три четверти там!

— Там, то есть где?

— В реальности… В реале.

Начальник покивал головой. Встал из кресла, прошелся по лаборатории, поглядел на экраны. Экраны послушно показывали обслуживание Гренландской Базы. Роботы счищали снег, промеряли радиационный фон, простукивали ультразвуком защитный купол…

— Так вот, можно не расширять объем памяти под большое количество личностей с уникальными воспоминаниями для каждой. Есть и другой путь…

— Комплементация! Как в “Евангелионе”! И тоже в Антарктиде! Там же в Антарктиде все началось! — подскочил из дальнего кресла не замеченный начальником Леопольд. Визитер укоризненно посмотрел на Виктора. Тот не смутился:

— Сын, это мой начальник, я про него много раз рассказывал. А это стажер. Мой старший сын Леопольд. Леопольд, как невоспитанно перебивать говорящего! Тем более, старшего. И обращаться к старшему начальнику через голову непосредственного начальника тоже не положено. Если ты хочешь и дальше работать здесь…

Леопольд катапультировался из кресла:

— Пожалуйста, прошу просить мою неуместную горячность! Извините, пожалуйста! Новость очень уж…

— Пугающая, — без насмешки согласился гость. — Продолжайте работать, стажер.

Дошел до кресла, уселся, вытянул ноги. Поглядел на вернувшегося к управлению парня благожелательно:

— Тем не менее, диагноз точен. Там формируется общая мегаличность.

— Вот поэтому половина программного кода Проекта нацелена на то, чтобы никто не мог подмять весь виртуал под себя. Все управление распределено. Все системные администраторы равноправны.

Леопольд припомнил одну из прошлых бесед с отцом и вежливо поднял руку. Дождавшись кивка, сказал:

— Отец, я тогда еще подумал на предмет исторических параллелей. Вот были боги. Перун там, Один, Фрейя, Мокошь… Каждый отвечал за свое. Кто за дружину, кто за любовь.

— Да-да, — гость опять блеснул знанием классики. — “Кто шил костюм? Я только пуговицы пришивал. К пуговицам претензии есть?” Так, стажер?

Подросток согласился:

— Рано или поздно всем надоело. Вот и появился единый всемогущий христианский бог. Менеджер проекта. Всех субподрядчиков построил, и теперь крайний.

— Ага, и дьявол у него техподдержка первой линии, всегда на кнопке. Зато, пока багрепорт доползет до разработчиков, пять тысяч лет может пройти легко. — Александров-старший тоже вернулся к экранам. Младший угрюмо прибавил:

— Зато ясно, кого материть за все. Раз ты всемогущий, куда ж ты смотришь, когда детей на копья ловят…

Виктор нахмурился:

— Где ты насмотрелся?

— В кино, в седьмой серии. Там штурм рыцарями города… Я от страха вцепился Акаме в руку… До сих пор стыдно.

Виктор подумал. Еще раз подумал. Решил не лезть не в свое дело и сменил тему:

— Так что в Антарктиде? Есть конкретика?

Начальник потер виски:

— Так что… Происходит слияние памяти. Программными средствами. В обход разумов людей, что спаслись в Антарктическую базу. Ну, как если бы сейчас сознание твое, твоих сыновей… — чуть качнул подбородком в сторону стажера. — Слилось в одно. Потом еще с нами, с отделом в одно. Потом с тем существом, в которое собрались наши жены… И такая комплементация по всему виртуалу. Лавинообразно, как кристаллизация насыщенного солевого раствора.

Виктор постучал пальцами по столешнице:

— Ну точно, Второй Удар. И, похоже, вся беда в анкетах. Там же, наверное, Евангелионщиков полно? Портал их всех собрал в кучу, а легенда у того мира допускает объединение сознаний. Не могло что-то срезонировать на частоте коллективного излучения мозга? В память дедушки Вернадского и его ноосферы?

— Трудно сказать…

Взрослые замолчали, но не замолчал стажер:

— Идея кажется бредом, только если не рассматривать применительно к виртуалу. Ведь и в самом деле может возникнуть общий мегаразум на физическом носителе — Антарктическом ледниковом щите. Синхронизация на частоте альфа-ритмов, взаимопереплетение, как следствие — общий банк памяти…

Гость фыркнул скептически:

— А еще они могли найти во льду космический корабль инопланетян. Ну, фильм “Нечто”, помните? И там инопланетянин тоже был организован, как коллективная сеть разумов, мыслящая совместно… Что же мы до сих пор ничего такого не нашли? Впрочем, не гадайте, бессмысленно. Мы едва успели обрубить каналы, чтобы оттуда ничего не пролезло.

— А они не накроют мозговым излучением половину планеты? Не погонят на нас? — спросил подросток. Начальник поморщился:

— Какие вы, русские, грубые нетолерантные варвары. Есть же мирные способы, демократия там, оранжевая революция…

— Среди монолитного сверхразума? — непочтительно фыркнул стажер.

Визитер поднялся:

— Шутка не удалась, да и пить на работе — плохой пример подрастающей смене. Пойду домой. Да, не надо на меня так смотреть! Я тоже привык считать домом нашу заснеженную равнину.

* * *

Заснеженная равнина гудела под копытами. На что повстанцы надеялись, ротмистр не понимал. Выкопают ловушки? Летом — запросто, да только снега выпало чуть, и теперь промерзшая земля не поддается ни лопатам рабов, ни киркам саперов. Когда роту подняли по тревоге, хорунжие даже не поверили: ну отбили местные партизаны связку рабов — а куда они сбежать собираются? По гладкой степи от конницы?

Может быть, хотят завести в заснеженные овраги? Но пересеченная местность начинается дальше к востоку, а здесь Тракт пересекает обширную долину. Летом ротмистр проезжал тут под видом купеческой охраны, чтобы лично изучить район боевых действий, и отлично помнил: никаких рвов, никаких ложбин, хоть боком катись!

Сотня катилась ровной рысью; все три хоругви с ротным бунчуком красиво вытянул южный ветер. “Не принесло бы оттепель, водить коней по гололеду та еще работка!” — подумал ротмистр, и тотчас позабыл о погоде.

Впереди — пока еще далеко впереди, но конница живо сократит разрыв — неровная черная цепочка беглых из последних сил переставляла обмороженные ноги куда-то в сторону леса. Группка отставших возилась у непонятной темной массы на снегу — похоже, пытались поднять на ноги совсем слабых. Лес еще даже не показался на горизонте; на что бунтовщики надеялись, ротмистр опять же не понял.

И потому решительно натянул поводья:

— Единица!

Подлетел вороной командира первой хоругви, сам командир подергал только пробивающиеся усики:

— Слушаю!

— Я не понимаю, на что надеются беглые. Нет ли какого подвоха. Оставьте здесь эстафету, самый свежий десяток. Если с нами что, пусть не медля несут весть в Пыльный.

Что свежими должны быть кони, а не люди, ротмистр не уточнял: хорунжий и сам не дурак.

— Прочим рассыпаться в две цепи. Первая хоругвь авангард, вторая и третья крыльями, бунчук и мой десяток — в сердце строя. Догоним их, то не кидаться хватать, держать строй, оружие наготове… Чую подвох, а какой — не пойму…

Посмотрев, как развернулась рота, командир немного успокоился. Привычное ощущение строя, невидимая плотная сеть боевого порядка.

— Рысью… М-а-а-арш!

Пошли, пошли, пошли! Взлетел тонкий слой снега, развернулись крылья по низу белые, искрящиеся в морозном полудне; по верху крылья трех мастей. Первая хоругвь — здоровенные лоснящиеся вороные, вторая хоругвь на гнедых, третья на белых; личный десяток ротмистр из чистого щегольства усадил на игреневых. Редкая масть, по всему корпусу год собирал; да зато вот в такой атаке сразу видно, кто где.

Вот хорунжие засвистали, поднимаясь на седлах; вот подхватили азарт кони — первая линия сорвалась в галоп; за ними полетели обе тридцатки крыльев. Командирский десяток чуть поотстал, чтобы ротмистр видел сразу всех.

Десяток наблюдателей завистливо матерился в усы. Обыкновенно их место — в голове клина, самой коротенькой цепочкой впереди сотни. Дрожат сейчас беглые, ой дрожат!

Беглые с визгом кинулись кто куда. Не побежали только те самые отставшие. Темные кучи, у которых эти храбрые глупцы топтались, оказались лошадьми. Коней заблаговременно уложили на кошмы, чтобы скрыть от преследователей, что в отряде имеются всадники. Да, кони хороши, отсюда видно. И у всадников поблескивает доспех. Но их же всего только десять!

Завидев явного противника, сотня разом выхватила мечи — засверкали белые блики низкого солнца, утонули в поднятой белой пыли. А не должна бы так пылить замерзшая почва! Летом сухая и то не всегда выше колен пылит — здесь же белая мгла выше седел!

Тут командир наблюдателей все понял. Рванув за рукава пару самых легких подчиненных, притянул к себе:

— Вы. Снять шлемы. Снять кирасы. Шапки только натяните поглубже, чтобы не померзнуть.

— Командир?

— Живей!

— Вьюки на землю. На землю!

Под недоуменным взглядом семерки остающихся, пара покидала прямо на снег доспех и тюки с палатками.

— Не жрать, не спать, не останавливаться. Остановка — смерть. Докладывайте кому попало, кого из наших встретите.

— Начальников не искать?

— Не искать. Общую тревогу поднимать. Видишь?

Над полем боя высоко взлетели осколки льда; донесся визг железа — а потом резкий и страшный звук лопающихся кирас, который командир десятки запомнил чересчур хорошо.

— Прощайте, парни, — десятник хлопнул гонцов по плечам. Повернулся к оставшейся семерке:

— Простите, коли обидел чем. К бою!

— Командир! Так что докладывать-то?

— Да, главное ж не сказал. Там Синяя Смерть.

— Чего?

— Молодые, легкие… Может, и выживете. Эсдес!

* * *

Эсдес устало опустилась на кресло во главе широкого стола. Стол поставили в самом светлом зале ее собственного дома. Зал превратился в комнату оперативных карт. А дом превратился не-пойми-во-что. Помнится, с месяц назад она жалела, что умение вышколенной прислуги да первосортные запасы пропадают зря? Бойся своих желаний, в самом деле ведь исполняются!

Нет, захватив Столицу, “Рейд” недрогнувшей рукой остановил грабежи, навел железный порядок. Вешали казнокрада в шелках и золоте; бандита, рискнувшего пограбить под шумок — но так же беспощадно вешали своего же повстанца, возомнившего себя высшим существом относительно мирных обывателей.

А в особняке Эсдес разместили Главный Штаб армии Республики. Причем третий этаж дома сразу — без унизительного выпрашивания, без намеков на будущие отработки — отдали ей же под жилье. Назначенный комендант штаба внушил буйному офицерству почтение к труду слуг. Пару самых наглых приволокли к временному командующему. Черный от злобы и усталости, Енот не стал ни ругаться, ни накладывать взыскания — выхватил катану и прямо в кабинете сделал из двух скандалистов четырех. Причем даже записные дуэлянты отметили скорость движений — и наконец-то перестали проверять новоназначенного командующего на вшивость. Авторитета в армии уличный убийца не имел совершенно никакого, и больше воевал за право приказывать, чем занимался делом; Эсдес вполне поняла, почему он так героически отстаивал ее на суде.

Но вот зачем он себе придумал работу, Эсдес не поняла. И сейчас воспользовалась возможностью вопрос этот выяснить. Бережно подняв за правое ухо храпящего прямо на картах Енота, следующим движением она впечатала спящего мордой в стол:

— Подъем!

Енот подскочил и первым делом схватился за рукоятку катаны, которую в шутку величал теперь “Третьим Проклятым”. Осмотрелся, сообразил:

— И это еще меня ехидным называют… Слушаю?

— Енот… Нам действительно необходим такой здоровенный штаб? Все эти отделы? Разведка — ладно. Контрразведка — тоже понять можно. Но вот оперативный? Отдел связи? Служба тыла? Раньше прекрасно справлялись, у меня бойцов никогда столько не было, сколько у тебя бумажки носит. — Эсдес кивнула на вошедшую со сводками девчонку-оператора. Та, нисколько не смущаясь, не обращая внимания на спорящих, раскладывала донесения по крышке секретера в порядке непонятном, но несомненном.

В проем заглянул дежурный офицер. На Енота покосился неприязненно, Эсдес поклонился с видимым уважением:

— Люди по “Факелу” прибыли.

Эсдес поглядела на Енота, тот кивнул.

— Приглашайте, — распорядилась синеволосая, и вернулась к разговору:

— Нет, я понимаю, удобно, когда все по полочкам разложено. Но тут же людей почти как в полиции было, под сотню!

— Сейчас, умоюсь. Подожди тут.

В зал вошли начальники отделов. Разместились на гнутых стульях, чувствуя себя немного неловко из-за непривычной работы. Не сказать, чтобы все они умели так уж великолепно рубиться, командовать, вести в бой — но понимали, что это необходимо для победы и не стали бы возражать против ежедневных фехтовальных тренировок или там выездки. А вот обдумывание длинных сводок, прослеживание сложных логических цепочек давалось господам офицерам со скрипом.

Вернувшись, Енот обвел глазами собрание, задержавшись на командующей. “Глазки почти как у Акаме”, - отметила Эсдес. — “Только у нее от природы красные. А этот просто задолбался.”

— Господа, несколько минут, я дам необходимые пояснения командующему… Эсдес, что ты знаешь о противнике?

— Ну… Обычно премьер давал мне сведения. Я посылала кого-то на разведку.

— Смотри. Год назад они нанесли удар через лес. Потом атаковали Пыльный. Везде их было не меньше пары тысяч. Теперь влегкую загнали к нам оккупационный корпус в полста тысяч дармоедов. Они как-то снабжают их всех.

— Грабят.

— Банды тоже грабят. Но в их армии свой кусок получает каждый, а не только самый наглый. То есть, организовано снабжение. Распределение жратвы. Распределение снаряжения. У каждого есть оружие. Единообразное! Кто-то сравнил образцы, выбрал наилучший, заставил всю феодальную вольницу принять именно его. Кони по мастям подобраны! Кто у них командует? Где штаб?

— По слухам, в Пыльных Воротах.

— Так Империю и прощелкали. По слухам!

Енот поднялся, слегка нетвердой походкой подошел к стене, оттянул занавеску. Открылась огромная карта, вся утыканная маленькими флажками с подписями.

— Здесь мы выявили основные силы. Тысяч двадцать. Здесь и здесь лагеря сбора пленных.

— Война закончена. Какие пленные?

— Рабы.

Эсдес кивнула:

— Так и думала. Но ты продолжай.

— Я пытаюсь построить систему, потому как против нас именно система. — Енот потер виски, зевнул и закрыл занавеску. — У меня мелькают мыслишки на предмет, кто и зачем постарался создать ее на той стороне. Эта система легко управляет массовыми армиями. Вооружает их, снабжает, перемещает. Держит в узде. Всегда держит в узде. Тогда как здесь — в Империи — войско полностью зависит от личности командира. Да, командиры тут личности! Тебя хотя бы взять.

— Мне неприятны твои попытки льстить.

— Льстить? — не обращая ни малейшего внимания на собравшихся, Енот в два шага оказался рядом, уперся глазами в глаза:

— Тебе понравится западная армия в Столице? Или голодная весна? Я продавил твое освобождение, снабжение, деньги. Я вытряс деньги из гильдий Столицы, это подвиг! Это имперская налоговка не смогла! Добился права вытаскивать офицеров хоть из-под виселицы, если ты сочтешь их достаточно грамотными для боя. У меня никакого авторитета в армии. Вот, господа офицеры подтвердят! Зато у тебя его хоть жопой жуй!

Енот обошел стол. Сел на свободный стул, подпер голову скрещенными ладонями:

— Даже Надежда утерлась мстить за руку-глаз. Мне как еще вывернуться, чтобы показать доверие и необходимость в тебе? В жопу тебя поцеловать? Да хоть сейчас при всех!

Офицеры дернулись, разом схватившись за золоченые эфесы. Носхорн, взятый в контрразведку из полиции, даже выдвинул клинок на ладонь. Енот поглядел на него понимающе-насмешливо. Скрипя зубами, барон загнал шпагу обратно.

Синеволосая продолжила ровным тоном:

— А месть? Мы были врагами.

— Планы составляются из будущих выгод, а не от прошлой мести. — Енот снова зевнул, правда, на этот раз изобразил вежливость, прикрывшись ладонью. — Так что давайте уже по планам. Барон, отряд готов?

Носхорн кивнул.

— Вот предполагаемый маршрут.

Офицеры склонились над картой на столе, где еще не остыл отпечаток Енотовой заспанной морды. Снова вошла девочка-оператор. Отодвинула занавеску большой настенной карты. Сверяясь со списком в правой руке, переставила несколько флажков. Карандашом поставила почти незаметную отметку; стерла комочком вишневой смолы несколько таких же тончайших линий. Задернула занавеску и вышла, ни на кого не глядя.

— Что ж, — первым высказался начальник тыла. — Вынужден признать, что маршрут довольно грамотный. Большей частью по нашей территории, севернее захваченных областей. Это позволит отряду не беспокоиться о ночлеге и легко фуражировать коней. Только в самом конце несколько дней по Долине, но других путей в Пыльные Ворота просто нет.

То же самое другими словами подтвердили и прочие офицеры. Им было за что не любить Енота; но придираться с пустыми возражениями мешали остатки гордости. Как ни крути, гражданскую войну выиграл “Рейд” — в том числе и вот этот непонятный уличный пес. Кроме того, профессионалы не могли не видеть, что западные рыцари наконец-то нашли противовес военной силе Империи. Захватчики выводили в поле десятки тысяч бойцов. Пока отряд сверхсильных воинов с артефактами отражал врага на безымянной высоте, слева и справа их без помех обходили. Причем обходили не полусотни легкой конницы, опасные разве что для собирающих малину девок, а густые колонны и клинья, способные осадить средних размеров городок.

И теперь за приказами Енота профессионалы увидели объяснение действиям чуждой военной машины; почуяли надежду ей противостоять. Потому-то и терпели, скрипя зубами.

Эсдес подумала еще некоторое время. Пощелкала пальцами.

— Ты вытащил меня из каземата, чтобы командовала я?

Офицеры зашумели: в полном объеме это дошло до них только сейчас. Поглядели на Носхорна. Барон, как самый важный по совокупности звания, должности, возраста и дворянского ранга, выразил общее мнение:

— Господин… Е… Енот. От лица офицеров приношу извинения. За один этот поступок вы заслуживаете нашего уважения.

— Мы и не думали, что уличный хитокири может что-то в этом понимать, — проворчал в нос начальник тыла.

— То-то вы меня всем аулом два года поймать не могли, — разулыбался польщенный Енот. — А ответ на твой вопрос — да. Чтобы командовала ты.

— Тогда отряд пойдет сюда! — Эсдес уверенно прочертила тонкую линию вдоль Западного Тракта, сквозь самую середину захваченной области. — Я тоже считаю необходимым кое-что тебе показать…

* * *

— Показать бы вашу находку еще одному небезынтересному доктору… — баронет Носхорн почесал затылок, поглядел на красный шар солнца, садящегося в конце широкой улицы.

Тимофей тоже почесал затылок. Но не себе, а найденному зверьку. Вроде бы это не кошка. Точно не собака. Для хорька чересчур округлый. Для фантастических зверей чересчур обыкновенный. И уж точно знакомый с людьми: на руки прыгнул охотно, сбежать не пытается. Пирожок есть не стал; ну так его и баронет выкинул в канаву, едва принюхавшись к начинке.

— Больше такой мусор не покупайте. Я вам покажу, где со свежей говядиной. Это была зайчатина, ее достаточно передержать полдня, и уже в рот не возьмешь… — баронет очевидно задумался, глядя на низкое зимнее солнце. Повернулся к мальчику:

— После заката похолодает. Но вы одеты неплохо. Времени до патрулей еще довольно, да и места здесь безопасные. А этому доктору неплохо бы показать и вас.

— Меня-то за что? — Тим переложил зверька в куртку. Тот повиновался безропотно, высунул голову из воротника, и чувствовал себя превосходно. Даже не чихнул ни разу.

— Шпага у меня на боку вас заинтересовала?

— Да.

— Хотите научиться? Надо же вам уметь отвечать на оскорбления, как подобает мужчине. Мой дядя говорит, что в этом деле главный секрет прост. Чем раньше начать учебу, тем лучше результат.

Холодными пальцами правой руки Тим потрогал фонарь под глазом и солидно сказал:

— Конечно, хочу. А как?

— Как Енот в кино, вы же смотрели “Ночной Рейд”. Мы даже начнем с того же доктора.

— Он живет примерно посередине между западной окраиной и Центром. Отсюда, наверное, день дилижансом.

— Так было до Мятежа, но ведь семь лет прошло. Доктор из первой серии переехал в центр. Мой дядя считает, что к доктору зайти обязательно. Чтобы знать, какие нагрузки допустимо давать в вашем возрасте.

— Так врач живет неподалеку?

— Вон по этой улице до третьего перекрестка, потом направо… Он мне руку складывал, когда я с коня упал.

Зверек тихонько заворчал. Тимофей поежился и так же тихонько спросил:

— Кстати, а сколько лет вам… Баронет?

Баронет повернулся и зашагал в нужную сторону. Тим последовал за ним, поглядывая на редкие деревья по сторонам улицы. Иней и низкие лучи закатного солнца превратили кроны в кубки красно-золотого стекла. Дошагав до первого перекрестка, Носхорн ответил:

— На год больше, чем вашему уважаемому брату.

— Но вы совсем как взрослый! И вы все время упоминаете дядю. Вы в ссоре с отцом?

Теперь баронет молчал долго. Дошли до упомянутого третьего поворота; солнце окончательно село; по каменным оградам побежал ветер, высекая слезы у обоих. Найденыш завозился, убрал мордочку под кафтан. Тим натянул поглубже шапку, вздрогнув от прикосновения к холодной медной кокарде школы. Носхорн остановился, поглядел вдоль открывшейся справа новой улицы — дома на этаж ниже, но и ширина чуть меньше. Тоже каменная река.

— Да, сюда. Вон тот дом, у калитки нефритовая собака с протянутой лапой.

И без перехода ответил на вопрос:

— Моих родителей убили в день мятежа. Дядя тогда служил в полиции, он опоздал всего на четверть часа. Я помню, как он плакал. Я так испугался, что стал его утешать. Такой вот зимний день. К вечеру пошел снег, хорошо помню белые комки. Окна и двери выломаны, родители мертвы. И мальчик утешает плачущего мужика в броне… Хорошо, что в кино это не показали.

Теперь уже замолчал Александров-младший. Зверек из-за пазухи перелез на шею. Улегся воротником, распушился и заворчал. Наконец, Тимофей проговорил:

— Может, и стоило показать. А то куча взрывов, красивые битвы на мечах… А потом такие, как я, думают, что война это круто.

— Тут у каждого второго похожая история, не считая каждого первого. Вам завидуют не потому, что вы живете в богатом доме, и не покровительству генерала Эсдес. У вас живы брат и родители. Закончим эту неприятную беседу. Вот мы у калитки врача, отказаться еще не поздно. Вы не раздумали браться за шпагу? Ваш уважаемый брат как-то сказал в школе, что ему интереснее продолжать отцовское дело. Это настолько уважительная причина, что никто не осмелился обвинить его в трусости.

— Узнаю брата Ляпа. Кажется, у него завелась девчонка, и он рвется повзрослеть, чтобы она обратила внимание. Но это не мое дело, — сказал Тим серьезным тоном. И подмигнул.

Носхорн улыбнулся:

— Так мы идем к доктору?

— Конечно! Как дядя Паша в кино. А потом к мастеру?

— Да.

— Баронет, а откуда вы знаете меня? С братом познакомились в школе, но вы же на пять классов старше. Вас что, просили присмотреть за мной?

— Я видел вас в доме генерала, дядя брал меня на завтраки.

— Это за большой стол? Со всеми этими вилочками-тарелочками-стаканчиками? Бр-р…

— Если вы желаете преуспеть среди людей шпаги, вам придется выучить и этикет, и танцы. Кстати! — тут подмигнул уже Носхорн. — В смысле девчонок танцы отличная штука. Может ведь рука соскользнуть чуть ниже талии?

— А если она обидится?

— Пожалуется кому-нибудь. Тут вам и дело для мечей. Видите, как разумно все устроено в жизни?

— Вот, значит, причина начинать обучение пораньше?

— Вы несомненно умны.

* * *

— Ума в нашем деле недостаточно… Как вышло, что вас не учили совсем ничему?

Носхорн и Тимофей стояли перед высоким каменным забором школы фехтования. Сегодня день выдался солнечный, морозный. Мастер меча обитал все там же, где и в фильме; калитку Тим узнал без подсказок. Правда, в кино мастер выглядел не настолько морщинистым — но зато в натуре двигался с непередаваемой грацией крупного хищника… Или тяжелого танка из любимой игры прошлой жизни. При виде наставника Тимофей понял, отчего в кино дядю Пашу называли Колобком — мастер прямо-таки катался не подпрыгивая, не раскачиваясь; Тяпу при этом слышался рокот дизеля и клацанье траков. Очевидно, и Енот выучился двигаться так же.

Зверек высунулся из-за пазухи, глянул на мастера. Фыркнул и спрятался. Мастер прищурился:

— Вот, значит, в чем дело… Что ж, это кое-что проясняет… Письмо!

Тимофей послушно протянул свиток, написанный доктором пять дней назад. Тот про найденыша не сказал ровным счетом ничего: “Я специализируюсь на людях, уж простите.” Зато про Тимофея бакалавр медицины с непостижимой скоростью написал диссертацию, не меньше. В процессе прощупав мальчика по всем суставам, простучав сухими пальцами по спине и ребрам, подергав за язык, посветив синим лучом в зрачки — Александров-самый-младший знакомился с похожими процедурами в клиниках Проекта. Разве что здешняя экзотика вместо экранов или белых плоскостей состояла в разнообразных бронзовых завитушках, огромных лупах, светящихся кристаллах… Тим навидался алхимических лабораторий в играх полного погружения, да и в учебных программах по химии, так что головой не крутил и глаза не таращил.

Итогом всего столоверчения с игловтыканием оказался этот самый свиток и хлопок по спине: “Не сутультесь, юноша. Впрочем, там, куда вы направляетесь, и не дадут вам сутулиться.” Тим поежился. Носхорн очередной раз поинтересовался, не хочет ли тот отказаться. Александров-самый-младший призадумался. Спрашивать опасно, но и не спросить неправильно:

— Баронет… А почему вы так со мной возитесь?

Носхорн замер на мгновение. Посмотрел на небо, на выметенную столичную мостовую, хватающую ледяными когтями даже сквозь тройную подошву степных сапог. Перевел глаза на мальчика. Тот вздохнул по-взрослому тяжело:

— Прошу извинить. Глупый вопрос…

И вот сегодня мастер меча дочитал послание доктора, скрутил обратно и повторил:

— Да, ваша находка объясняет кое-что. Но не все. Как вышло, что вас не учили совсем ничему?

— Там… Где я вырос, — ответил Тим, — это не нужно.

— Судя по вашим словам, там попросту рай… Здесь же бренная твердь с низменными материями. Вы можете отказаться в любой момент. Но после этого не приходите. Исключений нет. Достаточно ли вы взрослый, чтобы это понять?

Носхорн кашлянул:

— Я бы рискнул поручиться за молодого человека.

— Даже так? А платить будете тоже вы? Обучение стоит приличных денег.

Тут уже Тим ответил уверенно:

— На что-что, а на обучение отец всегда давал деньги без малейших возражений.

— Хм… Воистину, рай. Доктор написал, что не видит никаких препятствий против обычного курса для мальчиков. Что ж… — мастер ехидно улыбнулся, распахнул калитку в царство пота и боли:

— Добро пожаловать в ад!

* * *

Я шел через ад десять дней

И я

Я клянусь

Что в аду нет

Ни жаровен, ни чертей

Там только снег

Снег

И сгоревшие дома

Объелись волки

и отрыжка у ворон

Зима

* * *

Зима в лесу и зима в поле — две огромные разницы. В лесу есть дрова, но нет ветра. В поле ровно наоборот: хвороста в обрез до рассвета, зато ветра полная пазуха. Плащи тут годятся слабо, лучшая одежда — халат с большим запахом, глубоким капюшоном; широкие плотные штаны да сапоги с тройным слоем толстой кожи на подошвах.

По лесу дюжина всадников сперва ехала без помех. От стены Столичного региона до крепости Громкий Камень западные захватчики еще помнили про договор с “Рейдом” и препятствий не чинили. Рассматривали подорожные, помечали в своих бумагах — но пропускали через посты молча, равнодушно, даже не пытаясь заглядывать под надвинутые капюшоны, не пробуя сверить написанные имена с настоящими. Подготовленную и заученную легенду тоже никто не спросил — чему Носхорн, как автор легенды, только порадовался. Кроме постов, на Тракте иногда попадался гонец с донесением. Почтовых голубей уже не выпускали: холода настали настоящие зимние. Ночью даже вороны не раскрывали рот, сберегая тепло. А уж летучие скаты “Рейда” по такой погоде и подавно забивались поглубже в логова, укладывались друг на друга стопочкой, и тихонько сопели, видя сны о теплых летних облаках… Енот знал, что на высоте холодно даже летом; каково же скату зимой — боялся представить. Так что западники узнавали новости со скоростью лошади, а “Рейд” вместо дня полета уже третьи сутки ночевал в промерзлом лесу.

Но в лесу хотя бы дров хватало. Расчищали до земли широкий круг, в снег втыкали шесты. На шесты натягивали плотную ткань, посреди шатра разводили костер — получался самый настоящий вигвам, какие землянин видел в кино про индейцев. Дров не жалели, землю прогревали хорошо. Сдвигали огонь к выходу, где всю ночь его будут стеречь выделенные костровые. В отличие от часовых, им разрешалось сбивать ночное зрение, смотря на огонь. Пару часовых ставили снаружи, третий постоянно проходил от одного к другому, не позволяя спать, и подменяя самого замерзшего; после полуночи заступала следующая тройка, и еще одна перед рассветом. Прочие, кому выпадал отдых, стелили кошму, укладывались плотно в ряд, кутались как могли; довольно скоро усталость брала верх.

На первой же ночевке синеволосая ехидно поинтересовалась:

— Ну что, спина к спине, как на острове?

— Я тебя резать не собираюсь. — Енот больше думал, как бы согреться.

— Не боишься? — удивилась Эсдес.

Землянин душераздирающе зевнул:

— Если захочешь меня зарезать, сделай это на рассвете. Пока не высплюсь — могу и не заметить.

И подумал: “В этот мир я попал, умру здесь — попаду еще куда-нибудь. Мне умирать легко, потому как в перерождение верить не надо. На опыте знаю, что реинкарнация есть…”

Эсдес удивилась по-настоящему:

— Ты же никак не удержишь меня от мятежа. А эти солдаты верны мне!

Понял и Енот, что заснуть ему пока что не судьба. Встал, закутался плотнее в длиннополый стеганый халат, подошел к огню, из черного котелка зачерпнул горячей воды. Ответил:

— Ну, переметнешься. В следующий раз просто не будет суда, убьют, и все. “Рейд” победил тебя, находясь в подполье. Теперь Надежда располагает ресурсами всей страны. К тому же, нас действительно поддерживают в Империи.

Глотнул чуть остывший кипяток. Прибавил:

— Мы проехали всю западную окраину Столицы. Там, где мы проезжали, люди не противопоставляют Ривер и Эсдес. В народном сознании вы два равно знаменитых генерала. Просто ты воевала с внешними захватчиками, а Ривер с внутренней сволочью.

Допил кружку. То ли поежился от холода, то ли плечами пожал в недоумении:

— Надо ли воевать за все выгоды высокого положения, если тебе и так его на блюдечке дают? Или ты правда любишь войну больше даже Тацуми?

Эсдес вздрогнула:

— Вот об этом поговорим после. Давай-ка сперва вернемся домой с войны, с этого мерзкого холода.

— Золотые слова, — буркнул заворачивающийся в кошму Енот.

На другой день въехали в сожженную деревню — по меркам Тракта и Великого Леса, деревня считалась большой и богатой. Триста дворов, несколько смолокурен, в каждом сарае распялки для шкур, четыре лесопилки… Во дворах неубранные трупы хозяев; скипидарные печи без присмотра затекли, керамические перегонные кубы расколоты; в нескольких местах остались только крепления и трубки: наверное, от увезенного металлического куба. На распялках для волчьих шкур клочки; с лесопилок снято все железо, вплоть до кованых гвоздей. И повсюду объеденные тела: либо западники не боялись эпидемии, либо не хоронили убитых для пущего страха.

— Что-то ты спокоен, — сказала Эсдес. — Ты хоть понимаешь, что это ваш Рейд впустил козла в огород?

Енот прикрыл глаза. Ответил неестественно ровным голосом:

— Рыцарята нарушили договор. Это их выбор, не наш, — и прибавил:

— Ты, к примеру, так и не предала Онеста. Хотя он-то тебя списал, не постеснялся.

Промерзшую землю ковырять было нечем: везли только широкие деревянные лопатки разгребать снег под шатром. Но и бросать… Возились день, вырубая примерзшие трупы тремя боевыми топориками и одним хозяйственным; в селении не то, что топоров — подков на дверях не осталось. На триста дворов приходилось больше тысячи жителей. Но, видимо, здоровых и пригодных к работе западники угнали. Иначе “Рейд” не управился бы и за неделю. К вечеру тела стащили, наконец, в самую большую смолокурню: подальше от опушки, чтобы не вызвать лесной пожар. Долго возились, разжигая промороженное дерево: в разграбленном селении не нашлось ни скипидара, ни масла. Насквозь провоняли дымом.

Ночью никто не смог уснуть; холодное звонкое полнолуние коротали за разговорами. По молчаливому соглашению, говорили о чем угодно, только не о погибших. Открыли винный запас, кружку с парящим красным передавали по кругу, не считаясь ни званиями, ни родовитостью.

Эсдес оказалась от Енота направо; отхлебнув свою долю, передала кружку дальше и сказала:

— Ты тоже не сбежал. Хоть и мог. Впрочем, ты и выиграл только потому, что не сбежал. Не сменил путь.

Енот зевнул: горячее вино после дня беготни по холоду вгоняло в сон. А раздраженные дымом глаза не закрывались. Ответил:

— Надежда тоже удивлялась, все глубокий смысл искала…

— Нет, правда, — спросила синеволосая. — Почему?

— А что, — фыркнул землянин, — и так можно было?

Эсдес поперхнулась кипятком, вспомнив, как сама дважды думала точно так же: когда узнала о дезертирстве Надежды, и когда услышала, что Вал запросто сломал об колено Второй Проклятый Меч. Сменила тему:

— Отдыхать будем?

Енот запечалился:

— На каждой такой деревне день терять? Да что я голову ломаю, ты командуешь. План тебе известен, решай.

Эсдес подумала и приказала:

— Завтра станем на дневку. Днем спать не так холодно, и часовым будет легче всматриваться. Только надо отойти отсюда подальше. Мало ли кто притянется на дым погребального костра.

* * *

Дым погребального костра повстанцы заметили еще утром; но по зимнему лесу, где все коряги с ямками заботливо укутаны снегом, быстро не потопаешь. Так что шесть пятерок лесных братьев вышли к огромному черному пятну, к бывшей смолокурне посреди бывшей деревни на западном тракте бывшей Империи, только в полдень.

Жить захочешь — научишься читать и следы; благо, на снегу они глубже и отчетливей, чем на примятой траве. Через несколько часов тридцать вооруженных чем попало бойцов столпились в котловине, слушая вернувшихся разведчиков:

— Дюжина конных. Это, верно, они хоронили. На дневке стоят, отдыхают. Оно и понятно, небось, вчера от зари до зари тела таскали.

— Не боятся, значит. Открыто едут, — задумался атаман. — Флаг или знак имеется?

— Нет, но я узнал нескольких человек из “Рейда”.

Лесовики заворчали:

— Союзнички.

— Дружки жоподырчатые.

— Вместо чтобы защищать нас от уродов, только подчищают за ними.

— Перебьем их к сучьей бабушке! Самострелов хватает, и болты пока есть!

Разведчик поднял руку:

— А еще я узнал Эсдес.

Повстанцы закрутили головами. Главарь закусил губу:

— Что-то не понимаю. Она в плену?

— Нет, я слышал, как она приказывала.

— Еще непонятнее. Нет, братья. Никого мы рубить не станем, пока точно не узнаем, кто это и куда едет.

Атаман повернулся, отыскал глазами нужного человека. Тот и сам уже догадался, что следует делать. Выкрутил полушубок рваной и грязной стороной наружу; подобрал палку. Прошелся туда-сюда, опираясь на клюку, запел дребезжащим голосом:

— Как у Громового Камня сошлись два черна облака…

Как застило солнце светлое дождем зубов драконьих…

— Не пойдет, — оборвал старший. — Столичным “Рейдовцам” лучше не лги. Не хнычь, спину держи прямо. Понаглее с ними, гордых они уважают.

— Все так, — согласился разведчик. — Сталкивался с ними в Столице год назад.

Главарь оскалился:

— Вот и давай, переставляй ноги. Надо нам их обогнать, пока отдыхают. И потом якобы случайно встретить на перекрестке.

* * *

На перекрестке Тракта и лесовозной дороги, у развалин трактира, кавалькаду встретил нищий бродяга. Следы его рваных сапог тянулись от просеки; завидев конных, он двинулся было в лес, помогая клюкой. Но, пройдя всего несколько шагов, осел на снег, и ждал с равнодушием отчаявшегося.

— Не колотись, — попробовал успокоить его подъехавший первым Носхорн. — Мы свои.

— Свои, — бродяга ощерил довольно ровные и чистые зубы. — Не пустили бы западников сюда. Вы же с ними вась-вась. А нас плеткой х**сь… Так что мы тут заодно. — Он снова привстал, и снова тяжело уселся прямо на мерзлый пригорок. — Я дно, а ты говно!

Тут подъехали прочие. Отослав троих следить за округой, Эсдес подошла ближе; рядом с ней подошел и смутно знакомый лесному брату мужчина, который наклонился, приглядываясь.

— Что, Енот, — обратилась к нему синеволосая, — знакомого встретил?

Енот!!!

Вилли отбросил клюку и притворство:

— Теперь только дошло, как ты меня вытащил. Ты же “Рейд” натравил на бои со зверями, где нас держали…

Енот вытащил фляжку, кружку, налил вина:

— Промочи горло. И не дергайся так, не пугай нас больше. Мы после вчерашнего немножко… Беспокойные стали.

Вилли заглотал порцию в один прием, утер губы запястьем. Поднялся и сел на расколотое бревно:

— Вы бы такие беспокойные стали полгода назад! Что же вы пустили сюда этих скотов?

Енот сел на такое же бревно рядом, убрал флягу:

— Вилли. Вот освободили тебя, ты в “Рейд” пошел? Или обратно к мамке в село побежал?

— Я же того ублюдка сжег!

— А потом?

Вилли повесил голову:

— Ну…

— Гну, — вздохнул Енот. — Если даже ты, на своей шкуре попробовавший имперскую справедливость, побоялся воевать за правду… Нам что делать было? Оставить, как есть? У нас-то силенок не столько, чтобы всех перевоспитать. Да еще и без крови обойтись при том.

— Может, само бы рассосалось, — мотнул головой старый знакомец, возражая из чисто селянского упрямства.

— Конечно-конечно, — ласково улыбнулся Енот. — Так чего ты сейчас орешь? Империя большая, западники выжрали только Тракт, ну и сколько-то по сторонам от него. Уйди в нетронутые земли. Законы теперь не жестокие. Земли сколько унесешь, налог вообще только косвенный оставят. А тут, глядишь, само рассосется. Как?

Вилли сплюнул красным; поморщился, но вспомнил, что пил только что вино Енота.

Вытащил из-за пазухи прямой широкий нож лесоруба, запрещенный старыми законами. С вызовом вбил его в бревно:

— Так! Велика Империя, да уходить некуда. Лучше на своей земле погибну, чем на чужой до старости батрачить буду! Вы-то с рыцарятами, за нас никто не остался.

Енот посмотрел на Эсдес, та кивнула. Тогда Енот скомандовал:

— Эй, там, в лесу! Выходите, говорить будем!

Откинув плащи, положив руки на эфесы, дюжина “Рейда” подождала, пока два десятка лесных братьев с разных сторон сойдутся к разваленному срубу.

— Стрелков оставил, конечно. — Эсдес безошибочно угадала старшего. Тот криво улыбнулся: понимай, как знаешь.

— Это свои, — поспешил вмешаться Вилли.

— Свои в такую погоду дома сидят, — проворчал атаман. — И хрен друг у друга посасывают. Потому что жрать уже сейчас нечего. А к весне придется и прикусывать.

— Да не корчи уже крутого, — разведчик смутился. — Вот он меня спас. Это он “Рейд” натравил на тех козлов, что меня в клетке держали. Это тот самый Енот.

— Хрена ли там Енот? — старшина безразлично повел плечами. — Нам ваши столичные разборки до жопы.

— Мы едем в Пыльный. — Енот посмотрел на главаря прямо. — Говоря твоим языком, западенской братве предъяву кинем. Было сказано, им за помощь город Пыльный, еще Долина до Алмазного Брода. Опустошать весь Тракт от Алмазного Брода и до самой стены Столицы им никто не позволял.

— И че? — лапищи атамана охватили кованый эфес явно трофейного меча. — Вот прям так они устыдятся и откатят? Дым в трубу, дрова в поленницу? Разлепить пельмени, собрать корову обратно? Или мы тут чудо воскрешения мертвых лицезреть будем? Да не, вы бы тогда трупы не жгли.

— Чего бы им не устыдиться, — ласково улыбнулся Енот. — Когда их сама Эсдес попросит?

— Или ты и меня не знаешь? — прибавила упомянутая. — Так они знают. В одном Пыльном я их больше тысячи покрошила.

Главарь перестал паясничать, повернулся к генералу всем телом:

— Да я в этой шайке только вас и знаю. И только из-за вас мы самострелы в ход не пустили.

Енот хмыкнул:

— Ради одного этого стоило ее из каземата вытаскивать, не зря старался.

Атаман крутанулся к говорящему:

— Не брешешь? Не, по глазам вижу.

И неожиданно встал на колено:

— Прими мое уважение. Кроме Эсдес, железномордых никто не бил всерьез. Когда бы не она, все вот это, — главарь обвел рукой опустевший Тракт, махнул на оставленную вчера деревню. — Началось бы двумя годами раньше. У нас, кроме нее, и защитника никакого нет. Когда Онест отозвал ее в Столицу, тут-то нам и пришла жопа… Видишь, я ей даже не кланяюсь. Просто поверить не могу, что она рядом!

Повернулся к генералу и по старинному обычаю ударил себя кулаком в грудь:

— Приказывайте!

Эсдес задумалась. Поглядела на барона Носхорна, на Енота. На девятку отборных бойцов своей северной армии. Двинула рукой горизонтально:

— По бумагам наша поездка суть посольство. Но, раз тут все выжжено, западные короли… Ну, пусть объединивший их король, неважно. Важно, что явный враг, с союзниками так не поступают.

А коль враг, то дальше мы поедем напролом, с брызгами. Пусть отзывают войска отовсюду, по крайней мере, пусть боятся расширять свою территорию. Сколько бы войска они сюда ни стянули, зажать нас большая армия не успеет. Малую же мы отобьем. Здесь не город, жалеть нечего и некого; скоро зимний солнцеворот… Для моего ледяного тейгу просто не существует более удачного времени.

— Пригонят десять или двадцать тысяч, даже ты надорвешься, — возразил Енот. — Хотя… Насчет пригнать… Атаман, имя твое как?

— Хорус.

Енот икнул. Проморгался:

— Война никогда не меняется… Значит, Хорус. Вспоминай, это важно. Пока было тепло, и землю можно было копать. Занимался ли противник постройкой дорог? Починкой мостов? Постройкой новых? Подумай хорошенько, спроси своих.

— Ты хочешь сказать, по глубоком снегу они не успеют за нами, мы же пойдем по мощеному Тракту? — ухватила мысль Эсдес.

— У меня появилась надежда… — Енот задумчиво глянул на темнеющее к ночи небо. — Но точно мы узнаем, когда опросим кого-нибудь. Хорус, где тут ближайшее место сбора? Куда западники сгоняют рабов?

— Неблизко. По равнине чуть ли не день, а до равнины отсюда двое суток лесом.

* * *

За двое суток, что ехали лесом, выросший отряд справился с похоронами в двух деревнях, потом Эсдес все же приказала не задерживаться; дальше мертвые места отряд проезжал рысью. Лесные братья трусцой бежали рядом, держась за стремена. Миновав деревню, лошадей переводили на шаг, по пустому Тракту двигались уже без особой спешки. Снесли три поста, на каждом порубив десяток. Гонцов убивали на месте, Носхорн жадно ворошил сумки с донесениями, покрывал пометками сопоставительную таблицу. Скоро появились тревожные письма о пропаже гонцов; но других каналов связи захватчики просто не знали. Предполагали нападение разбойников, либо что вблизи Тракта объявился медведь-шатун. Через день встретилась тридцатка воинов, направленная на очистку пути. Эсдес накрыла их одним ударом холода; оружие забрали лесные братья, доспехи же пришлось оставить под выворотнем: холод уничтожил все кожаные ремни.

— Больше мы такой мелочи не встретим, — предупредила Эсдес. — Теперь пошлют сразу сотню. Справимся — пошлют полтысячи. А потом уже начнут беспокоиться всерьез.

Мороз никуда не делся, и ночевки не стали приятнее. Но людей теперь грела ясная цель и боевая злость. Большую часть дня отряд проводил в движении, либо в готовности к бою, и потому каждый вечер усталость быстро побеждала холод — все, кроме часовых и костровых, засыпали быстро и глубоко.

На третий день мстители вышли к опушке Великого Леса. Тракт спускался к реке, широкий мост через которую оседлала крепость Громкий Камень. Презрительно шевельнув бровью, Эсдес проморозила речку выше по течению на локоть вглубь; по наледи прошли все сорок два бойца. Предложила создать ледяную пробку до самого дна. Поразмыслив, сама отказалась: не стоило настораживать противника раньше срока.

Здесь, на широкой равнине, от Великого Леса до западных гор, между крепостями Громкий Камень и Алмазный Брод, каждый клочок земли с незапамятных времен распахивали, засеивали, засаживали. По старому закону, луговина на час пути с обеих сторон Тракта оставалась свободной от застройки; все же прочее давно разгородили на участки.

С началом правления Онеста поля и огороды понемногу сокращались: чем больше сеешь, тем больше платишь налогов; неудивительно, что расширяться довольно скоро перестали. Часть хозяйств разорилась, многие поля заросли бурьяном. Часть выкупили крупные землевладельцы, поставили там на работы должников, потом перестали стесняться и пополняли ряды рабов наловленными по улицам Столицы нищими; либо разорившимися мелкими землевладельцами.

И вот сейчас отряд ехал мимо леса закопченных печных труб. От плодовых деревьев остались обугленные стволы. Прыгать через рухнувшие обгорелые балки, вилять между вскрытыми при грабеже люками в подвалы, огибать выгребные ямы — хорошего мало. Приходилось выдвигаться на Тракт. Хорус и его лесные братья старательно прощупывали дорогу шестами; кони осторожно ступали по найденным ровным дорожкам, стараясь придерживаться бывшей улицы.

К чистой полосе у Тракта вышли только в сумерках. На белом снегу отряд наверняка заметили, но никого из Громкого Камня не прислали. Видать, разглядели флаг союзника — по бумагам-то “Рейд” числился вовсе не врагом — и решили, что посольство сошло с Тракта еще в лесу. Еще бы: гонцы пропадают, посты не докладывают; послали тридцать воинов разобраться — даже кони назад не прибежали. Вот послы обошли опасное место кругом, а теперь выбрались к твердому пути, где и заночевали после трудов праведных…

Чтобы окончательно уверить наблюдателей в этом впечатлении, отряд поставил шатер. Растопили снег, опять подогрели вино. Неожиданно для всех, быстро и страшно напился Хорус. Две кружки вина на вес здоровяка ничего не значили, но после второй лицо старшины покраснело. Нос оказался неотличим от пятачка, а по щекам горохом покатились взаправдашние слезы.

— Не смейтесь надо мной! Я не хотел корчить крутого! Я десятник сельской стражи, — атаман пытался утереть лицо рукавом, но на морозе получалось не очень. Шумно всхлипнув, Хорус положил руки на пояс:

— Мы гоняли… По лесу… Зверей. Пьяных вязали. Я не знаю, как себя вести на войне! Каменный лес… Один камень! Людей не осталось!

Носхорн влил в бедолагу полстаканчика крепкой водки, взятой для прижигания ран — атаман заснул мгновенно. Эсдес крепко взяла Енота за рукав:

— Я и хотела, чтобы ты увидел именно это. Как тебе цена победы, не дохрена?

Енот прикрыл веки. Двинул пальцами вдоль рукоятки Третьего Проклятого. Ветераны и Носхорн открыто взялись за эфесы, но людорез “Рейда” только плечами пожал:

— А я видел. Старые фотографии. У вас же тут знают, что такое фотография.

Носхорн медленно кивнул:

— У нас тут даже составной портрет знают, для розыска.

— Ну вот. — Енот повторил медленный кивок барона. — Я видел. На фотографиях. В кино. К счастью, живьем не застал. Это и есть война нашего мира. Промышленное уничтожение. Специально придуманными средствами. Специально обученными людьми. Которые лично к тебе не испытывают даже ненависти. Для которых ты значишь меньше неровно пришитой пуговицы. Последний довод, после которого даже победа со вкусом дерьма. Потому что все довоенные связи разрушаются. Все хорошие люди звереют, чтобы выжить. Это как смерть: страшна не сама собой, а тем, что ты теряешь всех близких; и что они теряют тебя. Посмотрите. В этом краю будут говорить: “До войны” и “После войны”…

Землянин встряхнулся:

— Я встречался с людьми моего мира. Они могут проходить сюда, но переход работает в одну сторону.

— Капитан Огре? — уточнила синеволосая.

— Не только. Сравнительно недавно, в день штурма Столицы. Онест приглашал таких, защищать свой особняк.

— Это не секретно? — барон покосился на греющих руки лесных братьев.

— Тайна давно раскрыта. Наверняка помимо меня были другие… Гости. У нас для них придумано слово, но я его не люблю. Ну вот. Если они говорили с Онестом, то могли сговориться и с западниками. Либо вообще, Онеста и западников мои земляки сыграли втемную. Самое точное доказательство — такое вот бессмысленное опустошение.

— Зачем? Им нужна тут земля без людей?

— Я не знаю, что им тут нужно. Я просто не хочу, чтобы здесь все стало, как там.

Эсдес и Носхорн переглянулись.

— Но ты же не сделал из “Рейда” такую живодерскую… Систему, как сам говоришь.

— Меня не сильно допускали в “Рейде” что-то там решать. И мне больше нравится такая война, как у вас. Когда герои сражаются с героями, а остальные читают об этом в газетах и восхищаются. С нашей точки зрения это пафосно, глупо и смешно. Зато при этом погибают одни только герои; ну, может, пару-тройку случайных зевак заденет… А здесь “расстреливают, словно лес вырубают”. Я прямо вижу за этим крупную корпорацию, или спецслужбу какой-нибудь сверхдержавы. Вот и пришлось громоздить противовес. Генеральный Штаб, где одних операторов с шифровальщиками больше, чем бойцов “Охотников” и “Ночного Рейда”, вместе взятых. А еще армию придется набирать.

Люди у костра переглянулись. Некоторое время никто не решался заговорить. Наконец, все согласно посмотрели на Эсдес, и та по праву командира спросила:

— Первоначальный план менять не будем?

— Думаю, не стоит. — Енот загибал пальцы:

— Во-первых, надо вручить официальное объявление войны.

Носхорн кивнул:

— Вы говорили, а мы все согласились: пренебрежение законностью рано или поздно икнется.

— Во-вторых, Пыльный — самый короткий путь получения подкреплений и снаряжения. Вот в Пыльных Воротах можно намораживать лед хоть до верхушек скал.

— Но и после этого в распоряжении противника останется сорок тысяч прилично снаряженных и обученных бойцов. Кроме того, есть пути севернее горной цепи.

— Все так. Однако путь удлинится почти на месяц, возникнет неразбериха. Но главное, я надеюсь отловить в Пыльном создателя армии “нового строя”. Или его представителя. Слишком важная точка, не может в городе никого не быть.

— Но система уже создана, система будет работать и без вашего… Земляка.

Енот привстал, вышел из шатра. Осмотрелся. Отряд Республики (“Сорок два джедая”, - хмыкнул про себя Енот) как ни в чем ни бывало, пил кипяток и глинтвейн посреди захваченной территории. Хорус, оправдывая имя, вообще залихватски храпел, полностью игнорируя опасность. Военная машина, восхваляемая Енотом, никак не реагировала на вторжение. Пока не реагировала.

Землянин вернулся к собеседникам:

— В том-то и дело, что система пока что не закончена. Вот мы тут сидим, костер жжем. Видно издалека. Кто мы и что мы, противник не знает. Мало ли, флаг. Проверить бы надо. Но — ни отряда на перехват, ни каких-нибудь удальцов нам на хвост, чтобы следили, доносили, куда мы идем, беспокоили. Ни навязать нам какое-нибудь почетное сопровождение. Делаю вывод: исполнители Устав прочитали, но делают, как привыкли. А зачем нововведения? И так все прекрасно работало. На тех небольших армиях, где все всех знали в лицо.

Енот протянул пальцы над огнем, продолжил:

— Но главную надежду мне подает рассказ Хоруса. Противник даже не пытается строить дороги, мосты, переходы.

— И что из этого следует?

— Либо там все же профессионал, просто пока ограниченный в средствах — тогда уже завтра нам придется жарко. Либо любитель, самоучка. Учил самое интересное и яркое в военном искусстве, и полностью забыл о ремесленной основе любого искусства. Военного тоже.

— Но дороги тут при чем? — спросили сразу несколько человек.

Енот хмыкнул:

— Принцип стратегии — концентрация. Допустим, он узнал, кто мы. Его армии встречались в бою с Эсдес, поэтому высылать маленький отряд себе дороже. Прямо сейчас ему нужно собрать несколько тысяч: гнать нас широкой облавой или давить массой. А старые дороги не расчищены, новые даже не пробовали прокладывать. На сбор сколько-нибудь крупного войска уйдут недели.

— А его подчиненные вообще не понимают важности деталей. И с его исчезновением попробуют повторять его приемы “как в книге”. Но без понимания приемы, скорее всего, не сработают. После чего от них откажутся, — сообразила Эсдес. Енот подтвердил:

— И мир будет спасен от новой технологии массового уничтожения. Спасен маленьким отрядом, спасен пафосно и героически, как тут у нас положено.

Носхорн проворчал:

— Хорошо бы они подольше не догадывались, кто мы. Флаг над нами союзнический, документы у нас посольские. Что с нами Эсдес, видно только в упор. Выслали бы проверить сотенку, потом еще… Мы бы так половину гарнизона перещелкали. Потом бы в трофейное переоделись и еще пару раз повторили трюк. Но вот чего не пойму. Енот!

— Слушаю?

— Зачем в эту вылазку вы потащили половину штаба? Почему было не послать того же Тацуми в паре с Мейн? Вашу хваленую Акаме? Генерала Будоу раскатали, Онеста раскатали, а его ведь охраняли ваши земляки. Так что задачка уже знакомая. Почему мы?

Землянин плотнее завернулся в кошму:

— При силе Эсдес опасность нам грозит исключительно от собственной дурости. А чтобы сработаться, нет лучше способа, чем совместное дело, да еще и против общего врага.

— Все равно непонятно. Почему вы решили сработаться именно со мной? Я полицейский, не воин.

— А я так и вовсе убийца. Вы, барон, самый авторитетный офицер штаба. Вам доверили высказывать общее мнение. Признаете вы, признают остальные.

— А если не признаю?

— Вам или мне придется уйти. В штабе останется один лидер. Это куда важнее, чем знание какого-то секретного приема или технологии.

— Ну, до возвращения из похода об этом толковать нечего. — Носхорн повертел кистями, разгоняя кровь. Заговорила Эсдес:

— Следующие несколько дней спать не придется. Я выросла на севере, снежные пустоши мне привычны, а для моего тейгу лучшего нельзя и придумать. Для прочих вот, — из сумки на поясе появился флакончик:

— Капля на кружку. Привыкания не будет, за что и ценю. Но последний. Даже не знаю, жива ли на севере та старушка…

— Раз такая ценность, прибережем. Енот, не расскажете нам, чего ждать от ваших земляков?

— Если они там есть. Мою уверенность к делу не пришьешь.

— Ничего. Завтра отловим конвой с рабами, тут уж им придется кого-то выслать за нами. Заодно узнаем, во что нас ценят. Думаю, пригонят сотню. А уж в сотне кого-нибудь да возьмем живым, и он все-все нам расскажет. Потом…

— План обсуждали сто раз, — перебила Эсдес. — Лучше пусть Енот расскажет нам, что такое: “кино”.

* * *

Кино — кроме того, что важнейшее из искусств победившей революции — еще и место, куда можно пригласить девушку. Девушка, разумеется, может не согласиться. Но этот момент Акаме, к стыду своему, тупо прозевала.

Акаме — бессменный и лучший начальник секретариата самого президента Новой Республики. Вот уже пять лет, начиная от холодной зимы победившей революции, и до такой же неласковой зимы сегодня, Акаме ничего не забывает; Акаме не ошибается, называя фамилию должностного лица; по приходу Акаме сверяют часы.

Да что там деловой этикет! Акаме так ни разу и не порезалась, полируя страшную сталь Первого Проклятого Меча.

И тут — мальчишка в кино зовет. Ее, Убийцу Акаме?

Пока девушка хлопала глазками, кавалер обрадовался: “Так и знал, что не откажешься! Билеты я взял на полдень.”

Акаме чисто механически вытащила записную книжку, куда заносила все-все деловые встречи и все-все фамилии, титулы, адреса; клички любимых собак, дни рождения супруг и детей всех важных персон, с которым секретариат Надежды Ривер вел переписку. Записную книжку подарил Енот: в его стране когда-то жил уважаемый Енотом правитель, которому привычка все записывать очень помогла…

Перелистнула.

Да, завтрашний полдень свободен.

И тоже кивнула, как овца последняя! Ну надо же, в кино пригласили. А что там делать?

Нет, Акаме знала несколько способов прикончить цель в театре, а это почти то же самое, что в кино. И знала куда большее число способов прикончить цель где угодно еще. И не проверила на практике разве что два-три способа из длинного списка. Но…

Разве это подойдет для первого свидания?

Акаме сидела за своим знаменитым столиком, в окружении сводок, писем, смет, доносов, рекламных проспектов; чувствовала привычное тепло рукояти Первого Проклятого. Начиненный информацией столик помогал решить множество проблем управления государством; а если с чем не справлялось перо, то прекрасно справлялся клинок.

И ни тот, ни другой не могли подсказать самого простого. Что, к примеру, надеть?

Акаме подошла к большому зеркалу. У тренированной мечницы “Рейда” фигура состояла, в основном, из ног. То есть, сиськи вроде как были. Но — даже сравнивая не с Леоной, а хотя бы с Надеждой — признать их большими не решился бы самый благожелательный суд присяжных. Ладно, с юбкой понятно, туфли тоже… А вот верх? Там и подчеркивать нечего!

Хотя… у сестрицы Куроме сиськи еще меньше. А парень у нее уже имеется. Посоветоваться с черноглазой? Уж точно не с Леоной: “С подругами дружи, а парня крепче держи.”

Жаль, Надежды в Столице нет. Она точно не стала бы смеяться. Но у президента причина уважительная. Ривер в лечебнице. Анна Александрова взялась за дело резко, и к зимнему солнцевороту обещала президенту новую руку. Так что и Анна сейчас занята, не спросишь.

Может, ее сын потому и осмелел? Пока мама не глядит, Акаме Убийцу в кино позвать: ну круто же, вся школа обзавидуется. Как-то не верится, что за этим нечто большее. Мал еще пацан. Узнает правду — десяток дверей прошьет навылет, удирая к маме.

От нее здоровые мужики, помнится, бегали с визгом.

Акаме вернулась к столу. Справа на особой подставке торчал колокольчик. Как главе секретариата, Акаме полагалось выглядеть безукоризненно везде и всегда. Команда из парикмахера, костюмера, гримера весь рабочий день ожидала в полной готовности. Для больших приемов или сложных визитов команда усиливалась швеей, стилистом, составителем букетов, мастером маникюра. Достаточно позвонить в колокольчик — из одного удивления, что у Акаме наконец-то появился парень, команда отполирует ее так, как она сама клинок не полировала!

Но Акаме даже не поглядела на колокольчик, и не потому, что боялась пересудов. Увидят ее в кино, все равно сплетни пойдут. Просто блеск и лоск, наведенный командой — часть работы.

Кроме работы, у Акаме была только сестра Куроме. Ну, еще очень уважаемые подруги — Леона и Надежда. Специфика работы могла выдернуть Акаме из-за праздничного стола или вот со свидания в любой миг — и не для того, чтобы напомнить президенту строку и параграф указа; чаще всего для того, чтобы Первый Проклятый снова увидел небо. И еще хорошо, если дневное.

Акаме работала только потому, что кроме подруг, у нее действительно не было ничего; а подруги просили помочь. Сколько у нее скопилось денег, Акаме давно не считала. После каждого тяжелого случая; или просто раз в месяц Акаме открывала последнюю страничку вошедшей в легенды записной книжки. Смотрела в потолок, и тихонько — как подобало воспитанной барышне — произносила особое слово. Слово записал все тот же Енот, когда Акаме пожаловалась, что не может коротко выразить отношение к работе.

На предстоящем свидании Акаме хотела оставить как можно большее расстояние между собой и работой. И в конце-то концов, разве порядочно пользоваться служебными стилистами в личных целях?

* * *

Часть 3-2

Цели капитан увидел около полудня. Подзорную трубу, выданную снабженцами, он давно сменил на куда лучшее изделие ручной работы. Так что небольшую группку пеших левее Тракта, громоздящих укрепление из обломков, капитан смог разглядеть подробно.

Конник в спешно возводимом укреплении оказался лишь один. Положим, охватить их рысью и захлестнуть кавалерийским наскоком не позволит рельеф. По руинам кони ходят медленно, неохотно. Часто и ноги ломают. А тут все поле — руины огромной деревни. В бесснежное время года хотя бы улицы можно было различить. Теперь придется спешиваться, прощупывать пути атаки, накапливаться с нескольких сторон.

Только ничего этого капитан делать не собирался.

— Ротмистр! Найденного ко мне!

Подтащили выжившего бойца охранной сотни, подняли, поставили перед командирским вороным.

— Докладывай!

— Ваша милость. Девятая конвойная сотня, третья хоругвь, строевой Анашкон. Вели сто рабов для Громкого Камня. Нас был полный взвод, все три десятка как положено. День прошли, ночь стояли в степи. От мороза кожаные вязки охрупчали.

— Что?

— Хрупкие стали на холоде. Рабы их поломали, развязались. Задушили дозорных. Выхватили ножи, топоры, и из нарт оглобли, и стоптали снег, и сказали: “Если будете силой нас брать, мы-де вас перережем”. Хорунжий приказал атаковать, но тут на шум боя набежали непонятно кто со спины. Дальше не помню, очнулся — ваши вокруг.

— Все сходится, — капитан еще повел подзорной трубой по левой стороне. — Строевого в лечение. Ищите выживших!

— Всю ночь шел снег, — возразил ротмистр пятой сотни. — Мы их не видим, пока не споткнемся. Двадцать без одного на кошмах лежат; всех добивали. Поле осталось за ними! — офицер указал на мятежных рабов, упорно соединяющих горелые балки, обломки дверей, жердей в подобие полевого форта.

— Этот же уцелел. Мог и еще кто-то уцелеть. Что, ротмистр?

— Господин капитан. Позвольте вашу трубу.

Командир полутысячи протянул инструмент подчиненному. Тот некоторое время разглядывал копошение на руинах. Вернул трубу, кивнул:

— Вы правильно беспокоитесь. Всадница там единственная, и зовут ее Синяя Смерть. Я выжил в первом походе, и волосы эти не забуду никогда. Нашей полутысячи здесь не хватит. Я был и в набеге на Тоостой Хаалга…

— А это где?

— Пыльные Ворота. Сами ворота крепости нам открыли сюзники. Вон, кстати, их посольство уходит по Тракту…

— Я проверял их утром. Они какие-то… Встрепанные. Но я, кажется, уже понял причину. Так что произошло в Пыльном?

Ротмистр прижмурился, заговорил тихо:

- “Рейд” открыл нам ворота, мы почти смяли гарнизонных. Но подоспевшая Эсдес вморозила в песок всех командиров, тучами ледяных иголок разгоняла любые попытки создать строй. И, мало этого, еще и собственноручно вырубила больше сотни… Уходя, мы даже раненых не всех забрали. А ведь летом нападали. Насколько же она сильнее зимой!

— Вот она-то и преследовала посольство. Она и перекрыла Тракт в лесу. Эсдес враг нам и “Рейду”.

— Нас же известили, что “Рейд” победил, а Эсдес в плену. Как она могла оказаться здесь?

— Ротмистр, вы же не ребенок! У нее наверняка есть ученики, сторонники, поклонники, наконец. Выкупили, подстроили побег. Или политиканы искали выгоду, да сами себя перехитрили. Они так уже раз просчитались, запустив сюда нас. Могли еще раз ошибиться, нам это неважно. Что посоветуете делать сейчас?

— Думаю, она гонится за посольством. Иного повода рваться в пустоши посреди зимы я не вижу. Напасть на нее, считаю, бесполезно: на руинах мы не можем использовать конницу. Но и с ней маловато людей, чтобы выходить на Тракт. Да и те вооруженные трофеями рабы, голодные и полураздетые.

— Ну, судя по попытке укрепиться, она это понимает. Но не собирается же она сидеть здесь вечно?

— Что ж, господин капитан. Думаю, пора перебросить мячик повыше. И не забудьте упомянуть в рапорте, что Эсдес применяет свой самый страшный козырь. “Чья-то-там-зима.” А то ведь могут решить, что мы с ней справимся, прикажут атаку. Потом очнемся, как этот Анашкон, и хорошо, если вокруг будут свои!

Полутысячник согласно кивнул. Обернулся:

— Поручик! Перо, сургуч и бумагу. Приготовьте десяток, повезете мое письмо в Пыльный.

* * *

В Пыльный решено было входить на рассвете. От Алмазного Брода по Долине, до самых стен города, ехали посольством: с развернутым флагом “Рейда”, под личными вымпелами Эсдес и барона Носхорна. По сторонам тянулись совершенно целые улочки мирно дымящих трубами домов; белые гряды подвязанных и облепленных снегом лоз; белые округлые шапки холмов, по мере удаления от дороги все выше взбегавшие к скальным стенам Долины.

Там и здесь виднелись характерные ровные ряды построек, укрепленные льдом заборы, над которыми сверкали наконечники копий; пахло конским навозом от десятков тысяч лошадей — основные силы западных королей зимовали в Долине. Но — неожиданно для столь огромного войска — порядок тут поддерживался куда лучший, чем в той же Столице во время осенней осады. Не приходилось убирать замерзших ночью нищих, никто не дрался за кусок хлеба, люди безопасно ходили по два-три человека, нисколько не нуждаясь в оружии. От вооруженных же никто не шарахался в страхе. Здесь никто никого не грабил, не жег, не рубил прямо на улице за недостаточно почтительный поклон или просто потому, что черный мужик стоял очень уж удобно для удара… Атаман лесных братьев на последнем привале рассказал про повадки рыцарей это, а еще много такого, чего все тут же захотели забыть. Но в Долине даже патрули захватчиков держали себя как обыкновенная полицейская рота. Если поймают на горячем, излупят непременно; а если мирно едешь королевской дорогой, как подобает добрым подданным, то и езжай себе.

Западный Тракт здесь успели переименовать в Королевский Солнечный Путь, о чем на каждом перекрестке извещала красивая резная табличка. Видеть обустроенную и ухоженную землю после смертного поля было удивительно и, почему-то, неприятно.

На последней ночевке обсудили, кого из Енотовых недоброй памяти земляков можно встретить в городе, и какое их оружие для посольства окажется опаснее всего. Залп арбалетчиков со всех сторон Эсдес худо-бедно принимала на купол, если, разумеется, успевала заметить. А вот мушкеты вместо арбалетов, или вообще из пушки картечью? Даже выдержи сам щит — успеет ли Эсдес его поставить?

Обсудив несколько вариантов, сошлись на том, что Эсдес ни во что вмешиваться не будет, а будет постоянно находиться в отрешенном спокойствии, полностью готовая ударить холодом. В арбалетах с металлическими дугами сами эти дуги от резкого замораживания лопнут; в “зимних” арбалетах смерзнется спусковой механизм; то же самое произойдет с замками огнестрельного оружия; зажигательные фитили от удара холодом потеряют гибкость и выкрошатся, а при удаче могут и вовсе затухнуть.

— Получается, ты наш единственный козырь. — Енот вздохнул. — Я должен извиниться. Ты умная, смелая, умелый боец. И только поэтому мы суем тебя в самое пекло, как готовую взорваться пороховую бомбу. Как будто ты не человек совсем.

Эсдес несколько удивленно подняла правую бровь. Енот продолжил:

— Еще ты готовить умеешь. Тацуми говорил, ты его впечатляла не глубиной выреза, хотя и красавица; не родовитостью или богатством, а все накормить старалась.

Синеволосая грустно улыбнулась:

— У нас на голодном севере предложение разделить еду — больше, чем просто забивка для брюха. Но Тацуми так и не понял… — собеседница коснулась шпаги безопасным, доверительным жестом, которым поправляют оружие среди своих; припомнив по жесту теплый, такой безопасный и простой остров, Енот даже зубами скрипнул в тоске. Эсдес убрала налезающий на глаза капюшон. Выговорила с очевидным усилием:

— Я после той равнины все думаю. Если бы я зарубила Онеста. Не пришлось бы вообще звать западников. Не погибло бы столько народу.

— А сколько еще погибнет в гражданской войне, сейчас же по стране чересполосица, кто кого поддерживает. Закон где есть, где нет… — печально прибавил Носхорн, выгнав из ножен палаш. Положив его перед собой на снятое седло, барон вытащил суконку и мазь, после чего принялся за полировку. Прибавил:

— Долго еще будут наводить порядок. Даже и не будь авантюрного похода половины генштаба, вряд ли правительство может сегодня отвлечь кого-нибудь из мастеров тейгу.

— Поздно, — просто сказала Эсдес. — Людей не вернешь.

— Их убило наше бессилие и ваше бездействие, — опустил голову Енот. — У нас говорят, революцию начинают романтики, делают циники, а плодами пользуются подонки. Раз я дожил до плодов, то кто я?

Носхорн и Эсдес переглянулись, но промолчали.

— Или это мне пинок судьбы такой? — Енот привстал, подтянул ремень, попробовал, как рука находит катану. Устроился перед огнем снова:

— Хорошо сидим… Дома я любил в приятной компании поболтать, какие наши правители мудаки. Вот я бы на их месте! Огого! Или даже игого!

Носхорн улыбнулся:

— И чего?

— Судьба поставила меня на их место. — Енот криво ухмыльнулся. — А я просто этого не заметил. И ведь Надежда звала в штаб “Рейда”, так нет же! Бегал с мечом и радовался, что крутым бойцом стал. А мог бы хоть что-то сделать, чтобы избежать леса печных труб… Онест здешних пахарей обирал, но хотя бы не убивал! Твой крылатый парень оказался куда умнее.

Эсдес подскочила:

— Так это ты был там, в кафе, за столиком Вала и Куроме! Я не знаю, как в бою, но ты ненормальный! Вал бы достал тебя в один прыжок!

— Вряд ли твой моряк стал бы рубить людей, чтобы протолкаться ко мне сквозь толпу. Он такой… Отражение Тацуми.

Эсдес молча вышла из шатра. Барон проводил ее взглядом и поинтересовался тихонько:

— А кстати, как вы в бою? Хотелось бы понимать, с кем иду.

— Я как тот Хорус. — Енот понурился. — Не знаю, как вести себя на войне. Фехтовать не обучен. Учился так: рубанул и сбежал. А завтра, боюсь, блокировать придется, шаг-подшаг считать.

— Могу вас успокоить, в массовой армии мало великих мастеров, — сказал Носхорн. — Шаг-подшаг и прочие кунштюки хороши для дуэлей на булыжных мостовых, для фехтовальных залов, где ровный пол и единственный противник. В поле чаще всего используются прямой удар и прямой отвод. Знал бы я, как вы рубитесь, мог бы что-нибудь подсказать.

И прибавил решительным голосом:

— Хотел бы поединка с вами.

Енот поглядел вслед вышедшей женщине:

— Из-за нее?

Барон повертел головой:

— Ни по мне, ни по вам она плакать не станет. Разве что, и правда, Тацуми… Если в самом деле нужен повод, то за Даранга. Я-то ему проиграл. А вы победили. Именно в поединке. Хотелось бы знать, как.

— Ну, не сейчас же этим заниматься.

— Безусловно. Вернемся с холода…

Зашуршал полог шатра, к огню подошла Эсдес:

— Я придумала. Ты упоминал Рана, так? А он же именно в соборе погиб. Я скажу, что посольство следует в собор, помянуть погибших в том славном бою, когда “Рейд” пытался открыть ворота. И нисколько не солгу, потому как Ран вполне заслуживает памяти. Вы же, барон, вполголоса намекнете самой продувной роже из встречающих, что-де “Рейд” не хочет разговаривать в крепости, как арестованные перед следователем. А в соборе обе стороны могут обсудить свои дела, не теряя лица. Для нас же важнее всего, что арбалетчиков там на хорах не посадить. Хоры мы с Валом, тем бешеным алебардистом и Тацуми — летом снесли. А если они спрячут какие-то отряды в крипте или приделах, то двери в те помещения заблокировать все же проще, чем отражать обстрел со всех сторон.

— Отлично придумано! — разом сказали мужчины.

— Тогда седлайте коней, небо уже посветлело. Флакончик повару выдан, пусть отмерит каждому по капле. Восход скоро. Сегодня солнцеворот, и световой день короткий…

— Хорошо хоть, ясный, — проворчал Носхорн. — От серых туч в глотке ватой воняет.

Выйдя из шатра, Енот запахнулся поплотнее, огляделся:

— Небо чистое. И правда, пора седлать. Точно к восходу будем перед воротами.

* * *

Перед воротами, на расчищенном от халуп квадрате, в неправдоподобно-четком строю сотня конников салютовала вскинутыми клинками. За спинами посольства поднялось уже солнце, и белые прямые мечи вразнобой засверкали отраженным блеском.

Впереди тринадцати всадников протянулись длинные резкие тени: синие на снегу и черные на ржаво-коричневой городской стене. Весь мусор из рва исчез; большая часть самостройного предместья исчезла также. Направо вытянулись низкие черные бараки, крытые еще не успевшей сгнить соломой; налево раскатился ковром буро-белый, разбитый копытами, плац. Только Эсдес могла оценить эти изменения, больше никто из послов ранее не бывал в Пыльном. Но прекрасное снабжение и организацию армии Запада мог оценить любой. Там и здесь прохаживались рядовые и офицеры корпуса вторжения — все в плотных стеганках, целой обуви. Сами на вид сытые, с хорошим оружием.

Пропустив послов, почетный караул разделился: тридцать конных под узким черным треугольным флажком торжественно двинулись впереди; десяток самых разодетых наездников под белым бунчуком присоединились к посольским; замкнули же колонну две тридцатки под красным и белым треугольными флажками.

После черно-белого, провонявшего погребальными кострами, леса; после страшно-белого поля, расписанного бурыми брызгами, продутого хмельным сырым ветром — город Пыльные Ворота безо всяких натяжек поражал красотой и уютом.

Восходящее солнце красило нежным светом кремовые, рыжие, светло-кофейные стены; контрастными темными свечами там и тут высились вечнозеленые кусты с сизыми ягодками. Над глазурованной черепицей оград в синем рассветном небе горели красные шарики рябины. Надраенные металлические ручки сияли не хуже доспехов почетного караула; выметенная мостовая блестела, как будто ее с мылом отскребали.

Посольство медленно, торжественно продвигалось по широкой главной улице прямиком к Собору. Представители западных королей уже явились на переговоры: им, как хозяевам, подобало встретить гостей, а не томить ожиданием. В этом все детали протокола выполнялись, и тут захватчики ничем не погрешили против правил вежливости. Да только после перехода по мертвой земле вся рыцарская учтивость выглядела издевательски.

“Путешествие по степи как жеваный картон, — думал Енот, оглядывая город из-под прикрытых век. — Не вспомнишь, второй раз пережить не захочешь. Но и выкинуть не получается, нельзя.”

Понемногу надвигалась громада Собора. Как Эсдес и предполагала, восточную колоннаду никто не восстанавливал. Война, смена правительства — не до того. Огородили досками, на чем и бросили. Скорее всего, каменные балконы хоров тоже в руинах. Если даже заменили деревом — не беда, за деревянными стойками много стрелков не спрячешь. Да и пробиваются брусья ледяной иглой, это не каменная баллюстрада, от которой, по словам Енота, отскакивают даже пули “огнестрела”.

Посреди гулкого холодного собора гостей ожидали семь начальников западной армии — в парадных доспехах с золотой чеканкой, в огромных беретах с роскошными перьями; в напряженном ожидании новостей.

Не выдержав, начальник гарнизона спросил командующего:

— Но в составе посольства тоже указана Эсдес фон Партас! Кто же тогда угрожает нашему сообщению между Алмазным Бродом и дальше на восток?

Командующий прикрыл глаза. Ответил, давя зевок:

— Двойников используют давно, не бог весть какая хитрость. Только это совершенно не в характере Эсдес, насколько можно судить по сводкам. Заставить нас гадать, кто из них в парике? Зачем? Разве противник начал какие-то действия? Готовятся к наступлению?

— Перехватывают небольшие караваны с рабами. Сколотили порядка двух сотен. Вооружены трофеями, питаются захваченными лошадьми…

— Полковник, сводки я умею читать и без вас. Полночи глаза протирал. Нечего сказать — помолчите. Я должен подумать… Как там звался ее наставник, жирный премьер-министр… Онест?

— Так точно.

— Это в его стиле. Намеки непонятно на что. Что-то там провернулось за те три дня, что мы не имели связи… Эсдес, насколько я могу судить, прямолинейней и проще…

— Но ведь Онест же мертв! Э-э, — начальник разведки смутился, — во всяком случае, так доносят.

— Доносили, что и Эсдес в казематах, а не в дипломатах! — отрезал заместитель командующего, бесстрашный маршал конницы.

— Замолчите, господа! — велел командующий. — Что вы спорите попусту!

Распахнулась восстановленная дверь собора; с восточной стороны по мозаичному полу зацокали подковки, заскребли колесики шпор. Вошли сразу все тринадцать посольских, вежливо сбросили парадные плащи на руки денщиков. Впереди на острие тройки Синяя Смерть; крыльями справа и слева двое мужчин приблизительно равного с ней роста. Все трое в жилетах из толстой кожи — “походный доспех” торговцев и просто гражданских; прочая одежда гражданская тоже — кафтан да штаны, сапоги не боевые, мягкие. У Эсдес памятная и страшная тяжелая шпага с гардой-чашкой. Слева от Эсдес мужчина с хорошим палашом, должно быть, родовым. Правый, похоже, секретарь — за поясом простенькая катана, в руках свитки, на рукаве вышито перо — знак Имперской гильдии книжников и чертежников.

За первой тройкой топает в ногу девятка охраны, позвякивая кирасами, наколенниками, поблескивая наручами. Шлемы у всех по-парадному, на левом локте… А кто это тринадцатый? Кого стражники ведут в середине строя, как самую ценную персону?

Западные рыцари встревоженно зашептались.

Тринадцатый, одетый и обутый в несомненные трофеи, содранные с бойцов корпуса вторжения, гордо нес квадратную красную морду; усы в скобку и характерный нос-пятачок места для сомнений не оставляли. Среди посольства нагло явился давно разыскиваемый смутьян, бунтовщик, так и не признавший Правое Слово еретик — Хорус.

Пройдя на указанную церемонимейстером линию плиток, посольские остановились, не разрушая построение. Вежливо поклонились все разом.

Хозяева поклонились ответно. Командарм жестом повелел охране выстроиться вдоль стен, за пределами слышимости: стыдно семерым дворянам посреди собственной крепости, в окружении двадцати тысяч войска, бояться тринадцати послов; из которых один бунтовщик, а второй и вовсе чернильная крыса.

Эсдес плавно кивнула; по жесту посланницы секретарь плавным движением протянул верительные грамоты. Их принял начальник разведки, пробежал глазами, внимательно разглядел свинцовую печать. Кивнул утвердительно: подлинные.

Командующий выступил на полшага, коротко, изящно поклонился даме, выполнив сложную петлю алым беретом. Заговорил звучным, хорошо поставленным голосом:

— Главная ставка Западной Армии приветствует вас. Мой начальник разведки… Начальник тыла… Начальник связи… Начальник штаба… Комендант гарнизона… Мой бессменный и лучший заместитель… Я сам — командующий объединенной армией Западных Королей. Я — король!

Рявкнул:

— Один король!

И военачальники подхватили явно заученную формулу:

— Одна власть! Одна вера! Одна раса!

Громкое приветствие посланницу не смутило и не впечатлило; снова она кивнула секретарю — плавно, почти снисходительно.

— Опа! — сказал Енот без малейшего уважения. — Это мы…

* * *

— … Удачно зашли!

Все заготовленные славословия из головы вылетели. Ошалев от размера удачи, ляпнул я в лучших традициях Южно-Ебутово. Конечно, Пыльный точка важнейшая, и какую-то шишку мы тут рассчитывали подловить. Подловить, на крюк подвесить, да и выспросить: кто тут у вас военспец по армии Нового Строя? Как его берегут, на каком живет берегу?

Но чтоб сам король, и весь его штаб! Вот интересно, тут в соборе музыку на органе играют? А то в ушах рояльные струны прямо рокочут…

— Похоже, господа послы не ожидали встретить здесь меня? — осведомился его величество вкрадчивым голосом записного сутяги. — Но сопровождать войско для монарха обычно и правильно. Иначе назначенный полководец может позабыть… М-да, позабыть вернуть войско своему королю.

Вежливой улыбкой Верховный смягчил следующие слова:

— Ваш император пренебрег этим; и вот он мертв, а его лучшие воины, — кивок в сторону Эсдес, — лишь растут в должностях.

Довольно потер узкие сильные ладони:

— Кроме того, правильно использовать все возможности моей армии могу я один. Скажу без ложной скромности, я создал инструмент мастера. Профана он попросту искалечит. Вы простите невинное хвастовство. Судя по тому, что произошло с вашим… Государством, м-да… Некие знания в основах управления могут быть небесполезны и вам.

Поднял руки примирительно:

— Не хватайтесь так за палаш, барон! Возможно, вы не заметили, но порядка в моей земле поболее, нежели в вашей! Однако довольно вежливых пустяков. Ведь вы ехали сюда по морозу не только вспомнить дела минувших дней?

Я вздрогнул. Цитата оказалась практически точной. Король отступил на полшага. Эсдес опять плавно кивнула мне. В голове не шумело и в глазах не двоилось — зато прочие ощущения были точь-в-точь, как посреди трактира. Где два года назад, теплой-теплой осенью, судьба повела кривым кровавым путем; и вот, наконец, привела в промерзший до камушка собор. Займем же наши места, исполним же наши роли…

И я взял себя в руки, и зачитал приготовленный свиток:

— Твое величество, король Запада! И вы все, господа рыцари! “Ночной Рейд” спрашивает вас: зачем вы нарушили договор? Вы получили город Тоостой Хаалга, также именуемый Пыльные Ворота. Вы получили ключевую позицию для прохода в наши земли, и к ней получили плодородную Долину. Зачем вы грабите остальное? Зачем уничтожаете людей, поселения и опустошаете наш край, как свидетельствует представитель выживших, уважаемый Хорус? Твое величество, король Запада! И вы, господа рыцари. Вы поступили не как союзники, а потому настоящим расторгается соглашение между Новой Республикой и объединенным Западом.

Рыцари переглянулись, но не слишком расстроились. Понятно, разведка работает и там. Знают, сволочи, нечем в Новой Республике сегодня воевать, да и некому. “Сам король” поднял руку; перешептывания рыцарей прекратились.

— Я собирался ссориться с вами весной, по свежей траве. Но и так неплохо… Почему? Ха! По праву меча, по праву сильнейшего!

Его величество строго поглядел на хамоватого глашатая в моем лице и отчеканил языком патрициев:

— Vae victus!

Как земляк, так мудак. Что же, м-мать, со мной не так?

- “Горе побежденным”… Ты тоже с Земли?

— Тоже? — удивился король, потом понял и выпалил на русском:

— Попаданец? Ничего себе, вот где не ждал встретить! Что ты забыл с этими неудачниками? Переходи ко мне! Не знаю, кто ты и что ты, но с порога даю титул герцога. Меч дам получше этого твоего…

В соборе гулко лопнула невидимая басовая струна; мне показалось, что клинок обиженно подскочил в ножнах. Король продолжал на русском, забыв о своих же рыцарях; похоже, он и видел в эти мгновения только меня:

— Скучать не придется! Смотри, как я прокачал западные королевства. Тут без меня воевали одними героями, чисто аниме. Но спецназ войны не выигрывает, рулят бронетанковые клинья и ковровые бомбардировки. Я тут армию создал, как Троцкий, с нуля!

Рыцари, похоже, удивились не меньше нашего. Как и мои спутники, они не понимали ни слова: дальше мы с венценосцем говорили на основательно подзабытом родном языке. Король оглядел штабных, как выращенную собственноручно капусту:

— Пять лет обучал, пока нормальное взаимодействие наладил. Пока командиры среднего звена чему-то научились, пока тысячники выросли… Теперь все по науке! Рода войск, тыловое обеспечение, пенсии для ветеранов, орлы легионов! Не все парфянам Карры, будет вам и вторая иудейская!

Штаб короля и мои спутники напряженно вслушивались, судя по вытаращенным глазам, не понимая ни слова. Я и сам от долгого забвения вспоминал слова тяжело:

— А выжигаешь край зачем?

— Меня папа учил: стрелять, так стрелять. Ослабим противника, сколько возможно.

— Это же тебе не крузайдер кингс, где фишки по доске!

Король посерьезнел:

— Я могу из реальной истории привести пример. Не из древней, поближе. И не гитлеровские планы, “Ост” или там “Барбаросса”. Что Гитлер мудак, это любому понятно… А вот демократические донельзя США, генерал Шерман в ходе войны за такое ути-пути-сю-сю-сю освобождение черных рабов половину Юга разграбил, выжег дочиста. Одной железной дороги полтысячи километров разломал. И не случайно, намеренно приказ отдал: грабить и разрушать промышленность. США у нас ориентир и светоч, им, значит, можно. А мне, значит, нельзя?

Рыцари пошевелились, чувствуя в голосе монарха угрозу, но не понимая: уже рубить нас, или пока не надо. Я открыл рот, чтобы возразить умно и серьезно, а онемевшие губы сказали:

— Давно, дома еще. Видел на “варспоте” фотки Мурманска сорок первого года. После того, как Германия его разбомбила. Знаменитый был налет. Понимаю: порт. Понимаю: железнодорожный узел. Тоже плохо, но хотя бы объяснимо, военный объект. А город? Лес печных труб. Так вот приходишь домой, а вместо дома печная труба. А вон там жил толстый пацан, с ним всегда дрались. А вот его рука из-под снега торчит, можно больше не бояться, что морду набьет. А вон там жила Юлька, все набирался смелости пригласить ее на танцы. Теперь можно поглядеть на нее без одежды. И даже кое-где без кожи. А там вон жила вредная бабка с козой… Ничего! Теперь никто не заругает! Весь квартал — одни печные трубы. Правда, здорово же?

Тут мне удалось взять себя в руки, так что договорил я уже почти совсем без надрыва:

— Меня удивляет не то, что в Германии два миллиона немок жаловались на изнасилования. Меня удивляет, что в Германии после такого оставалось кому жаловаться!

Остроносые стальные ботинки тяжеловооруженного всадника; рыцарские золотые шпоры; красивый полный доспех, золотая насечка; на поясе простой прямой меч — видел такой же в кино про Жанну Д’Арк; да и доспех один в один… Как там кричали его подчиненные?

Одна раса!

— Ты оставил точно такую пустыню, каменный лес, между Алмазным Бродом и Громким Камнем. И теперь ты чего ждешь? Восхищения?

Враг не смутился:

— Мы, земляне, круче местных дикарей. Это факт. Признай это! Иди со мной, мы весь этот мир нагнем! Это бремя белого человека, это путь истинного прогрессора! Не жди, пока дон Рэба причинит зло твоей девушке; Кристобаль Хунта должен успеть раньше!

Отшагнул к исцарапанной тумбе алтаря, облокотился на нее. Поглядел снисходительно — красавец, силач, глаза умные, острые, живые. Прибавил все еще на русском:

— А то ты даже со мной начинал говорить местными словами. Это неправильно. Зачем здешних смущать всякими там немцами да Мурмансками? Кому есть дело до войны, отгоревшей больше века назад?

Протянул руку за каменную тумбу алтаря, вытащил длинное, веслоподобное… Мушкет? Аркебуза? Фузея?

И только сейчас перешел обратно на местный язык:

— Демон спущен с цепи. Весной мушкетеры короля всем покажут, почем фунт лиха!

Засмеялся довольно; рыцари облегченно подхватили с короткими смешками:

— Горе побежденным!

— Согласен! — я тоже перешел на местный, и тоже засмеялся:

— Отличный принцип. Сейчас и опробуем!

“Пальцы на катану — ать, два!”

Ничего так глазки у господ рыцарей, по рубль пятьдесят мелочью…

Время медом из опрокинутой банки…

“Руки-ноги-голова!”

Руки-ноги в доспехе, придется рубить голову…

Охрана вдоль стен пока ничего не поняла…

“Выдыхая душу ртом, поднимая сталь рывком!”

Штабные пока еще даже не тянут руки к эфесам: сначала план, потом действие…

А вот их король не дурак; дурак бы армию не организовал.

Его величество ловко заслоняется аркебузой. Кованый ствол над головой параллельно полу. Силен, собака! Я катану медленней вскинул, чем он четырехкилограммовую фузею!

“Чтоб по жизни пра-а-агреметь!”

А вот и Эсдес поняла: с гулким хлопком по собору разлетается белое кольцо запредельного холода. Изобрету холодильник, пусть Эсдес для него жидкий азот морозит…

Треск и вопли на галерее: там народ поглупее короля; впрочем, как и должно быть. Кто-то припер “летние” арбалеты, со стальными дугами. Мощность у них зверская, лупит, как конь копытом. Но хладноломкость металла в этой конкретной сказке боженька забыл отключить. Не выговорил сложное слово, наверное…

Рву клинок вниз. Кованый ствол толщиной чуть ли не три пальца перерубить нереально; прощай, верный приятель, не знаю, насколько я переживу тебя. А вот что сделаю — знаю. Как только лопнет клинок, подшагну еще и обломком полосну однорасового короля выше стальной горловины кирасы.

А потому, что шлемы надо на переговоры брать! Пижон. В берет завернуться можно, чисто малиновое одеяло. С золотой рыцарской цепью как бы навевает, да…

“Как первый гром!”

Клинок вспыхивает живым зеленым светом, ничего похожего ни на химически-ядовитый джедайский, ни на мертвено-фосфорический волдемортовский; скручиваю торс, приседаю, усиливая удар — пусть ломается меч, только бы не завис на преграде!

Клинок почти без сопротивления располовинивает аркебузу, расплескивает голову короля, врубается в кирасу и проваливается сквозь наилучшую сталь королевских доспехов почти к середине торса; ручейком стекает золотая рыцарская цепь.

А, м-мать!

Вложившись в удар всем весом, я теперь проваливаюсь следом за клинком — носом чуть не в разрубленную королевскую морду. Отшатываюсь — клинок не идет; приходится упереть колено…

Носхорн полностью теряет дворянскую спесь и орет на весь храм — кажется, даже куски фресок падают:

— Чудо! Глазам своим не верю!…

* * *

— …Не верю! — Повторяет барон, выхватывая палаш.

— Потом разберемся! — хрипит Енот, раскачивая застрявший клинок. — Эс, позолоченного живым!

Ноги начальника штаба ниже колен охватывает ледяной блок, начальник дергается шагнуть — и падает, катится подобно гвоздю со шляпкой. Опамятовавшиеся стражники от стен топочут к посольским. Самый толковый направляется к двери, за подмогой. Распахивает створку — и вместе с ней вмерзает в ледяную пробку. Переломав стрелкам арбалеты, Синяя Смерть переходит к оговоренному плану, методично запечатывая ледяными глыбами сначала двери, затем высокие узкие окна собора. Летом пробки вытаяли бы уже через час. Но сегодня зимний солнцеворот, небо ясное, легкий морозец. Помощь снаружи не прорвется в собор еще долго!

Носхорн рубится с начальником разведки и начальником тыла; видно, что и тот, и другой куда больше привыкли к перу и бумаге. Движения их ловки, вполне изящны и правильны, но безнадежно запаздывают за короткими взмахами баронского палаша. Хорус, успев сломать валовой клинок об уникальную броню штучной выделки, запрыгнул на маршала конницы, повалил и душит с тигриным рыком. От стен добежали стражники — их полсотни, они в кирасах, поножах и с заковаными руками; ветераны северных кампаний отражают их пока что на чистом нахальстве. К счастью, все оружие стражников только холодное: растопыристые арбалеты для церемоний неудобны. К сожалению, холодное оружие стражников — алебарды, и начальник у них грамотный. Останься стража вдоль стены, Эсдес разделается с ними двумя потоками льда; самое большее — тремя. Вся их надежда — сцепиться с посольскими в ближнем бою, где ледяной шторм накроет обе стороны. Но длинные древки не для резни в клинч, так что сержант спешно выстраивает нормальную коробочку, три линии по шестнадцать. Пятикратным перевесом, в правильном строю, девятку мечников затоптать легко…

Эсдес мимоходом, в промежутке между заделкой пары окон, полосует зародыш строя потоком ледяных игл. Передняя шеренга с проклятиями хватается за колени, лодыжки, оседая на пол.

Енот парой крестообразных ударов достает начальника связи и коменданта Пыльного. Те уже выхватили мечи, но сравниться в скорости с перепуганным Енотом под силу разве что Эсдес или Акаме. Строевой бой уличному хитокири в новинку, тактику он представляет нетвердо, а попасть в кольцо боится — так что летает быстрее ветра. Оба рыцаря в хороших кирасах, катаной не взять. А Третьему Проклятому все равно — кирасы трескаются, военачальники визжат, катятся по полу. Сержант стражников еще пытается выстроить линию алебардистов, но все окна уже запечатаны; Синяя Смерть вынимает собственную шпагу. Справа на нее пытается напасть сбежавший от Носхорна главный разведчик. Эсдес бьет горизонтальным движением, проворачиваясь в поясе. Начальник разведки защищается “кабаньим клыком”, подперев низ меча голенищем. Синяя Смерть переводит клинок выше, продолжив движение, напрочь срубает седую голову рыцаря. Фонтан крови; лохматый шар прыгает в сторону алебардистов. Краткое оцепенение стоит им еще пары человек: северные ветераны сражаются под командованием Эсдес не первый раз, ловить момент обучены. Мечники живо подскакивают в клинч, где длинные древки алебард уже не подмога. Прежде, чем сержант успевает скомандовать отход, число алебардистов сокращается почти вдвое. Справа на цепочку неспешно надвигается Эсдес, каждым взмахом лишая кого-нибудь алебарды. Слева крутится Енот, постоянно пытаясь забежать за спину строя, и вынуждая алебардистов заворачивать фланг.

Маршал конницы отбился от Хоруса-душителя. Выхватывает кинжал, замахивается — хрипит и умирает; Носхорн выдергивает палаш из маршальского жирного затылка, проходит за спиной убитого, преследуя начальника тыла. Хорус оглядывается в поисках оружия взамен сломанного; прежде, чем он что-то находит, Эсдес потоком льда укладывает сразу пятерых алебардистов, а Енот наконец-то добирается до сержанта. Енот уже немного успокоился, и машет клинком не так истерично: два удара по кожаным сапогам, ниже стальных голеней — и начальника у алебардистов нет.

Уцелевшие — около десятка — синхронно бросают оружие, становятся на колени:

— Пощады!

— Милости!

— Сдаемся!

— Сдаюсь! — бухается на колени начальник тыла. Носхорн, слишком хорошо знающий из перехваченных писем степень вины противника, несколько мгновений колеблется. Потом все же отводит палаш от горла побежденного.

Зеленое свечение Третьего Проклятого Меча слабеет, дрожит, рассыпается вспышками; наконец, гаснет.

— Соберите своих, — командует Эсдес алебардистам. — Перевяжите, кого можно. Сидите тихо, разбираться не буду, накрою всех сразу.

У противоположной стены перевязывают раны трое бойцов “Рейда”; шестеро лежат вдоль алтаря лицом вверх, и кто-то уже закрыл убитым глаза.

Енот деловито подбирает рассыпавшиеся свитки, находит письмо с объявлением войны и объяснением ее причин. Подходит к начальнику штаба: физически тот не пострадал, бой прокатился над ним. Но изображать сбитую кеглю невеликое удовольствие, так что рыцарь бесстыдно ругается:

— Вы же послы, как вы смели напасть!

— Вы же с нами договор заключили, — без улыбки отвечает Енот. — Как вы смели уничтожить нашу жизнь?

Вытаскивает из пояса небольшую веревочку, обматывает свитки. Делает петлю, накидывает на золоченый горжет кирасы. Пихает пленного к стене с алебардистами:

— Там сидите. Пробьют лед, спасут вас. Вздумаете мешать нам — слышали, что будет.

Носхорн, ветераны и Хорус уже сломали заколоченную дверь в крипту. Воспользоваться подземным ходом в прошлый раз отряду Эсдес не удалось; но про его наличие и направление “Охотники” разузнали еще тогда.

Спускаются в крипту, подсвечивая вынутым из держателя факелом. Эсдес поворачивает голову на шум слева, и удивляется:

— Настоятель? Я смотрю, вам понравилось жить в сокровищнице!

* * *

В сокровищнице настоятель просидел с начала осени — примерно с того дня, как армия Запада подошла к Столице. Двигался он с заметным трудом, зато исхудал настолько, что шесть выживших мужчин отряда могли попеременно нести его. Носхорн влил в пересохшее горло священника полстакана хорошего густого вина, взятого как раз на подобный случай. Эсдес добавила в стакан каплю из драгоценного флакончика. Меры эти подействовали, и настоятель смог разговаривать. Бегство подземным ходом не располагает к долгим беседам, но кое-что Эсдес решила выяснить, не откладывая:

— В прошлый раз Проклятые Мечи тут не действовали — ни Яцуфуса, ни Мурасаме. А в этот раз шуточки Енота о Третьем Проклятом вдруг воплотились? С чего бы? Потому, что в прошлый раз мы были вам врагами, а сегодня наоборот? Енот, а ты сам не знаешь, что это был за зеленый огонь? Души убитых твоим клинком?

Енот открыл было рот для ответа, но тут же и замолчал, чтобы не перебивать слабую сбивчивую речь спасенного:

— Бог… Ушел из этого собора…

— Потому что вас засадили в подвал, и вы их прокляли? — спросил неразличимый в темноте Хорус.

— Сначала ушел бог. А потом уже и меня засадили сюда. — Во тьме потерны хриплый старческий голос звучал жутко; еще жутче стало Эсдес, когда она вспомнила прошлую встречу с настоятелем — высоким, стройным, выглядевшим лет на тридцать, не старше!

— Внимание! — сказали между тем из головы отряда. — Приближаемся к выходу.

— Не… Выходите… — проскрипел настоятель. — Они… Знают ход.

— Кто-то сдал?

— Я… Сказал… Мне… Вырывали… Ногти… Не… Выдержал…

Священник с неприятным шумом втянул сырой воздух подземелья.

— Хорошо…

— Хорошо?! — не выдержал Хорус; настоятель продолжил:

— …Что сказал не все. Справа, у самого пола… Небольшой рычаг… Если даже они знают и тот выход, больше десятка там… Не должно быть…

— За городской стеной, в глуши? — догадался Носхорн.

Настоятель кивнул, чего никто в темноте не разглядел, и закашлялся. Прошипел:

— Да… В предгорьях. Я там встречался с контрабандистами. Очень красивое место.

* * *

В самые красивые места попадаешь только тогда, когда оценить их прелесть некогда или недосуг. Откатив камень, отряд оказался в конце темной пещеры. Дальше к свету пещера сделалась шире, наконец, развернулась округлым гротом вокруг неимоверно прозрачного блюдечка воды. Следуя за ручейком, отряд вышел из грота на покатый склон заросшего лесом холма. Настоящие горы начинались еще дальше; не будь отряд так обеспокоен погоней, люди в нем нашли бы слова для чистого блеска южного солнца на снеговых шапках Стальных Скал, для безжалостных острых гребней, для гордо синеющих вершин, взлетающих над черно-зеленым океаном леса в предгорьях.

Осмотревшись, Носхорн понял, отчего пригорок так популярен у джентльменов удачи: низкий стланник опоясывал горушку со всех сторон. Хоть пригибайся, хоть вовсе на брюхе ползи, а один часовой заметит попытку подобраться с любой стороны. Окружить разбойников можно, но источник воды у них под рукой. Защищать им придется всего лишь узкий лаз в пещеру. И всегда можно спасти товар и собственные шкуры подземным ходом. А вот застать врасплох не получится, неслышно и незаметно не подкрадешься. Бывший полицейский начал понимать, за что храм Истинной Веры Чистой Земли так почитали по всей Долине — не только мирные виноградари, но и лихие люди. Воистину, настоятель храма держал в руках мощный рычаг; но вот использовал его плохо.

В гроте остановились на дневку. Тройку выживших ветеранов уложили отдыхать на солнечной стороне: за ветром получалось даже тепло. Укрытый чьим-то кафтаном, настоятель заснул сном праведника, игнорируя довольно холодную погоду. Носхорн и Енот отправились поразведать чуть пониже, где с утеса можно было видеть Королевский Солнечный Путь: если на них устроят облаву, то крупные силы смогут подвести только Трактом. Хоруса поставили тем самым часовым на макушке холма: от мелких отрядов да местных банд.

А Эсдес, пользуясь командирской властью, выписала сама себе два часа на уход за неотъемным ледяным тейгу: скинув пропотевшее и грязное, залезла в чистое подземное озеро. К обжигающему холоду пещерных озер северянка привыкла с детства; да и ледяной тейгу в подобных случаях хорошо поддерживал носителя. Эсдес несколько раз окунулась, быстро продышалась, возвращая тепло растиранием. Присела на расстеленую одежду, принялась выжимать знаменитые синие волосы.

* * *

Знаменитые синие волосы рассыпались по камню. Мужская половина зрительного зала затаила дыхание; кто-то натурально шею изогнул, пытаясь заглянуть за полотенце, обернутое вокруг сильной спины. Генерал Эсдес, разумеется, не знала, что уходящие от погони Тацуми, Леона и Надежда именно у этого ледяного ручья перевязывали покалеченную Мейн; и что забравший ее скат садился именно у подножия холма; и что Тацуми просил полукровку-снайпера: “Выживи, выживи для меня!” — именно здесь.

Зато создатели фильма “Ночной Рейд” знали это прекрасно. Начав со сцены купания Эсдес в ручье, фильм перевели к объяснению с Енотом. Теперь захлюпала носами женская половина кинозала; но мало этого: полутоном наложили еще и объяснение Мейн с Тацуми. Тут даже Акаме безо всякого стеснения повисла на плече спутника и тихонько, как подобает воспитанной девушке, заплакала в три ручья: она-то помнила, что на ската грузили комок пропитанных красным бинтов; вряд ли Мейн вообще слышала или чувствовала тогда хоть что-то, кроме дикой боли. Словом, сцена “герои на отдыхе” в фильме удалась на все сто; а вот вечерний рассказ настоятеля не попал на экран совершенно. В кино показали только лицо настоятеля: умудренное испытаниями, одухотворенное пережитой аскезой, исполненное самоотречения — и безнадежно молодое, гладкое, сытое — по сравнению с лицом настоящего священника, который тогда умиротворенно спал на склоне. Спал спокойно, впервые за неизвестно сколько дней тьмы, завернувшись в чей-то провонявший кровью кафтан, не замечая ни ледяной земли под боком, ни ветра, все более холодного к вечеру.

* * *

К вечеру отряд собрался в гроте, вокруг озерца. Поставили часового у входа, но погони не ждали.

Енот и Носхорн наблюдали дичайшую суматоху: по Тракту во все стороны летели гонцы; прямо на мощеной дороге схватились два отряда западников, отличавшиеся только мастями коней. Всадники на вороных порубили такую же тридцатку на гнедых, добили раненых, обобрали тела — и быстрее ветра умчались к Пыльному. Если бы дозорные могли подняться не только до верхушек деревьев, но и на высоту птичьего полета, они могли бы видеть, как гонцы несут весть о смерти Верховного Короля во все края объединенного Запада, во все гарнизоны и крепости покоренного куска Империи. Но и происходящего им хватило, чтобы сообразить: началась дележка трона. Кто же в такой ситуации будет гоняться за призраками, это же придется отвлекать ресурсы от борьбы за главный приз! Вот займем Золотой Трон, тогда и воздадим по заслугам. Сразу всем и сразу за все.

Так что передышкой решили воспользоваться для отдыха, лечения ран — а еще Носхорн, по привычке полицейского и контрразведчика, вытащил из сумки стопку листов, прилепил на уступ сальную свечку и принялся расспрашивать настоятеля.

— Я не сильно понимаю в солдатах. — Пожал плечами священник. Ровесник барона выглядел совершенным стариком, но уже хотя бы говорил, не запинаясь.

— А и не надо. — Полицейский умел получать информацию как из слов, так и из умолчаний. — Лучше расскажите о людях. За что вас-то в тюрьму? Вы же были самым главным сторонником Запада.

Настоятель помолчал, огляделся. Ветераны устало дремали, прислонившись спиной к стене. Енот и Эсдес делили провиант. Кони с припасами и шатром остались перед собором в Пыльном, так что вся еда отряда состояла из фляжек хорошего вина (это у кого в бою мечами не содрало), да сухарных сумок (тоже — у кого алебардой не пропороло). Правда, при подготовке похода предусматривали случай поспешного бегства партизанскими тропами, так что сумки уцелевших содержали не простенькие сухари. Сумки набили брусками пеммикана: весьма питательной смеси жира, мясного крошева, ягод. Как все полезное, вкус пеммикан имел более, чем отвратный. Ну то есть — вкус казался отвратным, пока посольство ехало в добром порядке; а как превратилось в диверсионную группу на отходе, то и вкус жиро-ягодного мороженого перестал пугать.

— После завоевания Долины в собор стали приходить люди. Кланялись, благодарили. Жертвовали. Много. Я принимал, радовался. После того случая… — настоятель со вздохом покосился на Эсдес, — когда здесь дрались “Охотники” с “Рейдом”, храм сильно пострадал. Я собирал на ремонт. Конечно, я спрашивал: не жалеют ли они о впущенных в страну рыцарях. Не обижают ли западники жителей Долины. Оказалось, не обижают. Напротив, каждый хвалил меня и порывался целовать руки. Такого процветания Долина не знала с тех самых пор, как умер старый Император, и Онест подгреб власть…

Священник усмехнулся:

— А потом я узнал цену этого благополучия. В Долине все были свободны, счастливы и богаты. Даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов. К тому же, разорение равнины за Алмазным Бродом уничтожило конкурентов здешних огородников. Цены на все, что растет и мычит, полезли к небу. Но я и тогда не усомнился. Военная сила возвышала и разрушала Империи; не храму судить мирские дела…

Настоятель захрипел, превратившись в окончательного старика:

— А потом в город пригнали полукровок…

Подскочил, упал от слабости обратно, съежился, закрыл голову руками с белесыми пятнами вместо ногтей:

— Нет! Я не скажу! Пусть это умрет во мне! Это не для людей! Это зло запредельное!

Подскочивший на шум Енот поднял священника, усадил заново. Носхорн, видевший на допросах и не такое, привычно влил в рот плачущему полстакана драгоценного вина.

Отдышавшись, старик привалился к стене. Вялой рукой отер потный лоб. Всхлипнул:

— Один король. Одна вера. Я попал в ту же ловушку, что и все. Я думал, это будет моя вера! Истинная Вера Чистой Земли! И ведь самое страшное, — старик робко улыбнулся, — эти люди совершенно не выглядели злыми, агрессивными. Могу понять, когда род на род. Когда семью вырезают из кровной мести, длящейся столетиями. Но когда… Когда…

Настоятель махнул рукой:

— Я спросил у бога: не стыдно ли ему, ибо мог сотворить хорошо; сотворил же дерьмовое дерьмо?

— И бог ответил?

— С тех пор бог никогда не отвечал мне, — заплакал священник. — Не подавал знаков. Мне приносили все больше жертв: деньги, ткани, золотые чаши. Но бог молчал! Я так и не понял, как перестроить разрушенную колоннаду. Стали заделывать крышу: сорвались и погибли три человека. Я испугался и приказал перенести работы на весну. Верховному королю это не понравилось. Однажды после службы меня просто втолкнули в клетку, где уже не было ни монетки: король выгреб все на войско. Мое место занял какой-то сопляк, ему ответы бога совсем не требовались! Он и вопросов не задавал! Слушал только Верховного Короля. Потом… Потом было темно и больно. Я думал, что уже умер; что я уже в аду! Я увидел свет факела, и радовался боли в глазах, я был жив!

Собравшийся отряд только сейчас понял, что все это время никто не дышал. Носхорн бесстрастно черкал скорописью по плотному листу. Енот переглядывался с Эсдес. Хорус пробормотал:

— Стоит запомнить! Надо же, осмелиться спросить: не стыдно ли богу?

* * *

— Не стыдно ли тебе, бог? — вопрошает с экрана огненноокий пророк. Вокруг него некий освобожденный город, ликующий народ; верные последователи (на удивление хорошо снаряженные, на удивление слаженно действующие) в первых рядах потрясают секирами-гизаврами. Слово свое бывший атаман лесных братьев сдержал, сделавшись величайшим ересиархом за всю историю Империи. Режиссеры фильма “Ночной Рейд” застали только самое начало его восхождения, и потому ограничились парой сцен с зажигательными речами да хорошо снятыми общими планами восставшего народа, выбивающего западных рыцарей из оккупированных городков. Персонажей и так накопилось море: к последним сеансам уже хорошо раскупались справочники по действующим лицам истории.

Все то, о чем настоятель умолчал от ужаса, режиссеры раскопали по многочисленным свидетельствам выживших рабов — и показали в фильме безо всякой цензуры. Самого же настоятеля — в противовес пламенному еретику Хорусу — вывели расчетливым хладнокровным политиком, который умело ввел вражеское войско в Долину; обеспечил защиту ее жителям и удалился в почете и славе на заслуженный покой.

* * *

Покой в пещере наступил только с догоранием длинного, тоскливого зимнего заката. Настоятель провалился в сон. Хоруса сменил на посту наименее пострадавший ветеран, за которым определили очередь Енота, а собачью вахту доверили сильнейшей.

Носхорн поднялся. Походил по пещере, размял шею, потряс руками. Вздохнул:

— Теперь ясно, отчего меч Енота обратился. Столько загубленных душ! Тут и жажда власти, и предательство, и лихоимство, и долговое рабство. Самое страшное было то, о чем он умолчал. А храм все же храм. Видимо, как бросили настоятеля в подвал, правильных похорон и не проводили… Витали там все эти души, ожидая случая отомстить. И тут Енот на главного врага замахивается — как не помочь?

— Интересно, — задумалась и Эсдес. — Первый и Второй в храме не работали. А Третий, выходит, имеет силу только в храме? Повторится ли это чудо?

— Если повторится, то что? — спросил и сам носитель меча.

— Если повторится, то мы наблюдали рождение тейгу, — без улыбки сказал Носхорн. Эсдес молча кивнула. Енот покрутил носом:

— Так в книгах же написано, что тейгу были созданы во времена величия и славы Империи. С помощью технологий и магии в равных долях. А у меня катана… Теперь-то легендарная, спору нет. Ну, клинок мне после победы из сокровищницы выдали самый-самый. Он бы ту аркебузу рассек безо всякой подсветки. Но, чтобы не переучиваться на новый баланс, в поход я взял старый, среднего качества.

— Зато проверенный в бою. Сколько ты накрошил по приговорам “Рейда”? Их души тоже не песок. А сегодня… — Носхорн прищурился:

— Загибай пальцы. В бою, в полном соответствии с воинским духом. Раз. Уничтожил великого воина: ведь он один успел заслониться от удара. Так что ты даже безоружного не бил, и тут все честно. Он был реформатор, объединитель Запада, предводитель бессчетного войска, которое сам же и создал. Да все мы за такую удачу могли погибнуть, и все равно это была бы наша несомненная победа! Только представь, каково прорубаться к нему сквозь всю его армию! Два. Король этот был чародей из-за кромки, зло запредельное. Ты же изгнал его из мира. Три!

— Вот про зло подробнее.

— Ну как же! У нас никогда не вырубали мирных жителей. Он первый принес в наш мир такую войну; и он из твоего мира, то есть — из-за пределов нашего. Да ты же сам говорил на привале, не помнишь?

— Говорил, — вздохнул Енот, — но даже представить не мог, какое это говно на деле.

Носхорн пожал плечами:

— Тут не то что меч, я бы сам в тейгу превратился. Если бы знал, как… В книгах сказано — тейгу были созданы. Но не сказано, как! Секрет утерян, и все. А если этот секрет не ремесло, а искусство? Взлет души? Если это как стихи? Все могут подобрать сотню рифм. Есть и словари уместных рифм.

— Точно! — подтвердила Эсдес. — Меня, как дворянку, обучали стихосложению, и я такие рифмовники видела. Даже с заготовками стихов на поздравление, признание в любви, ответное признание.

— А ту единственную рифму никто за сотню лет не нашел. Вот именно для поэзии в этом ничего необычного нет, — серьезно закончил барон. Енот внезапно засмеялся — тихонько, чтобы не разбудить спящего:

— А ведь Леона Онесту башку оторвала! На нем тоже кровищи море. Это что же у нее выросло? Сиськам некуда!

Смех подхватили даже ветераны, по такому случаю всплывшие из полудремы. Носхорн плеснул всем в кружки на палец вина вместо ужина; отсалютовали павшим поднятыми кружками, молча выпили. Барон закрутил флягу, вернулся к свече и бумаге:

— Надо бы записать и это… “Чудо Енота о Мече”.

В пещере снова воцарился относительный покой. Обессиленный настоятель вскрикивал во сне; мрачно сопели ветераны — они легко находили след врага и рукоять меча, но тяжело слова. Не найденные ими слова подбирал Носхорн, укладывал неутомимо в черные цепочки донесения. Молча таращился на огонь сменившийся с вечерней зари Хорус — пока Енот не заметил, что тот спит сидя, и не оттащил атамана от костра, потому что подошвы сапог будущего вероучителя уже пахли горелым.

Сам Енот отошел чуть подальше от дыма, тоже привалился к стене. Расположил Третий Проклятый Меч — теперь уже нешуточный — удобно под руку. Поглядел направо, налево — встретился глазами с усевшейся рядом Эсдес.

— Когда вы там заговорили по-своему, — тихонько спросила та, — твой земляк же звал тебя?

— Звал.

— А почему ты не согласился с ним пойти?

— А что, — буркнул Енот, — и так можно было?

— Эту отмазку я уже слышала, — прошептала Эсдес. — Второй раз не поверю. Отвечай серьезно.

— Потому, что мое воспитание… Потому, что я привык доверять системе отношений… — Енот замолчал, подыскивая слова, не нашел и сдался:

— Потому, что быть со своими лучше, чем с чужими.

— Но ведь, насколько я поняла, король устроил их мир по образцу твоего?

— Даже близко нет… — Енот поискал слова, и, наконец, сформулировал:

— Мой мир — сытые дети и улыбающиеся взрослые. А носят они туники, либо доспехи, либо фраки, либо кошачьи уши — вторично.

— А хорошо, — задумчиво протянула Эсдес, — что твой земляк не предложил этого мне…

* * *

— Мне кажется, или они отходят?

Вилли стянул трофейный шлем, украшенный синим париком. Сполз с коня. Изображать Эсдес выпало по жребию как раз ему; для утешения уходящий с посольством Хорус передал парню атаманство. “Ничего,” — поддержал и Енот. — “У нас тоже в семнадцать лет полками командовали. А тут хоть бы батальон собрать. Триста засланцев…”

Устало переваливаясь, Вилли подошел к груде камней, изображающих стену полевого форта, потер застывшие ладони, и попытался разглядеть, что происходит в стане врага. Осаждавшие бестолково суетились: задвигались узкие треугольные хоругви тридцаток, закачались нахальные бунчуки сотен; даже широкие квадратные полотнища полутысячных отрядов, кажется, снимались… Пытаясь разобраться в наблюдаемой суматохе, Вилли вспоминал, что было в последние несколько дней. И не мог сообразить, как же это связать с очевидным, но невероятным, отступлением врага.

Оседлав пробитую конвоями дорожку, еще при помощи Эсдес и ее посольства, лесные братья освободили намного более трехсот рабов. Но стоять в поле немой угрозой, греть руки в кишках трофейных лошадей, питаться сырой кониной да растопленным на ладонях снегом соглашался едва каждый пятый. Прочие сбивчиво благодарили за спасение, прятали глаза, лепетали о покинутых семьях — Вилли чувствовал, что многие и не врали при этом — но все равно ведь уходили, положившись на слабый шанс добраться до реки, не провалиться под лед на переправе, и потом нырнуть в чернеющий у самого горизонта Великий Лес.

А кое-кто говорил прямо: “Куда мне пойти? Дом сожгли! Родичи убиты! Мужикам в долговую кабалу, бабам в шлюхи? Освободители, тля! И тут еще стоять за это? Чтоб вы, суки, кровью срали!” Несколько десятков этих отказников побрели к осаждавшим рыцарям: рабство так рабство, но все же не смерть от холода и голода! Высечь огонь в укреплении было чем, да не было чего в тот огонь подкладывать. Сколько-нибудь толстые деревяшки уходили на укрепление стен. Вылазка по руинам за стройматериалом или дровами легко могла закончиться стрелой в горло — западники тоже не миндальничали. Тех же перебежчиков, побив для порядка, погнали расчищать подходы, прокладывать пути конным атакам.

Надо сказать, атака пары сотен всадников имела бы приличные шансы на успех. Форт состоял всего лишь из горелых балок, выбитых дверей, груд печного кирпича, битой черепицы, кусков мебели, поваленных заборов и тому подобных ошметков некогда богато заселенного края. Засевшие в форте бунтовщики вооружились трофеями с разбитых рабских конвоев, на мясо пустили лошадей оттуда же; а вот чем они согревались в ясную морозную полночь зимнего солнцеворота — не видя костров, западные рыцари могли только догадываться. Призрачные стены, полудохлый от мороза и голода гарнизон — насмешка над военным искусством не выдержала бы единственного таранного удара.

Если бы только убрать из укрепления синеволосую всадницу! Но Эсдес была, и рыцари не отваживались даже на пеший приступ. Командирам в Пыльный отписали, что готовят атаку с нескольких направлений; рабов-перебежчиков заставили разгребать руины — а таскать смерзшиеся деревяшки тяжело и без прилетающих из укрепления стрел! Дело двигалось медленно. Понемногу подходили еще бунчук за бунчуком; появились и увесистые прямоугольники знамен полутысяч.

К полудню за солнцеворотом, когда в укреплении набрались те самые триста человек — голодные, нищие, в злобе и ненависти подобные демонам — западники уже обложили форт со всех сторон.

Вот тут-то некий исполнительный поручик все же допросил перебежчиков как полагалось по уставу: сколько у врага человек? Чем вооружены? И — вишенка на торте — кто командир?

Как — Вилли Лесной Брат?

Как — не Эсдес?!!

Это мы тут в поле мерзнем, браконьера с дубьем штурмовать боимся?!

Подскочив повыше холки собственной лошади, поручик с воем понесся к полутысячнику. Полутысячник выругался и оповестил еще двух равных по рангу воевод. Вокруг мятежного клочка земли собралось ровно три больших знамени, полторы тысячи конных — и все это ради впятеро меньшего числа голодранцев с дрекольем?

Позор вырисовывался исполинский. Но самый умный полутысячник предложил выход:

— Господа! А что мы будем гробить сотни в атаках на это дерьмо? Пусть бунтовщики подыхают от голода. Новых рабов и новых коней им взять негде, а жрать на таком холоде хочется втрое против обычного. Выйдут из своих загородок для скота на ровное поле — не успеют мяукнуть, раздавим. Мы же доложим Верховному Королю, что не видели смысла тратиться на то, что и так само упадет в руки через несколько дней. Все-таки войска нужны на штурмах, а с этих ни добычи, ни, как выяснилось, никакой славы. Ну, и чего ради ломать коням ноги?

Прочие воеводы, превосходно помнящие, насколько тяжело выкормить и выучить боевого жеребца, радостно поддержали предложение и разъехались по полкам.

И вот в этот миг ошалевший гонец на взмыленном коне — не пожалел коня по морозу! — прискакал к месту совета. Застав там единственного полутысячника, принял его за командира всей осады. Спрыгнул на промерзший до звона Тракт и выплюнул с хрипом:

— Господин капитан! Верховный Король убит! На переговорах Эсдес затопила льдом весь храм Пыльного; лед выдавило в окна и двери. Там были Верховный Король и почти весь штаб!

— Тихо! — приказал тогда капитан. — Кому еще ты докладывал об этом?

— Алмазному Броду, и трем сотням, что идут сюда на усиление к вам.

Рыцарь убрал руку от меча. Убийство гонца не могло скрыть секрет; так же решительно, как отважился на убийство, капитан сменил план:

— Оповести еще и вон те знамена…

Не заметив, что был на волосок от смерти, гонец прыгнул в седло и был таков; по нетерпеливому взмаху рукой к рыцарю сбежались ротмистры всех пяти сотен:

— Господин капитан! Срочные вести?

— Я вам больше не капитан. Не подголосок Верховного Королька. Он заигрался; настоящая Эсдес не здесь, в укреплении — а там, в Пыльном… Король мертв! Я больше не безымянный слуга! Теперь я снова суверенный герцог Хадрамаут! Я больше не оскорблю вас приказами; мы примем решение, как издавна принимали его благородные — на собрании равных!

— Смерть Дрангиане!

— Месть Коре и Чосону! — закричали рыцари, на глазах превращаясь из исполнительных офицеров корпуса вторжения в достойных вассалов блестящего сеньора. Благородного не надо учить вести войну, каждый рыцарь с пеленок знает, ради чего стоит поднимать меч!

— Тише, мои верные вассалы, — засмеялся герцог. — Вы же понимаете, что сейчас начнется?

— Герцоги начнут драться за Золотой Трон!

— Дураки — да. Умные люди начнут вербовать союзников к летней войне, когда все и решится. Все бросятся на Запад. Мы же поступим иначе. В Столице Империи полно добычи и девок, а на воротах всего лишь трясущиеся от страха толстопузые горожане, которые знают о мече только то, что он есть! А самое главное, — герцог засмеялся еще радостнее, — уж там-то достоверно нет Эсдес! Она славно проредит всех наших глупцов, кои не замедлят броситься домой. Кратчайший путь домой ведет через Пыльный, а ту крепость Синяя Смерть уже один раз обороняла; с меня хватит. На Столицу! Клянусь, вы получите все завоеванное на три дня в полную вашу волю!

— Господин герцог, но в Столице найдутся и другие мастера тейгу.

— Кровь повстанцев лилась по улицам реками, зато кровь их врагов — океанами. Сильнейшие мастера перебили друг друга; оставшиеся дерьма не стоят. Все они на что-то годны в драке лицом к лицу, умелого удара сплоченной сотни не сдержать никому. Без крови не обойдется, но в Столице мы будем драться за славу и добычу, а здесь? За годовалого младенца-наследника нашего королька? За старых пердунов склеенного корольком регентского совета, которые ради политических выгод могут сдать нас в шаге от победы? Младенец Верховного ничем не отличается от других: и ему найдется копье! Сановное старичье позабыло, что золотом стали не купишь; напротив, иные народы, боясь нашей стали, приносят золото к нашим шатрам! На Столицу!

Вассалы переглянулись.

— На Столицу! И мне надоело быть безымянным ротмистром; я граф Анфауглир!

— На Столицу! — подхватили прочие. Анфауглир подмигнул сеньору:

— Но сначала… Сперва…

Герцог повернулся к знамени второй полутысячи, под которой уже сыпал приказами давний кровный враг. Долго смотрел, беззвучно шевеля потрескавшимися на морозе губами.

Развернулся к вассалам:

— Граф, вы справа. Я с тремя бунчуками в лоб. Барон, вы прикроете нам спину. Ничья доблесть забыта не будет.

Прорычал, более не сдерживаясь:

— Смерть Дрангиане!

* * *

— Смерть Дрангиане! — кричали одни рыцари; их противники отвечали:

— Бей Хадрамаут!

Третья толпа орала:

— Смерть предателям! Верность наследнику! Золотой Трон!

На поле кипела свалка “все против каждого”. Кинжалы скрежетали в проймах кирас; алая пена кипела в щелях шлемов; визжали сползающие по наплечникам двуручные мечи; гулко лопались пластины под ударами чеканов; боевые молоты вминали шишаки в мозг, а подкованные копыта — упавших в красную жижу.

С хлипких стен укрепления на все это таращились изумленные бунтовщики, уже попрощавшиеся с жизнью в преддверии решительного штурма. Первым опамятовался Вилли, как самый бывалый:

— Похоже, наши разворошили сраный муравейник. Теперь, может, статься, и поживем!

Лесных братьев — а с ними Вилли-атамана — стали уважать после того, как узнали, что вместе с прочими он похоронил убитых в двух деревнях. Лихостью, жестокостью да пережитыми потерями тут никто никого впечатлить не мог, а вот поступок, совершенный не ради выживания или наживы, словно бы приподнял разбойную шайку ступенькой выше. И потому атаману без споров подчинялись все триста оставшихся. Вилли же приказал:

— Дождемся, пока утихнет. Потом возьмем с них все, и пойдем в Лес. Если рассыпемся мелочью, по мелочи нас и перебьют. На трупах отожралось множество зверья, волки больше не боятся человеческого запаха… Кто из вас жил в лесу? Верно я говорю?

— В Лесу найдутся твари пострашнее волков; они, бывало, и деревням за частоколом приносили горе, — подтвердили в толпе. — Жаль дураков, ушедших туда поодиночке да без оружия.

— День еще не кончен, — возразил еще голос. — Железномордые пока дерутся. Победитель не возьмется за нас? Стоит ли нам покидать стены? Они, как-никак, спасли нас.

— Поначалу спасала тень Эсдес, — ответил на это глубокий бас. — Потом, думаю, от перебежчиков узнали, что ее здесь нет. А раз так, что с нас брать? На кой мы им нужны?

— А где она?

— Вилли! Ты же знаешь. Куда ушел Хорус?

— Скажи, атаман, — присоединились к просьбе и ватажники. Вилли ответил:

— Где сейчас, не знаю. А ушли все в Пыльный, спросить с рыцаренышей за нашу кровь и слезы.

— Если вся их армия сошла с ума, это значит, — догадался глубокий бас. — Что Эсдес добралась до псаря; сворки порваны — собаки передрались!

— Это значит, что убит их король! Только ему подчинялись большие знамена, я слышал разговоры, когда был в плену.

— Ха! Правая Вера не спасла!

— Король мертв; да здравствует Эсдес!

— Они уходят! Уходят!

Рыцари наконец-то расцепились. Человек триста из тех, что кричали “Хадрамаут!”, выстроились со стороны Громового Камня; примерно столько же из кричавших “Золотой Трон!” отвели коней в противоположную сторону, к Алмазному Броду. А вот “Дрангиана!” больше не кричал никто: получив с обоих флангов, третье знамя продержалось недолго.

То ли сговорившись, то ли понимая бессмысленность дальнейшей драки, оба отряда принялись подбирать своих раненых, безжалостно приканчивая тяжелых. Впрочем, лечить их можно было разве что в крепостях — а еще вопрос, чью сторону взяли Громовый Камень и Алмазный Брод. Таскать по морозу? Армии больше не существовало, а банды в набеге живут сегодня, ничего не сберегая на завтра. От всех действий противников несло крайней спешкой: убитых коней не расседлывали, мертвых не грабили толком. Хватали, что лежало сверху; но не искали кошельки, даже хорошие доспехи снимать не стали.

Про рабов на укреплении оба отряда и подавно забыли. Прочесав смертное поле, каждая шайка ровной рысью покатилась в свою сторону.

Погодив еще немного для верности, Вилли посмотрел на клонящееся к западу солнце, и приказал:

— Пошли. Соберем тут все, пока не стемнело. Наверняка там найдется, чем растопить. Да и дрова собирать можно теперь без опаски. Здорово будет костер зажечь; а конины вжарим от пуза!

— Ха! — закричали лесные братья. — И все-таки мы победили!

— Мы? — удивился глубокий бас. — Мы просто мародеры. По совести, нам бы взять необходимое, не гневить судьбу, не отпугивать удачу! Нам осталась жизнь, это же куда ценнее!

Вилли решительно пресек начавшееся было брожение:

— Парень, ты стоял на этом поле, ожидая атаки?

— Но ведь рыцари не напали!

— Кого это гребет? Ты честно и храбро стоял в крепости, среди трех сотен героев. А что впятеро больше западников не напали, то их дело! Мы же трое суток выстрадали честно! Мы отбили шесть караванов с рабами, разве мы трусили в этих драках? Разве мы бежали с поля? Бежал враг! Никакой знаток не прикопается: поле наше! И все, что на поле, тоже наше!

Вилли запрыгнул на печку, схватился за почерневшую трубу, и прокричал:

— Павшим почет и память! Дожившим долги и добыча!

Лесные братья поддержали атамана свистом и криками; через малое время к ним присоединились остальные, выплескиваяя облегчение от рухнувшей с плеч смертной тяжести:

— Кони тонули по холку в снегу!

— Вороны замерзли на том берегу!

— На том берегу… На том берегу… На том берегу, где мы были!

— Мы крепость держали без всяких тейгу!

— Мы жрали горелый кирпич на бегу!

— А рыцарей сотню набили!

— Да чтоб я подох, если в этом солгу!

— Уж мы их душили-душили!

— И стены у нас по колено коту!

— Сырая конина и сажа во рту!

— Зачем люди спят, мы забыли!

— И нами командовал Вилли!

Это неудобство сидения в осаде оказалось самым главным: никто не мог сдержать смеха, никто не прибавил больше ни одной рифмы. Гулко и далеко полем неслось:

— И все-таки мы!

— Мы!

— И все-таки, мы победили!

Люди рассыпались по полю боя, неторопливо собирая все, что могло бы пригодиться. Скоро нашли растопку; разожгли костры из обломков копий — они были посуше вмерзших в землю балок и жердей разрушенных домов; приготовили мясо. Набрали даже сколько-то фляжек с вином. Хоть по глоточку, но хватило каждому. Никто не думал, что впереди еще путь через угрюмый опасный Лес; и что возвращаться, по сути, некуда: западники высекли поселения до самой Столицы.

У костра глубокий бас обратился к Вилли:

— Атаман, так, получается, мы тут песню сложили?

Вилли важно покачал головой:

— В Столице, где я был, про все сочиняют песенки. Мы чего, дурнее городских?

— Но там же песенки сочиняют в одно лицо, нет?

— Жри вон мясо, лицо. Мне, коли хочешь знать, сам Енот говорил: “Народ свои песни шлифует и доводит до высшей степени искусства.” Так-то!

Повеселевшие часовые зорко выглядывали врага. Костры сдвинули; на прогретую землю укладывались отсыпаться осоловевшие от облегчения люди, впервые за месяцы наевшиеся вдоволь.

Вилли ходил по лагерю гоголем. Подобрал собственный шлем с синим париком поверх; парик снял, пристроил на первое попавшееся копье:

— А это будет наш бунчук. Заслужили. Нам же, наверное, и за стойкость еще чего-то перепадет…

— Коли двинем в Столицу, — сказал один из лесных братьев. — А то можно пойти на север. Если взаправду король мертв, западников нынче прижмут; удальцам вроде нас везде найдется славное место, доля героев. Неужто, атаман, ты хочешь вернуться к топору и плугу?

Ничего не ответив, атаман поглядел на восходящую луну. Поднявшийся ветерок слабо шевельнул бунчук; поплыли в желтом луче знаменитые синие волосы.

* * *

Знаменитые синие волосы рассыпались по подоконнику; за окном в Столицу девчонкой вбегала весна. Никакое иное время года не влетало в жизнь столь беспечно. Лето входило торжественно и повсеместно; изящно и самую малость печально вступала в свои права осень; крышкой гроба обрушивалась зима.

Прошедшая зима едва не прихлопнула сильнейшую. Началась боем с Акаме; непонятной и поэтому пугающей милостью победителей; беспокойным ожиданием в каземате; диким фарсом Енота на суде… Продолжилась рубкой западных рыцарей в соборном храме города Пыльные Ворота — воистину, место проклято! Градоначальника там “Ночной Рейд” пришиб, и Верховного Короля Запада тоже, как ни поверни, прирезал именно в соборе именно “Рейд”. После чего удалился, не прощаясь, на волю, в предгорья.

Но смерть Верховного вызвала в стане врага дичайшую суматоху. Завидев разброд и шатания, обнаглевшее посольство ночью спустилось с гор. Эсдес наглухо заморозила ворота Пыльного, ведущие в Долину. Западники пригнали тысячи людей: и рабов, и специальные части, Енот их назвал “саперами”. Пробку выбили за полдня. Попытались устроить облаву, но среди холмов, где Эсдес могла превратить в каток совершенно любой склон, облава успеха не принесла. Следующей же ночью Эсдес запломбировала ворота, выходящие в степь. Западники разъярились, и несколько дней прочесывали всю Долину. Енот ржал, как ненормальный: “Эсдес в Ночном Рейде, мечта же!” — а что не ржать, если сидишь в совершенно пустом соборе, когда враги замерзают и оскальзываются, тщетно пытаясь найти тебя среди лесистых холмов? Во всех проемах собора ледяные пробки со дня гибели Короля. Единственный пробитый проход после выноса убитых сами же западники снаружи заколотили досками… Может, кто из разведки догадался о подземных галереях между собором и городом; но про галерею в холмы рыцари точно не узнали. “Рейд” пользовался ей всю зиму.

Нет, разумеется, Верховный Король или его штаб могли придумать остроумную ловушку. Если бы оставались в живых. Но, если бы верхушка Запада осталась в живых, то все сорок тысяч корпуса вторжения и занимались бы планомерным освоением захваченного. Укрепляли бы земли, что планировали удерживать. Методично вывозили бы ресурсы с тех земель, которыми собирались купить мир.

Смерть Верховного поменяла главную цель западной армии. Наплевав на захваченные территории, все высшие командиры Запада рванулись в родные края, к дележке Золотого Трона. Им некогда стало чистить дороги; никто из них не желал отрывать от личного войска ни копья, ни солдата — ради чего? Ради того, чтобы очистить проход по Долине? Мы как-нибудь пролезем, и ладно! Напротив, чем больше герцогов, графов, князей и баронов не вернутся с завоеванного Востока, тем проще политическая картина дома.

Сквозь бутылочное горлышко Долины западники с хрипом, оставляя клочья одежды и мяса, протискивались в свои королевства. А осмелевшие остатки войск Новой Республики преследовали их, доходя порой до самого Алмазного Брода, мимо Горелой Крепости Вилли.

В стенах Пыльного западных войск было чересчур много для дневной атаки прямой военной силой; но, когда у тебя в “Ночном Рейде” сама Эсдес… Как-то даже неинтересно.

Однажды, зачерпнув силу особенно холодного дня, Эсдес смогла разделить маршевую колонну на клетушки ледяными стенками толщиной в шаг и высотой в три; в каждой такой соте замкнулись от десяти до тридцати конных. Носхорн предложил запустить к десятку Енота — авось великая опасность пробудит в его клинке что-нибудь еще? Владелец Третьего Проклятого Меча только хмыкнул: “Из нас троих, барон, вы единственный остались без тейгу. По смыслу, запускать в подобную клетку надо именно вас.” Пока они смеялись, разделенные походники с бессильной руганью скребли ледяные стены боевым оружием. Без кирок и ледорубов долбить проходы им предстояло несколько часов — как раз до исхода короткого зимнего дня. Диверсанты же осторожно удалились по засаженными виноградом склонам, затирая следы хворостяными вениками.

В другой день Енот, применив “тайные знания бывшей родины”, вычислил положение главного тоннеля канализации. Сдерживая непристойное хихиканье, Эсдес ударила холодом под землю в указанном переулке; после чего “Рейд” собрал нажитые непосильным трудом запасы и переехал из собора в холмистые предгорья. А в городе началась “Ночь коричневого хрусталя”. Горожане разбежались к родичам в сельскую часть Долины. Гарнизону Пыльного бежать было некуда: не отдавать же стены и крепость! Поневоле задумавшись, западники вскипятили тонны воды, которую и вылили в тоннели. Город окутался коричневым же паром полусотни оттенков; после третьего-пятого раза пробка, наконец, растаяла. Но возвращаться по домам жители не спешили, морща носы еще пару недель.

Все вместе взятое привело к тому, что после середины зимы западники предпочитали возвращаться к себе домой кружным северным путем, далеко за Стальными Скалами. Войск в Долине поубавилось; поубавилось и порядка.

А тогда, наконец, восстали рабы, за одну ночь вырезав почти все население между стенами Пыльного и крепостью Алмазный Брод. Непроглядный дым колыхался вонючей черной периной, речки со склонов текли багровым. Упорядочить бунт получилось только через неделю, когда большую часть деревень успели спалить, и грелись уже плодовыми деревьями да виноградными лозами. Немногие горожане, уцелевшие в Пыльном после всех передряг, предпочли бы сдаться — все равно кому. Лишь бы их, наконец, перестали бить. Но рыцарский гарнизон крепко держал и старый форт и новую крепость, а посредством их держал стены и ворота Пыльного. Покойный Верховный Король больно уж хорошо вышколил армию: даже после того, как она превратилась в разрезанного лопатой червяка, каждый кусок червяка оставался опасен.

Восстание продержалось до тепла, когда Империя начала перебрасывать на скатах первые десятки обученной новой армии. Тогда как-то сразу сдались и Громкий Камень, и Алмазный Брод, и сам город Пыльные Ворота. На смену отряду Эсдес прибыли Мейн и Тацуми; тут зима нанесла свой последний удар. Глядя на спрыгнувшую со ската пару, генерал просто не почувствовала ничего. Более того, и не удивилась собственному равнодушию. В тот момент и в тот день ее больше беспокоили посты; удобное размещение прибывающего гарнизона; его величина — явно недостаточная для контроля почти пятиста пленников, из-за чего их придется держать под замком; следовательно, восстановительные работы начать все еще некому. А тогда как бы не прозевать время для сева, погоду подождать не попросишь…

Из девяти ветеранов, сопровождавших Эсдес зимой, до тепла дожили трое. После битвы с Королем маленький отряд старался в открытый бой не вступать. Обнажать мечи пришлось только при обуздании бунта, но там ветераны подтвердили свою грозную славу и убить себя не позволили.

По прибытию смены все три ветерана попросили вполне заслуженной отставки, которую и получили. Двое присмотрели себе кусок земли с полуразрушенными домами, а третий вместе с бывшим настоятелем остался в соборе Пыльного. В храме остался и Хорус. Поначалу радуя настоятеля успехами в постижении веры, через несколько лет Хорус осмелился трактовать веру по-своему, что и привело к самой знаменитой ереси за все существование Империи.

С одним из обратных скатов Эсдес возвратилась в Столицу, и теперь сидела на подоконнике собственного дома; мысли двигались медленно и плавно, как нежные белые облака в чисто-синем небе. Под облаками в Столицу вбежала девочка-весна, равно небрежно разбрызгивая лужицы, смех и солнце.

“Вот и вернулась, а все никак не согреюсь… Тацуми как перелистнутая страница в книге: хорошо, приятно вспомнить, но — прошло! Надежда упорно разводит нас подальше друг от друга, а мне и все равно…”

Эсдес поглядела на редкую зелень столичных улиц. Вспомнила густые заросли Долины; потом некстати вспомнила горелую щетину, оставленную вместо них восстанием рабов. Помотала головой, стряхивая неприятное воспоминание. Опустила взгляд: под окном Носхорн в стильном черном кителе с алыми аксельбантами Генерального Штаба говорил Еноту, одетому в хороший, новый, но все-таки гражданский кафтан:

— Не пора ли нам прояснить одно дело, что я обещал на походе? Мы вернулись с холода…

Енот поежился, не спеша соглашаться с последним. Ответил, тем не менее, согласием:

— Разумеется. Вы же про вызов?

“Эти-то чего не поделили?”

Двигаться не хотелось, но и вмешаться бы надо… Эсдес прошла в комнату, перед зеркалом оправила собственный китель, прихватила фуражку, и заторопилась вниз по лестнице. На ступенях перед выходом во двор она остановилась и прислушалась: клинки пока не скрежетали. Носхорн повторил:

— Енот, осталось одно дело к вам. Помните про поединок?

— Разумеется, — ровным голосом ответил Енот.

На лестнице позади Эсдес затопал еще кто-то; генерал, не оборачиваясь, условным жестом приказала ему молчать. Носхорн же сказал:

— Я беру свой вызов обратно. Вы, разумеется, можете назвать меня трусом или подлецом, если желаете.

— Трусом? — изумился Енот. — После того, как вы были со мной в соборе Пыльного? Подлецом, после того, как я сам оставил Вилли с лесными братьями на верную гибель посреди снежного поля?

После небольшого промежутка тишины Енот ответил:

— Нет, барон. Если кто и назовет вас так, то не я.

Подслушивать дальше выходило совсем уж неприлично; выйдя на крыльцо, генерал решительно вмешалась:

— Относительно верной смерти — твой расчет оправдался, Вилли же не стоптали. Ты же и парик заранее припас. А то ведь, когда ты впервые заговорил о приманке, я уже приготовилась состригать волосы.

Мужчины хмыкнули.

— Не догадался, — слегка улыбнулся Енот, рассеяно поглаживая рукоять Третьего Проклятого. — А особо хитрого расчета там и не было. Проскочила мысль, что не разгонится конница по руинам. По улицам могла бы, но их под снегом не видно. С того и замыслил…

Следом за Эсдес на крыльце появился Вал, и тут же заалел щеками, как мальчик; совершенно не понимая, как себя держать, отступил к стене и уткнулся взглядом в мощение двора. Синеволосая продолжила:

— Но и у меня тоже к тебе дело, что я обещала в походе. Относительно Тацуми.

Енот выпрямился и развернулся, но не сказал ничего.

— Енот, а ты правда ко мне неравнодушен? — шарахнула Эсдес так же откровенно, как обсуждала с Валом того же самого Тацуми.

И вот здесь Енот ухватился за рукоять плотно:

— А что, не видно? Мы сколько раз одной кошмой укрывались, сколько наворотили в Пыльном, сколько ночей просидели за разговорами… Что еще осталось неясным?

— Но ты ведь мог приказать. Вы же победили. Ты вытащил меня из тюрьмы, ты так трогательно пыхтел, отстаивая меня на суде…

Енот убрал руки с меча. Фыркнул:

— Ты пробовала Тацуми приказать? Когда он у тебя в ошейнике сидел?

Вал вжался в стену еще плотнее. Носхорн, кажется, даже перестал дышать. Не стеснялась только сама Эсдес:

— Дай мне твой знак. Твой личный.

* * *

А личного знака-то у меня и нет…

Звезду? Но я ничем не заслужил ее. Ни в сабельный поход, ни на Кронштадский лед; ну да и Тамбовское восстание тоже зато подавлять не пришлось.

Крест? Верую не в господа бога нашего, но единственно в то, что квадратный сантиметр стали выдержит две тысячи сто килограммов, сварной же шов только тысячу пятьсот восемьдесят…

Серп и молот? Пасифик? Свастику? Могендавид? Король датский евреем не был, а нацепил, чисто Адольфа позлить… Это не у него дочь-принцесса грузовик водила?

Отвлекся. Не стоит ерничать с этим. Понимать надо, кто вопрос задал; да еще и взвесить, что стоит за вопросом!

Какой знак ни возьми, а чем-то плохим он известен в мире. Андреевский крест — горькой судьбой командира Второй Ударной. Британский флаг — первыми в мире концлагерями. Погоня и Рарог — слишком тесным знакомством с устроителями Хатыни… Во многия знания многия печали; про всякий знак внутренний голос что-то нехорошее шепчет.

Радугу детям — и ту не вернули!

— Барон, у вас бумага и перо всегда при себе. Нельзя ли…

Носхорн молча протягивает четвертушку, перо, свинчивает крышку с чернильницы-непроливайки.

Рисую шестиконечный крест — не католический, не православный. Почти лотарингский, только равноплечий, с толстыми перекладинами. Короткевич писал — “Старая, времен еще воеводы Волчьего Хвоста, языческая эмблема здешних мест”. Про язычников я тоже знаю немало страшного, но они хотя бы далеко по оси времени.

— Крест белый, фон красный. Перекладины толстые. Важно.

Потому что шестиконечный крест с тонкими перекладинами успели опоганить словацкие фашисты.

Эсдес повертела рисунок:

— Нашивать? Как-то не смотрится… Закажу эмалевую кокарду, не против?

— Не против.

— Я потом зайду. Не исчезай.

Синие волосы поднялись волной и утянулись за хозяйкой в дверь.

Носхорн вздохнул. Хлопнул по плечу:

— Поздравить вас?

— Ну не сочувствовать же! — моряк перестал краснеть, сопеть и вообще смущаться. — Господин Енот?

— Можно и просто Енот.

— Просто Енот… — Вал подобрался и выпалил:

— Не знаю, с чего она так в тебя вцепилась. Может, ей все равно кто — лишь бы Тацуми забыть. Но это ее выбор. Да и тебя я в деле видел еще без тейгу. Там, в кафе, помнишь?

Дождавшись ответного кивка, моряк продолжил:

— Тогда, кстати, твой расчет оправдался тоже. Сейчас я только хотел сказать… Постарайся не предать ее. А то будет плохо.

Носхорн укоризненно поднял брови: мальчик, ну разве можно так откровенно угрожать, да еще и в таком деле? Вал поглядел на него в упор, без тени прежнего смущения: и нужно! Мужики хреново понимают намеки, это я как мужик говорю…

Наблюдая безмолвную перепалку, я раскрыл рот, чтобы огрызнуться побольнее, но губы сказали с неподдельным сочувствием:

— Это ты из личного опыта?

— Вот именно, — без тени улыбки ответил Вал. — Пробовал. Не понравилось.

* * *

— Конечно, как такое может понравиться? — Надежда фыркнула. — Променял нашего львенка на эту… Мерзлую синюю швабру!

— О, Енот! — картинно заломила руки Леона.

— Хомяк! — поправила Ривер. — С печки бряк! Щеки подвяжи!

— О, Хомяк! За что ты так? После всего, что между нами было! — тут львица все-таки не сдержала улыбку:

— А главное, после всего, чего между нами так и не было!

— Мерзкий старикашка, — хихикнула красноглазая, отодвигая Первый Проклятый.

И обе с визгом кинулись обниматься. Даже Надежда протянула живую руку, погладила меня по макушке и тотчас убрала. Леона привычно зашла за спину, обняла и задышала в ухо; Акаме прыгала перед лицом, восторженно хватая узкими прохладными ладошками за лоб, рукава, запястья:

— Живой! Вернулся!

Невысказанное “братик!” повисло в комнате аршинными буквами.

— А как тут у вас? — наконец, сумел я выдохнуть.

— О, новая пьеса, ставят все театры. “Ледовый поход или Триста сердец!” Вильям твой прорвался в Столицу; видел, кстати, по пути тела конников Хадрамаута… — воодушевленно замахала руками Акаме:

— В Лесу завелись твари. Отчего, думаешь, мы войска скатами перевозим, по десять человек? Тракт перекрыт напрочь. Отожрались на трупах, нежить мохнатая… Но ничего, уже скоро мы им устроим ночь упавшего звездеца. Сейчас Вал и Куроме уточняют… Ты чего?

— Все хорошо, — пальцы Леоны привычно разминали мне шею. — Все хорошо… Думай о хорошем… Вот обо мне… Я же хорошая!

— Вала я недавно видел. Я боялся услышать, что Куроме… Мне до слез надоело, что всех моих знакомых рано или поздно убивают!

— И поэтому ты сунул голову в пасть западникам? — фыркнула красноглазая. — Как меня научила говорить в таких случаях сестра: “ой, все!”

— Вот уже тебя и отпускает. — Леона последний раз провела пальцами по коже, легонько царапнув мочки ушей. — Все, дыши, дыши.

— Ты… Не злишься?

— На всех злиться даже моей груди не хватит. Ой, кстати, хочешь, расскажу? Тут был такой но-овый ма-альчик. Симпати-и-ичный, аромати-ичный, халва прямо… Сидел тут на базе, с таким загово-о-орщицким видом, и говорит нам: “А вы зна-аете, что после Революции победившее правительство вас может всех перебить?”

Надежда прыснула:

— Я морду кирпичом, и так через губу: “Да ты что? А я-то думала, это мы всех перебьем. Для чего и делаем революцию.” Смотрю, Леона смехом давится. Акаме так, с намеком, пальцы на оплетку рукояти Мурасаме, а он этак важно: “Думаю, магия этого мира велика!”

— И что потом?

— Ушел в город. Сказал, на рекогносцировку. Больше мы его не видели. Жа-аль, — мурлыкнула Леона. — Симпати-и-ичный. Был.

— Надеюсь, он свое счастье нашел. Кстати, я тут подумал. Долой кустарщину! Пьесы эти, марионетки. Мелко. Даешь важнейшее из искусств победившей революции! Даешь кино!

— Точно! Ты же как-то рассказывал! — Акаме захлопала в ладоши. Надежда деловито загибала пальцы:

— Камеры. Пленка. Реквизит. Сценарий. Осветители. Не помню, что там еще. Но помню, что надо много всего! И много профессионалов.

— Да ерунда! Главное, героев подобрать… Получается, тут весь “Рейд?”

— Только Мейн и Тацуми в Пыльном, но ты же знаешь.

— Знаю.

— Мейн, кстати, жаловалась. Только соберется Тацуми пнуть, на них все так оборачиваются. Дескать, не стыдно? Вы ж герои! Говорит, приходится кипеть в сторонку и ругаться шепотом, пока Тацуми не подойдет утешать.

— Ну, а серьезно. — Надежда вернулась в привычное кожаное кресло. Леона и Акаме тоже заняли места на памятных с самого первого знакомства кожанных диванчиках. Кресло и диванчики вокруг знакомого с тех самых пор полированного столика, на столике широкая ваза с яблоками, вокруг столика комната, вокруг комнаты здание финансового управления, вокруг здания Столица; в Столичном регионе — весна!

Ривер продолжила:

— Серьезно, Енот. Не подумай только, что я осуждаю твой выбор…

— Хер советчиков не ищет, — подмигнула львица “Рейда”, с хрустом раскусывая большое яблоко.

— Просто интересно. Почему Эсдес?

— Не знаю, — пожатие плечами жест банальный, затертый, но такой естественный! — С каждым я чем-то связан. С капитаном Огре, с рыжей сыщицей — мечом и стихами. С Леоной…

— Добротой, — внезапно сказала Леона. — Я, как-никак, провела с тобой ночь. Могу судить.

— Прости за грубость… У нас что было-то? Как заснул, помню. Как проснулись, помню. А что было в промежутке?

— А это моя страшная месть. — Леона разулыбалась. — Получишь ведь от Эсдес по шапке. А за что, не скажу. Терзайся!

— Ну, пусть добротой… С Надеждой — взглядом на некоторые вещи.

Генерал Ривер не сказала ничего.

— С Акаме красными глазами.

— Только мои от природы, а твои от недосыпа, — прошелестела мечница.

— А с Эсдес мы два сапога пара. Сначала сделаем, а потом разбираемся: может, и не надо было? По зрелому размышлению, половину моих убитых можно было как-то иначе нейтрализовать. Без крови. Как-то так… И вот зимой, когда мы по Долине прятались от западников, а ночами выходили ворота пломбировать…

Все трое засмеялись:

— Как же, ворота!

— Ночь коричневого хрусталя, гм… Да.

— Вот сейчас там все растаяло, представляю.

— Лучше не надо. Ну и вот, наступил момент, когда мы стали понимать друг друга без слов совсем. Мы не говорили о чувствах вообще, это выразилось в синхронности действий… Как объяснить… Акаме, ты рубилась против Эсдес. У тебя не возникало чувства, что…

— Что мы с ней не враги, а сотрудники. Что мы вместе создаем рисунок, видный и понятный со стороны. Как заученный танец. Но только не заученный, а настоящий. Вокруг настоящей смерти одной из нас, — тихо сказала красноглазая. — Все точно. Это крепче всего, что я когда-либо чувствовала к мужчине.

Леона согласно кивнула:

— Вот поэтому я иногда флиртую с противником. Кто бы из нас ни погиб, схватка должна получиться красивая… Ты на блюдечке выложил мне Онеста, и песню подарил неплохую, хотя и не собственную. “Если вспомнишь, вспоминай меня с улыбкой,” — львица качнула немаленькой грудью. — “Я весьма весомый повод улыбаться!” У нас не было ничего — и у нас было столько! Ты правда думал, что я буду сердиться?

Вообще-то думал. Но только сейчас и только немножко начал понимать.

— Енот… — вступила уже спокойным голосом Надежда. — Помнишь, ты спрашивал нас, какой мы хотим построить мир? Ты не забыл наши ответы?

— Нет.

— А ты сам чего хотел? Чего хочешь теперь?

Вздох тоже получается естественно, и потому вся беседа состоит из пожатий плечами да выдохов наподобие этого:

— Хотел… Озеленить кусок пустыни за пыльными воротами. Сразу бы появилась земля для расширения Долины. Не пришлось бы до бесконечности дробить наделы. Хотел резать пустыню каналами, отводить в них горные озера; выворачивать наизнанку бесплодные пустоши, открывая под ними каменный уголь… Вот зачем порох. Взрывчаткой и парой тысяч лопат мы могли бы получить четверть миллиона участков. И главное, никого за них убивать не надо!

— Думаешь, западники позволили бы пронести такой жирный кусок мимо рта?

— Нет, разумеется. Но война шла бы в пустошах, не в заселенной стране. Жители Долины и настоятель Собора со всей их Истинной Верой Чистой Земли держали бы нашу сторону. Потому что мы бы защищали их новые наделы против западников. А теперь все замыслы можно спокойно выкидывать.

Я снова пожал плечами:

— Нет, понятно: с военной точки зрения необходимо удерживать Пыльные Ворота и Долину. Но жить среди этих куркулей мне как-то противно. Тем более, землю для них у пустыни отвоевывать. Да и после восстания рабов земли там куда больше, чем людей. Туда придется переселять колонистов из уцелевших областей Империи. Лезть в полупустыню больше необходимости нет.

Надежда покивала собственным соображениям, подняла взгляд к потолку, что-то прикидывая в уме. Спохватилась:

— Ты же догадываешься, что я спросила не просто так?

— Да уж.

— У меня назначены переговоры с твоими соплеменниками. Не знаю, отчего, но каждая твоя встреча с земляками кончается их смертью. Ладно, капитан Огре был пьян и не готов. Но вот зазеркальная охрана Онеста, да и Верховный Король совсем не мальчики для битья. А все равно померли. Ты у нас прямо изгонятель демонов. Ты, кстати, еще не назвал Третий Проклятый Меч? Как тебе “Экзорцист” или попроще, скажем: “Бесогон”?

— Что-то нехорошее напоминает. Я еще подумаю.

— Думай. — Надежда согласно покивала. — Енот, мне крайне нужна твоя помощь. Совет. Оценка ситуации. Да просто перевод, в конце-то концов! Можно тебя попросить, Енот?

— Не издевайся, а? Что нужно?

— Не кромсай хотя бы этих. Пожалуйста! Вот что тебе предложить… Волшебный меч уже имеется… Женщина… С ледяным тейгу, да. Ты никогда не вернешься с холода… Но выбор твой. Так, что еще. Земля? По линии рода жены ты можешь претендовать на земли фон Партас. Грубо говоря, на весь имперский Север… Вот это мы змеюку выкормили на собственной груди, а, Леона?

— Надежда!

— Хомяк?

— Я сделаю, что нужно. Не язви.

— На суде я слушала твою пламенную речь. Послушай немного и ты.

— Так это месть?

Акаме и Леона засмеялись; красноглазая вышла на середину комнаты, подняла Первый Проклятый в ножнах — горизонтально, на вытянутой руке в уровне глаз. Театральным трагическим голосом произнесла:

— Прими мое сочувствие, боевой Хомяк! Ты победил принцессу и получил в жены чудовище, с которым будешь жить… Будешь жить до тех пор, пока не разлучит вас…

— Производственная необходимость, — припечатала Ривер. — Но ты не печалься, ибо долго твои мучения не продлятся. Встреча сегодня в полдень. Пошли, нам еще надо переодеться для приема послов.

— Хорошо. Надежда, ты упоминала там какие-либо имена?

— Нет пока. А что?

— Тогда меня представим как Адзино Миура…

* * *

— … Но вы, господа, можете обращаться ко мне по земному имени Вильям Адамс. Я буду иметь честь переводить переговоры.

Встреча происходила в большом зале дворца. Енот лично подавал руку каждому гостю из зазеркалья, отводил на предназначенное место — разумеется, внимательно высматривая скрытое оружие. Не то, чтобы это могло помочь против обученного спецназовца — а в делегации неизбежно имеются такие — но хотя бы позволяло составить некое мнение о гостях.

Всего из большого зеркала вышли шестеро. Двое высоких мужчин, в аккуратных черных костюмах, скроенных с учетом приличного брюшка. Белые рубашки, красные галстуки, золотые заколки; запонки с камушками. Двое мужчин помоложе: костюмы столь же дорогие, но фигуры намного спортивнее. Может быть, эти самые силовики; а может, просто не состарившиеся еще чиновники. Наконец, двое мужчин среднего возраста, не с привычными планшетами, камерами — с папками и чернильными ручками. Еще когда Енот жил на Земле, ручки такие считались антиквариатом, но секретари делегации вполне привычно приготовились записывать ими протокол.

Гости расселись на приготовленных вокруг низкого кольцевого стола стульях. Со стороны Республики присутствовали президент Надежда Ривер (так и представилась земным именем), старший секретарь Акаме, просто секретарь барон Носхорн, переводчик… Адзино Миура или Вильям Адамс, если угодно.

Ну и полсотни штурмовиков с зажженными фитилями на галерее, ну и Эсдес на балкончике, спиной к стене, невидимая из комнаты. Дверь балкона по случаю теплой весны растворили, так что генерал наблюдала переговоры посредством маленького зеркальца на длинной ручке, и могла вмешаться в любой момент.

Услышав имя переводчика, рассевшиеся послы понимающе переглянулись. Правый секретарь тихонько сказал соседу:

— Он из самой первой волны тестировщиков. Надо же, выжил. При тогдашних технологиях мог собраться: “голова там — жопа здесь”. Похоже, местные не подозревают, кто он и откуда.

— С чего ты взял, — удивился сосед. — Откуда столько сведений?

— Все забываю, что тут нет гугла… Вернемся, загуглишь его имя.

Старший в делегации полуобернулся к говорящим:

— Так это наш человек? Высоко пролез! Но тогда имеет смысл прислушаться к его рекомендациям. А теперь, наконец-то, помолчите. Дайте мне хотя бы верительные грамоты вручить!

После чего встреча уже покатилась по протоколу, без лишнего слова, без резкого движения. Енот окончательно уверился, что в делегации силовики есть: все шестеро послов доставали бумаги, поднимались для уместного неглубокого поклона, садились обратно, вынимали носовой платок — нарочито плавно. Чтобы никоим образом не напугать хозяев непонятным жестом, не спровоцировать резким движением.

Как Енот и предполагал изначально, послы представляли огромную корпорацию, называемую без изысков “Проект”. В полном соответствии с теми же рассуждениями, Проект занимался межзвездными сообщениями, и вот, наконец, добрался до места обитания Енота.

К сожалению, обратный путь на Землю для Енота пока что оставался закрыт. Но связано это было не с запретом теоретической физики и не с технической невозможностью. На обратный перенос Енота всего лишь не было предусмотрено средств. Как сразу с очевидным намеком пояснил посол, обратный портал примет ровно их шестерых, ибо рассчитан относительно некой вычисленной до грамма массы.

Послы подтвердили сказанное зимой, в разгромленном при штурме доме Онеста. Во-первых, земляне признают Новую Республику суверенной договаривающейся стороной, а не будут пытаться завоевать здесь власть силой превосходящих технологий. Во-вторых, все земляне, прибывающие из порталов, соглашаются подчиняться здешним законам на той территории, где законы действуют. В-третьих, порталы будут устроены в указанном властями Новой Республики месте.

— Все это новости, безусловно, хорошие, — согласилась Надежда, выслушав перевод. — Но что же все-таки от нас надо? Вы говорите об открытии большого числа порталов. Для вашей и нашей науки, так же и для торговли хватило бы одного портала. Ну, двух-трех.

Старший из послов посмотрел на Вильяма Адамса прямо:

— Нам требуется ваш совет и помощь. На планете Земля происходит экологическая катастрофа. И мы просим принять беженцев. Эвакуированных. В идеальном случае мы бы создали собственное государство где-либо в отдаленной местности…

Енот икнул.

Это значит — рваться на Землю бессмысленно?

Это значит — возвращаться некуда?

С трудом подбирая слова, Енот перевел фразы гостя. Посмотрел при том не на Акаме, как обычно — на Носхорна. Это значило, что соглашаться он категорически не советует. А если бы посмотрел на балконную дверь — удар холодом последовал бы через секунду. А если бы посмотрел на галерею… В общем, система сигналов не поражала сложностью.

— Извините, господин посол. Это условие для нас неприемлемо. Анклав чужаков, оснащенный неизвестными нам технологиями, нам не нужен.

Посол с намеком поглядел на протез Надежды:

— Мы охотно поделимся некоторыми технологиями с вами.

Ривер покачала головой:

— Миура. Объясните гостям нашу политику в области технологий.

Енот вежливо поклонился, тронул носовым платком уголки глаз и сказал:

— Оправдание технологического прогресса только одно. Это медицина. Здоровье. Срок жизни. Пока прогресс дает все это, мы согласны, стиснув зубы, терпеть попутное изобретение оружия и его полевые испытания в форме мировых войн. Здешняя медицина лучше нашей, это я почувствовал на собственной спине. И справился с лечением не какой-то великий врач, а всего лишь лиценциат, даже не бакалавр, не академик! Но и здешняя медицина не всесильна. В этой области мы бы приняли помощь. Но при определенных ограничениях.

Посол вежливо слушал.

— Сколько человек вы бы хотели переправить сюда?

— До полумиллиона. Возможно, до семисот пятидесяти тысяч.

— Всего лишь? Речь не пойдет о миллиардах?

— Наша техника столько не осилит. Господин… Адамс. — Гость прекрасно понял смысл имени:

— Буду честен. Мы торгуемся не с позиции силы. Как переводчик, как человек, занимающий уникальную позицию на стыке двух миров…

Еноту сразу представился жирный кошак, балансирующий на покосившемся заборе между истошно лающими псами.

— … Что вы нам посоветуете? Попросту? — закончил посол.

— Вы не могли знать, что встретите тут меня или кого-то похожего, — спросил тогда Енот. — Почему делегация говорит на русском?

— С вами общался сотрудник техподдержки. По вашему счету, это произошло в начале зимы. Сотрудники эти знают самые распространенные языки Земли. Так что встретить здесь кого-то вроде вас мы не надеялись, а твердо рассчитывали. Хотя именно вот Адзино Миуру или там Робинзона Крузо вовсе не ожидали. Мы не подслушиваем и не подсматриваем в каждое зеркало, если вы опасаетесь именно этого.

— А почему? — переведя своим ответ, Енот задал следующий вопрос.

— Потому, что мы рассчитываем на вашу долговременную помощь. Сегодня мы вас обманем; завтра обман вскроется. Это принесет нам больше убытков, чем сиюминутный выигрыш. Мы, Проект, невообразимо для вас богаты. Мы можем себе позволить планировать на тысячелетия.

— И это окупается? — не сдержал скепсиса Енот.

— Но мы же здесь, — улыбнулся посол. — Более того. Мне думается, что вы, господин Миура, — гость намекнул на земное происхождение переводчика, — можете себе представить сложность оборудования Портала. Но мы сумели создать настолько надежные и простые приборы, что ими пользовались даже подпольно.

Енот попытался вообразить Звездные Врата, ужатые до размеров мобильника. Карманную черную дыру. Пожалуй, не врут. Корпорация, способная на подобный научный прорыв, не должна крохоборничать просто потому, что научные исследования вовсе не торговля неким товаром, известным и предсказуемым. Совершенно разные процессы, технологии, отбор людей, правила игры. Вывод: гости привыкли рисковать и брать на себя ответственность за риск.

Посол прибавил:

— Не знаю, как у вас тут шла история, и как довольно развитое государство масштаба Империи смогло возникнуть без дальнобойного оружия, без двигателей внутреннего сгорания, без электросвязи. Может, все это когда-то знали, но забыли. Может, в катакомбах под вашей Столицей или там в далеких заброшенных шахтах еще имеется законсервированная смерть разного рода. Мы могли бы помочь и с этим. Вернее, против этого.

— Нет уж, — Енот решительно мотнул головой:

— Внешних врагов у Новой Республики почти нет. Мы не нуждаемся в таком оружии, полиция работает хорошо. Если вы желаете именно моего совета…

Гость кивнул, подтверждая, что ждет мнение землянина, знакомого с местными условиями:

— Да, господин Адамс, именно вашего.

— Мне больше нравится, когда за убийство человека приходится платить. Хотя бы терпеть запах из его рта, схватившись в клинч. Не говоря уж — уметь фехтовать хоть немного.

Посол замолчал. Свита дисциплинированно внимала. Енот перевел уже сказанное, и продолжил:

— Поэтому предлагайте, чтобы технологии приходили сюда вместе с носителями. Пришел мастер обработки металла? Прекрасно, пусть ищет работу в кузницах и слесарных мастерских. Тут все убого и уныло? Отлично, пусть внедряет прокат, штампы, метрологию, допуски, карусельные станки, трехкоординатные центры — если экономика требует, если общество к этому готово — внедрение совершится. Нет — нет. Но готовые заводы переносить мы не разрешаем. И огнестрельное оружие всех видов давить будем беспощадно.

— Вы не обратились за разрешением к вашему президенту. Вы здесь не просто переводчик!

— Я военный министр, — улыбнулся Енот. — Но в разоренной мятежом стране, вы не поверите, даже взяток не несут. Приходится подрабатывать по выходным.

— Однако! Даже для господина Миуры неплохая карьера.

— Я не прочь ее разнообразить. Если поток из Порталов будет большой, займусь переводом. А на свое место в правительстве я уже нашел превосходную кандидатуру.

— Поток будет большой, — без улыбки подтвердил посол. — Мне кажется, мы поняли вашу позицию. Если вы предоставите нам небольшую паузу для совещания, мне кажется, мы могли бы завтра представить вам проект рамочного соглашения.

Переводя столь тяжеловесную фразу, Енот даже головой закрутил. Надежда согласилась, не скрывая облегчения:

— Превосходный результат первой встречи. Разумеется, если они сдержат слово!

* * *

— Сдержать слово? Какого хрена! Почему мы должны договариваться с собственной программой?!

Посол оглядел сотрудников: похоже, вопрос интересует всех, вон как неотрывно провожают взглядами. Никто не лезет в планшет, никто не переговаривается.

— Что ж, — сказал тогда старший, — могу объяснить, но это долго и научно. Кому скучно, может выйти.

Сотрудники оглядели комнату отдыха. Покосились на дверь в галерею капсул, откуда только что вернулись. Все шестеро посетили виртуал через капсулы полного погружения, точно как игроки гильдии “Аритака”. И потому легко смогли вернуться. А вот чтобы вытащить обратно того же переводчика, для него придется синтезировать здесь новое тело. Испытатели первых Порталов знали, что дорога им — в один конец. Завербовались туда люди, которым на Земле уже было нечего терять. Не зря же Адамс-Миура собственную спину в пример приводил.

Но технология синтеза еще только разрабатывается. Иначе ту же спину переводчику можно было синтезировать в медицинском регенераторе, вообще не затрагивая виртуал, и все сопуствующие загадки.

Начавшееся на Земле оледенение сильно затормозило науку вообще, и эту линию Проекта в частности. Замысел команды в том и состоял, чтобы перевести большую часть ученых в мир виртуала полностью. Освободившись от забот по жизнеобеспечению, управляя из виртуала киберами, сотрудники Проекта могли довести до победы синтез тел приблизительно года за три. Ну, пускай за пять-шесть…

Исходную позицию понимали все переговорщики. А вот чего не понимали — зачем вообще договориваться с собственной программой, если достаточно нажать нужные кнопки? Так что из комнаты никто не вышел: сначала так привыкнешь избегать скучных рабочих моментов, а потом попросят из команды. Дескать, мы пахали, а ты-то здесь при чем?

— Мы внимательно слушаем, — сказал задавший вопрос.

— Первое. Кроме ботов, тут есть игроки. Можно ненароком обидеть игрока.

— То есть, программа не показывает кто игрок? Даже администрации?

— Это не компьютерная игра. Если здесь кто-то получит доступ к твоим личным данным, ты потеряешь не просто прокачанного персонажа, не время, не деньги. Ты потеряешь жизнь. Любую защиту умелые люди могут взломать, любые проверки обойти. Поэтому принцип: ключевые куски кода не доступны физически. Никому вообще.

— А как тогда системные администраторы?

— Администратора тоже можно купить, сооблазнить, запугать, обмануть, наконец. Поэтому им доступно лишь чуть больше, чем пользователям. Ключевым кодом они тоже могут пользоваться только в рамках готовых функций. Возможность доступа к личным данным исключена, как понятие. Повторяю, раз с первого раза не поняли. Мало ли, подсмотрят о ком ты там правой рукой мечтал. Так ведь могут и взломать реально, стереть в ноль.

— И все же, господин посол, хакеры взламывали даже неприступные стены!

— Ну и зачем облегчать им работу?

— Хорошо, но разве без взлома нельзя отследить, кто игрок? Ну, есть же тест Тьюринга?

Посол не успел ответить, вмешался второй секретарь:

— Большинство здешних программ влегкую проходят не только Тьюринга, но и эмоциональный тест Войт-Кампфа.

— Это из кино? “Бегущий по лезвию”, Филипп Дик, да?

— Да. Скажу больше. Тест Войт-Кампфа на сопереживание проваливают некоторые тюремные надзиратели, убойщики скота со стажем, просто убийцы. Те же снайперы спецназа его довольно часто не проходят.

— Но компьютер же не решает задачу осознанно! Вот, например, в шахматы он выигрывает простым перебором вариантов. Раньше мы полагали, что цвет и музыку можно передавать исключительно аналоговой непрерывной функцией. А, оказывается, при достаточно мелком разбиении, оцифровать можно хоть симфонию, хоть Мону Лизу. Лишь бы мощности сервера хватило. Может быть, и в этих тестах компьютер просто подставляет верные ответы.

— Докажите, — улыбнулся посол. — Тест пройден? Пройден. Ответы верны? Верны. Вывод?

— Ты еще докажи, что сам не робот, — вмешался автор первоначального вопроса. — Это не тебе вчера спам-бот сверхновую микроволновку впарил? А еще сотрудник Проекта. Фу! Позор джунглям!

— То есть, робот, научившийся имитировать ошибки… Ну ладно. Господин посол, ну, допустим, мы не можем определить, кто там игрок. Если бот слепит лажу, то как ее отличить от человеческой лажи? Ведь в чувствах люди ошибаются сплошь и рядом, интуиция тоже подводит… Ну, пускай так. Но зачем вообще разговаривать? Посольство это, капсулы, протокол, как в настоящей дипломатии. Взял кусок оперативки, да и создал там хоть коммунизм, хоть Валгаллу.

— Друг мой! — посол вежливо, но решительно поднял руку:

— Вы когда-нибудь программировали… Хотя бы веб-сайт? Простенькую такую визиточку?

Автор вопроса замялся:

— Я занимаюсь, главным образом, финансами.

— Ясно. А кто программировал?

Отозвались трое.

— Начну немного издалека, — сказал посол. — Как я уже предупреждал, кому скучно, могут погулять за дверью до следующей серии. В тысяча девятьсот шестидесятых годах…

— Ничего себе “немного”! — охнули все слушатели в один голос.

— Да-да, примерно тогда. Компьютеры были большими. В каждом из них была память, процессор…

— Один? Единственный?

— Да. И он программировался с помощью перемычек. Такие проволочки. Регистры программировались в двоичном коде. Каждый ноль или единичка задавалась своим переключателем. В одном числе шестнадцать переключателей; в одной координате одной-единственной точки шесть чисел. Три положения по координатным осям, три вектора скоростей по тем же осям. Представьте решение простенькой задачи отражения луча?

Слушатели несколько пришибленно замолчали. Посол, удовлетворенный эффектом, продолжил:

— Тогда люди мечтали, чтобы с компьютером можно было договориться. И пойти пить чай или вообще с работы домой. А считает пусть сервер, он железный…

Посол вздохнул:

— Потом языки общения с компьютером…

— Языки программирования?

— Языки общения с компьютером. Это более широкое понятие. От него проще перейти к языкам общения с чем-нибудь еще… Так вот, языки совершенствовались. Вбирали в себя все более сложные понятия. Появились разные ассемблеры; языки Николауса Вирта, паскаль тот же, к нему графическая среда “дельфи”… - посол мечтательно закатил глаза.

— Так вот почему вас называют пасквилянтом, — сообразил второй секретарь. — И дельфином тоже!

Посол благостно покивал головой, встряхнулся, посерьезнел:

— Но набор понятий человека в полной мере может отзеркалить лишь другой человек. Или, в более общем случае, некий разум, не уступающий человеческому по сложности… Кто заскучал, не стесняйтесь, уходите. Мне не нужно много людей: чем нас меньше, тем больше доля каждого!

— То есть, искусственный интеллект — это, по сути, такой переводчик с человеческого на машинный?

— И это тоже.

— И поэтому мы вынуждены с ним договариваться?

— Балбес. Поэтому мы имеем шикарную возможность не щелкать переключателями за каждую циферку шестнадцать раз! А договориться, чтобы компьютер сам создавал для нас удобную, подробную среду. Пока мы будем готовить эвакуацию в мире внешнем. Сядь и прорисуй хотя бы один стол или там стул. Чтобы получилось неотличимо от реальности. Оцени объем работ. Мы же планируем запихать в виртуал не десяток-другой фанатов, которым плевать на стыки текстур и проходящие сквозь стену руки. А у большого числа обычных людей в резко искусственной обстановке психика поедет обязательно.

Посол выдохнул:

— Со старыми компьютерами мы связывались по протоколу TCP/IP. Тебя не унижало требование точно соблюдать формат заголовка каждого пакета? С новыми вычислительными системами мы связываемся по привычному среди людей протоколу — дипломатическому. Да с его помощью Сталин договорился с Черчиллем! Неужели мы с этой ледяной банкой не договоримся?

— Кстати, о Сталине, Черчилле, а также об их нынешних аналогах. Господин посол, а что нам делать, если правительство просто прикажет нам зачистить театр будущих действий? Разве не для их эвакуации мы готовим площадку?

Посол горько засмеялся:

— Правительство! Для правительства мы игрушка! Ну как это солидные, уважаемые отцы нации, финансовые тузы, все эти могущественные люди, повелевающие в реальной земной жизни — и будут прятаться от оледенения в железном ящике? Да еще в форме компьютерных персонажей? Они это в голове уместить не могут.

— Это и есть новый мир! — вздрогнул второй секретарь. — Но мы… Представить не могли, что все будет настолько по-другому. Мне почему-то казалось, ну будут чуть быстрее поезда и машины. Ну, на Марс полетим. Эльфы вот на Альфу Центавра флот собрали… А здесь — так?

— Истинно говорю Вам, если не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное, — хмыкнул первый секретарь. — Вот оно безо всякого символизма, данное в ощущениях…

Посол заговорил тоном ниже, явно погрузившись в прошлое:

— Я пришел в Проект мальчишкой, вот наподобие вас. Да, и у меня когда-то плечи были шире живота. Хоть сегодня сам с трудом верю… Мы создавали модели. В том числе и эту. Задавали условия, и смотрели, как она развивается. Нам казалось: если мы не ухватили бога за бороду, то — как там писали эти крези рашенз? “Можем посоветовать богу”. Вот же прямо в руках решение вопроса, не найденное тысячами богословов за тысячи лет. Почему всемогущий и всеблагой господь допускает зло? Да потому, что его всемогущество не мгновенно, его скорость конечна, как скорость света; хотя велика весьма. Вот удачный способ примирить науку с религией! Господу скучно дышать за нас, любить за нас, жить за нас; он создал нас — как мы создали эту модель. И даровал нам свободу воли; как мы запрограммировали здешних обитателей самообучаться. А дальше мы только подбрасывали и подбрасывали ресурсы. И радовались каждому случаю, который мы — со всем опытом программирования — не могли предсказать!

— Посол! — подхватился один из молчавших все время сопровождающих. — Вы кощунствуете! Вы сравниваете свои творения с носителями бессмертной души!

— Кощунствуете здесь вы! Вы дерзаете ставить пределы всемогуществу господа; для бессмертной души даже наше тело лишь временный сосуд. Что же мешает ему вдохнуть душу в то, что сделали мы? Или вы притязаете на знание божественного замысла?

— Браво! — хмыкнул второй секретарь. — Теперь я понимаю, что только двинутые на всю голову техноромантики могут поверить в то, что за Порталом. Можно убедить еще сколько-то сотрудников. Семьи. Но в такую вот философию сильные мира сего не поверят никогда! Мы выложим Портал им на подносе, они же брезгливо повернутся спиной. Что вы спорите, — обратился секретарь к еще сопящему сопровождающему, — или вы не видите здесь прохода в упомянутое Царствие Небесное, только не сквозь игольное ушко, а сквозь любимое антропологами “бутылочное горлышко” эволюции?

— Господа товарищи! Ну куда вас несет? Все эти метафизические… Э-э… Бредни… Уместны лишь для случая, когда за порталом на самом деле нас встретят разумные… Программы? Существа? Ну, вы понимаете меня. Если они неразумны, то и правда, достаточно нажать несколько клавиш. А вот если разумны…

— И что же господин скептик нам посоветует в таком случае?

— Включить диснеевский “Аладдин”, сцену, где герой спрашивает у джина: “Так раб или друг?” — вмешался посол. — И крутить до просветления!

— Эй, в диснеевском фильме такой сцены нет!

— Постойте с этим. Господин посол… Видя вашу полную уверенность… Нельзя игнорировать ваш опыт… Короче! Мы никак не можем отличить программу от человека?

— Пятый раз говорю: да! Мне уже кажется, это вы здесь боты.

Не отвечая на подначку, второй секретарь медленно сказал:

— Получается, наша контора этак мимоходом создала искусственный разум? Так вот просто? Без фанфар? С нуля?

* * *

— Но вы же как-то создавали именно с нуля? — Леопольд проверил управляющий скрипт колесной платформы нового поколения, запустил в “песочнице”, и теперь наблюдал, как робот ищет дорогу через чащу снеговых скульптур. Прибавил изумленно:

— Все окружение! От камушка до листика!

Виктор осмотрел помещение: в помещении царил неописуемый рабочий порядок. Стол с полусобранной платформой; остывающая паяльная станция; разложенные по порядку части подвески; отключенный манипулятор — что-то непонятное с прохождением команд. Виктор подозревал, что надо поменять местами старший и младший байт еще в порту контроллера; но делать ли это программно? Или тупо перепаять шлейф? Ответил он слегка рассеянно:

— Есть и сегодня люди, которые через Портал выходят на голую планету с тремя литрами кислорода и мастерком в кармане. Они так выбрали. И будут строить Галактическую Империю с нуля.

Леопольд почесал голову:

— Ладно, пап, это все частности. Главное, чего меня беспокоит: разве плохо, если можно откатить смерть? Мир без смерти — это я даже представить не могу, как здорово!

Александров-самый-старший возразил:

— Это будет игровой мир. Где нет необратимых поступков, где все можно откатить. А потому нет необходимости думать о последствиях. Мне кажется, исказится само понятие времени, причины и следствия. И невозможно будет планировать хоть что-то. А раз так — и разум довольно скоро атрофируется, останется: “хороший, добрый слег”.

— Ну, Стругацких я тоже читал. Но я не верю, что людей делает людьми только страх умереть от голода.

Виктор пожал плечами:

— Ты, наверное, и “Адаптацию” Царенко читал?

— Чернуха!

— А по мне, так это уровень Ефремова, разве что чересчур многословно. В “Адаптации” хорошая попытка честно довести до логического завершения мысленный эксперимент. Смоделировать, что произойдет, когда смерть перестанет что-то значить.

— И что?

— А что происходит в любой онлайн-ролевой игре? Возьми “Творцов судьбы” Дулепы, или “Тактику малых групп” Зайцева, если “Адаптация” для тебя чересчур животная. В любой игре без жесткого сюжета — химически чистая модель самоорганизации общества. Сразу создаются гильдии, кланы, начинается конкуренция. Неугодных игроков убивают прямо на выходе из безопасной зоны, это называется”хейтить”, кажется?

— Поиграл бы, а тогда и спорил. Это называется “гангить” или “пэкашить”.

— В моей жизни не нашлось места на виртуал.

— И ты перетащил в виртуал всю жизнь. Но зачем было перетаскивать сюда еще и смерть?

Виктор отложил манипулятор и ответил устало:

— У нас же все абсолютно инстинкты и рефлексы заточены на то, что смерть — это плохо. А тут вдруг оказывается, что смерть — это пофиг. Кому-то башню снесет, он пойдет испытывать новые и новые виды смерти — а что? Это же теперь можно! И вот погляди, насколько легко люди пользуются этим разрешением во всех играх. А ты, глядя на это, говоришь: чернуха!

— Ну так прямо все ломанутся убивать?

— Ляп. Ты во взрослый мир семимильными шагами рвешься. Мне пофиг, чьи глаза тебе светят в конце этого тоннеля, Акаме или Беата — дело личное…

— Пап! При чем тут девчонки! — перебил наследник. — Я в школе с племянником барона Носхорна поговорил. Тут мир такой. Или я повзрослею, или меня повзрослеют.

— Что ты серьезные вопросы ставишь, меня только радует. Только боюсь, не понимаешь ты силу тока в розетке, куда суешь палец. Ты знаешь, что в первобытном обществе, если группа мужчин встречала одиночку, практически всегда убивала его? Избавляться от конкурента, пока он слаб! Более того, этот инстинкт старательно культивировался во все времена.

— Да прям, вот в Австралии или даже в Америке тебя не убьют.

— Если ты свой — не убьют. А на банду байкеров нарвешься?

Леопольд съежился. Виктор поморщился:

— Затеял разговор, так хотя бы дослушай, чего ты как маленький голову втягиваешь.

— Да, пап, я теперь понимаю, отчего ты так старательно держишься подальше от острых углов и крутых решений… Но если у всех этот инстинкт, то почему до сих пор не перебили друг друга хотя бы ядерными бомбами?

Закончив собирать подвеску, Виктор покачал готовую платформу пальцами, остался доволен, и сказал радостным тоном:

— Человечество научилось управлять этим инстинктом. Сам инстинкт остался, а вот условия срабатывания научились подставлять. Как переменные в неизменный расчет. Люди постоянно расширяют понятие “свой”. Поэтому слова “ксенофоб” и “фашист” — ругательства. Поэтому английское слово “out law” — вне закона, вне наших понятий. Не свой. Поэтому противника всегда стремятся изобразить нелюдем, зверем. Не-людей убивать можно.

Помолчав, Александров-старший добавил:

— Мне обидно за Проект. Мы так старались чтобы не было отличий! Наш мир, только лучше. “И вечное лето, и день полный света, и мы никогда не умрем”. А вы еще и недовольны.

— Но наследники должны быть лучше, сам же говорил.

— Ляп. Тебе не надо ничего мне доказывать. Не рвись из кожи. Ты мой сын. Хватит и этого, мы с мамой тебя все равно любим.

— Ладно, пап, я вроде как понял… Этот мир — плацдарм в виртуале. Он, типа, прибит гвоздями. Но дельфины же живут в бесконечно изменчивой среде?

— И чего, у них имеется разум?

— Но им совсем необязательно строить дома и заводы. Может ведь быть биологическая цивилизация.

— Дельфины пока не могут справиться с болезнями, например. С хищниками. Невозможно планировать, и нет вообще будущего и движения времени там, где нет нулевой точки, относительно которой можно видеть изменение.

— И все-таки я попробую сделать мир без смерти. — Леопольд сказал спокойно, без клятвенного надрыва; но Виктор понял, что сын только что выбрал путь. Сказать бы “на всю жизнь”, а если жизнь бесконечная, то как?

Александров-старший возвратился за клавиатуру, глянул отчеты. Сравнение вариантов завершилось; выиграл третий. Расписав подчиненным, что и когда должно быть готово, программист потянулся, походил по комнате. Ответил так же без ударения, но и сын понял, что шутки кончились:

— Договорились. Я все устрою с начальством. Выделим вам пространство, там кувыркайтесь. Но по достижении совершеннолетия. А пока что ведите себя так, как будто все вокруг настоящее, живое, хрупкое.

* * *

Хрупкое очарование оранжерейных цветов; низкие скупые лучи зимнего солнцеворота; острый блеск хрусталя; тонкий звон серебра; симфония вкусных запахов; неизменно предупредительные слуги; неимоверно важный распорядитель стола — большой прием в одном из Великих Домов Столицы.

Анна Александрова все-таки дожала мужа: жить в собственном доме куда свободнее, чем гостить даже в самом дружелюбном окружении. Виктор и сам не возражал — просто, как нечуткий мужчина и отрешенный от мирского программист, куда больше внимания уделял работе. И, когда жена затеяла переезд, только спросил, не надо ли денег, и найдены ли надежные грузчики? В способности жены подобрать хороший дом Виктор не сомневался никогда.

И вот сегодня в главном зале особняка Эсдес на прием по случаю переезда — а заодно, по случаю полного выздоровления президента Новой Республики, Надежды Ривер — собрались почти все герои закончившегося фильма “Ночной Рейд”. Виктору все казалось, что сию минуту войдет Эркюль Пуаро, или даже Шерлок Холмс, чтобы двумя-тремя фразами раздать всем сестрам по серьгам.

В первую очередь, сама “тетя-президент”; потом военный министр и она же главнокомандующий Эсдес при адъютантах Куроме с Валом; и уже заваленная заявками на лечение Анна Александрова; и ничуть не менее загруженный заказами на тонкую механику ее муж Виктор; и неизменный секретарь Акаме — приглашенная сразу Надеждой и Леопольдом; ну и сам же Леопольд. Контрразведчик Носхорн, и его племянник Носхорн-младший, приглашенный сразу дядей и Тимофеем Александровым; и сам Тимофей с неизвестным животным, на удивление хорошо понимающим, как себя вести.

Не явились Тацуми с Мейн — они стерегли северо-западную границу от рыцарей. В тех краях не нашлось удобной природной позиции, наподобие узкой Долины, замкнутой стенами Пыльных Ворот. После гибели Верховного Короля рыцари Запада никак не могли собрать огромное войско; но вот просто большие армии накапливали регулярно, и столь же регулярно пробовали границу на прочность. Пока что великих бед они не причиняли, но и забыть о себе не позволяли. Мелкие набеги отбивали пограничники, на вторжения полковых клиньев как раз и вызывали пару владельцев тейгу.

Еще севернее мотался по крепостям Павел Быстров, известный в здешних краях как Енот. Варвары особенной агрессивности не проявляли; Енот больше пугал местную администрацию, проверяя счета на ремонт и содержание построенного. Чего казнокрады опасались больше — что ревизор по возвращению в Столицу нажалуется жене, или что оформит их Третьим Проклятым не отходя от кассы — Быстров так и не понял; но и не огорчался, положившись на древнюю мудрость все тех же программистов: “Работает — и не трогай”.

Леона отлучилась поближе, и должна была вернуться уже к вечеру, на короткое чаепитие в узком кругу, в новом доме Александровых. “Где не придется пускаться на другой конец стола за горчицей верхом”, - процитировал старую шутку Виктор. Пока что львица “Рейда” отправилась в долину Порталов: проверить, не накопилось ли довольно людей для очередного Аукциона Профессий. А еще прочесать окрестности карантинного поселения, вырубив опасных зверей, пока те не размножились, не заматерели, не набрались нахальства беспокоить периметр и нападать на дилижансы.

За столом как раз говорили про Порталы:

— Насколько я понял по размаху карантинного поселения, по множеству приемщиков, знающих разные языки Земли, — осторожно поинтересовался Виктор. — Пришельцев из Зазеркалья тут уже многие тысячи…

— Несколько сотен тысяч, — поправила все знающая Акаме. Барон-контрразведчик уточнил:

— Если учитывать только официальных. Наверняка, имеются еще лазутчики, скрытые Порталы в землях варваров. Наконец, наша Империя велика, но весь мир больше.

— Тем более, — кивнул программист. — Они не пробовали завоевать всю Империю? Протащить сюда особых людей… Э-э…

— Спецназ, Енот объяснил нам, что это, — подсказала Эсдес.

— Ну так, почему сильномогучие пришельцы из зазеркалья тупо не завоевали всю Империю, не посадили везде своих людей вместо той же Ривер?

Надежда и Эсдес переглянулись, пришли к согласию, и ответила Ривер:

— Почему же, попытка была. Примерно на второй год после Мятежа… Ну, года три назад. Накопилось пришельцев много. К тому же, они сговорились с западными королями, а там еще помнили Верховного, сохранилась привычная организация армии, что-то знакомое из других областей. И к тому же, у них нашлась хорошая поддержка за Порталами. В итоге мы лишились императорского дворца…

— Так его не революция снесла?

— Я ведь уже говорила: нет, — помотала головой Эсдес. — И мертвая котловина напротив Порталов тоже возникла именно тогда. И, что интересно, ни Енот не сумел объяснить, что же там применялось; ни Носхорн так и не докопался до секрета.

— Кстати, барон! В первую нашу встречу вы, помнится, совершенно иначе выглядели?

— Госпожа Анна, я в тот день вернулся со сложной операции. Мы наконец-то накрыли шайку… Нехороших людей, скажем так. Я был в форме гвардейских егерей, красно-зеленое.

— А, — с королевской плавностью кивнула Александрова, — лицо у вас тоже тогда выглядело в соответствии с цветом кителя?

— С цветом шаровар, — улыбнулся барон, — китель был зеленый. Как приятно, что женщины еще запоминают меня. Но вы же не это хотели узнать?

— Я хотела узнать, не повторится ли подобное? Переезды утомляют. И нельзя убегать бесконечно.

Барон пожал плечами:

— Клятвы не дам. Поверьте, моя служба, как и люди госпожи Акаме, делает все возможное. Я и сам заинтересован кровно. Пусть детей у меня пока что нет, но вот племянник вполне дает прочувствовать родительское беспокойство…

Взрослые синхронно посмотрели на Тима рядом с баронетом. Носхорн-младший встретил взгляды со спокойной уверенностью, а Тяп даже с некоторым вызовом: новый друг научил его управлять столовым серебром. Правда, выпендриться перед братом не получилось: Акаме тоже учила кавалера не только целоваться. Зато Тимофей с ужасом и восхищением подметил, что папа с мамой оглядываются на него, если не знают, какую взять вилку!

Ну и лучшая защита — нападение. Синяк за зверька давно сошел, а вот сам зверек упорно не отходил от Тимофея далее десяти шагов. И даже сейчас, за парадным столом, вел себя исключительно вежливо — как будто понимал происходящее. Так что Тимофей был готов отстаивать находку перед папой, мамой, перед миром — опять же, как учил его новый друг.

Зверька Эсдес раньше не видела.

— Тимофей, — сильнейшая наклонилась, разглядывая меховой воротник самого младшего Александрова, — а что вам известно о… О котенковладении, назовем так?

— Ну, — мальчик пока не понял подвоха, — все, что вы выбросите в мусорку, будет использовано против вас.

— Отменно сказано, — согласилась Эсдес. — Вы уже подобрали ошейник… Он так изящно делит вашу находку на две части.

— На умную и красивую? — не удержался Тяп.

Сильнейшая вздохнула:

— В конце-то концов, что мы знаем о биологических тейгу? Вот у твоего парня с алебардой…

— Сусаноо, — подсказала Надежда.

— Было три жизни. У Коро вполне может быть девять. И опять же, размножение тейгу?

Собрание удивленно зашумело. Носхорн произнес:

— Если это привет из тех самых времен, то вашему младшему, как владельцу тейгу, придется проходить специальное обучение.

— И лучше начинать пораньше, — убито сказал Тим. — Спасибо. Мне уже объясняли.

Барон дерзостью не возмутился, продолжил спокойно:

— Тим, будьте осторожней со странной зверушкой.

— Ага, — согласился Тим, — такой вот странный предмет, ученый зверь на цепи, источник песен и басен…

Эсдес подхватила:

— Универсальный продукт, что будет подан к столу с пучком петрушки во рту?

Обвела глазами ошарашенных родителей нового владельца тейгу:

— Но можется статься и так, ты прозеваешь момент когда он станет опасен.

- “Не-заходи-за-черту, не-заходи-за-черту, не-заходи-за-черту”. — Тяп отстучал ритм ножиком по тарелке.

— Так это матрица или мюзикл? — Виктор только вздохнул.

— Не парься, пап, — старший брат все-таки пришел на выручку. — Тут все поют, телевизоров-то нет.

Александровы-родители поглядели на младшего сына: с отчетливым следом подбитого глаза, с лихим рубакой в приятелях; перевели взгляды на старшего сына, уже привычно держащего за руку Акаме Убийцу…

Виктор подмигнул жене:

— Три-четыре!

И вся семья Александровых грянула хором:

— Рыбка, я ж не посмертно просил!

Отсмеявшись, Анна вернулась к прерванной теме:

— Ну хорошо, вы меня успокоили. Но ведь по этой истории — с заговором, с внемировыми сообщниками, с потерей императорского дворца — можно написать не меньшую кипу романов, чем по истории рода фон Партас. Ну, помните, мы же обсуждали тогда? За чаем?

Вал и Куроме переглянулись, захихикали:

— Так вот почему!

— Ага. Мы-то думали…

— Вижу, придется объяснять по-порядку. — Эсдес поправила волосы. — Про эти события будут снимать фильм. Да, тот же режиссер, что снимал “Ночной Рейд”. Новый фильм называется…

- “Императрица Эсдес!” — Надежда хлопнула в ладоши, и все же покосилась на левую руку. — Но сколько раз ты обещала прогнать режиссера на шпильках до седьмой триумфальной арки!

— Да, помню, — согласилась Анна.

Вал с Куроме опять коротко засмеялись:

— А он выкрутился, — пояснил моряк. — Этот хитрый служитель искусства устроил такое зрелище. Забег на шпильках! Зазеркальная мода пришла и сюда. Мини-юбки, каблуки. Поставил какой-то приз, кажется…

— Главную роль он призом поставил, — с непонятным выражением лица пояснила Эсдес. — Заговор ведь составляли в мою пользу. На самом деле, история довольно мерзкая. И победили заговорщиков просто. Повесили объявления: “Кто хочет повторения Мятежа, тот поддержит восстание!” — после чего всех бунтовщиков буквально в неделю перевязали подобно сушеной хурме, и посдавали нам теплыми. Почти мечами махать и не пришлось… Правда, неохота вспоминать, — взглядом в упор Эсдес привела к молчанию Вала, и сменила тему:

— Зато в кино, чувствую, я снова буду сражаться на каблуках.

— Ну вот, — сказал моряк явно не то, что собирался, — набежало девок со всей Столицы. И актриски вроде как уломали его показать класс. И он так весь надулся: “Мужчина даже на каблуках женщину обгонит!” — и под этим соусом, со всеми смешочками да подколками, проковылял всю дистанцию.

— Пришлось помиловать. Слово Эсдес тверже гороха!

Все снова засмеялись.

— Но вы что-то подобрели, наставник, — все же не удержался моряк.

— Ну да. Енот завтра приезжает. Северная застава утром семафорила, — просто сказала Эсдес.

Анна оглядела стол. Хороший такой стол, накрытый по всем канонам Великого Дома Столицы. Ладно там сорок пять букетов; тепличные цветы посреди зимы; но девять на выбор сортов заливного! Одна говядина приготовлена семью способами; а супов! А овощей! Понятно, почему порции маленькие. Чтобы каждого блюда отведать хотя бы по чуть-чуть.

— Не обидится, что все это мимо него?

Генерал захихикала:

— Он терпеть не может полный столовый прибор.

— Тоже не умеет? — не сдержал удивления Тяп. Эсдес фыркнула:

— Нипочем не поверю, я-то его в соборе Пыльного видела, да и в других местах. Клинком вертит — собаки так хвостом не умеют. А тут что запоминать? Ну, первая тарелка подстановочная. На столе она может быть, и не нужна. Разве что скатерть поберечь, особенно дорогую. А если накрывают на выезде, на природе там, то вполне уместно. Самое главное: мясо. Начинаем с него. Тарелка для мяса, вилка и нож для мяса. Как можно ближе к тарелке. Мясо надо крепко держать, чтобы из рук не выхватили.

Эсдес показала называемые предметы:

— Далее, рыба. Как рыбаки показывают, что поймали? Разводят руки: во-о! Вот вилка и нож для рыбы лежат вторыми номерами, снаружи от приборов для мяса. Вилки налево, ножи направо. Нож берется боевой рукой, правой. Тоже легко запомнить. Из рыбы делается что? Уха. Ставим третьим номером тарелку для горячего, третьим рядом ложку для него же. Ложка справа, потому что не вилка… Правее и выше фужеры. Сверху вниз по возрастанию крепости напитка: вина, настойки, чистая водка. Тоже справа, под боевую руку. Дрожит рука, не дотягиваешься — хватит с тебя. Если не хочешь упасть под стол, то и пить положено в том же порядке, по возрастанию крепости. За частоколом хрусталя еще бокал, для обычной воды. Слева тарелочка и нож для десерта. Прямо тарелочка и лопатка для масла. Все!

— Браво, — Акаме даже в ладоши захлопала. — Нас тоже учили, но так увлекательно про рыбу, про рюмки… А что Енот?

— Ну, — Надежда усмехнулась, — ты же ведь про профессора?

— Про него, — Эсдес кивнула. — Профессор Императорской Академии. Умен. Добился всего сам. Дом пожалованый, как и у меня. Слуги той же выучки. Управляющий и распорядитель стола из Большой Школы. Вы же знаете, что новички в любом деле самые рьяные?

Собрание закивало в полном согласии.

— Вот у профессора был прием. И уж там-то все по этикету, все в традиции! Вот поглядите. — Эсдес одними глазами показала на распорядителя стола. Стоя на особом возвышении, он повелевал десятком стюардов с помощью пары вееров, то раскрывая один, то сразу в обеих руках; плавно простирал то левую, то правую руку. Места за столом располагались так, чтобы этот дирижер в глаза не бросался; но, заметив его умелые, широкие движения, не хотелось отводить взгляд.

— Так вот, — продолжила Эсдес, и только на голос гости обернулись к столу, — у него в руках легонькие раскрашенные веера. Ему так весь прием размахивать. А на классическом приеме он стоит в полном доспехе и машет боевыми веерами со стальными пластинами. И там-то все жесты экономные, сухие, короткие, как удары. Потому что тяжело весь вечер сталью ветер нагонять. Обычай-то из тех самых времен, когда в любой момент пьяные гости могли сцепиться прямо за столом. И требовалось живо вырубить любого. Без повреждений, да еще и не оскорбительно для дворянского звания… Ну и там есть еще множество утомительных и скучных мелочей, от которых с удовольствием отказались. И вот на такой-то прием попал Енот.

Вал и Куроме переглянулись, явно припомнив историю. Заулыбались, пихая друг друга локтем. Их наставница продолжила:

— Вернувшись, Енот ворчал с неделю: “Тарелка его небесного великолепия!”, “За горчицей верхом”, всякое такое. И, верно, чего-то профессору съязвил. А, может быть, приборы переложил оскорбительным способом. Раскладка приборов тоже как особые сигналы. Например, если девушка прикасается к приборам для рыбы, она упрекает кавалера, что-де холоден, как рыба. Или, если тебе ножи положили под левую руку, намек на неумелость в чем-либо… Ну, вот это я уже не учила. Мне проще сразу в лоб… Ладно. Прошло и прошло.

Тим погладил зверька: тот, казалось, тоже слушал с пониманием. Леопольд переглянулся с Акаме. Вал и Куроме уже изо всех сил сдерживали смех: они-то присутствовали при развязке, которую сейчас пересказывала Эсдес:

— Где-то через полмесяца после приема прибежал гонец. Так мол и так, в Лесу при расчистке Вал и Куроме заохотили неведому зверушку; в честь всякого такого и прочего иного, Зоологический Отдел его Императорского Величества Естественных Наук Академии, желает увековечить Енотову память… Гляжу, приосанился Енот… Посыльный между тем имя находки с листа шпарит: “Вислощекий змей.”

Вал и Куроме засмеялись уже открыто, за ними понемногу вступили другие.

— Ага, — сказала, наконец, Эсдес, — вот вам смешно. А я всерьез готовилась его за руки хватать. Ну ладно, с профессором обошлось. А вот режиссеру “Ночного Рейда” я уже посоветовала выехать из Столицы на недельку. Натуру поискать, пейзажи там. Енот фильма не видел, но увидит же!

— Кровь-кишки-разъенотило! — пискнула Акаме.

Гости засмеялись опять.

— Хотя мне и хочется знать, что он-то в некоторые моменты думал, — закончила Эсдес.

Ривер прибавила задумчиво:

— Мы тут как-то прикинули. Получается, Енот наследил почти везде. Ну ладно там Генеральный Штаб. Но вся затея с приемкой сотен тысяч людей: карантин, Порталы, разные языки, биржа профессий. Вот у нас в Республике скажи “зазеркальщик”, сразу подумают: строит чего-нибудь, лесопилки там, станки, часы. Либо лечит, как вон Анна. У западников же “зазеркальщик” либо чиновник-реформатор, либо непреклонный следователь, либо военный-новатор. И это сложилось не само собой!

— Он просил меня помочь вам, — снова заговорила Эсдес. — А получилось, вы помогли мне.

Анна вопросительно вскинула брови.

— Мы с Надеждой помирились.

— Не то, чтобы я все забыла, — поморщилась Ривер. — Но надо жить дальше.

— Мне родовые грамоты вернули, — Эсдес забрала подбородок в горсть. — Я не держала их в руках с того дня, как пришла на службу Онесту.

— В его доме мы их при штурме и нашли. В сейфе, с прочими бумагами, — дополнила Надежда.

— И теперь я отчетливо чувствую, как провернулось колесо. Одна история кончилась, но начинается другая. У Акаме и Ляпа. Вала и Куроме. У Тима, его недокотенка и баронета Носхорна.

Президент Ривер тоже улыбнулась:

— Надеюсь только, что мы не зря барахтались. Что их история будет менее кровавой.

* * *

— Если бы эту историю мне просто рассказали!

Виктор Александров обвел взглядом галерею лиц на мониторах, чувствуя себя в собрании всего человечества. Выполняя запросы анкет, оборудование Портала раскидало сотрудников Проекта чуть ли не по всей земной истории. С экранов смотрели кельт, ацтек, викинг, апач, римлянка, византиец, франк, мушкетер, самурай, жрица Исиды, таежный охотник, городская девчонка начала прошлого века, современник Наполеона Третьего в цилиндре с бородой лопатой; жандарм русского царя; гавайская женщина…

Обеспокоив пол-Проекта историей Енота, Виктор неожиданно для себя оказался в позиции оправдывающегося, и потому повторил:

— Если бы мне эту историю рассказали. За пивом там. Как анекдот. Если бы не встречаться с ее героями на каждом завтраке! В мире, где разговаривают кусками наших песен, где моя жена под админской учеткой выращивает отрубленные руки? Я усвоил историю как-то очень уж подробно, и теперь не могу, не получается развидеть! А ведь это одна проблема, подсунутая нам психикой. Один конкретный Енот. Сколько их тут еще, я даже не рассматривал. Мы набились в виртуал, как бабки в троллейбус. Куда едем? Куда-то туда! Сколько платим? Не боись, сочтемся!

Александров-старший взял себя в руки, заговорил спокойней:

— Мы даже представления не имеем, сколько еще вбросит нам подсознание. Да ладно я! Павел-то что должен чувствовать, узнав про иллюзорность всего? Тут не то что солипсистом, тут в нирвану выйти несложно будет.

Виктор перевел дух. Собрание внимало. Программист продолжил:

— Вот я завтра с ним встречаюсь — что мне ему сказать? Оставь свое счастье, возвращайся к нам в реальный мир, в боль и страх? Но, во-первых, боль и страх для него тут были настоящие, точно как отчаяние и надежда. А, во-вторых, мы-то сами кто? Мы беглецы из реального мира не по философским соображениям, а по более чем реальным соображениям того, что в реальном мире настала реальная жопа. Оледенение, катастрофа. И куда его звать вернуться, если мы сами туда вернуться не можем?

Видя, что Виктор, наконец, выговорился, вступил начальник отдела. Шеф сменил образ правительственного агента на образ парижского гуляки времен “весны народов” — безукоризненная фрачная пара, цилиндр классического буржуя, широкая кудлатая бородища. Но и в бороде, и в одежде начальник остался верен цвету воронового крыла, а в поведении — манере заходить издалека:

— Прежде всего, почему вы полагаете, что вашему… Еноту… Все еще неизвестен факт, что мы находимся в Матрице? Он же тут семь лет. А с потоком переселенцев общается лет пять. И никто не проговорился?

— Позвольте и мне вставить несколько слов, — мушкетер поклонился. — Наш коллега Виктор связан с фигурантом дружбой. Но для переселенцев, озабоченных своими делами, Енот всего лишь деталь местного фона…

— Точно, — кивнул викинг. — Они же не знают, что Енот их земляк. А просто так говорить к нему не пойдешь. Надо записаться на прием, тебе назначат время. Он же тут какой-то министр? Ну вот. У нас, пробившись через всю бюрократию к секретарю Компартии Китая, ты будешь ему подмигивать: “Давно ли с Коммунистического Марса, камераден?”

Собрание вежливо похихикало.

— А если он тебе сам скажет? Вы так вот просто пойдете пиво пить? С Виктором да, ну и там с какими-то местными друзьями тоже да. Но вот с земляками, если я правильно понял, у нашего фигуранта отношения не складываются. Он уже больше здешний, — закончил викинг.

Заговорили сразу все:

— Но за семь лет более ста тысяч беженцев не проговорились ни о чем?

— Ты каждый день с женой говоришь, что вода мокрая? А что с работы ехал капсулой, уточняешь? Или докладываешь, сколько вдохов сделал?

— У эмигранта на новой земле других забот полно.

— Не все же сотрудники Проекта, куда больше народу выбрали роль попроще.

— А еще того больше выбрали любимую игру и нахрен потонули в ней с ушами!

— Да и с чего им Енота просвещать? Они-то думают, что Енот как раз больше всех осведомлен!

Начальник восстановил тишину, и задал настоящий вопрос:

— Что переменится, если он узнает правду? Жил здесь, здесь и останется. Или?

Виктор пожал плечами:

— У него в реале вроде как семья осталась. Жена, дети. Правда, он же мог и развестись, я давно не получал от него ни строчки.

— Где мы, а где тот реал? — фыркнул таежник. — Синтезировать ему тело можно пока только в северной базе. С Антарктикой все…

— А, кстати… — начал было самурай, но начальник его прервал:

— Поговорим об этом позже, отдельно, — повернулся к другому экрану:

— Продолжайте.

Таежник послушался:

— Допустим, по своим каналам, ради одного человека, мы пригоним в Гренландию борт. Кто даст на это авиатопливо, пилотов? Полосу давно занесло, маяки, наверное, уже разобрали на детали. Но — допустим. И этот борт отвезет твоего друга… Куда? Ты знаешь, где сейчас его родственники? Где их искать?

Начальник убрал гребешок, простецки накрутив часть бороды на пальцы. Снова блеснул классикой:

- “Вокруг конец света, а не первомай.” Мы потеряем на этом кучу ресурса, мы войдем в долги за вызов самолета. А что взамен? Мы дадим парню надежду, автомат, два магазина патронов. Ну, пускай десять магазинов, спальник там, консервы — в одни руки много все равно не унесет. И необъятную планету — иди ищи своих, найди и обогрей во всю ширину души. Чем он — одиночка — сможет им помочь?

Виктор не сдался:

— Ну, как при всяком постапокалипсисе, по миру полно брошенных машин, разного там добра.

— Постапокалипсис — это и мы и есть, — внезапно заговорил ацтек. — Там, снаружи, ходят по руинам бывшего мира. Собирают автомонстров из кусков машин. Коробка от фолькса, мотор от крайслера, наддув от субару… А вместе мы ламборджини-дьябло.

Собрание заулыбалось, пока не понимая, к чему ведет жрец. А тот продолжил:

— А мы собираем вселенные из кусков. Как у Шекли, “Координаты Чудес”. Фон отсюда, героев оттуда. Пейзажи допилят китайцы, архетипы поставит чокнутый русский гений…

— А бабки на этом срубит американский менеджер, выстроивший цепочку продаж, — грустно вздохнул самурай.

— Не смешно! — отрезал маленький ацтек. — Что важнее? То, что мир мы собираем свой, или что куски — чужие? Одно яблоко нельзя продать дважды, а вот одну идею — можно.

— Можно спорить бесконечно, — с мягкой угрозой сказал начальник. — Вернемся к теме второго пришествия Енота.

— Даже если допустить, что Енот родичей счастливо нашел, — высказался самурай. — Что случайные попутчики его тупо не прирезали во сне, чтобы снять ствол и патроны. Куда он с ними? Обратно к нам, или как? Такое вот мы дадим ему счастье?

— Мы оторвем его от здешней семьи, — прищурилась жрица Исиды. — Но вовсе не факт, что его примет прежняя семья. Семь лет — это семь лет. И, к слову. Его что, так никто и не искал? Виктор, вы семь лет назад перестали получать от него известия. Не встревожились?

Виктор пожал плечами:

— Если вы помните, примерно тогда оледенение дошло до севера Евразии. Что толку от десятка электронных адресов и учеток во всех сетях, если абонент находится в зоне гуманитарной катастрофы… Проще: на войне. На мои письма никто не ответил. Я должен был ехать искать его, оставив собственных детей? Может, его искала именно семья, но передо мной они же не будут отчитываться. Там же началась именно война. За остатки пахотной земли. За место в вагоне на юг. Скорее всего, его призвали в ту же армию, а оттуда особо не позвонишь.

— Это как минимум, — викинг привлек внимание взмахом широкой ладони, даже на вид жесткой, как доска. — Как максимум, как худший случай… Скажи, ты его друг? Настоящий? Не просто приятель?

Виктор кивнул:

— Да.

— Тебе приходило известие о его смерти? На похороны звали?

— Нет! — выкрикнул Александров-старший, начиная уже понимать, но их с викингом опередил начальник отдела:

— Так какого же черта ты паришься о его родственниках? У них есть своя копия Павла Быстрова, а у здешних своя копия Енота. Хэппи-энд — расслабься. Е**ное в жопу торжество бл**ских технологий. Так-то!

— Зачем же матом? — поморщился программист. Начальник немного смущенно показал обложку книги, которую читал под экраном — как школьники в незапамятные времена под партой:

— А это под Розова закос. У него, как ни герой, так матом.

— Ну да, — Александров-старший покрутил головой. — Приличным языком уметь надо. Матюгнуться проще.

— Но выражает же? — начальник прищурился.

— Выражает само наличие эмоции, — не согласился программист. — Ни характера эмоции, ни причины — неинформативно.

— О-о, “Виктор Александров и методы рационального мышления”, да-да… Хорошо: смотри. Вот он, твой любимый открытый финал. Как повернешь, так и будет. Если ты скажешь, что мы должны это сделать — мы сделаем. Мы войдем в долги к нужным людям. Вызовем самолет. Организуем ему тело — хорошее, крепкое. Снарядим его по первому разряду, ничего не жалко. Для тебя мы это сделаем. Решай!

— Почему я должен решать за него?

— Потому, что в данном конкретном случае ты знаешь больше него. Потому, что ты, а не он, собрал нас тут. Потому, что тебе надо решить не про самолет и новое тело, а всего лишь — сказать ему, или нет. Все наши хлопоты — это лишь один из вариантов. Самый дорогой и сложный, почему мы и обсуждаем именно его. Но не единственный. Если Енот не поверит в твои слова? Как докажешь их? Будешь ли настаивать, зная, к чему это приведет? Или махнешь рукой, решив, что сделал все возможное? Вижу по лицу, об этом ты пока не задумывался. Вот и займись!

Виктор замолчал. Сотрудники Проекта один за другим прощались: тоже безмолвно, не нарушая сосредоточения. Окна видеосвязи гасли. Начальник отключился последним:

— Во многия знания — многия печали.

Экран погас. Виктор потер подбородок. Из дальнего кресла поднялся Леопольд, просидевший всю беседу незамеченным за высокой спинкой. Подошел ближе, улыбнулся и сказал:

— Пап. Не грузись. Я тоже могу цитату. Из Акаме.

Картинно воздел палец:

— Фигня — прорвемся!

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

КОНЕЦ

(с) КоТ Гомель

Октябрь-декабрь 2016 г.

Content

Мышык Лев Федорович
Не вернувшийся с холода

Часть 1-1

Часть 1-2

Часть 2-1

Часть 2-2

Часть 3-1

Часть 3-2