Дао Дзэ Дун

Пролог

ДАО ДЗЕ ДУН

Футурологический роман-эссе

Укрывай себя и развивай огонь.

Мао Цзе-Дун

Вопросы стратегии партизанской войны против японских захватчиков.

1938 год

Не спрашивай, по ком звонит Coca-Colacol.

Он звонит по тебе!

Таг-лайн рекламной кампании Coca Cola в России. 2038 год

ПРОЛОГ

Весной 2038 года, вскоре после выборов президента, русское раздолье кончилось законодательно. Раздел европейской части страны на удельные коттеджные территории завершился принятием Указа об Ограждениях. Последние не застроенные участки были разбиты на зоны личной ответственности с персональными кодами доступов. Бесконтрольное посещение лесов и прочих природных угодий было запрещено как угрожающее хрупкому экологическому равновесию.

С высоты полета крылатых металлических капсул Россия от Изборска до Екатеринбурга выглядела слипшимся в материк архипелагом периметров. У пожилых людей с доступами к высоким уровням памяти при взгляде сверху, из круглых окошечек, возникали маргинальные мысли о том, что «зона», наконец-то, обрела свое положительное воплощение… И произошло это, когда с приходом посткризисной Эпохи Равновесия реальных преступников не стало, потому что быть уже не могло.

Новая Зона отличалась от почти забытой старой, эволюционно не состоявшейся, роскошью индивидуальных построек и образцовой инфраструктурой. С небес и чуть пониже можно было любоваться огромной сетью с набившимися в ячеи замками и особняками, что лепились друг к другу окно в окно, переливаясь сланцевой, черепично-глазированной, а местами и медной чешуей кровель.

Благополучным и счастливым людям, жившим в коттеджах от Изборска до Екатеринбурга, просторы были уже не нужны. После Экономической гражданской войны девяностых годов двадцатого века, унесшей по подсчетам археологов не менее 100 000 самых активных, пассионарных личностей, их потомки успешно размножались только в охраняемых периметрах. Отцы-основатели передали своим наследникам важные гены, включавшиеся в капитально огороженных экологических нишах. Солнце вставало и садилось для каждого за четко прочерченный на пятиметровой высоте рукотворный горизонт .

Благополучные и счастливые люди не испытывали никакого желания пойти в лес по грибы и хотя бы раз заблудиться, радостно выделяя в кровь адреналин, или побродить по лугам и полям, не ограниченным периметрами. Просто лесов и просто полей и лугов — не стало. На рыбалку ездили только в хозяйства с благоустроенными водоемами, где поближе к берегам держалась рыба не менее благополучная и счастливая. Агорафобия, боязнь открытого пространства, была вычеркнута из регистра психических расстройств, став охранительной нормой.

Никто не замечал, что многие коттеджные периметры благодаря находчивым и особо продвинутым архитекторам стали точными слепками знаменитых кладбищ с их супермаркетным ассортиментом склепов. Первыми «метанекрополями» (термин из тайного языка новых вольных каменщиков), стали подмосковные периметры Савлово и Никулино. На въезде в Никулино еще в первом году XXI века была возведена крематорная арка, копия въезда в самую высокотехнологичную, элитную печь Европы, с надписью на фризе

«НЕТ РАЯ НА ЗЕМЛЕ, НО РАЙСКИХ МЕСТ НЕМАЛО».

Эта арка возвышается до сих пор, заросшая плющом, как и арка императора Септимия Севера в Риме.

Райских уголков стало видимо-невидимо. Климат изменился. Подчиняясь глобальной унификации ассортимента, этот виртуальный климат теперь позволял создавать в пределах одного периметра оригинальнык эко-миксы, лучшие из которых приносили мировую славу и дизайнерам, и хозяевам периметра, на чьей территории такой эко-микс создавался. Один не слишком проворный еж — ежей очень любили и разводили во всех периметрах — мог проснуться в мини-березняке, разведенном в стиле “Vasnetzov”, поохотиться ночью на цикад в саванне “Old Hem”, а потом отдохнуть и понежиться, встречая рассвет у подножия секвойи с запасом роста в пять тысяч лет. И все это, к примеру, в тридцати километрах от старой Московской кольцевой автодороги или под Санкт-Петербургом, в Комарово.

Проявления любых форм ностальгии ученые стали объяснять вирусной теорией. Считалось, что не фильтруемый вирус N-Retro образуется из митохондрий отмирающих нейронов головного мозга и концентрируется в других нейронах, вызывая диспропорции в восприятии воспоминаний. Лечиться не заставляли, но рекомендовали — с помощью регулярного просмотра терапевтических видеороликов и коррекции сновидений посредством индивидуального продакт плейсмента.

Часть первая. ЗОЛОТОЙ МИЛЛИАРД и ТРУДОУСТРОЙСТВО ТРУПОВ

Часть первая

ЗОЛОТОЙ МИЛЛИАРД и ТРУДОУСТРОЙСТВО ТРУПОВ

…Недалек день, когда все слова и каждая из букв любого из алфавитов станут брендами. Большими и маленькими. Товарными марками, логотипами фирм. Всем обычным вещам человек даст новые имена. Это будут маркет-имена, имеющие реальную стоимость, иногда акционерную. Каждое слово будет защищено невидимым периметром-нимбом буковки “R”, которую объявят единственно и неделимо сущей.

Язык человеческий вновь обретет культовую силу, как в незапамятные времена, когда ни одно слово не могло быть произнесено всуе и уж тем более начертано без страха и трепета. Использование любого слова в письме и речи будет регламентироваться законами о священных товарных знаках.

Вот когда язык вновь станет истинным богатством! Родители будут передавать по наследству своим детям право на произнесение и написание слов, на использование части словаря, приобретенной ими, заработанной честным трудом.

Настоящим богачом признают того, кто сможет позволить себе говорить, говорить и говорить, как угодно и сколько угодно раз произнося любое из слов. Но таких богачей не будет благодаря Равновесию.

Участь новых нищих и неудачников — молчать по закону.

Несомненно, узаконят словарь-минимум, доступный всем. Обязательный словарный соцпакет. Плюс географические названия, без которых не обойтись… хотя возможны варианты в зависимости от маркетингового уровня того или иного города…

Будут слова недорогие. «Сосиска» и «зубная щетка» по определению не могут стоить дорого. А вот за словом «бриллиант» просто так в карман уже не полезешь. Названия цветов, как и другие высокоэкологичные слова, должны стоить не меньше их носителей. Дарить цветы будет куда престижней, чем в наше, еще не совершенное время.

«Райское наслаждение», «небесное очарование» и прочие красивые метафоры будут выставляться на аукцион. Некоторые станут особо престижными призами.

Какой многозначительной и весомой окажется даже самая банальная фраза! Лицензия на глагол «любить» свяжет великое множество товаров, и вечный бренд «я тебя люблю» будет опрокидываться в сознание влюбленных, как рог изобилия.

В рекламной строке, бегущей по внутреннему ободку оптического прицела, сменились логотипы, и Страхов отвлекся от размышлений, навеянных именем дизайнера, создававшего некогда форму вермахта и войск СС. Теперь вместо Hugo Boss веселой гусеницей побежал по кругу McDonald’s.

Главное, чтобы такое немаловажное для кредитной истории событие, как смена марок в частном пространстве потребителя, не совпало с моментом вражеской атаки. Или своей собственной… Кому-то, говорят, «повезло» не вовремя попасть на точку замены. Всего на долю секунды сбилось внимание — и бац! Противник успел первым нажать на курок, а бедолага получил кредитную компенсацию только по истечении двух лет заморозки и регенерации. Но кто мог компенсировать неудачнику главную потерю — снижение инфо-доступов, ограничение, пусть и временное, креативной должности?

Страхову повезло без кавычек. До стрельбы еще было далеко. Он просто еще раз невольно заглянул в прицел проверить — тут-то ему и предложили перекусить в McDonalds’е. Страхов представил, как пуля сочно разрывает пуля чизбургер и летит дальше, вся в пузырящихся соплях сыра…

— Галстук вытащи! — совсем отвлек Страхова от дальнейшего развития перспективных мыслей о базовой доходности языка второй стрелок, Борис Эйхерманн, делая рукой жест, будто тянул на себе висельную петлю.

Оказалось, перед тем, как надеть бронежилет, Страхов перекинул галстук через плечо и забыл про него. Вытягивая галстук с плеча, он заметил, что самому Эйхерманну, этому упитанному и жизнерадостному живчику, очень идет его новый, с иголочки, бронежилет от GiorgioArmani. Делает его еще полнее, но при этом — как-то по-боевому плотнее и коренастее, иным словом — мужественней. Даже слегка гипетрофированный бронегульфик был ему к лицу. Эйхерманн мог вычеркнуть этот смешной гульфик из заказа —смертельной раной ему такой отказ явно не грозил… так, мелким ремонтом небольшого участка плоти человеческой, пусть и крайне-крайне важной… Но, ясное дело, получить в бою пулю в причинное место, даже если его потом лучше старого сделают, все равно неприятно, очень болезненно… И к тому же слишком психоаналитично: это крохотным-то, не способным ничего зачать, а только убить, свинцовым фаллосом по большому, нежному, живому!.. В общем, Эйхерманну за свою чрезмерную осторожность и бережливость стыдиться не перед кем.

Дружная команда компании «ПуЛ» готовилась к корпоративной войне спокойно и слаженно. Учебные тревоги и опыт, хоть и небольшой, прошлых сражений, конечно, пригодились. Всего пять минут прошло с объявления мобилизации, а фирма уже была во всеоружии. День стоял солнечным, настроение — стабильно бодрым, офис фирмы — почти полностью подготовленным к нападению с неба и земли.

Страхов бросил взгляд на маленькую, вдвое меньше невеликого Эйхерманна, Пин Пион. Она уже преобразилась и даже застегнула сама, впервые не прося у коллег помощи, портупею с двумя кобурами. На все ушло секунд пятнадцать! Видно, дома тренировалась по утрам… Пока мужчины экипировались, она невозмутимо подготовила серверы к защите, а потом также невозмутимо, ничуть не стесняясь, сбросила с себя на вешалку офисный костюм ChanelGreat Wall, на пять секунд оставшись в аскетическом черном лифчике и стрингах (забыть-забыть немедля, а то прощай-прости, прицел!), убрала костюмчик в шкаф и стремительно облеклась в свою боевую форму: спортивный костюм с маскировкой «бетон-асфальт», кроссовки. Защитный женский чехол из суперкевлара корпорации Villeroy&amp;Boch, еще пару лет назад выпускавшей только сантехнику и плитку, плотно облегал ее под курточкой, как костюм олимпийского пловца. Прелесть-девочка! Теперь, не суетясь, займется релизами для прессы и инфо-письмами для партнеров и заказчиков.

Время?..

Страхов глянул на свои Q&amp;Q. Глубоко в сердце вдруг больно дернулась жилка: вот бы передать их сыну, если сегодня прикончат. Только через кого?.. Всех своих, не ровен час, тоже могут отправить в заморозку, в крио-отпуск, — враг хитер, силен и коварен. А через чужие руки — уже не то. Жаль, если такой благородный хронометр будет тикать вхолостую где-то, в одной из тысяч ячеек хранения. Редкая модель должна радовать и подкреплять чувство достоинства и успеха, ничуть не уступая древним артефактам PatekPhilip’а.

Эту вещь он и вправду с гордостью бы передал по наследству сыну. Лучше — вживую, а не по завещанию. Q&amp;Q Democracy LimitedEdition — первая дорогая модель часов, которую по закону Равновесия была обязана выпустить компания Q&amp;Q, до того дня полстолетия заваливавшая мир дешевками разового пользования, — утром надел, вечером выбросил, как носки… Начальная цена была 30 000 еще тех евро! И он купил их на свой первый серьезный заработок. И это был первый заработок, который был ему выплачен уже не рублями, евро или долларами, а введенными накануне ООН чистыми юэнами. Он даже помнил точный курс первого дня их обращения: GlobalUN 1,00 = Euro Brussel 3,14 = West Coast $ 6,28 = 12,56 Рублей Московского часового пояса! Кто сейчас помнит о долларах Западного побережья, брюссельских евро и московских рублях?

Двенадцать минут пятьдесят шесть секунд до окончательной блокировки средств связи…

Оставалось четыре минуты двадцать три секунды до полной эвакуации из зоны боестолкновения всего обслуживающего персонала, всех аутов, если таковые были за ближайшей мембраной.

Подготовка, как и на тренировках, шла по графику, секунда в секунду. Никаких заминок, никакой нервозности.

Да, с командой повезло, с удовольствием подумал Страхов. Сегодня никого нельзя терять!.. «Кроме себя самого…» — шепнул внутренний голос, и Страхов усмехнулся. Почему бы и нет! Но серьезно о такой перспективе не стал задумываться, отложив до худших времен и секунд.

Зато он вспомнил с удовольствием те славные деньки, когда они с Борисом создавали свою фирму по формированию продакт плейсмента в сновидениях и вдохновились чрезмерно. В те славные деньки они, не прибегая в аутсорсингу, самостоятельно, вручную, проанализировали пожизненную структуру сна всех кандидатов на должности.

Первым был выбран Владимир Коковнин. Стройный белобрысый молчун. Один из лучших в мире «переводчиков», способных за три-четыре минуты ввести терабитовый объем продакт плейсмента в месячный массив сновидений любой целевой аудитории… И стрелок хоть куда! В прошлой и первой в истории фирмывнутрикорпоративной войне он уложил из своего штурмового ИЖа половину коллег из отдела вторичных продаж, посчитавших несправедливой структуру долевого участия в прибылях и атаковавших их офис с трех сторон. Первым же выстрелом он пробивал стену точно на уровне головы. Он словно видел их сквозь стены. Мусора навалил на ремонт второй категории на двух этажах бизнес-центра корпорации, но КПД того боя окупил все их ремонтные расходы… И вообще, приятно иметь в своей фирме толкового наследника древнего дворянского рода.

Ник Ситарам… Мягкий, медитативно-тропический. Круглое, какао-с-молоком лицо. Когда Равновесие обязало брать в дело хотя бы одного индийца или китайца (в их фирме пригодились оба!), они с Борисом не поленились слетать в Бангалор, столицу мировой программной империи, и, не прибегая к услугам кадровых агентств, просеяли на собеседованиях почти полторы тысячи кандидатур. Взяли человека буквально за красивые глазки — эталонно-индуистские, священно-коровьи. Ник на первой же минуте контакта увидел наяву их с Борисом вчерашние сновидения и сразу сказал, какое предложение можно сформировать для Coca Cola: красный дождь, утоляющий жажду в пустыне — эффектный антоним одной из казней египетских, ассоциирующийся с манной небесной. Оба контракта — и с Ником, и с Coca Cola — были подписаны уже на следующий день, и первый же бонус Ника превысил их с Борисом собственный суммарный годовой доход до создания фирмы.

Макс Касперский… Улыбка всемогущего киборга. Каких усилий стоило Борису переманить к себе одного из самых талантливых отпрысков разветвившегося по всему миру клана Касперских! Зато уже шестой год их программы обработки сновидений наглухо закрыты для всех пиратских вторжений продвинутых наркодилеров, спамеров и прочих извращенцев. И уже три года подряд переходящий мировой приз «Кохинур», вручаемый ООН за самые защищенные психопроекты, остается у них на парадной стеклянной полочке!

Пин Пион… Имя заворожило, и они прекратили дальнейший выбор. Пин… как личный, тайный для всех чужаков пин-код… Да еще цветок глубокого, таинственного тона… И не ошиблись, хотя собирались застрять в Шанхае так же надолго, как и в Бангалоре. Ей тогда было всего пятнадцать лет, но лучшего топ-менеджера для своего дела было не сыскать!

С тех пор, как на самые ответственные должности исполнительных и коммерческих директоров компаний, президентов советов директоров корпораций стали назначать исключительно молоденьких выпускниц университетов и даже лицеев с начальным информационным уровнем не выше I-5, не было, наверно, столь же исполнительной и пробивной особы. При ней, под ее крылышком можно было спокойно оставлять себе место младшего редактора и наращивать активы фирмы, занимаясь чистым творчеством. Пин Пион всегда четко знала, какую функцию, какое действие нужно в данную секунду выбросить на аутсорсинг, оставив внутри главное — развитие активов, дающих конкурентное преимущество. И все нити цепко держала в своих маленьких пальчиках. Дай ей волю, она бы и хождение в туалет, и слюноотделение в обеденный перерыв смогла бы передать на внешний подряд на благо развития компании…

И никогда не казалась карьеристкой, не рвалась на понижение, не совалась в творчество… Сама скромность. И как она управлялась со своим основным оружием — марокканским автоматом “CamelLight”, лучшим в мировом рейтинге легкого автоматического оружия! Даже в рукопашной схватке он в ее руках наносил противнику не меньший урон, чем длинная очередь в упор. После той войны Борис всерьез предлагал Пин показать свое искусство мастерам кендо, чтобы те ввели в практику тренировок и соревнований фехтование на огнестрельном оружии.

— Какой даем вариант пресс-релиза? — спросила Пин Пион.

Струнка тоски снова дернулась, тренькнула в глубине души… Что это? Дурное предчувствие?.. Неужто и вправду сегодня угробят года на два… Как пить дать, угробят!

Борис уловил в возникшей паузе сомнение, глянул на друга-соратника остро, но смолчал.

— Давай третий, универсальный, — решил Страхов в ответ на его взгляд. — Добавь только что-нибудь вроде «…героически отстаивая базовую экологию архетипов и принцип невмешательства в эдипов комплекс». И сбрось редакторам.

А про себя сделал приписку: «…и полегли смертью храбрых, защищая утилитарный смысл припухлостей бутылки Coca-Cola».

Для пресс-релиза, который должен быть выйти по итогам корпоративного боестолкновения, была заготовлена фирменная уловка. Акцентом на сохранность и чистоту эдипова комплекса, недопустимость введения в него и в сны, сформированные этим комплексом, торговых марок продуктов питания, оружия и медицинских препаратов, они уже третий год отвлекали коллег-конкурентов из франкфуртской фирмы “Fromm3” от догадок насчет их главных разработок. Вернее от разработок самого Страхова, в которые он не посвящал даже Бориса. И вот конкуренты не выдержали и решили доказать валидность своих идиотских эдиповых баннеров силой оружия… Надо было ожидать…

Прав был Ницше. Не ошибался и доктор Юнг. Древние боги-комплексы будут все равно пролезать, перевоплощаться, выскакивать из снов, компьютеров, прилетать с Марса на своих летающих тарелках и угнанных кораблях первых поселенцев. Все те же бородатые Одины и Торы, начиненные той же архаической каннибальской жутью, жаждой крови — только в латах HugoBoss и псиных шкурах Fendi.

СВЕРХЧЕЛОВЕК — ЭТО ВЕЧНЫЙ И ГЛАВНЫЙ БРЕНД.

Банально и понятно до оскомины, но непреодолимо до Судного Дня. Уже давно любой китаец, индиец или индеец навахо знают, что вся эта фрейдистская плесень прорастает только в коллективном и частном бессознательном западных индивидуумов, изгнанных из райского сада общины за то, что сорили и коптили нагло… Ни у одного буддиста, мусульманина или христианина, кроме разве самых рафинированных протестантов, для которых благодать — это бензин, пролившийся с небес в баки, — никаких эдиповых комплексов не бывает в помине…

Впрочем, еще до того, как все верующие христиане улетели на Луну, стало ясно, что Фрейд промотировал Эдипов комплекс только с одной целью — торпедировать христианство, взорвать единство Отца, Сына и Святого Духав сознании падшей европейской цивилизации, направив снаряд в зазор, которого нет. Ну, и осколками — по иконам и статуям Девы Марии…

Сегодня их надо завалить всех — этих франкфуртских Одинов и Торов!

Здесь, на сорок девятом этаже бизнес-центра китайской корпорации «Небесная Стена», нужно остановить немца на русском рубеже, у дверей фирмы сновидений «ПуЛ»… благо небоскреб «Небесной Стены» стоит буквально на том же самом рубеже, где немца остановили на подступах к Москве в прошлом веке… Только кто из смертных с информационным уровнем ниже I-8 теперь знает об этом, не заглядывая в сетевые энциклопедии?.. Здесь — только они с Борисом.

— Саша, не сомневайся, мы повалим этих эсэсовцев, — как будто читая… да не «как будто», а просто читая его неглубокие мысли, подмигнул Эйхерманн.

В устах Бориса Эйхерманна надежда прозвучала, как истина в последней инстанции. Его отец был из поволжских немцев, уехавших на историческую родину — и как раз во Франкфурт! — в начале девяностых вместе с сыном и женой, натурально одесской еврейкой, с которой сошелся, учась на биофаке МГУ. Борис гармонично сочетал в себе педантичный и всеобъемлющий кантовский интеллект с остапо-бендеровской ушлостью и лукавым озорством на грани фола. Мог бы играть в театре Мефистофеля, если бы не перенял мультяшную плюшевость матери. Он родился в Москве, был увезен в Германию, а когда вырос, приехал из Франкфурта на свою фактическую родину поступать в Московский медуниверситет. Здесь обучение стоило дешевле, здесь они сдружились со Страховым и в одной группе выучились на нейрохимиков. После окончания учебы уехал снова.

И вот «челнок» возвратился вновь… На предложение однокашника Борис тут же вылетел ближайшим рейсом из Франкфурта и первые два дня не оригинально жаловался, как скучно-таки жить среди этих дряблых тохесов и насколько лучше пьется водка на бережку Москвы-реки, а не Рейна. Главная песня о старом.

Он же первым восторженно и без зависти оценил прорезавшийся у Страхова талант. Мозг Страхова вдруг обрел способность воспринимать нейронные ритмы чужих сновидений и кодировать их в сигналы, доступные для внешне й обработки и последующего введения в цепи мозговых клеток-нейронов любых потребителей. С внезапным наступлением эпохи Большого Равновесия у разных людей появилось много новых, ранее неизвестных мировой науке и парапсихологии талантов, теперь легко преобразуемых в глобальные торговые предложения.

— Надо срочно делать фирму! — живо обнародовал Борис Эйхерманн робкий замысел Страхова. — У тебя и так все схвачено: право на лечение есть, лицензия на работу с психотехниками — тоже. Мозги золотые! Все — в жилу! Огораживаем поляну!

В то время на рынке психотехник еще можно было найти пустую, ничейную поляну… Всего год прошел с момента законодательного запрета размещения во всех средствах информации прямой, не персональной, то есть не оплачиваемой по прямому договору с конечным потребителем рекламы, которую стали считать примитивной и обозвали «анизотропной» или «неполяризованной». Хотя запрещай, не запрещай — к смерти прямой рекламы мир уже был давно готов. Все уже пользовались лицензионными или пиратскими глушителями рекламных вставок как при просмотре сотен каналов традиционного и мобильного телевидения, так и при получении на руки глянцевого журнала, поскольку выпуск личного экземпляра уже давно производился интерактивно в домашних условиях.

Модным стало приобретать товар, знание о котором нужно добывать путем кропотливого и целенаправленного поиска в информационных системах, доступ к которым, в свою очередь, определялся персональным лицензированным информационным уровнем. Было к чему стремиться, было зачем развивать интеллект!

Многие мегабренды, вроде Coca-Cola, всегда оставались на плаву, как материки. В новую эпоху творческие люди освежали и укрепляли их имидж новыми рекламными ходами. Распространялись фирменные инфо-паззлы, привлекавшие к поискам значительных кредитных бонусов потребителей с высокими инфо-уровнями, а за креаторами с I-6 и выше тянулись и остальные смертные.

Старая добрая реклама, кормившая своей призрачной «манной» всех подряд, слепла и глохла. Запрет пристрелил ее, чтобы не мучалась, и освободил компании от невроза и от уже бессмысленных, инерционных затрат.

Но никто и никогда не смог бы ограничить и, тем более, запретить великий и могучий PRODUCT PLACEMENT. Ибо если ставить ограничения на РР, то надо ограничивать число людей, идущих в данный момент по улице с банкой пива Tuborg, а если запрещать, то придется сразу расстреливать из пулеметов всех, кто выходит на улицу из дома во что-то одетый и обутый.

«Витамин PP», как стали любовно называть во всем мире продакт плейсмент, стал для новой цивилизации новой амврозией. Теперь компании платили за РР конечному потребителю. При покупке товаров действовали различные системы скидок, особо привлекательные в секторе демонстративных товаров — одежды и обуви, которые надевают, чтобы себя порадовать и другим показать, авто, часов, духов, теней для век и прочих предметов, относящихся к категории аксессуаров.

В мире перевернувшейся — с точки зрения прошлых веков — иерархии многое перевернулось: теперь новые коллекции известных брендов стоили куда дешевле, чем прошлогодние, приобретавшие особые акценты престижности. Слово «винтаж» стало семантически куда более богатым, как и те, кто умело делал на него ставку.

Многие крупные бренды стали объединяться в PP-партнерства, РР-холдинги. Это воплощалось в специальных бонусах для тех, кто, скажем, готов носить одновременно часы PaneraiLucida и последнюю модель сумок серии Luis Vuitton Miss Ombra. Число такого рода комбинаций стремилось к бесконечности, так что от недостатка выбора потребитель не страдал, а имя демону моды моде стало «легион», воевавший под старым концлагерным девизом “Jedemdas Seine” — «Каждому — свое».

Витамин РР дал такой мощный импульс кинематографу, что всего за год кино стало тотально трехмерным. И каждый кадр теперь переливался бесчисленными гранями 3D-мерчандайзинга, поскольку все кинотеатры стали неотъемлемыми аксессуарами торговых центров. По той же причине расцвел театр. А вот литературу и живопись гипервитаминоз РР на первых порах чуть не погубил. Прошло несколько лет, прежде чем появились произведения, усвоившие РР не во вред содержанию и форме.

Но главный прорыв продакт плейсмента произошел, когда появилась возможность платить потребителю за размещение и адаптацию торговых марок в сновидениях…

Всего за пару дней Борис Эйхерманн определился с «базой». Китайская корпорация «Небесная стена» дотянулась до Москвы недавно, но быстро разрасталась на зависть своему пращуру, Стене Великой. Ироничный и жизнелюбивый Борис зарегистрировал фирму под названием «Пульт Личности» с зарегистрированной аббревиатурой «ПуЛ». Полное название было известно только посвященным. В тот же день, после экспертизы способностей Страхова, фирма была оформлена как автономное подразделение «Небесной стены», став одним из ее кирпичиков. Так все проблемы с финансированием и инфраструктурой решились в мгновение ока.

Франкфуртская “Fromm3”, занимавшаяся, в сущности, тем же самым, только с акцентом на западноевропейских клиентов старше шестидесяти, тоже в свое время, хотя и годом позже, вошла в состав «Небесной стены», что, собственно, и давало право этой агрессивной команде однажды объявить войну русским… И вот теперь Борис Эйхерманн — талант с биполярным национальным сознанием, умевший создавать очень тонкие и деликатные рекламные предложения, — занимался тем, что набивал боеприпасами «загрузку»… Даже шлем-каску надел заранее, на всякий случай. И уже напоминал Страхову виденных им по телевизору когда-то, во время четвертой ливанской войны, резервистов, призванных из банковского сектора Хайфы… Кто теперь за пределами Хайфы и Бейрута помнит про ту войну и про тех резервистов? Кто имеет право о ней помнить?

— Готово! — Пин, живо вспорхнув с кресла, оттолкнула его бедром, взяла со стола свой автомат Camel Light и с такой решительностью отступила на шаг, будто собралась дать очередь прямо в монитор.

Последняя информация о еще живой и невредимой фирме «ПуЛ» ушла во внешний мир. Каким будет следующий релиз и кто его запустит максимум через час, пока не мог предсказать никто…

«Нет, это не приступ ностальгии, это предчувствие третьего уровня», — сказал себе Страхов. И появилось оно не пять минут назад. Гораздо раньше!

Запищал предупредительный сигнал. Теперь все, кто еще сидел, повскакали с кресел марки Boeing, прихватывая с офисных столов Ferrari свое оружие. Он, Страхов, тоже. Поднял рывком свой АК-300 с сотней аналоговых, универсальных пуль в рожке и двумястами цифровыми, поражавшими цель при попадании в сетчатку глаза, даже защищенную забралом шлема.

Мониторы погасли, легли в столешницы, и вся мебель в комнатах офиса начала складываться и тонуть в несущих стенах и в полу. Свет в окнах стал меркнуть. Страхов полюбовался последними секундами чистого весеннего неба. Началось затемнение стекол, дающее преимущество… пока трудно сказать кому. С одной стороны, их не будет видно извне, а, с другой, если “Fromm3” вдруг решится-таки на безумный штурм через окна с применением гранат, то… опять же, неясно, кому улыбнется удача.

Стандартное освещение погасло, включилось аварийное в пуленепробиваемых плафонах.

С “Fromm3” они сходились на пейнтбольных тренингах один раз, полгода назад. Сильные бойцы. Две здоровых, накачанных немки, явно лесбиянки, два здоровых белобрысых фрица, точно не «голубые». Ни дать, ни взять отделение SS, если бы не тайванец-программист и чернявый, злоупотребляющий пивом и пастой итальянец-«переводчик» к ним в довесок. Но тогда вышла ничья. Пин спасла всю команду «пуловцев» на пределе отпущенного на игру времени, когда и Владимир, и Ник, и сам Страхов успели получить по два «тяжелых ранения». Она буквально на последних секундах, прыгая и перекатываясь, прямо как ниндзя в боевиках, так удачно заплевала краской морды обоим фрицам, что те, видать, сильно озлобились на «цветную» и затаили месть до подходящего случая. Низкий рейтинг косметического проекта, который вел «ПуЛ» (продакт плейсмент серии кремов для загара-хамелеона в предутренних снах, перед чашечкой кофе), судя по всему, позволил «фроммовцам» настоять на своей альтернативе, и по балансу очков в той игре корпорация приняла решение дать им возможность проявить себя.

— Прикинем варианты! — дутым баском посмеиваясь над своим командирством, важно объявил Борис.

Он как будто совсем не волновался, не то, что в прошлый раз, когда потел и бледнел до первых выстрелов. Однако ж остался без царапины — и, видно, тогдашнее везение прибавило ему уверенности.

Воровски оглядевшись, он вытащил из-за пазухи прозрачную макаронинку и раскатал ее в пленку размером двадцать на сорок сантиметров.

Мужчины присвистнули.

Это была голографическая схема их этажа и двух соседних этажей со всеми коммуникациями. Такие шпаргалки были запрещены: топографию нужно было держать в памяти. И сейчас их спасала от серьезных штрафных санкций только законопослушность корпорации: подсматривать за сражающимися было запрещено еще более высоким законодательством, а именно законами ООН. Каналы связи и любых видов внутреннего мониторинга были уже выключены, и для пущей гарантии заглушены излучателями, чтобы ни одна из противоборствующих сторон никакими средствами не могла отслеживать перемещения противника или общаться между собой дистанционно.

Вообще, вся электроника уже должна была быть отключена. У каждого еще оставалось право на один минутный звонок со своей личной «соты» выбранному родственнику. До аннулирования этого права… Страхов глянул на Q&amp;Q… Почти четверть часа… Успеется…

Так откуда у Эйхерманна взялась схема-голограмма? Ну, конечно, этот плут давно завел шашни с аутами… Когда-нибудь спалит своими авантюрами всю фирму!

И вдруг Страхов впервые подумал всерьез, а можно ли оставить на Бориса общее дело, если его, Страхова, сегодня завалят? Вытянет ли Борис фирму, пока он, Страхов, будет мерзнуть в криопаузе?

Предчувствие «желтого» уровня перешло на «красный» — в прямое и явное предвидение! Призрак-голограмма, померещившийся ему при входе в офис поутру, уже мог считаться 10-бальной реальностью, экстраполированной из подсознания.

Выходит, фирма сегодня выживет, фрицам конец, но его, Страхова — завалят. Исходя из этой перспективы, и нужно было интерпретировать сегодняшний сон. Не больше одного года криопаузы — в зависимости от того, как пойдут у Бориса другие проекты, как он справится, временно наняв другого транслятора, из начинающих. И в этом случае ему, Страхову, грозит недолгое и минимальное понижение информационного доступа… Ну, объем памяти будет поменьше на пару тысяч терабитов, ну запретят участвовать в топ-викторинах… Неприятно, конечно. Но главного мемори-массива понижение не коснется, и на смысл жизни оно не повлияет. Он вернется на то же рабочее место, на ту же должность, если Борис докажет состоятельность бизнес-процессов их фирмы. В эпоху Равновесия с трудоустройством трупов проблем не было.

…За исключением тех живых трупов, которые попадали в нейролепрозории. После той необъяснимой, скоротечной глобальной эпидемии энигмы, случившейся вскоре после завершения глобального финансового кризиса, нейролепра выступила в мире последней опасной, неизлечимой болезнью. Ходили гипотезы, что ее носитель — мутировавший вирус самой энигмы, что всего за одну неделю сильно проредила человечество и сильно повлияла на умы оставшихся счастливчиков, в число которых попал и Страхов.

Энигма, разрушавшая ткани мозга, разом пропала, как ядовитая роса, так и не дав себя изучить. Ее возбудитель не был обнаружен. Некие интеллектуалы говорили и писали об одиннадцатой, промедлившей на тридцать веков казни египетской. Намекая на грядущую, самую впечатляющую — двенадцатую, которая завершит священный «числовой комплект» и будет ни чем иным, как Концом Света.

Нейролепра не разрушала тканей мозга, как ее предшественница, но делала невозможной их искусственную трансформацию и регенерацию. Она нарушала самые важные связи — между восприятием образной, в том числе любой рекламной информацией и мотивацией. Ничего опасней для новой цивилизации нельзя было вообразить. И эта болезнь считалась очень заразной, передаваемой вербальным и зрительным путем. Благо, она возникала у единиц и очень быстро идентифицировалась кредитной динамикой заразившегося. Субъект, не совершавший в течение суток каких-либо покупок, оперативно изолировался в карантинном боксе и в случае положительного результата анализов, спецрейсом карантинного геликоптера отправлялся в закрытое поселение. Как случалось с обычными прокаженными в прошлом веке. Таких поселений в мире было четыре: в Бразилии, на пустой территории бывшей Уганды, в какой-то, как говорят, долине Тибета и в Западной Сибири.

…Страхов уверенно предполагал, что нейролепра ему пока не грозит.

Самое печальное, что ему пока явно грозило, — он рисковал разминуться с женой.

Ее должны были выпустить из криокамеры через четыре месяца… Десять месяцев назад ее дизайнерская фирма “FreeSteel” была уничтожена в бою поголовно, хоть и с правом на восстановление.

И получится еще веселей, если она успеет снова попасть в засаду перед тем, как выпустят его самого… Так и будут по очереди ходить друг к другу на «могилу»… И вправду подумаешь, что лучше родиться на свет Божий простым аутом — уборщиком или поваром… или, того проще и беззаботней, сисадмином. Прожить жизнь мирно и спокойно…

Борис водил пальцем по схеме, показывая, откуда и как будет, судя по всему, совершено нападение, расставлял команду…

Страхов не мог сосредоточиться. Он уже тонул в прошлом. Хорошо, еще не покатилась перед глазами вся жизнь. Это было бы совсем плохим знаком — «оранжевым предвидением».

Внутренний монитор памяти сделал «стоп» на последних снах. Начинать, похоже, надо было именно оттуда…

Он включил memory-back и вернулся в пролог дня. В последний, утренний сон, имевший, как оказалось куда большее значение, чем он предполагал, беззащитно проснувшись.

Сон был знаком, как старый фильм. Он уже бывал в этих местах… То якобы в отпуске, то в командировке… Приезжал в этот безлюдный курортный городок всегда на грани бархатного и мертвого сезонов — и всегда под вечер.

Что-то здесь с каждым новым сном все больше ветшало, и всегда на первом плане. Что-то где-то строилось, но всегда далеко в стороне, на третьем плане. Каждый раз полагалось останавливаться на ночевку, но он никогда не помнил, где останавливался в прошлый раз… во все прошлые разы.

Он шел в осенних, нехолодных еще сумерках. Как обычно, где-то на юге, у какого-то моря, но не Черного, хотя к берегу надоспускаться довольно неудобно и круто, как в старом Сочи… Он точно знал только то, что городок — в России…

Он шел по широкой бетонной платформе с капитальным ограждением на стороне моря. Моря еще не видно. Из-за ограждения местами поднималась неясная растительность — плотная, плоская, уже излучающая ночную тьму. Под ноги попадались сухие листья, какая-то труха, хвоя…

Небо… Высокое, полупасмурное. Розовато-серое, почти сиреневое. В неизвестной стороне садилось солнце. Светлого времени еще должно было хватить до конца пути… Потом — крупным планом лестница с холодной, хромированной трубкой поручня. При повороте с платформы на лестницу открылся невзрачный вид берега, тихой, темно-серой, совсем не вдохновляющей поверхности воды и вдали, километрах в полутора, торчащего в небо темного, со светлыми прорезями окон параллелепипеда гостиницы-пансионата. Еле виден отсюда логотип Hilton — самой ненавистной ему сети отелей. Он ввел этот логотип в свои сновидения, получая от сети весьма приличную плату в 50 кредитных юэнов за каждое появление логотипа, только с одной целью — ненавидеть, как чуждое закрытое пространство, все отели, встреченные в снах.

Знание во сне — как непрозрачный кристалл с неизвестным числом граней… Да, это тот самый отель, где он должен провести в одиночестве свой странный отпуск… или командировку? Номер там оплачен, но ваучера на руках нет. Где ваучер, непонятно. Кто-то должен подвезти, но не сегодня, а завтра… или послезавтра…

С лестницы он сошел на еще одну широкую и очень длинную платформу… Она тянется до самого отеля и нависает над берегом на высоте пяти-шести метров. Спускаться на берег, к морю, совсем не хочется. Хочется уюта. На полпути к отелю копошится невнятная, почему-то почти не слышная и, по смутным ощущениям, какая-то допотопная, прямо-таки советских времен дискотека, знакомая ему хоть во сне, хоть наяву лишь по древним фильмам. Идти на дискотеку совсем не хочется. Хочется полного одиночества.

Он поворачивается к отелю и дискотеке спиной — и ночное знание поворачивается новой гранью. Перед ним на платформе, шагах в двадцати, высокая надстройка с ленточным окном — вроде капитанского мостика на корабле. Какая-то молодая девушка, одетая унисекс, подходит к нему сбоку и говорит, что ее предупредили о приезде Страхова, и он, Страхов, может провести ночь-другую там, в жилой комнате этой надстройки. Сует в руки какой-то журнал и ключи от комнаты, после чего куда-то девается, не прощаясь. Страхов не против. Ему все равно. Вообще, все равно. Лишь бы устроиться на ночь. По вынесенной на стену надстройки металлической лестнице он поднимается, отпирает дверь, заходит, включает мутноватый свет.

Комната маленькая, метров десять, в ней бардак. Она похожа на жилую радиорубку. И вроде какие-то соответствующие приборы, только очень старые, стоят на полках.

Ретро-холодильник Siemens («винтаж» конца 90-х годов прошлого века — 6,3 кредитных юэна за появление; у него, Страхова, дома такой же). Стол, письменный, заваленный каким-то хламом. Зато есть новенький чайник IBM (10,2 кредитных юэна за появление), в нем вода.

Страхов втыкает вилку в розетку. Низкая постель, казенное, мятое белье. На больничном одеяле ворох каких-то, опять же, допотопных журналов. На стене — несколько не менее древних постеров: слившиеся с треш-фоном рок-группы, портреты неизвестных киноактеров. Света вроде не хватает, чтобы их разглядеть, да и не хочется. Ничего не хочется, не хочется никакой информации, все хорошо, уютно, чайник начинает убаюкивающее шипеть.

Проходит много времени. Чайник все еще шипит, не требуя никаких действий, чувства как-то мирно угасают… до того момента, как бытие во сне обостряется внезапно возникшей и быстро растущей тревогой. Он выглядывает в окно.

Небо темное совсем, и в нем висит, налитая еще более плотной и холодной тьмой тяжесть с мигающей красной точкой. То ли вертолет, то ли воздушный шар. Хорошо бы открыть окно, чтобы опознать объект по звуку или тишине…

Он тянется через стол к окну — и видит уже совсем другое. Какие-то люди, трое или четверо, в маскировочной одежде, движутся решительным шагом по гальке, от моря к лестнице, ведущей с берега на платформу, а с платформы в комнату надстройки. Во главе их невысокая худенькая девушка в мятой военной фуражке. Широкие десантные штаны создают эффектную непропорциональность в ее фигуре. Та, что обещала принести ваучер?..

Во сне воля требует не убегать и спасаться, а достать из фанерного шкафчика карабин-автомат. Там он должен быть. Страхов открывает хлипкую дверцу, достает карабин и наставляет его в окно, сев за стол и опершись на него локтями. Как только снизу появятся их головы, он нажмет на курок… Уже слышно, как звонко бухают десантные ботинки по железным ступеням… Сейчас…

…И тут он осознает, что в магазине нет патронов. Вспышка страха. Пробуждение.

Страхов заметил, что холодный пот может приятно освежать лицо, когда пробуждаешься от ночного кошмара легкой степени тяжести, лежа на спине… Что это было?

Утром, еще не открывая глаз, он сказал себе: стандартный расклад, ничего нового.

Уже давно он перестал вдохновенно поверять свою жизнь психоаналитическими картами доктора Юнга — с тех пор, как его вдруг осенило, какую цену заплатил этот великий интерпретатор человеческой души, доктор Карл Густав Юнг, за обретенную способность поглотить все мифы, как дракон поглощает солнце. Впрочем, он, мудрый доктор Юнг, наверняка знал, под какую ставку брал на это кредит, однажды уже не возвращенный его коллегой, доктором Фаустом.

Зато и распорядился кредитом с куда большим умом… и альтруизмом. Его предшественник отдал все, чтобы купить мгновение для себя. А он, доктор Юнг, приобрел и передал в дар человечеству целую эпоху, эон.

Ведь и вправду эпоху Равновесия создали доктор Юнг, воплотивший в себе архетип мудрого профессора, и его способный подмастерье Джозеф Кемпбелл, динамичный американский интеллектуал, придумавший «менделеевскую таблицу мифов».

Новая эпоха, эпоха умело осушенного, как болота, человеческого подсознания началась, когда Голливуд, наконец, смог собирать дань с детей всего земного шара — хотя бы по миллиарду долларов за просмотр каждого нового фильма. И вскоре Голливуд доказал, что мудрый доктор Юнг придумал настоящую правду…

Еще пятьдесят лет назад сюжеты всех голливудских блокбастеров стали разрабатывать по схеме, предложенной Джозефом Кемпбеллом. Но сначала Карл Юнг сказал, что все древние мифы воплощают в себе земное путешествие каждой отдельно взятой человеческой души, и стал без труда доказывать это, объясняя сны и излечивая неврозы благополучных и состоятельных неудачников с западным типом сознания — тех, кто жаловался на вероломство карьеры и коварство любви.

Потом Кемпбелл сумел встроить все мифы всех народов и племен в единую схему, назвав ее мономифом, и предложил свою схему Голливуду в качестве универсального клише для проработки сюжетов. Потом в дело вложились вдохновением и средствами великие маги большого кино, кино больших тиражей — Миллер, Лукас, Спилберг, Камерон — и получили то, что рассчитывали получить — всемирную известность и безоговорочную всемирную прибыль. Практика подтвердила теорию. Инвестиции в мир подсознания стали не менее значительными, чем в разработку и развитие новых энергетических ресурсов.

Оказалось, что бережно заимствованные из коллективного бессознательного и аккуратно, скрупулезно выложенные на экране — теперь и в голографическом формате — древние сюжеты завораживают всех, независимо от расовой, гендерной, возрастной и поверхностно религиозной принадлежности. Новое, визуальное бытие определило новое сознание. Коллективное бессознательное стало стремительно и необратимо структурироваться киносюжетами. Наукой доказано, что черно-белые сны люди видели в эпоху черно-белого кинематографа, а потом дружно перешли на цветное изображение. Коллективное бессознательное очень восприимчиво, хотя и снится людям в образе неподдающегося воздействию океана…

В глубине души и миллиардер в Палм Бич, и пастух в Верхней Монголии реагировали на выверенные на единой «платформе Юнга-Кемпбелла» сюжеты идентично, а уже к началу двадцать первого века «весть Голливуда» добралась до самых дальних и затерянных уголков Земли.

Всего три четверти века понадобилось на то, чтобы идеи этих двух гениев полностью унифицировали коллективное бессознательное всех людей, обладающих покупательной способностью, и тем самым позволили создавать бесчисленные паттерны новых потребностей.

Бессознательное стало прозрачным и куда более предсказуемым, специалисты лишь продолжали спорить, понравилось бы это Юнгу или не очень, и насколько дальнейшая структуризация коллективного бессознательного соотносится с поддержанием демократических устоев общества. В одном мнении все были едины: развитие «платформы Юнга-Кемпбелла» вкупе с развитием единой платформы «общих сервисных центров» (Share Service Centre), обеспечившей равный доступ к высоким сервисным технологиям маленьким фирмам и крупнейшим корпорациям, привело в итоге к позитивной мутации сознания. Внешне эта мутация проявилась в самоограничении, добровольном принятии лимитированного потребления брендов и, соответственно, привело к возникновению новой цивилизации — цивилизации Равновесия. Все произошло почти также быстро, как в свое время Ноев потоп.

Юнгианский анализ сновидений стал приносить прибыль не меньшую, чем добыча нефти, газа и расщепление ядра. Страхов ясно сознавал, что находится явно не в конце этой энергетической «пищевой» цепочки. Как сознавал и то, что именно его «партизанская стратегия» творчества позволяет ему создавать рекламные дрим-паттерны, которые принимаются крупными корпорациями на «ура»… Работа с опасным материалом — это он, Страхов, делал его опасным — требовала и «саперной тренировки». И Страхов продолжал практиковать утреннюю разминку мозгов, придумывая минувшему сну сиюминутное, грубое объяснение «по общедоступному Юнгу».

…Там, во сне, обшарпанные бетонные платформы под ногами, осенний мусор, более-менее теплые и комфортные, «отпускные» сумерки — разве это не его нынешняя жизнь? Плоская, во всех смыслах «железо-бетонная», искусственная…

Роскошный отель — бизнес-перспектива, карьерный предел, в который он вот-вот получит ваучер… но тянет в отстойную, с позиции всех норм жизненного успеха, каморку детства. Пятизвездный отель в прямой перспективе на берегу тихого моря, символизирующего усмиренное подсознательное, — вполне объективный успех. Прежде, чем добраться до отеля, он еще, чего доброго, еще тормознул бы на захолустной дискотеке — потусоваться с однокашниками…

Море темного бессознательного… В мире Страхова оно всегда поблизости. Ведь он любит нырять в него по утрам и вечерам… Но сегодня оттуда появились «морпехи», чтобы дать ему взбучку. Оттуда? Из моря?.. Или спустились с темных небес, не отличимых от морского мрака? Их ведет… ну да, анима, женская сторона его души… сила души, противостоящая рассудку. Непредсказуемая, капризная… Что ей надо? Почему хочется от нее сегодня отстреливаться?.. Как ее усмирить на этот раз?

А что, вообще, у него с женщинами?.. Картинка по нынешним временам идиллическая, хотя в плане тысячелетних заповедей — полная мерзость запустения. Он спит с призраком жены во плоти и крови, нуждающемся, как и он сам, ставший призраком чужого мужа, в любви, ласке и участии. Что дальше?

Понятно, почему нет патронов… Если бы были — киснуть ему в этой каморке до скончания дней в ожидании ваучера, который ему не нужен.

Нужно хорошо подготовиться — встреча с озарением, судя по всему, будет явно не праздничной — с пытками и мордобоем… Такой путь достижения момента истины открыла еще Инквизиция. Пытками она доводила подсудимых до озарения, которое каждый человек должен и сам, добровольно, муками души заслужить и постичь в своей жизни, дойдя, наконец, до глубинного осознания Адамовой вины. Но это финальное осознание, обретение целостной личности и готовности к покаянию Инквизиция завершала не земным прощением, а земным осуждением. Дьявол — великий пересмешник, он умеет говорить правильные слова, вкладывая в них противоположный смысл. «…Нынче же будешь в раю…», — умеет эхом пересмешничать он. Как же, попадешь с ним, держи карман шире!

Теперь можно было открыть глаза.

Он открыл. Сверкнула приятная зеленая искорка — домашний сканер зафиксировал его зрачки, включил персональные службы. Дом сказал хозяину «доброе утро», тумбочка подала кофе, кровельные секции-окна просветлели, стали прозрачными.

Страхов, почувствовал, что в постели он один, повернул голову, удостоверился, что Анны рядом нет, а на соседней подушке остался только проводок с присоской, тянувшийся к «соннику» — анализатору снов, который поутру представлял хозяину полный отчет-интерпретацию его сновидений… Так и возникла, благодаря Юнгу и «соннику», цивилизация успешных людей. Страхов потянулся через кровать, заглянул в ячейку тумбочки. Дисплей «сонника» уже был выключен.

Но интуиция подсказывала, что Анна еще где-то здесь, в его доме, и неприятных сюрпризов не будет. От Анны он их и не ожидал.

Время? Шесть двадцать две… Он поднялся с постели, взял с поручней ограждения небрежно брошенный на них халат, накинул его на плечи.

— Привет! — крикнул он, увидев Анну. — Ты что, медитировала там всю ночь?

— Привет! — долетел, как из ущелья, звонкий голос Анны. — Хотела только рассвет посмотреть…

— По-моему, ты все подряд встречаешь! — весело крикнул Страхов. — У тебя невроз? Боишься не там проснуться?

— Все привыкнуть не могу… Такая красота у тебя!

Она явно намекала на то, что не вечно ей суждено здесь наслаждаться рассветами.

Многие, в том числе и профессионалы интерьерного дизайна, уверяли Страхова, что у него самый роскошный пентхаус в Москве. Да, они с женой когда-то постарались.

Можно было по пальцам пересчитать тех, кто по каким-либо психологическим причинам отказался от загородного коттеджа или по крайней мере блока в таун-хаусе. Одним из этих уникумов был Страхов, решивший до конца жизни парить высоко над землей на «летающем острове» или «астероиде», как называли приятели его халупу. Борис называл своего лучшего друга «пилотом Тунгусского метеорита»…

Зато жена его понимала — она понимала его как никто другой — и приняла его жизненное пространство.

Такое решение — отказ от периметра на поверхности земли — позволяло Страхову, по законам Равновесия, обладать пентхаусом площади ничуть не меньшей, чем квартиры на первых этажах, где селились те, кто старался жить ближе к поверхности.

Он полностью перестроил и даже надстроил последний этаж небоскреба, возведенного на месте Лубянской площади. Периметр Кремля казался отсюда детской песочницей, окруженной семью грандиозными башнями, что были возведены по проекту «Золотые Колосья Москвы». В их числе была и высотка, увенчанная пентхаусом Страхова. Рассветы и закаты были космическими. Игра теней — приносившей прибыль десяткам телеканалов, купившим право на съемки и трансляцию в режиме live, и разумеется, самому Страхову.

Новое утро было ясным и обнадеживающим. Кремль стоял подернутый легким золотистым туманом, словно град Китеж в волшебном озере. Вокруг ослепительно серебрились улетающие в небеса башни. А здесь, дома у Страхова, солнечные лучи пронизывали хвойную рощу. В кронах атласских и гималайских кедров висела-плавала платформа, служившая спальней. Такой высокоэкологичной роскоши почти на трехсотметровой высоте больше ни у кого в Москве не было!

Анна сидела в кресле на дальнем балкончике, прильнув головой к стеклянной стене — прямо над пропастью в восемьдесят этажей — и наблюдала ясное утро в режиме live.

— Кофе еще будешь? — спросил он, заметив пустую чашку рядом с креслом, на балконе.

Анна кивнула, не поворачивая к нему головы.

И снова, в какой уже раз, Страхов удивился тому, насколько Анна похожа на его жену, пропускавшую эту весну и это чудное утро в криопаузе, под землей, на глубине в сотню метров, в Капотненском темпоре.

И фигурка, и эти плакучие соломенные волосы, и эта северная прозрачность облика и отрешенная улыбка, не мешающая все слышать и замечать, и нежные, тягучие движения, и эта манера волшебно уменьшаться в кресле, складываться, подбирая локти и колени к телу, будто ей слегка зябко или она хочет соснуть, вот так мило скукожившись… И теперь, завернувшись в халат, Анна казалась в нем такой маленькой, будто халат на ней был с плеча борца-сумоиста.

Они познакомились три месяца назад на третьем, верхнем, ярусе «Академии», одном из самых модных клубов Москвы, где с некоторых пор собирались «ледяные вдовы» и «вдовцы» — семейные одиночки, чья вторая половинка была оторвана какой-то внутрикорпоративной войной и проходила регенерационный курс в криопаузе…

Такие отношения в новую эпоху, эпоху Равновесия, не считались изменой. Напротив, временные связи поощрялись обществом по единодушному вердикту психологов, как лучшее лекарство от стресса, связанного с ранее не известным человеческому роду видом разлуки, к которому еще не выработался социальный иммунитет.

Когда-то, в начальном периоде внутрикорпоративных войн, общество пережило много проблем. Психозы. Самоубийства, в том числе изощренные, последствия которых уже не поддавались усилиям реаниматологов. Смерть как таковую наука не отменила. Нестрашной, обратимой стала толькобезвременная гибель в результате огнестрельных и не слишком тяжелых осколочных ранений — использование тяжелого оружия, способного безнадежно раскроить тело, было запрещено, — и не слишком ужасных несчастных случаев, а статистика таких катастрофических инцидентов год от года бодряще падала.

Криопауза — это был просто фиксированный период выпадения человека из общественного времени… И все же сознавать, что твой родной и близкий лежит, пусть и временно, холодным трупом в биологическом растворе глубоко под землей… иными словами, отбывает установленный правилами войн срок в самой продвинутой тюрьме только из-за того, что оказался не слишком проворным и метким стрелком или по вине своей нерасторопной команды… Кому легко такое сознавать?..

Со временем общество более или менее адаптировалось. Этому очень способствовало появление временных «военно-полевых» семей, собранных из двух разорванных войнами половинок. Эти люди очень хорошо понимали друг друга. Подавляющее большинство таких семей почти безболезненно распадалось, как только на свет из криопаузы возвращался первым кто-либо из законных партнеров. С приходом Равновесия люди в мире стали трезвее и благоразумнее. В проблемных случаях за дело брались опытные психологи, которых на Западе назвали «гэперами», или «хэпперами» — по игре английских слов “gap” и “happy”: «разрыв», «дыра» теперь легко ассоциировались со «счастливым концом». Если и гэперам оставалось развести руками, тогда в силу вступал закон: за новую нерушимую любовь нужно было платить самым значительным снижением кредитного лимита и уровня информационного доступа… В арсенале еще оставалась меморотомия, но метод был еще далек от совершенства, грозил побочными эффектами, мог повредить основной, «жесткий» массив памяти. Прибегнуть к меморотомии рисковали немногие, уж совсем отчаявшиеся сделать окончательный выбор.

По долгу профессии Страхов периодически бывал в «Академии», начиная со дня презентации этого неоклассического архитектурного монстра, пять лет назад окружившего своей грандиозной колоннадою здание МГУ. На ту презентацию он пришел вместе с женой… И потом бывал здесь с Лизой на презентациях разных фирм…

Позже, оставшись в одиночестве, он избегал там появляться. Но однажды ностальгия пересилила…

В один из зимних вечеров Страхов поднялся в «Академию», побродил по просторам садов, полюбовался сквозь стеклянный пол радужно подсвеченными облачками, которые у него под ногами обтекали шпиль Университета, и вдруг, краем глаза, заметил на одной из террас одиноко сидящую за столиком девушку, не похожую на Лизу. Перед ней сиротливо белела опустевшая чашечка кофе.

Он сразу ощутила его взгляд, повернула голову и стала поразатилельно похожей на Лизу. Он обомлел.

В тот же миг между ними все стало ясно и до конца известных сроков предсказуемо…

Страхову, бывало, нравились женщины разных рас, но возбуждали — только с явной славянской внешностью. Он по своей природе был секс-националистом. Впрочем, в последнее время он уже не мог считать себя оригиналом. Все вдруг потянулись заводить семьи по национальному признаку, мода на миксы прошла. Даже в Соединенных Штатах, где, говорят, с приходом Равновесия в женщинах-wasp, англосаксонках, вдруг проснулись, казалось бы, давно атрофировавшиеся гены нежности и даже атавистические гены кротости. Видно, произошла редчайшая генная мутация — вроде тех, что выводят рыб на сушу, а обезьян — в люди.

Он подсел к ее столику, удивляясь, что она, такая красивая и задумчивая, здесь одна, представился. И через пару минут Анна, собрав локотки на столе и положив голову на сложенные вместе ладошки, с интересом спросила:

— Это вы тот самый Страхов, у которого самый дикий пентхаус в Москве?

И вот, проснувшись на своей скале в «диком пентхаусе», он крикнул ей с вышины:

— Ты сегодня на работу?

— После двух, когда созреют образцы, — откликнулась Анна.

В ее голосе послышалась минорно-отрешенная нотка. Это что, действие вируса ностальгии? Здесь-то откуда? Не летала же она в детстве со стаей голубей над Лубянкой…

Он мог спуститься к ней в капсуле подъемника, но для разминки пошел к балкону по лестнице, прихотливо вившейся по рельефной скальной стене, которую Лиза спроектировала в стиле немецкого романтизма — брутальная фактура, цепляющиеся за выступы сосенки, сочащиеся по фактуре горные родники, смягчающие фактуру мхи, несколько сокольих гнезд. Птицы уже улетели — на утреннюю разминку в московское небо.

Страхов спустился к Анне, поцеловал ее в висок. Как всегда к его губам приклеилась пара тонких волосиков, он осторожно отвел их пальцами. Также начинался каждый день и с Лизой… Может быть, поэтому будет легче разойтись… Интересно, что Анна нашла в нем схожего со своим мужем? Не могла же она так вот сразу, в одно мгновение пустить и его, Страхова, в свой мир…

— Кого сегодня выпускаем из клетки? — неподдельно полюбопытствовал Страхов.

— Оцелота… Честно говоря, уже надоело ковыряться! — Анна будто очнулась, тряхнула головкой, живо заглянула Страхову в глаза. — Но необходим идеал!

С приходом Равновесия все креаторы стали фанатиками.

Анна с мужем Артуром занимались созданием новых препаратов из спермы диких животных. Одним эти препараты нужны были для спортивных успехов, другим — для развития реакции, необходимой в боях за бизнес-проекты, иными словами, — для карьерного успеха. Но самым прибыльным направлением этой области генной инженерии стали модные корректировки волосяного покрова, текстуры и цвета кожи и глаз, разреза зрачка. В прошлом году был бум натуральной текстуры боа-констриктора.

За инвестиции в программы их фирма схватилась с канадским подразделением глобального холдинга Beauty Free. Победа досталась ценой основного креатора, мужа Анны. Теперь, если окрас «оцелот» удастся довести до ума и раскрутить, Артуру могли скостить месяц-другой криопаузы, и тогда бы он вышел получить вполне достойную утешительную компенсацию.

— Еще один идеал, пожалуй, не будет лишним, — сказал Страхов.

Анна заморгала, улыбнулась, с завораживающей медлительностью потянула к нему руки, привлекла к себе за шею.

Он аккуратно забрался к ней в теплый и нежный халат, в котором и вправду места закутаться чудесным образом хватило всем.

Он глянул искоса вниз и успел подумать, как этосимволично любить женщину на самом краю пропасти в восемьдесят этажей, за хрупким, практически невидимым стеклянным ограждением.

— …Третий «держит» колонну — и ни с места, как в прошлый раз… — продолжал Борис.

Он уже перешел с имен на номера расчета. «Третьим» был Ник.

Страхов не выдержал. Темная мощная сила подпирала душу из глубины, рвалась наружу. Боль — не боль, злость — не злость, протест — не протест… и против чего, если протест? Не против же Бориса, ихоптимистичного «майора»-командира. И эта ситуация — «на войне как на войне» — была вполне штатной, предсказуемой. Обновление бизнес-процесса, адреналин и все такое. Лучший, самый захватывающий и эволюционно значимый спорт нового прекрасного мира…

Он вспомнил «морпехов», решительно хрустящих галькой от темного моря, вынул терминал и стал глядеть в слепой экранчик. Борис запнулся. Страхов почувствовал, что все, разом оцепенев и затаив дыхание, уставились на него…

Психологи ввели в обиход термин — «невроз последнего звонка». Известно было, что команды, чья роль в войне была защитить свои позиции, перед нападением противника оттягивали до предела разрешенный по правилам войны разовый персональный контакт с внешним миром. Кому-то все же приходилось первым включать свой терминал… Иногда договаривались об этом заранее, бросали жребий или соблюдали очередность «по старшинству». Но считалось признаком отличной совместимости членов команды, когда все происходило спонтанно, без опасливых переглядываний, быстро и на пределе отведенного времени.

Кого кликнуть?.. Страхов никогда не задумывался над этим заранее — чтобы не накликать ее, войну, хотя понимал, что поддается пустому, допотопному суеверию. В прошлый раз кликал жену, кого же еще?

А кого кликнуть теперь? Сына?.. Судя по времени,Андрей должен был сидеть на уроке в своем цюрихском лицее. Ни к чему его дергать. Сын уже привык видеться с родителями в режиме live не чаще раза в год, на летних каникулах.

Когда Лиза попала в криопаузу, Стразхов решился сообщить об этом сыну только через месяц. «Это когда случилось?» — спросил Андрей, насупившись. Страхов ответил. «Так уже месяц прошел! — мудро заметил сын, облегченно вздохнув. — Ты, пап, там не скучай. На каникулах все вместе сразу и увидимся. Ты понял, в чем кайф?»

Новое поколение понимало, в чем теперь кайф.

Может, позвонить родителям?.. Нет, не стоит нарушать их мирный покой. Пусть себе ведут счастливую жизнь в трехмерных видеоблогах со своими блог-родственниками со всего мира. Эту старческую благодать еще Брэдбери предсказывал без малого век тому назад…

Может, Анна еще не ушла из его дома? Это было бы лучше всего… Лучше всего…

Он кликнул код дома.

На экранчике появилась миниатюрная Анна, причесанная и свежая.

— Привет, — сказала Анна. — Я уже собираюсь…

Страхов молча вглядывался в ее черты, запоминая.

Рот Анны приоткрылся в недоуменной улыбке, она заморгала. Удивительно медленно и мило заморгала.

Душа толкнула Страхова изнутри, будто ей там, в нем, уже стало невмоготу тесно.

— Я люблю тебя, — вдруг сказал Страхов.

Никто и никогда не придумал ничего нового, лучшего для такой минуты. То же самое говорили и на «Титанике», и в 14-ом, и в 41-ом, в блокадном Ленинграде и в башнях-близнецах. В наше время Равновесия появилась возможность передавать любовь по кругу.

— Я люблю тебя, — вдруг повторил он, ясно сознавая, что говорит это сквозь время не Анне, а Лизе… Но и Анне тоже. Конечно! И Анне тоже! Сквозь него, Страхова, это говорит ей ее настоящий муж, Артур, будто у каждого из них сейчас одна душа на двоих.

Улыбка Анны словно заиндевела.

Анна зажмурилась крепко, до сильной дрожи в веках, судорожно сглотнула — и широко открыла глаза. Глаза блестели, по ним равномерно размазались первые слезы. Она все поняла.

— И я тоже тебя люблю, — с каждым словом теряя голос, сказала Анна…

И одна капелька надежды, едва слышным шепотом — а вдруг она все-таки ошиблась в своей догадке:

— Что, там у вас «солнце запело»?..

Кодовое словосочетание было известно всем и повсюду. По законам об инсайде, участникам столкновения нельзя было сообщать вовне, за пределы корпорации, о начале внутрикорпоративной войны. Но был код-сигнал, который решили не запрещать, исходя из гуманных соображений. Он происходил от названия крупнейшей корейской корпорации SunSong, в которой произошла первая внутрикорпоративная война —самая кровопролитная и разрушительная за всю историю новых стратегий ведения бизнес-процессов. На целую неделю 125-этажный небоскреб превратился в цепи вертикальных «окоп», всяких хитроумных фортификаций. Канонада и перестрелки слышны были на весь Сеул. Башня посверкивала и дымилась, как невиданный новогодний фейерверк, как дьявольская новогодняя елка. Три с половиной тысячи сотрудников было собрано потом по этажам и помещено в криопаузу, почти две сотни не удалось реанимировать. Вытирать и отскабливать кровь со стен, окон и полов прислали бригаду специально выпущенных роботов-клинеров, настроенных на поиск гемоглобина. Зданию был нанесен такой катастрофический ущерб, что было решено снести его и построить на его месте новый головной офис. После этой бойни ООН выработала кодекс новых, щадящих правил ведения внутрикорпоративных войн.

Страхов молча кивнул.

— Если что, скажи моему сыну, чтобы он забрал мои часы из ячейки… — попросил он. — Его код “Цюрих-зет-четырнадцать” латиницей, дальше кириллицей — «Андрей А-точка Страхов».

— Да… — сказала Анна. — А я уже начала бояться, что мне понадобится гэпер.

И снова улыбнулась, приложила много сил, чтобы улыбнуться.

— Не ты одна… — кивнул Страхов. — Может, еще понадобится. Не каркай.

Она видела! Она видела все так же ясно, как и он сам.

— Я буду тебя любить… — будто говоря что-то совершенно противозаконное, грозящее максимальным понижением инфо-доступа, выдавила из себя Анна.

Страхов кивнул. И, не давая ей совершить еще более тяжкое правонарушение, с такой силой нажал «отбой», точно решил раздавить терминал.

«Я тебя люблю» должно остаться единственным словосочетанием, на которое обязаны установить вечный мораторий… Мораторий на торговую регистрацию.

На минуту команда распалась. Все, отвернувшись друг от друга, держа оружие кое-как, склонив головы, полушепотом договаривали своим родным и близким то, что, возможно, репетировали по много раз. Один Эйхерманн стоял, глядя прямо на Страхова.

— Вот так… — сказал Страхов, с трудом переводя дух.

— Черт… — сказал Эйхерманн. — У тебя рука дрожит.

У него самого по лбу текла капелька пота. Рано он надел шлем.

— Пройдет, — обнадежил его Страхов.

— А я послал своим «болванку», — признался разведенный и бездетный Эйхерманн. — Как и в прошлый раз. Я ее заготовил в тот же день, когда мы регистрировали фирму… Моложе был, не такой разжиревший… А то бы сейчас тут слезу пустил, на стариков глядя… Да и они… их кипес мне сейчас совсем ни к чему… «Эсэсовцы», наверно, покрепче, сопли не разводят. Надо-таки собраться, Саша…

— Соберусь, — пообещал Страхов. — Спасибо, Боря. Я в норме.

На душе немного отлегло.

Время?.. Три двадцать до полной блокировки. Значит, нападение не позднее, чем через полчаса… Может, «эсэсовцы» уже в здании?.. Или еще на подлете?

Страхов прислушался. Какой-то странный, как ему показалось, шум пронесся за дверью. Как порыв ветра.

И все сразу повернулись к нему, внимательно прислушались к Страхову, который первым заподозрил опасность.

Он поднял руку, делая знак всем приготовиться, и двинулся к двери.

Ник сразу занял место у внутренней несущей колонны, остальные в один миг залегли у внутренней стены, разделявшей комнату и коридор.

— Рано! — ободряюще, но не слишком уверенно напомнил шепотом Борис.

Страхов учел его замечание и осторожно выглянул в коридор.

То, что он увидел в пустом коридоре, заняло в его зрительном восприятии всего секунду, но запечатлелось остро, как фотовспышка.

В конце коридора, расходившегося в стороны Т-образно, он увидел в стене темный прямоугольник выхода, о котором знать не знал. И которого не существовало на схеме-голограмме. В этом прямоугольнике за миг до того, как исчезнуть, запечатлелась невысокая женская фигурка в стандартной серо-зеленой униформе аута, оператора систем клининга, говоря по старо-русски, уборщицы…

Потом все сразу исчезло — и аут, и этот загадочный выход-вход неизвестно куда. Осталась чистая стена. Страхов подумал было, что померещилось, если бы… Если бы аут на миг не обернулась перед исчезновением и… не улыбнулась ему, Страхову!

Эта обжигающая сознание улыбка была ему знакома… Она же… Он видел эту улыбку час назад. Он видел эту девушку посреди дороги!

Страхов подался назад.

— Что там? — донесся шепот Бориса.

— Ничего… — отмахнулся Страхов. — Показалось…

И вообще, ни одного аута не должно быть в этой зоне уже десять минут! Ни одного!

— «Укрывай себя, развивай огонь», — пробормотал Страхов.

Все поднялись на ноги.

— Что? — удивился Борис.

— Они уже здесь, я уверен. Надо менять тактику… Нужна новая тактика, иначе нам конец, — пробормотал Страхов, еще сам толком не понимая, что говорит, и не в силах справиться с тем, что вновь тонет… тонет в воспоминаниях.

Эта цитата, которую он пробормотал автоматически, как под гипнозом… Она была «ключом». Реальность явно изменялась. Но с какой «точки»? Неужели с момента, когда обнаружилось, что патронов в магазине нет… и не было?! Значит, он добился-таки своего — и это началось?!

У Страхова перехватило дыхание.

День начинался до боли оптимистично. Посреди своего дома он шел с Анной, обняв ее за плечи, через сосновую рощу. Солнце уже слепило прямо в глаза, сосновые чешуйки в кронах сквозили золотистым сиянием, пахло свежей, разогретой смолкой, трава сверкала росой, там и сям белели цветки земляники.

…Но, словно в констелляции «Инь-Янь», в самом средоточии белого совершенства, полностью заполнившего это утро, была проколота «черная дырка». Будь день пасмурным и явно грозившим трудностями, — тогда бы, напротив, в средоточии черноты, сияла бы ярко и выпукло белая звезда. Так уж — вполне равновесно — было устроено с давних пор настроение-восприятие Страхова, достигнутое путем тренировок. И сегодня утром, идя в душ в обнимку с Анной, он не придал крохотной «черной дырочке» в своем душевном состоянии никакого особого значения. Эта дырка еще не была предчувствием.

Предчувствие возникло позже… Да, позже.

Сегодня на завтрак, как и накануне, как и почти всегда, он заказал себе два блина с черной икрой, свое любимое утреннее лакомство. Эта пагубная привычка — триумфально-ритуальное поедание черной икры куда чаще, чем раз в месяц, — обходилась Страхову недешево. ООН включило черную икру в реестр продуктов, производство и потребление которых, по правилам Равновесия, было строго ограничено для всех креаторов, независимо от доходов. Вместе с тигровыми креветками, омарами, некоторыми сортами риса, солеными огурцами, яблоками сорта антоновка и еще полусотней деликатесных объектов. Но Страхов легко мирился с чувствительным ограничением не только при распоряжении кредитными средствами, но и, по Равновесию, — в запрете приобретения и получения в подарок предметов некоторых редких, престижных марок — скажем, часов Bouvet-Zarya, всех моделей джинсов Bejing-Wrangler, автомобилей Cabo Verde и еще дюжины наименований. Он слишком любил черную икру. Лиза над ним посмеивалась по утрам… Теперь посмеивалась Анна, глядя то в его тарелку, то в его слегка осоловевшие на время завтрака глаза.

Потом она поцеловала Страхова в висок и так, в полураспахнутом халатике на голое тело, — мол, запомни, что сегодня самое лучшее уже случилось полчаса назад, — отпустила его бравым офисным жучком, запакованным в костюм B&amp;B (Boss-Bolschevitchka) в капсулу персонального лифта, на которую Страхов тоже имел право как человек, отказавшийся от наземного периметра.

Еще четверть часа прошло в привычном чередовании условных рефлексов и внешних раздражителей.

В гараже он сразу поставил свой Спайкер XY на автопилот и набрал код доступа на верхнюю, седьмую эстакаду Северного Радиуса. Включил параллельно пару классических мелодий, подходящих для такого хорошего утра — Малера и Шарпантье. Достигнутый Страховым информационный уровень позволял ему без напряжения воспринимать еще пару-тройку симфоний и концертов, а заодно полдюжины эстрадных треков. Потом, вслед за музыкой, он запустил персональный пакет новостных каналов.

Через двадцать секунд его Спайкер выскочил на седьмую радугу-дугу, пересекавшую московское небо.

Ничего нового в мире не происходило. Котировки рекламных рейтингов на крупнейших биржах почти не изменились. Нью-Йоркский индекс Интербренд понизился на доли процента, а Паназиатский бренд-индекс вырос в Шанхае не настолько, чтобы с Востока засиял новый свет. Впрочем, если бы не лень — возраст уже дает о себе знать! — и не слишком плотный график проектов, можно было бы подкинуть в нью-йоркский филиал «Небесной стены» пару новых идей.

…Фонд Юнга не удивлял планету уже второй год после выплаты приза в один миллион чистых юэнов человеку, сумевшему в течение года добираться на работу вовремя через Бруклинский мост в Манхэттен пешком. На досуге Страхов иногда составлял ассоциативный ряд всех акций, проведенных фондом. От первого флэш-моба в Антарктиде «Высиди яйцо вместе с пингвином!» (победил и получил приз в 1 000 000 000 чистых юэнов, как ни странно, нигериец) до строительства на Луне в рамках проекта «Царство Небесное» точной копии площади Святого Петра в Риме. Он развлекался, составляя прогнозы очередных затей Фонда и порой угадывал. Например, предложение пожизненного заключения в одиночке со снятием всех информационных ограничений и потребительских лимитов на площади двадцать квадратных метров. Был выбран один кандидат из десятков тысяч… Какой-то бывший растаман.

На развязке седьмого уровня Старой Окружной Дороги движение сильно замедлилось. Высокий информационный уровень позволял Страхову отлично помнить те древние пробки, что возникали в этих местах лет двадцать назад, когда никаких уровней не было, кроме одного, самого нижнего. И он подумал, что, наверно, существуют призраки пробок, эдакие остаточные силовые поля. И значит, никаких уровней не хватит, чтобы раз и навсегда гарантировать нормальный трафик, хоть нарезай здесь транспортные уровни до самой стратосферы.

Страхов снял затенение с лобового стекла — глянуть, что там, впереди… «Картинка» резанула глаз, заставила напрячься на полминуты…

На первом ряду петли развязки вытянулись цепочкой… Страхов сосчитал… девять абсолютно одинаковых Спайкеров!.. Его, Страхова, был десятый. Все, кроме одного, мужской модели года — ХУ. А возглавлял их женский — с двумя хромосомами ХХ. Самое забавное, все были одного цвета «Желтая подводная лодка» и с платиновыми профилями дверей.

«Вот интересно, она заметила, какого червя тянет за собой?» — с досадной усмешкой подумал Страхов.

«Пожалуй, пора ловить момент! Допустим, все, кто может, прямо сегодня честно откажутся от Bentley-Swarovsky в пользу платинового профиля Spyker…» — подумал он потом в конкретном плане и приободрился.

Равновесие не позволяло иметь эти две машины одновременно. Кто-то, наверно, пока еще предпочитал покупать Bentley-Swarovski. Лимит обязательной продажи этой модели был невысок, и, возможно, Bentley еще не о чем волноваться. Но если недельные продажи упадут ниже лимита, компании придется сразу снять модель с производства и в трехдневный срок выпустить новую, которая просто обязана понравиться конечному потребителю и обеспечить минимальный уровень продаж, предписанный Равновесием. Иначе… Иначе ребятам из Bentley лучше самим, добровольно пустить себе пулю в лоб и отдохнуть годик-другой в криопаузе.

…А ему, Страхову, самое время подумать о предложении для Bentley. Начать, скажем, с простейшего шаблона: в первом эпизоде быстрых сновидений возвращение с работы вечером домой на B-Swarovsky оттенка Crèmede Crème. Именно так! Вечером со всем этим блеском домой, в уют, а не на тусовку! Ну, и развить…

Развить не удалось.

Странный, абсолютно не штатный толчок погубил творческий процесс в коре правого полушария.

Легкий, но вполне ясно заявляющий о себе толчок сзади!

Страхов просто не поверил. Его ударили?! Здесь?! При скорости движения… он посмотрел… десять километров в час?!

— Повтор! — потребовал он, дико удивляясь.

На правом квадрате лобового стекла прошел replay с трех камер слежения. Действительно, ехавший следом новенький горный внедорожник Teheran 79 очень отчетливо и явно без колебаний прибавил газу и ткнул его в задок.

И снова Страхов почти не поверил. Достав терминал, он нажал и на нем replay, как будто терминал заслуживал большего доверия, чем полицейские мониторы на трассе. Впрочем, так оно и должно было быть: личный терминал заслуживал большее доверие.

Пока оба автомобиля автоматически съезжали на аварийную полосу, Страхов потряс головой и удостоверился, что все это ему не снится — он сам запретил терминалам появляться в его снах, чтобы не создавали дублирующих связок событий типа «зеркального коридора».

Утро было очень ярким. Страхов кинул на глаза солнцезащитные очки Gazprom for Men и вышел из машины.

…Немногим позже, на оставшемся отрезке пути до работы, он еще дважды пересматривал запись инцидента и контакта с нарушителем. Так нелегко было поверить в происшедшее… несмотря на то, что мелкие аварии, столкновения случались еще нередко, поскольку техника не могла достичь совершенства, а человеческий фактор не мог быть очищен никакой генной инженерией от непредсказуемости и коварства… если только эволюция в один прекрасный день, подобный дню прихода Равновесия, не остановится окончательно…

Всего за несколько минут до боя с “Fromm3” Страхов вдруг осознал, с какой целью он, как параноик, раз за разом пересматривал, в общем-то, пустяковый инцидент, случившийся в дороге…

Дело не в том, что девушка показалась тогда странной, и не в том, что она могла показаться при более внимательном изучении хорошенькой…

Страхов, наконец, засек в памяти момент, когда появилось предчувствие! Тогда еще не осознанное… Предчувствие возникло в момент удара сзади. Предчувствие события, которое должно произойти гораздо позже. Гораздо позже.

И он просматривал запись с неосознанной целью очень хорошо запомнить ее улыбку!

…Чтобы потом сличить ее с той улыбкой, которая сверкнула перед ним… ровно две минуты назад!

Теперь он ясно понял, чего не могло быть. Не столкновения! Не этого странного утреннего контакта! Просто не могло быть «повтора» этой улыбки. Здесь. В офисном здании корпорации «Небесная стена».

Он, Страхов, не мог увидеть эту девушку здесь в униформе аутсорсера. Никогда! Потому что аутсорсеры не могут ездить в автомобилях по городу. Никогда! В черте города ауты перемещаются только в своих специальных линиях метро. Это — их привилегия. Он, Страхов, сам мечтал проехаться хоть раз по такой линии, пообщаться с иными людьми за бокалом шампанского Dom Perignon… Такое путешествие дало бы пищу творчеству. Все дело в доступе, которого он не имел. Пока еще не имел… Пока нейронные сети его мозга не сложились в констелляцию, дающую право на повышение инфо-уровня до I-10. Но он был уверен, что в один прекрасный день это должно произойти и он получить право прохода через мембрану, условную границу между мирами креаторов и аутсорсеров, между территориями офисными и техническими территориями.

Если реальность не изменилась, то эта девушка — не аут. Или же у него случилась галлюцинация.

Но у него, Страхова, не может быть галлюцинаций! Потому что он сам работает с психотехниками и дважды в год проходит полную профилактику всех нейронных связей.

Что-то важное произошло в Равновесии, и ему, Страхову, кто-то об этом аккуратно намекнул. И вот он, главный вопрос, — кто? Этот некто — он вовне или это действие его Страхова, собственного подсознания?

Он понял, что не готов поверить в то, что наконец достиг своей тайной цели.

Возникни подобные мысль у другого, и тот, другой, сразу пошел бы сдаваться, чтобы своевременно получить дозу психокорректора и снять навязчивый бред воздействия. Но Страхову, по его статусу, никакой бред грозить не мог. Пока ему грозила только девушка, вышедшая в десантных штанах из моря сновидений на берег яви.

— Ты давно последний раз читал «Дао Дзэ Дун»? — спросил Страхов Эйхерманна.

— Сегодня это может спасти наши шкуры? — по обычаю ответил вопросом на вопрос Борис Эйхерманн.

…Он вышел из машины, она вышла из своей машины одновременно с ним.

Очков на ней не было, и Страхов благородным жестом снял свои, прищурился, просканировал.

Мятая кепка-фуражка бойца Красной Армии Китая, натянутая до самых бровей. Короткие и прямые черные волосы смешно, пучками-веничками разлетались в стороны из-под фуражки.

Славянский тип лица, но не северный, всегда привлекавший Страхова, а южный. Насмешливый взгляд темных глаз. Чуть приподнятые, с восточным акцентом, скулы. Острый, чуть вздернутый носик, тонкие губы. Ничуть не виноватая — напротив, вызывающая улыбка. Крупноватые для ее фигуры бедра, дерзко подчеркнутые брезентовыми десантными штанами CoCo Chanel. Красные кроссовки Packerson-KimIrSen. Между красноармейской кепкой и милитари-штанами жесткая, хоть и не анорексическая худоба, столь же дерзко подчеркнутая дорогой белой хлопковой футболкой со стеклярусом Shell-Grisogono.

Нарочитая эклектика.

Страхов неплохо знал молодежные культуры, это был его профессиональный долг. Но сейчас он был бессилен и пожалел, что рядом нет Коковнина, который символы каждой тусовки, любой подворотни знал досконально, как поры кожи на любой из своих бесчисленных татуировок.

Такую точную во всех деталях, дорогую китайскую фуражку могли сейчас носить разве что реконструкторы, что еще в детстве въезжали и лет до пятидесяти застревали в сражениях древности.

— Что это было, генерал? — как бы вовсе не шутя, а совсем-таки серьезно спросил Страхов. — Плохие вести из провинции Шанси?

— На переходе в тысячи ли случаются временные трудности, — и тут не растерялась виновница аварии.

Страхов понял, что ошибся, приняв ее всего лишь за гендиректора какой-нибудь крупной имиджевой корпорации. У гендиректора не хватит инфо-уровня, чтобы ответить на этот вопрос так творчески… Но тогда полностью отпадает и брутальный внедорожник Teheran 79: на таких не ездят креаторы с инфо-уровнем выше I-6.

Получалось, Страхов что-то пропустил в жизни… Спросить впрямую было нельзя. Деловая этика креаторов не позволяла. Но он даже воодушевился: теперь вечером, после работы, его ждало маленькое увлекательное расследование. Он соберет все увиденные на девушке марки, проанализирует их и выяснит, какая новая субкультура успела появиться за последнюю неделю. Столкновение оборачивалось пользой делу.

А девушка уже протягивала свою карточку, показывая, что она без всяких проверок и «повторов» признает свою вину.

Прежде, чем взять карточку-идентификатор, Страхов невольно оглянулся на свою машину и всерьез удивился еще раз: случилось не только банальное столкновение, но и очень конкретное повреждение. И куда более значительное, чем можно было предположить по силе удара. Был разбит левый декоративный габарит, а он у машины Страхова был не пластиковый, а настоящий — муранского стекла! Это надо было постараться, чтобы нанести такой прицельный, почти катастрофический ущерб! На такую сумму штрафа!

— Вы постарались, однако… — оценил Страхов и вслух.

— Извините… Что-то вздумалось ручным поиграться… ну, признаю, не вовремя… — опять же, без всякого следа растерянности и вины призналась боевая маоистка. — Извините…

— Ручным?! Здесь?.. — Кто теперь растерялся, так это сам Страхов.

Куда проще было поверить в неисправность ее автопилота, но — в то, что водитель, пусть он — всего лишь сопливая девчонка, вдруг вздумал «поиграться» ручным управлением на сложном витке развязки?! Она просто издевалась над ним!.. Или же…

Страхов пригляделся. Фокус сознания в ее зрачках соответствовал норме. Значит, сама не «на колесах». Да и какой гипер-наркоман в наше время стал бы провоцировать ситуацию, в которой его наверняка бы прихватили! Значит, все гораздо проще — рисковой девочке захотелось подцепить чужака с высоким инфо-доступом, лезет на понижение…

Страхов еще раз пригляделся к ее темным глазкам, постреливавшим из-под козырька звездастой фуражки, к дерзко улыбавшимся тонким, холодным губкам. Нет, не его тип. И портить послевкусие Лизы… Ломать последние душевные правила жизни? Нет, это искушение не его уровня.

Снизу, с реки, потянуло свежестью, сильным тоном весенней, пропитанной влагой травы.

Тогда Страхов поймал себя на том, что почти все сделал рефлекторно: его левая рука уже держала включенный терминал, а правая — в нужном положении карточку нарушительницы. Оставалось только чиркнуть карточкой по желобку терминала и «сбрить» с нее причитавшийся ему штраф. Сколько-то там, пусть и немало, кредитных юэнов, которые потом тоже пойдут на покрытие штрафа уже его собственного — за какое-нибудь вольное или невольное нарушение. Разбитый габарит из настоящего муранского стекла — серьезное предложение. Девочка намеренно подарила ему возможность нарушения не ниже класса В… К примеру, прыгнуть с этой развязки в реку. Прямо сейчас. А то, думает, удивила китайской фуражкой.

Солнце стало слепить Страхову в левый глаз, что-то он медлил. «Что я медлю?» — подумал Страхов.

Потом он сделал первое, что пришло в голову, и поехал дальше на работу. Поначалу не отдавая себе отчета в том, что сделал то, что не делал никогда, и что этот день все же не так обычен, каким он его спрогнозировал с утра, оставив себя без патрон в неуютной каморке детства, на берегу темного, скучного моря. Он даже не рассказал о случившемся Эйхерманну, полагая, что на его, Страхова, месте так поступил бы каждый нормальный креатор, у которого жена попала в криопаузу.

А было так — он просто протянул карточку маоистске и сказал:

— Хороший сегодня денек… Передайте товарищу председателю, пусть продержится хотя бы до ночи. Нельзя сдаваться в такой день… Солнечное утро никогда не должно напоминать о поражении.

— Вы забыли… — словно оцепенев, шепотом намекнула девушка.

— Что? — искренне не понял Страхов.

Она осторожно, как на гранату с сорванной чекой, указала на его терминал.

— Я ничего не забыл, — твердо сказал Страхов. — Возьмите… Это был сон. Просто сон. Столкновение с женским началом души, анимой. Вы знаете, что это такое?

Откуда она могла знать!.. Но проверить было нелишне.

Ее робкое движение плечиками подтвердило незнание. Не грузить же ее теперь лекцией о том, какое он сам, Страхов, мог играть значение в ее собственных сновидениях… Не его дело объяснять ей, что не надо пинать под зад мужское начало души, если не можешь понять, чего оно от тебя хочет. Не помогут ни боевая фуражка, ни эти десантные штаны.

Улыбаясь, наконец-то, не дерзко, а растерянно — Страхов все же добился своего — девушка потянулась за своей карточкой. Чуть-чуть не дотянувшись, «нажала на паузу»:

— Вы уверены?

— Берите, — приказал Страхов. — Все забыто. Я сотру инцидент в архиве. У меня есть право вето, можете спать спокойно.

Они все одинаковы! Не успела спрятать карточку, как уже «достала» назад наглую улыбочку отъявленной нарушительницы.

— Спасибо! — Она браво взяла под козырек. — А мне все внушают, будто свободных уже давно не существует. А оказывается можно встретить запросто на дороге, главное, чтобы хорошая погода была!

Страхов отметил, что, пока он тут терял время, по седьмому уровню МКАД, мимо них, проехало еще шесть «спайкеров» с платиновыми профилями… Его собственный хотя бы разбитым габаритом стоял, отличаясь от бесчисленных клонов… Пора, пора ломать моду и вправду становиться свободным.

Настроение, между тем, падало. Не спасала его никакая новая креативная идея, идея, даже мысль приударить за девчонкой, если уж она сама решила так буквально приударить за ним.

Причина легкой депрессии была как будто понятна. Загадка улетучилась… Перед ним кокетничала просто примитивная «левачка». Он-то думал, что леваки, перевелись, стали совсем не модными с тех пор, как все антиглобалистские бренды были закуплены двумя крупнейшими медиа-корпорациями. Еще лет пять назад всякие акции, беспорядки и революции приносили хорошую прибыль на правах успешной франшизы. Однако корпоративных цветов в одежде демонстрантов, рекламных слоганов в манифестациях и выступлениях лидеров надолго не хватило. Как и прогнозировали специалисты, последующий ребрендинг движения антиглобалистов с акцентом на Карибское пиратство или гуннскую древность не принес повышения рейтингов — и тогда дальнейшее продвижение антиглобализма сошло на «нет».

Но «леваки» остались, что-то вроде любителей олд-таймеров и пишущих машинок. Страхов перестал учитывать их в своих разработках, а теперь подумал, что — зря… Не учел глубинных течений, оторвался от масс, раз уж «левака», вернее «левачку», можно встретить вот так запросто среди бела дня да еще на высшем, седьмом уровне Московской Окружной Дороги… да еще в такую хорошую, совсем не трэшевую погоду…

А может, зря и то, что он не содрал с нее штрафа, если уж и ему самому так же быстро было найдено место в классификации неформальных личностей…

— Вы читали «Дао Дзэ Дун»? — спросила маоистка.

Казалось, она еще на что-то надеется.

Так у Страхова совсем пропал интерес к этому дню — ничего более серьезного и, то есть предельно примитивного «левачка» и не могла спросить.

Читал ли он, Страхов, эту чепуху?.. Когда-то он ее едва не наизусть знал. Когда-то ее необходимо было знать, чтобы впаривать высокому заказчику ультра-оригинальные паттерны, когда заказчик требовал что-нибудь ультра-оригинальное, замешанное на треш-гламуре и восточной философии. Так было в первый период оголтелой, глобальной моды на треш-гламур.

В те времена инфо-доступ «Дао Дзэ Дуна» вздули аж до «семерки», хотя он больше «двойки» не заслуживал… да так по сей день и оставили. Опять же, с подачи ООМ, Организации объединенных медиа. Теперь девочка хвалится тем, что знает нечто запрещенное для уровня директоров, или — по крайней мере, тем, что научилась читать раньше, чем этой примитивной белиберде присвоили гриф «семерки» при корпоративном продвижении товаров.

Когда-то, в давние времена, он, Страхов, даже разыскал тех придурков, которые в легендарно-трэшевом 1998 году первыми на одном из Интернет-форумов, посвященных китайской Книге Перемен, сделали эту дурацкую ошибку-опечатку. Сославшись на Дао Дэ Дзин, великий даосский канон, они, наконец-то, назвали его так, как в своем умишком и понимали, — «Дао Дзэ Дуном». Ясное дело, как они его читали и как восприняли! Тогда все так и читали. А эти ребята сумели нечаянно, но вполне точно и внятно выразить предел своих способностей познавать мир. За что — за искренность и прямоту — их вместе с «Дао Дзу Дуном» можно было бы ввести отдельной главой в учебник по общей культурологии. И признать, что в этом мире никакой опечатки-оговорки не произошло, как уже давно признано. Тут с адаптированным для масс Фрейдом можно не спорить: случайных оговорок-опечаток и вправду не бывает.

Наверно, и сам Лао Цзе вовсе не передернулся, а рассмеялся где-то там, в блаженных безднах недеяния. А что касается великого кормчего, то, наверняка, он тоже не в обиде, ведь его солнцелицая харизма просияла в таких дальних закоулках смыслов, куда он никаким Великим Походом дойти бы не дошел.

И что те придурки? Да все такие же радостные дети подземелья. Патлато-сивые креаторы треш-гламура. Те же инфернальные наколки от Гигера, те же отары блескучих-рыкучих Харлеев. Только теперь конопля не с кладбищенских и помойных посевов, а с собственного акра в квартирах-студиях, в приказном порядке разрешенного Равновесием и удобренного тем же компостом, перегоревшим из Вуду-дзена и Марли-Кобейна.

Один из этих ребят на старости лет даже умудрился получить на Девятом всемирном треш-фестивале в Берлине второй приз — за новый четырехмерный концепт мятой пачки Davidoff и стеганые джинсовыми швами блоки сигарет Marlboro, тут же закупленные Нью-Йоркским музеем современного искусства и галереей Гугеннхайма. На премию-выручку он снял себе на целый год старую станцию метро Белорусская-кольцевая с куском туннеля, не вылезает оттуда уже четвертый месяц, вспоминает былое, первые Интернет-кафе, вонявшие пивом и пубертатным потом, забивает по старинке косяки, раздирая на ремни дорогущие газеты времен дефолта, и от ностальгии не лечится. Зазывал Страхова, к неудовольствию Страхова видя в нем родственную душу, зараженную тем же вирусом, только — другой экологической формы.

Страхов мог бы многое рассказать этой девочке про «Дао Дзэ Дун»! Когда, кто и в какой степени алкогольного или наркотического опьянения составлял этот сборник на блогах по принципу игры в «чепуху», как месяца за полтора-два замешался этот коктейль из афоризмов, нахватанных в том же Дао Дэ Дзин, в конфуцианском каноне «Лунь Юй», в сборниках дзенских коанов и суфийской мудрости, из цитат, выдернутых из работ Мао Цзе Дуна, Сталина, Троцкого, ну, и — куда же такому блюду без перца чили, вернее «чели»! — без великого на все пространства и ужасного на все времена черноберетистого Че дело обойтись никак не могло.

Еще через месяц интерес к игре в «суфийско-маоистсткую чепуху» был потерян, и она была забыта. Но не надолго. Цитатник за пару лет отстоялся, креаторы стали находить в нем философско-коммерческий смысл, и вскоре в кругах рационального пользования ассоциативными паттернами он стал приносить вполне стабильный доход.

«Дао Дзэ Дун» был сварен, пусть из небольшой, но весьма емкой «духовной библиотеки» поколения “Z”. Когда дело дошло до прибыли от паттернов, вводимых в коллективное подсознательное человечества, Регистрационная комиссия ООН решила не изымать из свободного доступа слишком большой массив информации, которая ранее была доступна слишком широким массам как интеллектуалов, так и маргиналов. Во избежание коммерческих конфликтов ООН и ООМ вывели «Дао Дзэ Дун» из регистра артефактов с эксклюзивным правом пользования, но присвоили ему чрезмерно высокий, по мнению Страхова, уровень инфо-доступа. Пожалуй, только благодаря Равновесию, «Дао Дзэ Дун» стал тем, чем он стал.

Теперь «Дао Дзэ Дун» — одна из маленьких договорных тайн человечества. Каждый, кто захочет, способен снять с нее покров тайны. Это так же легко, как вынуть покупку из коробки размером с кофейник… ну, может, чуть побольше, — с мобильный робот-холодильник… Тот, кто имеет инфо-доступ ниже требуемого, тоже может легко стать посвященным, заплатив штраф отнюдь не смертельным ограничением потребностей. Достаточно набрать в терминале один-другой адрес из тех, что не включены в регистры и каталоги, а передаются устно, как кодовые словосочетания вроде «солнечной песни»… Но такого желания, как показывает доступная Страхову статистика, практически ни у кого не возникает, потому что… ну, пустых, не поддерживаемых перспективой покупок желаний у людей давно уже не возникает благодаря гармонии, которую внесло в мир Равновесие.

Лучший способ обесценить любое учение, любую истину — это на уровне высокой науки сравнить их с другим учением, с другой якобы истиной, а потом на рынке низкого искусства все их развесить в ряд по стенам в одном торгово-выставочном зале какого-нибудь глобального ретейлера. Но и нет лучшего способа придать истине конкретную рыночную цену, а, значит, и рекламную привлекательность.

— Польза от сосуда в том, что в нем ничего нет… — вспомнил Страхов наобум.

Так, собственно, и играли раньше в «Дао Дзэ Дун», делаясь умнее и просветленнее

Эта цитата, отсыпанная в канон древних блоггеров из сосуда конфуцианской мудрости, почему-то вспомнилась первой, но, при желании, легко можно было объяснить почему, хотя бы — по Юнгу.

— Укрывай себя, развивай огонь, — ответила девушка…

Страхов сразу заподозрил, что этот боевой лозунг, выхваченный из одного военного трактата Мао Цзе Дуна, был прибережен ею заранее, до столкновения, а не смедитирован экспромтом, как полагалось. Это он, Страхов, сейчас воевал по правилам, а фальшивые полевые командиры председателя Мао жульничали.

Последнее слово осталось за маоистской! Она нарушила все правила, выйдя следом за ним из темного моря сновидения на хрустящую галькуяви дерзко — совсем не маскируясь под какое-нибудь банальное событие, какую-то будничную неприятность. Она охотилась конкретно за ним. Они охотятся конкретно за ним… Бред преследования второй степени — галлюцинации уже есть, голосов пока не слышно… Пока… Одна беда — у Страхова не может быть бреда преследования! Он — эталон. Если метр перестает быть длиною в метр, что нужно делать с этим метром? Или миром? Одно из двух…

Если бы он содрал с нее штраф, все пошло бы по-другому.

Разветвление реальности, то есть его жизни, началось в этой точке — не в момент удара, а в момент, когда он отдал ей карточку.

И он выбрал одно из направлений. Неосознанно. Чего никогда себе не позволял. Неужто он сам подготовил этот неосознанный выбор продажей своих шаблонов, чью подрывную силу знал только он? А может, он переоценил себя, и кто-то раскрыл его планы?.. Он не готов к такому повороту событий… Готовился, но пока не готов. Надо было содрать с нее штраф… Или сделать сейчас тот шаг, которого от него не ждут. По крайней мере, на уровне стандартной реальности.

Вернувшись в офисную реальность, он взглянул на часы.

Минута десять секунд до блокировки связи… Пока он сканировал память, время почти не двигалось! Значит, со стороны не должно быть заметно, что он «завис».

Только руки вспотели и слегка онемели, будто он держал оружие часок-другой. Страхов положил автомат на сгиб локтя, вытер бумажным платком ладони. Взглянул на Эйхерманна и, видя его высохший лоб, подумал, что теперь его каска — уже на нужном месте и в нужное время.

— Ты где? — жестко спросил Борис, встретив его взгляд.

Словно он терпеливо дожидался, пока друг вернется в реальность.

Страхов ошибся: уже не первую секунду все напряженно смотрели на него и ждали решения или подсказки. Оказалось, их внутреннее время тянулось так же долго, как и его… Слаженная, черт возьми, команда! Никого нельзя терять!

— У нас нет опорной базы… — проговорил, сам себя не слыша, Страхов. — Нам нужна новая опорная база.

— У тебя что, инсайт? — уточнил Эйхерманн.

— Может быть, — пожал плечами Страхов. — Лучшим специалистом по опорным базам был товарищ Мао… Пин, ты помнишь, как создавал опорные базы для партизанских отрядов товарищ Мао?

— Я не могу помнить, — четко доложила Пин Пион. — Но мой прадедушка был участником Великого Похода под руководством товарища Мао. У меня есть право открыть архив.

— Твой прадедушка будет тобой гордиться. И всеми нами, — пообещал Страхов, стараясь разрядить обстановку. — Нам сейчас надо сделать то, что не запрещено правилами. Не запрещено, потому что такого еще никто не делал. И будет запрещено после того, когда мы сделаем…

— Не темни, — приказал командир Эйхерманн.

Страхов открыл рот — и запнулся. «Инсайт» — легко сказано. Это было откровение. Объяснять вслух, проговаривать нельзя, хотя, по правилам, их никто не может услышать… Если он проговорит свой план, он тут же осуществится. Только виртуально — весь экшн уйдет в то ответвление реальности, в которое они уже не попадут… А в этом мире попадут в криопаузу…

Что-то происходит с реальностью, и, он, Страхов, виноват, что этой реальности уже нельзя доверять.

— Понятно… — сказал Эйхерманн.

Вот оно — высшее достижение компании «ПуЛ»: доверять интуиции того, у кого она в эту минуту мощнее сигналит!

— Готовы? — спросил Страхов лишь для того, чтобы подтвердить собственную готовность взять на себя всю ответственность за все, что произойдет в ближайшие полчаса.

Борис демонстративно достал из кобуры свой «Стечкин», символическое оружие, которое полагалось носить только командирам, и ткнул рукояткой в грудь Страхову:

— Теперь ты — майор! Валяй!

Высшее, «майорское» звание пришло в корпоративные войны из кубинской армии, как символ того, что нынешние войны уже не совсем реальны и не категорически фатальны, поэтому их не стоит принимать слишком всерьез. А «Стечкин» стал одним из этнических атрибутов российских «песен солнца» после того, как из сражения топ-менеджмента корпорации «Баренц-газ» без царапины вышел только майор экспортного отдела. «Стечкин» достался ему в наследство от отца, воевавшего еще в 90-х, где-то на Кавказе…

Страхов принял символическое, но очень действенное оружие и по ходу ритуала снова, поддаваясь навязчивому рефлексу, отметил время на своих антикварных Q&amp;Q.

Оставалось полминуты до блокировки. Тридцать секунд последней паузы, во время которой можно было досмотреть replay — ничего не упустить и перейти в режим live.

…Когда он сел в машину и тронулся, маоистка ехала следом за ним еще пару километров. Потом, на следующей, Бусиновской, развязке, ушла на уровень ниже, и он потерял ее на экране заднего обзора. Ему показалось, что она помахала ему на прощанье… но, конечно, показалось — лобовое стекло ее внедорожника, способного физически проехать через такие зоны, проезд в которые уже давно запрещен, было полностью затенено.

Страхов облегченно вздохнул, подумав, что он вышел из инцидента почти святым, и о нем в какой-то корпорации сложат красивые легенды. Уж она постарается, можно не сомневаться. А если через неделю-другую в популяции директоров появится мода на битый габарит — тогда можно будет считать, что эксперимент полностью удался.

В почти идеальном настроении он въехал на верхний, открытый паркинг «Небесной стены», предназначенный для креаторов уровней I-7 — I-9. Приятно иметь доступ к легкой прогулке по свежему воздуху, приятно осилить шагом стометровку до главного входа с трехметровыми швейцарами-привратниками…

Тогда он заметил краем глаза, но совсем не обратил внимание на стоявшие уровнем ниже, за ограждением, крытую фуру и два телескопических подъемника Sotechso — аут-компании, обслуживающей здание корпорации. Из фуры выгружали форматки внутренних перегородок, профили…

Теперь Страхов догадался: они подогнали фуру с ремонтными материалами. Всего одну фуру. Ее груза хватало как раз на реконструкциюнескольких офисных помещений. Значит, аутсорсеры уже тогда были осведомлены о грядущей корпоративной войне и деловито готовились к разгрому одного этажа… А Эйхерманн получит прямую директиву руководства минут за пять до появления Страхова в офисе. Значит, ауты посвящены в базовые тайны бизнес-процессов не хуже, чем руководство самой корпорации. Возвращается класс-гегемон, как во времена красных революций… Только в другом обличии, привет Марксу. И Ницше заодно.

Трехметровые привратники — увеличенные копии императорских терракотовых воинов из гробницы Цинь Шихуана — просканировали Страхова и поклонились ему. Двери корпорации — копии ворот одной из сторон Запретного Города — распахнулись перед Страховым. Число входов в здании корпорации на всех уровнях превышало сотню, поэтому по утрам никакой толкучки не бывало. Корпорация могла позволить себе встречать каждого креатора в индивидуальном режиме — как уважаемого гостя, с укороченной, но вполне внушительной китайской церемонией.

Лифт-беседка, отделанный внутри резными панелями с дракончиками, повез Страхова к небесам. Страхов присел на банкеточку красного дерева, взял с чайного столика ча-хе с горячим чаем тэ гуань-ин и погрузился в творческое недеяние, предшествующее креативному подъему. Скорость лифта адаптировалась под движение руки Страхова и неспешный ритм глотков, и беседка достигла нужного этажа как раз в тот момент, когда ча-хе опустела.

Страхов вышел на своем этаже, машинально отметив, что планировка этажа несколько изменилась и усложнилась, и двинулся к центральному входу в свой офис.

Планировка этажей менялась несколько раз в году. Причины бывали разные: расширение отделов или дочерних компаний, свертывание отделов и дочерних компаний, появление новых… и еще, хотя и куда реже, объявление внутрикорпоративных войн. В этом году в московском офисе «Небесной Стены» их еще не случалось. Предположить войну Страхов, как ни странно, не удосужился. Видно, его мозг все еще был занят дорожным происшествием, которое грозило творческими находками… А может быть, эта ошибка интуиции была включена в программу предчувствия-откровения, время которого тогда еще не наступило…

На этот раз изменение планировки этажа оказалось ни чем иным, как стандартным усложнением структуры укрытий, необходимой для творческого подхода как к обороне, так и к нападению, а заодно — для повышения шансов выживания каждого отдельного бойца корпоративного фронта.

Голографический страж офиса в парадном одеянии воина царства Цинь проницательно заглянул Страхову в глаза, прочитал его радужную оболочку и церемонно поклонился. Скоро этого стража не спасут ни проницательность, ни восточная учтивость. В реальных боевых условиях он ни на что не годен, как и весь опыт войн прошлых эпох… Но прежде чем исчезнуть, страж вдруг начал явственно менять свой имидж и пол, превращаясь в девушку-бойца Красной Армии Китая. Страхов тряхнул головой. Призрак исчез…

«Экстериоризация! — решил Страхов. — Поосторожней с этим делом, а то погонишь брак…» Однажды такое случилось, когда он, увлекшись наблюдением за выводком соколов на своей скале, чуть не испортил трансляцию нового корма для кошек в недельный массив сновидений.

Он еще раз сморгнул, убедившись, что все чисто, и вошел в офис.

На своих рабочих местах Коковнин, Ник, Макс, Пин Пион — все, как обычно, в виртуальных шлемах — поздоровались дружным взмахом рук. Молча. Чем выше слаженность креативной команды и глубже взаимопонимание, тем меньше пустых разговоров. И никаких вербальных приветствий. Не чаще раза в неделю Ник Ситарам пояснял какую-то деталь проекта устно. Раз в месяц, не чаще, откликался по делу Коковнин. Никого не смущал и не обижал тотальный обет офисного молчания, строго соблюдавшийся Максом согласно кодексу креаторов внутренней защитной службы. Они, в отличие от аутсорсеров внешней защиты, имели доступ в святая святых, в системы информационной безопасности. Только прелестный голосок Пин Пион звенел, когда хотел, будя вдохновение и способствуя творческим озарениям. Пин Пион очень гордилась, что приносит креативную пользу, невольно выходя за пределы полномочий исполнительного директора и при этом не нарушая ни субординации, ни программы бизнес-процессов.

Ну, а болтовня с Борисом — что конкретная, что отвлеченная — собственно, и была основной частью их со Страховым работы, энергетическим источником идей.

Утреннее присутствие в офисе их обоих, Страхова и Эйхерманна, в отличие от остальных сотрудников, работавших с закрытыми массивами информации, было не более чем исполнение общинного, конфуцианского ритуала, предписанного бренд-конституцией «Небесной Стены». Кодексы западных корпораций таких требований к креаторам не предъявляли и предъявлять в принципе не могли. После наступления Равновесия двенадцатилетнее сосуществование на Земле двух полярно противоположных режимов креативности — западного и восточного, строго индивидуалистского и общинного — не выявило явного преимущества того или другого. В этом ученым виделась важная эволюционная роль Равновесия.

Внутрикорпоративная война подразумевала полный офисный сбор. Получалось, что теоретически Западу легче нападать, а Востоку легче защищаться…

Борис, как ни странно, в этот раз тоже поздоровался молча. Подал руку. Как бы с намеком глянул на свои часы, которыми тоже гордился. Он носил пластиковые Rolex Young Oyster — самую дешевую в мире модель часов, выпущенную, по закону Равновесия, элитной фирмой Rolex в количестве всего двадцати пяти экземпляров и стоившую всего один чистый юэн! Перепродавать эту модель по более высокой цене или выставлять на аукцион было запрещено. Пожимая друг другу руки, Страхов и Эйхерманн являли собой наглядный эталон Равновесия!

— Уровень интуиции? — спросил Борис так внушительно, будто рассчитывал, что в такой чудесный майский день они просто обязаны родить идею на креативный «Оскар».

Вид у Эйхерманна был не по сезону собранный, сосредоточенный.

— Не спрашивай, — обнадежил его Страхов, не придав этому факту значения. — Не ниже плинтуса… Полтора-два балла.

— Вижу, — деловито свел брови Борис. — Подождем…

Он уже получил сигнал «синей тревоги» от руководства, но решил пока не тормозить будничный творческий процесс — техническую отладку сюжетов сновидений для новой «линейки» встроенных пылесосов Apple-Panasonic. Четверть часа напряженной работы в полдень стоили немало.

Страхов первым делом подошел к окну и стал вглядываться в подернутую дымкой, переливающуюся бликами машин развязку. Он знал, что Борис очень не любит, когда его, Страхова, рабочий день начинается с эскапистских настроений, с медитации у окна.

Он приготовился к какому-нибудь язвительному комментарию, колкой шутке… Когда-то Борис в таких случаях настойчиво рекомендовал Страхову полечиться от ностальгии. У него был любимый аргумент: мол, тезка Страхова, Александр Великий, ностальгией не страдал и именно поэтому завоевал и переделал на свой лад весь мир. Ведь если бы он страдал ностальгией, то умер бы не в Вавилоне царем Вавилонским, а угас бы мелким князьком где-нибудь в Скопье или Приштине, или, того хуже, в каком-нибудь албанском городишке без всякой информационной категории и уровня доступа в разделе Всемирной Истории.

Стоя у окна, Страхов с легким удивлением на втором плане сознания отметил, что Борис гнать его отсюда не собирается, а чего-то напряженно ждет и ему сейчас даже не до его, Страхова, комплексов.

— Все будет хорошо? — вдруг спросил Борис.

— Почему бы и нет… — машинально ответил Страхов.

И удивившись еще больше, повернулся лицом к своему напарнику.

Тот неотрывно смотрел не на него, а на экран своего монитора.

Стоп-кадр длился две, а, может, даже и три минуты.

Внезапно Борис резко вздохнул и будто округлился весь, как воздушный шар, затем так же резко сдулся и, криво улыбнувшись, посмотрел на Страхова.

— Все… — сказал он и ткнул пальцем в экран.

Раздался нежный звон, будто один раз нежно ударили в китайский колокольчик. Все живо сняли виртуальные шлемы и уставились на Бориса.

— Господа, я вынужден сообщить вам приятнейшее известие… — тоном неисправимого весельчака произнес Борис и вытер лоб тыльной стороной ладони.

С последним его словом открылась крайняя справа секция оружейного шкафа, принадлежащая Максу, и оттуда выдвинулась подставка с его автоматом Agram-Makarov. Крепления раскрылись, и оружие вывалилось прямо в протянутую руку Макса. Ни одна его мимическая мышца не дрогнула — вот у кого сегодня с утра уровень интуиции достигал глубины Марианской впадины…

— Вот именно, — кивнул Борис. — Сегодня на нас возложена задача отправить конкурентов в отпуск. Получен вызов. Объявляю «красную тревогу»!

В пустом пространстве офиса снова раздался тихий и ласковый, как от легкого порыва ветра, удар китайского колокольчика. Предупреждение о полной блокировке всех видов связи.

— Уходим все! — скомандовал Страхов и, взглянув на удивленного Ника, чьей обязанностью было прикрывать офис, ткнул в него пальцем: — И ты тоже. Это новая тактика… Уходят все. Если немцы войдут в офис, то будут дезориентированы. Никакой обороны сервисов. Так еще никто не делал. Значит, они не станут искать их сразу… Будут ждать подвох. Минуту-другую. Время поработает на нас… Идем цепочкой. Ник… Это всех касается. Ничему не удивляться! Ник, прикрывай отход. Пошли!

Он решительно покинул офис и двинулся к разветвлению коридора.

«Угол?!» — резко указал пальцем Коковнин, выбросив вперед руку.

По всем правилам, он и Макс должны были тут же прикрыть оба угла, справа и слева. Уж если занервничал Коковнин, то как были растеряны остальные!

— Их там нет! — бросил через плечо Страхов. –Я включен. Уровень интуиции — все сто!

Он и сам не смог бы сейчас себе ответить, блефует или нет…

Прямо на перекрестке он решил не останавливаться — так нагло искушать судьбу было совсем непростительно.

Остановка перед разветвлением. Он поднял руку, приветствуя пустую стену… Так и есть! Прямо перед ним, на стене, проявилась голограмма воина… но не из царства Цинь. Это стоял в неприхотливой форме боец Красной народной армии Китая, которую товарищ Мао когда-то вел по весям и горам, преследуемый японскими полчищами.

Позади — будто не дышит никто. Видят они красного солдата или нет?.. Страхов сам замер и затаил дыхание, приготовившись к сканированию. Воин не кланялся. Он просто, как и Страхов несколько секунд назад, поднял руку в приветствии, и в тот же миг на его месте открылся проход с голубоватой подсветкой внутри.

«Вперед!» — отдал команду жестом Страхов и двинулся прямо.

Ловушка для одного?.. Или впустят всех? Если всех, значит дают шанс…

Как только вся команда втянулась следом за Страховым, вход позади закрылся.

Здесь было подобие лестничной площадки с видимым тупиком. Голограммы в конце этого короткого коридорчика не появилось, когда он на всякий случай поднял руку. С одной стороны были две пары дверей, очень похожих на двери лифтовых шахт, но без всяких намеков на кнопку вызова, с другой — металлическая лестница с решетчатыми ступенями. За ней по грубой стене тянулись пучки разноцветных кабелей, собранные в несколько стволов прозрачных защитных оболочек. Некоторые из кабелей сами были прозрачными, и по ним, как по капиллярам, стремительно текла — в одних вверх, в других вниз — мерцающая субстанция. Такое Страхов видел впервые, все эти технологии мира аутов были за пределами его инфо-доступов. Но эти кабели-капилляры напомнили Страхову кровеносные сосуды, а другие, с пережатиями, — отростки нейронов человеческого мозга. Каждый город должен когда-нибудь превратиться в реальный мозг, в этом Страхов не сомневался.

Он вспомнил свой сон, попробовал больше по наитию, чем логически, рассчитать степень совпадений…

— Ну что, я выбрасываю схему? — спросил нового командира Борис Эйхерманн, присматриваясь с интересом и настороженностью, как и все, к незнакомой обстановке. — На ней ничего этого нет. Ауты подсунули «фальшивку»… Что скажешь?

— Подожди, может, еще пригодится, — машинально ответил Страхов.

— Мы на территории аутов, и ты, судя по всему… по крайней мере, на этом участке знаешь не меньше их… а, может, и больше, — подбросил Эйхерманн провокацию. — Кто мне про интуицию сегодня выдал дезу? Ты ведь все знал, да? Я не требую, чтобы ты нам все сказал и разъяснил… Мы понимаем…

— Вот и хорошо, — кивнул Страхов и глубоко вздохнул, старясь снять напряжение.

— …Игра по новым правилам, — словно пытаясь вновь убедить самого себя доверять своему другу, добавил Борис.

— …и я в ответе за то, чтобы вывести свой народ из Египта, — закончил его мысль Страхов и оглянулся на Бориса.

Тот ответил очень многозначительным взглядом, в котором уравновешивались полное доверие с полным принуждением. Возможно, так и смотрел временами на Моисея его народ.

— Надеюсь-таки, что не в Сибирь, по русской привычке, — только и съязвил Эйхерманн. — В эту неприятную крио-мерзлоту…

— Подъем на два этажа. Дальше — втягиваемся со стандартной схемой прикрытия, — предупредил Страхов и ощутил порыв теплого ветра, это был хоровой вздох облегчения всей команды. — Пошли!

Странное дело: лестница, на вид металлическая, совсем не гремела под ногами… прямо как во сне… Но в том сне-то она как раз гремела…

На всякий случай Страхов вышел на площадку уже на следующем этаже и приветствовал глухие концы лифтовой площадки. Ни хао! Ответа, как он и предполагал, не последовало…

Их и вправду ждали этажом выше. Виртуальный часовой Красной Армии Китая принял пароль сетчатки Страхова и пропустил отряд через свой пост, сквозь себя.

Двинулись плотной цепочкой по коридору, насыщенному приглушенной алой подсветкой… и внезапно вскинули оружие: на длинной боковой стене одновременно разъехались две секции, открыв технические, предназначенные для аутов, входы в лифтовые шахты.

— Дай-ка мне схему, — попросил Страхов.

Борис, не говоря ни слова, со стремительной услужливостью развернул ее.

— Вот они, эти шахты, — указал Страхов. — Все идет по плану.

— Ты уверен, что это-таки подсказка, а не ловушка? — не выдержал Борис.

— Таких сложных ловушек не бывает, — убедительно подумал и сказал вслух Страхов. — Ловушка — это просто кусок сыра, который попадается по дороге прямо под нос. Потом — железной рамой по хребту, вот и все… А так далеко засовывать приманку — сам охотник без пальцев может остаться, верно?..

Борис только хмыкнул.

— Мне что-нибудь для отчета нужно знать об этих технологиях? — спросила исполнительная Пин Пион. — Про ловушку с куском сыра?

Знания о таких ловчих технологиях древности находились куда выше ее инфо-уровня. Или глубже, как посмотреть…

— Я потом тебе расскажу, это интересно… Это не стоит отдавать на внешний подряд, — пообещал Страхов, уже занимаясь другим делом.

Он внимательно рассматривал начинку шахт прямоугольного сечения. По левой стороне левой шахты и по правой стороне правой тянулись магнитные полозья, предназначенные для обычных, пассажирских лифтов. По их противоположным стенам тянулись более узкие направляющие, необходимые для перемещения аварийных капсул с аутсорсерами.

Среди неизвестного назначения датчиков Страхов узнал только окошечко с таймером. Сверил со своими часами. Странно… Часы этого этажа шахты отставали от его Q&amp;Q на двенадцать минут пятьдесят шесть секунд… Нет, не странно!

Кого выбрать первыми кандидатами на спасение в этой войне?

— Ник… Володя… — Страхов намеренно обратился к ним не по номерам расчета, а по именам, подчеркивая нестандартность ситуации… да и просто из любви и уважения, выказать которые было самое время. — Ваша задача: ровно через двенадцать минут… ровно через двенадцать минут, считая с этого момента, вы должны произвести подрывы на магнитных направляющих пассажирских лифтов. Вот здесь… Сообразите, как закрепить и подорвать одновременно все ваши гранаты. Все. Больше ничего не делать и никуда не соваться.

Священно-коровьи глаза Ника не выразили никакого удивления. Коковнин только приподнял бровь, как всегда делал, когда получал задания по максимальной загрузке контента в лимбическую систему потребителей.

— Дальнейшие действия? — вдруг, на удивление Страхова, задал вопрос Ник Ситарам.

— Никаких, — твердо приказал Страхов. — Ждите. Либо для вас откроют выход, либо придут за вами и выведут… Только сами тут не подорвитесь случайно. Вам в отпуск еще рано. Все! Время идет! Удачи!

Поднявшись еще на один этаж и миновав еще два «красных поста», они вышли из параллельного мира аутов в родной мир креаторов, брендов и яркого солнца: системы поляризованного освещения поглощали солнечные лучи, изгибали и направляли их во внутренние коридоры.

На ближайшей лифтовой площадке Страхов остановил отряд. Каждый занял свою позицию по заученной схеме — по углам, у проходов.

Запрещенная в их креативном мире схема-голограмма уже не требовалась: в мозгу Страхова ясно фосфоресцировала своя голограмма этой части здания.

Вот перед ним двери той самой пары лифтов, шахты которых контролируют в потустороннем мире аутов Коковнин и Ситарам. Каждая из дверей изображает старинную китайскую ширму с изображением вечернего моря, как если бы смотреть на воду с горы, слегка опустив подбородок. То есть само море выглядело на картине, как стена. Мелкие барашки громоздились друг на друга, будто строительные камни этой стены. Может, у китайцев коллективное бессознательное представляет собой «вертикальную плоскость», а не «горизонтальную», как в демократическом западном мире? Стоит подумать на досуге…

Десять минут… Немцы атакуют сверху. Четверо «смертников» будут отвлекать… до последнего патрона. Таков их план.

Сечение здания «Небесной стены» напоминает стилизованный иероглиф «Небо». Офис «ПуЛ» — в «центральной перекладине», ближе к углу. «Немцы», чтобы рассредоточиться и не попасть под хорошо продуманный упреждающий удар, разбились на пары, идущие к одной цели разными, максимально разнесенными в пространстве путями.

Вторая пара уже под контролем. Первая начнет продвижение раньше второй, не в лифте, а по лестнице, и, понятно, прибудет на место чуть позже второй. А третья, основная, ударная… О ней пока лучше не думать. Вопрос: как без долгой возни прихватить первую? И тоже на этом уровне — тремя этажами выше офиса фирмы «ПуЛ»…

На ее перехват нужно послать Бориса и Макса. Покончив здесь со второй парой, хорошо бы их подстраховать… Прямого перехода в ту секцию здания, где будет спускаться первая пара, нет. Коридоры, повороты, проверка доступов — на все не меньше тридцати секунд. Много. Как срезать?.. Прямая, проведенная от этой лифтовой площадки до той секции, проходит через чей-то офис. Судя по секции и этажу, — здесь явно офис не какого-то крупного бренда и, тем более, не руководства московского представительства «Небесной стены»… На какой штраф это потянет?.. Не важно. Сегодня, главное — сохранить команду и дать не стандартный ответ коллективному бессознательному.

Восемь минут…

— Боря… Макс… Площадка секции «Джей». Лестница. Они пойдут сверху, — коротко поставил задачу Страхов.

Его поняли.

— Двое… Но, может быть, и трое… — предупредил он. — Но не больше трех. Готовы?

— Всегда готовы! — бодро кивнул Борис.

— Мы вас сразу поддержим! — пообещал Страхов.

И сразу пожалел о сказанном, потому как не столько подбодрил, сколько удивил обоих: как это они с Пин Пион их «сразу поддержат»? Сквозь стену, что ли, пройдут?

— Вперед! — скомандовал он и постарался пожелать им с полной уверенностью в завтрашнем дне: — Удачи!

Борис и Макс исчезли в коридорах. Страхов остался с Пин Пион.

— На тебя опять вся надежда, — честно, без преувеличения признал он.

На щеках Пин Пион выступил натурально славянский румянец. Она гордилась доверием Страхова.

Они покинули площадку перед лифтами, немного углубились в коридор. С каждым шагом чуть сдвигался в мозгу Страхова по оси трехмерный план этажа.

— Как ты думаешь, здесь стена тонкая? — соблюдая восточную учтивость, спросил Страхов своего исполнительного директора.

Пин Пион глянула вправо, глянула влево, пригляделась к стене.

— Стык профилей плит, видимо, тут проходит, — указала она движением пальца сверху вниз. — Значит, самая слабая точка примерно здесь. — Она сделала два шага вбок, заставив Страхова посторониться. — Три-четыре удара ногой — и будет можно пройти.

— Свои нежные пальчики ты сегодня побережешь, — предупредил Страхов. — Нужно будет все сделать быстрее…

— Как? — вскинула бровки Пин Пион, поняв, в чем ее задача, но не поняв технологии… всего на пару секунд не поняв.

Бровки вскинулись еще выше.

— А штраф?! — мило, совсем не пугающе ужаснулась она. — За непреднамеренное попадание в стороннее лицо. Может быть очень большой штраф! Очень!

— Моих кредитов хватит, — отрезал Страхов.

Пин Пион быстро заморгала.

— Наш новый противник очень силен. Сегодня, главное — сохранить фирму в полном составе. Как семью… Остальное поправимо, — сказал Страхов, замечая, что его сердце начинает работать в ритме тревожного таймера.

Пин Пион перестала моргать. Про семью сразу понятно все что угодно любой китаянке.

Три минуты пятьдесят шесть секунд…

— Занимаешь позицию примерно здесь, как тебе самой удобнее, — стал пояснять боевую задачу Страхов. — Как только услышишь, что я начал стрелять… что?

— …Я очередью вырезаю кусок. Высота — полтора метра. Ширина — метр. Этого хватит? — Пин Пион склонила головку набок.

— Умница! — похвалил Страхов. — Первой не входи. Ждешь меня… Если меня задержат, поддержи.

— Может, лучше я не буду ждать и сразу вырежу?.. — наморщила лобик Пин Пион. — Ведь вместе... — Она чуть запнулась и снова покраснела. — Там, их легче будет прихватить… Нам вместе…

— Нет! — отрезал Страхов. — Мы не знаем, кто там, за стеной. Нам бы сейчас не схему в руки, а бренд-лист здания… — Непростительно было мечтать о пустом, времени не было. — Все! Готовность «один»! Удачи тебе Пин Пион!

— И тебе удачи, Саша! — улыбнулась Пин Пион и, тут же превратившись в маленького злобного киборга, отпрыгнула, как пружинка, на удобную позицию.

Две минуты.

Страхов нарочито неторопливым, расслабленным шагом, нарочито спокойно и ровно дыша, вернулся на площадку перед лифтами и укрылся за колонной, начав преступно топтать газончик с молодыми ростками бамбука. Штраф — не меньше двадцати кредитных юэнов, точно!

Мелкий дерн под ногами казался чересчур — просто предательски — мягким и подвижным. Мешал двигаться четко.

Минута!

Если он все угадал и рассчитал правильно, если он, наконец, научился верно интерпретировать собственную базу сновидений, ему должны поставить высший балл на экзамене по приему в сверхчеловеки… А если все это бред, тогда… Страхов не нашел, чего можно смертельно опасаться в этой ситуации. Страшней, чем заразиться нейролепрой, в этом мире ничего ему не виделось.

Сорок секунд!

Есть!

По ленточке делений над дверями одного из лифтов справа налево побежал огонек «цели»! В реальности «цель» двигалась сверху вниз.

«А второй лифт где?» — удивился Страхов, не увидев огонька над другими дверями. Неужели он переоценил противника, решив, что вторая пара разделится и один из составлявших ее бойцов станет спускаться с небольшой задержкой другом лифте?..

Только один огонек! Тем лучше…

Двадцать секунд…

Они планировали выйти этажом выше офиса «ПуЛ»… но будут вынуждены покинуть лифт раньше! Как показала История, главное для минимизации потерь — нарушить четкие немецкие планы начала вторжения… Хотя переполох в здании может начаться такой, что и его собственный, Страхова, план потонет в «белом шуме»…

Десять секунд…

Шесть…

Вот они, вспышки красных аварийных сигналов на концах обеих «высотных ленточек»! Крохотные проекции двух взрывов в шахтах… Один — лишний.

Первое точное попадание — аварийные системы тормозят лифт на нужном этаже…

Тихий звон китайского колокольчика… и море расступилось — раздвинулись «ширмы» с барашками волн.

Страхов увидел человека в глухом шлеме и с облегчением — ошибки не было! — спустил курок. Струя аналоговых пуль отбросила «фроммовца» к задней стенке. Он ударился об зеркало и мешком рухнул на пол. Не поймешь, кто это был. Похоже, китаец… Второй «фроммовец», вдавившись лицом в боковую стенку, с левой руки стал вслепую поливать площадку из своего автомата, а правой рукой отчаянно давить на разные кнопки. Лифт его не слушался, настойчиво приглашая выйти в «безопасную зону». Двери, ясное дело, не закрывались.

Страхов, не торопясь, снял с пояса гранату, приложил большой палец к сенсорной чеке, считавшей с него отпечаток, и махнул рукой.

Поразительно порой замедляется время! Граната так лениво — как комок пуха! — удалялась по воздуху в сторону лифта, что Страхов даже успел «прикрыть» ее полет еще одной очередью… Ему показалось, что если этого не сделать, тот, в лифте, без труда поймает гранату и бросит обратно.

Потом была вспышка, и лифт выплюнул наружу облако дыма и кучу обломков — куски резных дракончиков, чайного столика, всякие черепки. Чужой этаж: штраф не меньше пяти тысяч кредитных юэнов!

Следом, облепленный белыми лепестками лотоса — за уничтожение лотоса еще полсотни! — вывалился и распластался на площадке «фроммовец». Пухленький, почти как Борис Эйхерманн. Это был их итальянец… Ясно, в лифте компания “Fromm3” спускала «балласт» — наименее ценные кадры. Расслабляться рано.

— Можно пройти! — звонко доложила Пин Пион.

Эффектный удар ногой в уже перфорированную стену — и дверь готова!

Внутри всплеснулись женские крики. Не задело бы там кого…

— За мной! — скомандовал Страхов, пропускать даму вперед не полагалось.

Он нырнул в чужой офис, на ходу вынимая свою карточку.

Времени удивляться тоже не было, но — было чему: офис оказался полон экзотических цветочных композиций под прозрачными колпаками, икебан и косоглазых девчушек лет семнадцати. Здесь располагалась фирма, занимавшаяся генетической флористикой. Девчушки в страхе жались по стенам.

Походя Страхов бросил свою карточку на стол, показавшийся ему столом главного креатора, очень вежливо извинился по-китайски и добавил по-русски с вежливостью ломящегося десантника:

— Любой штраф подтверждаю!

Тут же затараторила по-своему Пин Пион, и китайские девчушки за спиной Страхова вдруг разом, причем вместе с самой Пин Пион, как по команде, звонко рассмеялись.

«Умница!» — только и восхитился Страхов, уже выскакивая из офиса-лаборатории через штатный выход.

Дерзкий маневр по прохождению препятствий, оказался, однако, избыточным. Но Страхов о нем не пожалел.

«Второй взвод» — Борис с Максом — уже успел сделать полдела…

— Мы здесь! — услышал Страхов голос Бориса и, миновав коридор, увидел и его, и Макса.

Оба стояли, прильнув к пилястрам выхода с этажа на основную, «парадную» лестницу.

В крупных китайских корпорациях лет пять назад появилась мода на такое излишество: помимо стандартных, функциональных лестниц, в каждой секции крупного здания снизу и прямо до небес возводили непомерно широкую лестницу, богато украшенную декоративными деталями — опять же, неизменные драконы, тигры, узоры, фонарики, веера и все такое…

Вход на лестницу был открыт. Борис стоял, прижавшись к сенсору.

Соблюдая осторожность, чтобы не подставиться под огонь с лестничной площадки, Страхов и Пин Пион по стене приблизились к своим.

— Она наверху! — шепнул Борис. — Все о’кей! Мы их не пропустили…

— А вторая?.. — спросил Страхов.

Эйхерманн сделал жест — мол, прихватили — и указал на лестницу.

Страхов рискнул заглянуть за пилястру. На лестнице — головой вниз, лицом на ступеньки — аккуратно, как в «позе змеи», лежала высокая девушка атлетического телосложения, затянутая в черный матовый комбинезон. Ее черный защитный шлем блестел. Ее автомат, съехав вниз, так же аккуратно лежал под последней ступенькой, и к нему сверху, от тела, тянулась тоненькая лесенка-струйка крови.

— Хай! — крикнул Страхов.

Эхом был одиночный гулкий выстрел наверху. Пуля щелкнула в стену, в другую — и ударила в косяк со стороны лестницы. И, если бы не препятствие, угодила бы Борису прямо в голень!

— Ты видел суку, а?! — сделал страшные глаза Борис.

Вторая «эсесовка» знала толк в рикошетах.

То, что женская, очень слаженная пара «фроммовцев» пошла по парадной лестнице, тоже было предсказуемо — самый безопасный путь!

— Она оттуда не уйдет, пока будет знать, что держит здесь как минимум двоих, — сказал Страхов.

— Таки ежу понятно, — бывало усмехнулся Эйхерманн.

— Борь, договорись-ка с ней! — осенило Страхова.

Его старый друг и напарник не успевал удивляться…

— Да тебе это — нечего делать! — поднапер на него Страхов. — Что-то вроде перемирия. Статус-кво. Ей все равно вас не одолеть, а вам — ее. Спроси, хочется ей в криопаузу или не очень… Тут патовая ситуация. Предложи ей посидеть, поговорить о погоде, подождать, пока остальные друг с другом разберутся.

— Да она за свою подружку нас порвать готова! — выразил сомнение Борис.

— Ты уверен? — спросил Страхов.

— Нет, — признал Эйхерманн.

— Вот и поговори с девушкой, успокой ее… Ты умеешь, — мягко приказал Страхов. — А мы пошли.

— Может, Макса возьмешь для усиления? — спросил уже вдогонку Борис.

Он проникся своим заданиям и явно не сомневался, что справится.

— Не надо, — на несколько секунд притормозил Страхов и, повернувшись, посмотрел Борису в глаза. — Я ведь тоже не уверен, что она не готова нас всех порвать…

— Что ты им такого смешного сказала? — спросил Страхов, когда они стороной обходили слегка порушенный цветочный рай.

— Я им сказала, что нам нужна группа поддержки — девушки, которые умеют танцевать и красиво махать букетами цветов, — вполне серьезно доложила Пин Пион. — Они очень смеялись.

У Страхова возникло почти непреодолимое желание чмокнуть китаянку в щеку, но он сдержался: так и собственного бойца легко из строя вывести…

— Пора тебе повысить инфо-уровень, — почти строго сказал он. — Я дам запрос, Борис подтвердит.

— Спасибо, — еще более строго ответила Пин Пион. — Только вы им зря свой идентификатор оставили. Никто так не делает…

— Теперь ты знаешь, кто так делает, — сказал Страхов и сделал жест «стоп!».

Они успели спуститься на свой этаж и подойти к повороту в коридор, где был расположен офис компании «ПуЛ».

Страхов напряженно прислушался, посмотрел на Пин Пион. Та постаралась прислушаться еще более сосредоточенно, но только пожала плечами.

Можно было предположить, что ударный взвод «фроммовцев» еще готовится к прыжку с крыши на парапланах. Не имея, согласно первому правилу корпоративной войны, никаких средств дистанционной связи, атакующие имели возможность рассчитывать каждый свой шаг тоже только по времени… и, разумеется, по своим интуитивным способностям. Но на поле интуиции фирма «ПуЛ» уже доказала превосходство над противником.

Ударный взвод «фроммовцев» должен был дождаться, пока остальные отвлекут и оттянут на себя основные силы «пуловцев». Но и не промедлить…

Утром на обоих углах коридора появились ромбического сечения пилястры, украшенные ханьским орнаментом-барельефом. На самом деле это были устроены для удобства обеих воюющих сторон отличные укрытия.

— Оставайся здесь, — велел Страхов. — Держи коридор и площадку. И, если что, прикрой меня.

Пин Пион быстро, чисто по-китайски, закивала. Но в ее глазах Страхов заметил уголек боли.

— Все рассчитано точно, — уверил ее Страхов и двинулся в коридор. — Стой здесь… и прошу тебя, ничему не удивляйся.

Он остановился чуть в стороне от входа в офис, повернулся к нему лицом и стал ждать.

Он отлично представлял себе, какая буря чувств бушует сейчас в душе китаянки, готовой ради него на любую жертву, но ни разу не повернул к ней головы.

Немцы оказались чересчур предсказуемы. Страхов сказал себе: «Полторы-две минуты». И через минуту сорок секунд, по показанию часов на внешнем блоке управления системами офиса, изнутри донеслись глухие хлопки, и стена офиса как будто вдохнула и выдохнула несколько раз.

Так и есть: очереди по окнам, по паре гранат в каждую из комнат офиса.

Теперь Страхов позволил себе повернуть голову к Пин Пион и хитро подмигнуть ей. Пин Пион сморгнула.

Страхов приложил палец к губам… Пин Пион должна была понять, что задача не в том, чтобы просто молчать…

Только бы теперь не ошибиться. Внутренним взором Страхов видел, как немцы обескуражено озираются в покинутом офисе. Вот вам «Летучий Голландец», ребята! Слышали о таком?

Нужно подождать еще полторы минуты. Они не выйдут в коридор, поостерегутся. Один будет прикрывать дверь, другой… другой, наверно, уже начал сканировать помещение в поисках этой платы — блока регистрации фирмы с паролями доступов. Победой в войне считалось именно овладение этим блоком. Включение его атакующей стороной в тот же миг «выключало» войну.

Минута прошла. Теперь оба увлечены своим делом. Но еще через минуту полная тишина, полное отсутствие событий начнут по-настоящему пугать их и сделают непредсказуемыми. А еще через минуту умный немец наверняка засечет местоположение блока…

Пора!

Страхов переложил автомат в левую руку, движением правой активировал «стража»… Страж был как страж, тот же, что и 2500 лет назад… Просканировав сетчатку, «страж» открыл дверь.

В офисе было грязновато, пол — усеян оконными «леденцами»

— Я не вооружен! — громко сказал Страхов по-английски.

Он бросил автомат внутрь, потом — шлем и, подняв руки, шагнул в офис. «Бедняжка Пин!» — подумал он.

Что он ожидал, то и увидел. Один автомат был направлен на него слева, другой в упор — с трех шагов.

«Главное, чтобы уровень осторожности не превысил уровня удивления», — подумал Страхов… и облегченно вздохнул, видя, что стоявший перед ним немец — явно тот самый, в чью задачу входило обнаружение блока, — не опуская ствола, снимает с головы шлем и показывает свое лицо. Благородный жест! Лицо потное, короткие русые волосы дыбом, глаза настороженные, но — никаких панических намерений…

— Спасибо! — сказал Страхов. — Можно опустить руки?

Немец покачал головой.

— Что это значит? — с воинственной сдержанностью — или наоборот, — поинтересовался он.

Точка развертывания новой реальности была близка. У Страхова чуть перехватило дыхание, как всегда бывало перед рождением новой коммерческой идеи. Раньше это называлось вдохновением… Как и в случае с идеей, Страхов даже не мог предположить, что это будет за реальность… может быть, приход нового Равновесия… что-то, способное полностью изменить в одно мгновение всю цивилизацию… а может, просто ни-че-го… ошибка интерпретации… холостой выстрел с его стороны… тогда боевой выстрел со стороны противника поставит точку… и даст ему возможность спокойно отдохнуть в криопаузе… а хуже нейролепры на Земле пока ничего не придумано.

— Просто новый креатив, — сказал Страхов и коротко оглянулся.

Второй немец шлема не снял и на Страхова уже не смотрел, прилежно прикрывая вход в офис.

Больше всего Страхов испугался — на секунду испугался, — мысли, что Ник и Коковнин уже выбрались из зоны аутов и вот-вот подоспеют сюда. Хуже не придумаешь. Но интуиция подсказывала, что их еще оттуда не выпустили…

— Все ваши уже заблокированы и отправлены в отпуск, хотя я не могу это ничем подтвердить, — продолжил он. — Но нам такая победа не нужна. Нет креатива. Но его можно создать…

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал главный фроммовский креатор, а это явно был он.

— Очень просто, — сказал Страхов и вздохнул, уже устав держать руки на весу. — Я сейчас сам отдам вам блок регистрации. Из рук в руки. И мы вместе активируем его, вложив в пароль две сетчатки… Мою и вашу…

— Дьявол! — выругался немец, ствол качнулся в его руке. — С какой целью?

— В этот момент возникнет совершенно уникальный креатив! — Страхов развел руками, не опуская их. — Просто невероятный! И мы его… зарегистрируем…

— Какой креатив?! — Немец, похоже, начинал терять одно важное национальное свойство.

— Дайте мне достать блок. Он здесь. — Страхов осторожно повел рукой и указал на одну из секций стены.

И в этот миг за прозрачной перегородкой, в соседней комнате офиса, раздался треск, секция стены влетела внутрь помещения… и в комнате появилась Пин Пион.

«Только не это!» — обожгло мозг Страхову…

И тут же что-то кольнуло его в шею сзади.

Реальность действительно изменилась. Страхов чувствовал, вернее видел по движению предметов, что падает набок, но падает очень и очень медленно, будто невидимая сила подхватила его со всех сторон и бережно опускает на пол.

Прежде чем соприкоснуться с полом, он даже успел подумать, что зря пообещал Пин Пион повышение инфо-уровня. Он переоценил ее. Похвала привела к тому, что китаянка первый раз в жизни проявила инициативу, выходящую за пределы дозволенного, то есть — креативность. Она вдруг решила, что его, Страхова, пора спасать… Но ведь ничего не произошло. Все было тихо. Значит, она что-то увидела в коридоре. Что?

Пока Страхов думал и недоумевал, он видел, как Пин Пион, совсем не укрывая себя — укрыться там было негде, — развивает огонь, которого почему-то совсем не слышно, как и треска разлетающейся лентами перегородки. Он видел, как подкашиваются ноги у того немца, что держал вход, как он оседает на колени, а потом заваливается навзничь и вместе с ним заваливается назад его мощное оружие — длинноствольный автомат “Diorfor men” -, как сама Пин Пион вздрагивает и замирает, и начинает валиться набок, к окну, явно попав под выстрелы кого-то, кто находится в коридоре, а не — фроммовского креатора.

Наконец, Страхов достиг пола, не почувствовав удара. Получилось необъяснимо мягкое падение. С бока он невольно перевалился на спину и увидел, что фроммовский креатор стоит над ним неподвижно, потом автомат выпадает у него из руки и абсолютно бесшумно ударяется об пол. А потом и сам немец падает лицом прямо на него, Страхова, крест-накрест, а на лбу у него, откуда ни возьмись, большая красная родинка… Страхов и рад бы откатиться, чтобы не попасть под сорвавшийся сверху груз, а не может…

Мощная туша упала на него… а никакого ощущения, что придавила.

Страхов все отлично воспринимал, при этом как будто потеряв тело. Оно ничего не чувствовало и ничего не могло сделать.

Он видел — и верил тому, что видел. Он видел боковым зрением, как в офис вошла знакомая ему худенькая девушка в китайской военной фуражке со звездою. В руке ее был блестящий предмет, не похожий ни на какой известный Страхову. Это был предмет неизвестного назначения и, что совсем плохо, совершенно неизвестной марки.

Девушка чуть склонилась над Страховым, посмотрела ему в глаза, поначалу чему-то удивилась, а потом подбадривающее улыбнулась, склонилась ниже, подняла с пола автомат немца и уверенным движением навела дуло ему, Страхову, прямо в сердце.

Страхов отлично запомнил улыбку, а вот выстрела совсем не запомнил.

Часть вторая. СЕРЕБРЯНЫЙ МИЛЛИОН и АУТСОРСИНГ СПАСЕНИЯ ДУШ (начало части)

Часть вторая

СЕРЕБРЯНЫЙ МИЛЛИОН

и

АУТСОРСИНГ СПАСЕНИЯ ДУШ

«Благородный муж не инструмент», — сказал Конфуций.

— Благородный муж не инструмент, — повторила за ним через 2500 лет исполнительный директор корпорации Sotechso, супераутсорсер Фатима Обилич, вглядываясь в голографическое изображение креатора Александра Страхова.

— …Высшее совершенство не хочет совершенства, — через восемь десятых секунды ответила ей стоявшая рядом, чуть позади, худенькая девушка в китайской военной фуражке со звездою.

Теперь вся ее одежда была идеально подобрана под эпоху вплоть до шнурков характерной китайской вязки начала тридцатых годов двадцатого века.

— Твой недостаток, Дрозофила, — ты всегда пользуешься заготовками, — заметила Обилич. — Когда-нибудь это подведет тебя, и ты не успеешь за реальностью.

— Пока, наоборот, это помогает мне создавать ее внешний фронт, — не смутилась Дрозофила. — Как и в случае с нашим креатором… Точно в соответствии со стратегией товарища Мао по ведению войны на внешних линиях.

— А сейчас? — испытующе прищурилась Обилич.

— Это работает только там, — на ясном глазу ответила Дрозофила. — Креаторы предсказуемы. А в своем мире я бессильна… Но ты не ошиблась: это была заготовка. На непредвиденный случай.

— Жаль, — сказала Обилич. — А я думала, ты мне скажешь, совпадение ли это: вчера ты его теряешь… ну, хорошо, он просто растворяется в воздухе… а сегодня меня кликает генсек и громоздит намеки, как обвинения? У нас что, в самом деле появился герой, о котором всполошились везде — и на земле, и на небесах?

— А ты разве не подозревала это, когда посылала меня через мембрану? — сделала удивленный вид Дрозофила.

— Хорошо, — кивнула Обилич. — Посмотри и оцени, насколько ситуация может быть серьезной и чем мы рискуем… Повтор файла «один-красный»!

— Здравствуйте, госпожа Обилич, — сказало голографическое изображение Генерального Секретаря ООН Джона Форда по прозвищу Стоящий Бык.

— Доброе утро, Стоящий Бык, — ответило ему голографическое изображение исполнительного директора корпорации Sotechso, Фатимы Обилич. — Как дела?.. Судя по всему, есть волнующая новость? Для нашего круга…

Генеральный секретарь ООН стал единственным человеком на Земле, к которому официально обращались на «ты» — на любом языке, в том числе на английском, с применением местоимения “Thou”, как к Богу. Индеец навахо Джон Форд, которого отец назвал в честь великого режиссера вестернов Джона Форда, — этот индеец был достоин такого обращения. Так считала Фатима Обилич. Ей нравилось называть его на «ты». Ей нравился этот пятидесятилетний индеец с тяжелой бронзовой, мощной головой, нравилась его открытая сильная улыбка. Нравился его широкий синий галстук в желтый горошек — такой галстук вызвал бы у нее рвотный рефлекс, будь он на ком-нибудь другом.

От Джона Форда она не ждала каверз, как от прошлого генсека, маори Иурера. С тех пор, как было принято решение избирать на этот пост только представителей реликтовых племен, Стоящий Бык был первым, кто, по ее мнению, вмещал в себя планету, как и полагается генсеку, а не вертелся вместе со всеми вокруг полярной оси где-то на ее поверхности. При любой ситуации на Земле должен быть какой-то приличный — добрый и непосредственный — заместитель Бога, особенно в те времена, когда в Него никто или почти никто не верит, считала Фатима Обилич. Стоящий Бык годился на эту роль.

— Да, есть над чем подумать… — обезоруживающе улыбнулся генсек. — Вы это видели?

В воздухе повисла еще одна простыня плоского изображения. Точка наблюдения: вспомогательная полицейская камера над аварийной полосой, высота — пять метров над шоссе. На полосе — Spyker «Желтая подводная лодка», позади внедорожник Teheran 79. Дверцы открываются…

Лгать было бессмысленно. Теперь, спустя час после разговора с генсеком, Обилич еще раз убедилась в этом.

— Да, — ответило ее изображение.

— Его досье чисто, — сказал Стоящий Бык. — По этому креатору у нас первый сигнал… Но у меня складывается впечатление, что вы его приметили раньше… Что-то странное вы за ним заметили, и это нормально. Я имею в виду, что нечто заметили именно вы. Аутсорсерам все в этом грешном мире виднее.

— Благодарю за признание, — призрак Фатимы Обилич поклонился призраку Стоящего Быка. — Но и у нас это первый явный сигнал, выводов пока нет.

— Но ведь это ваш человек? — доверительным тоном спросил Стоящий Бык.

Наезд камеры: крупным планом провокационно улыбающееся лицо худенькой девушки в китайской военной фуражке.

— Для него, вернее для нее вы получали накануне доступ на прохождение через мембрану… на предъявителя… или я не в меру подозрителен? — продолжал допрос Стоящий Бык.

Если бы на его месте был маори Иурера, она бы сильно занервничала, но Стоящий Бык разоблачал так дружески и непосредственно, что ее не покидала уверенность, будто все события развиваются как нельзя лучше, в самом правильном направлении.

— Да. Это наш человек, — не колеблясь, кивнула она тогда Стоящему Быку. — Мы решили проверить, действительно ли его психика уже подошла вплотную к возможности влияния на реальность. Он создает нестандартные рекламные паттерны.

— Создавал… — уточнил Стоящий Бык. — И все корпорации в восторге от его креатива. И все экспертизы — чисты… Тем не менее вы решились на достаточно серьезное воздействие за пределами мембраны… В чем загвоздка?

Обилич пронзительно строго глянула на Дрозофилу: «Вот они, твои заготовки!.. Так подставиться!» Дрозофила пожала плечами, не выказывая растерянности.

— Пока не знаем, — честно ответила Обилич. — Но скажи, Бык, ведь для тебя это — первый сигнал, так? А мы этим инцидентом дали тебе подсказку, верно? И заодно подтвердили свои собственные смутные предчувствия…

Обилич снова бросила взгляд на Дрозофилу, теперь — снисходительно-насмешливый. Та изобразила признательное удивление: «Ну вот, сама же видишь, что все устроилось, и, между прочим, все соответствует стратегии.»

— Вербальные намеки не принесли бы пользы, верно? — продолжала она наступать на генсека.

Стоящий Бык принял ее слова без раздражения.

— Отлично! — сказал он. — Повтор эпизода «А».

Крупный план: руки Александра Страхова. В одной — его личный терминал, в другой — карточка-идентификатор девушки. Движения рук.

— Он сделал это открыто, под камерой. Вот что странно… Странно, на мой личный взгляд, — вопросительным тоном проговорил генсек.

— Это действительно странно, — согласилась Обилич. — Если не принять самое простое объяснение. Он сделал это совершенно непосредственно. Не думая о последствиях. Сделал импульсивно. И все. Он еще не ведает, что творит, начав приносить жертвы.

— Креатор, работающий с психотехниками? — выразил сомнение Стоящий Бык. — «Не ведает»? Если так, тогда тем более основательны наши собственные опасения.

— И наши тоже, — кивнула Обилич.

— Ну вот, мы и пришли к полному согласию, — с искренним облегчением вздохнул Стоящий Бык.

— Да, эпизод подтверждает наши опасения, что креатор Александр Страхов представляет собой прямую и явную угрозу для Равновесия… — предложила свое коммюнике встречи Фатима Обилич.

Стоящий Бык сделал паузу, показывая, что до коммюнике еще далеко:

— Я был бы теперь вполне уверен, что речь идет о нейролепре… и только о нейролепре, если бы не последовавшие за этим события. Вы наверняка в курсе…

Обилич ответила с учтивым восточным кивком-поклоном, начистоту:

— До такой степени в курсе, что возникают опасения, не оказались ли мы у него на поводу… В настоящий момент мы не знаем, где он.

— Какое странное совпадение! — совершенно искренне изумился Стоящий Бык: невозможно было предположить, что он не поверил собеседнику, за это Обилич его и уважала. — И мы не знаем. Вот она, оборотная сторона Хартии Прав Личности. После запрета маркеров, кто-то все-таки может исчезнуть, не понятно как и не понятно куда. Или, страшно сказать… У нас что, начался сезон героев?

На этот раз пауза длилась долго, и чем дольше она длилась, тем откровеннее показывал каждый свое отношение к положению дел на планете. Иными словами, тем серьезней это положение становилось с каждой секундой в глазах обоих. Слову «герой» Стоящий Бык придал максимальную степень уважения, а не только высшую степень опасения.

— Мне становится легче, когда я понимаю, что для аутсорсеров вирус нейролепры не опасен… — добавил он, наконец, освобождая собеседника от ответа — слишком значимого, каков бы этот ответ ни был. — Но для нас…

— Ты смотришь очень далеко, Стоящий Бык, — весомо произнесла Обилич, выказывая полное уважение к проницательности генсека. — Я подписываюсь под совместными фрактальными поисками по обеим сторонам мембраны. Готовь соглашение и список команды. Не больше трех человек — это максимум, который сегодня сможет переварить Равновесие. Доступ будет постоянным, но давай договоримся: без нарушений.

— Естественно, — кивнул Стоящий Бык. — Вы — создатель Равновесия, и я полностью принимаю любые ваши указания. Надеюсь, вы тоже проинструктируете вашего бойца Красной Армии докоммунистического Китая насчет нарушений?..

Она не могла сдержать смех при всей серьезности положения дел на планете:

— Ты смотришь еще дальше, чем я предполагала, Стоящий Бык! Так далеко… Я просто потрясена!

Файл закрылся по ее команде.

— Теперь подумай еще раз, как могло случиться, что ты его упустила, и почему он до сих пор нигде не засветился, — обратилась она к Дрозофиле, уже сама удивляясь, что все разговоры идут в таком спокойном и доброжелательном тоне, будто и нет никакого предвестия того, что мир уже готов перевернуться.

Может, и в самом деле нет никаких причин ожидать, что он перевернется, даже если в нем появился… кто?

— У меня нет объяснений, хоть убей! — Видно было, что Дрозофила понимает все правильно и от своей ответственности не отпирается. — Он утром вышел из зоны наблюдения… и все. Когда я проснулась…

— Где? — оборвала ее Обилич.

Дрозофила как-то сразу увяла:

— В соседней комнате…

— Значит, ты с ним не спала?

— Аут с креатором?! — сделала огромные глаза, как у дрозофилы, Дрозофила.

— Перестань кривляться! — отмахнулась Обилич. — Кто об этом здесь не мечтает тайно?.. Разве вопрос только в мембране или доступах?

— Ну да, я не отказалась бы… — отворотила глаза Дрозофила. — А кто бы отказался?.. Он хорош…

— Как герой, да?

Дрозофила поджала губы и промолчала.

— Так что же? — надавила Обилич.

— Похоже, я не в его вкусе, — бросила Дрозофила, признавая поражение. — Похоже, он однолюб…

— Похоже, у нас все-таки появился герой?..

— Похоже, другое! — вдруг обозлилась Дрозофила и решила не сдерживаться. — Похоже, ты делаешь из меня полную идиотку! Ты сама… сама подозреваешь, что он — герой, и просто боишься это признать. Иначе ты не затевала бы всю эту игру с подсказками и намеками… А он, между прочим, сразу принял ее правила и понял все подсказки. Ты обеспечила ему доступ в закрытую зону… Я, вообще, опасаюсь, что его действия в «Небесной стене» могут быть признаны как несанкционированным проход через мембрану… Такого еще никто не делал. И теперь все зависит от Быка, от того, насколько ему нравишься ты.

— Много на себя берешь. Эти опасения — не в твоей компетенции, — резко сказала Обилич, в душе, тем не менее, радуясь тому, что Дрозофила работает хорошо и готова рыть землю дальше.

— А в моей компетенции стрелять креатору прямо в сердце?! — Дрозофила изобразила, как целится из автомата прямо в сердце своему начальнику. — Аут, берущий в руки оружие, — это как? В чьей компетенции?

— Опусти ствол, — велела Обилич.

Дрозофила опустила руку и стала остывать.

— Хороший вопрос, — признала Обилич. — В моей.

— Может, мир уже перевернулся, и… — Дрозофила напряглась, но решилась: — И Равновесию приходит конец…

— Тебя пора сажать в кресло Стоящего Быка, — замяла апокалипсис Фатима Обилич, но заметила, как по спине пробежал холодок. — Но сначала закончи мысль.

— Он понял все подсказки. Ты помогла ему победить в войне. Ты была покровителем… Как Афина для Ахиллеса!

— Бог мой, что ты знаешь! Мифы Древней Греции! — всплеснула руками Обилич. — А я думала, ты из провинции Шанси не выезжаешь! Сегодня просто день откровений!

— И он тебя не подвел, так ведь? — с победным видом спросила Дрозофила.

— Все это еще не доказывает, что он — герой… тем более, что мы имеем дело с талантливым креатором, действительно пытающимся развить способность прямого влияния на реальность, — сказала Обилич. — И предварительный анализ даетсмелые гипотезы.

— Ты как доклад читаешь, — снова перешла в наступление Дрозофила.

— Примерно так и есть, — не обиделась Обилич, она давно лишилась этого свойства, вернее ее лишили. — Предварительный отчет. Я просто хочу, чтобы ты очень ясно осознала две вещи. Первое: ты уже не совсем аут, и жизнь не стоит на месте.

— Не мышонок, не лягушка… а просто Дрозофила, — как-то безрадостно улыбнулась Дрозофила.

— Да, Равновесие — явление динамическое, — признала с научной точки зрения Фатима Обилич. — И слава Богу. И значит, способно выдержать нештатные воздействия… Будем надеяться… Второе: тебе одной придется противостоять трем отлично подготовленным охотникам. Полное восстановление я гарантирую, но не более того. В этой ситуации на твоей стороне и то, что Александр Страхов уже способен легко — как говорится в Писании «дверьми затворенными» — переходить из одной зоны в другую. То, что он смог уйти от тебя, может в критической ситуации стать и твоим козырем. Что это значит?

— Это значит, что у него есть ключ от всех дверей… — уверенно, с непонятным оптимизмом сказала Дрозофила.

— Если так, то, значит, кто он? — нашла причину этого оптимизма Фатима Обилич.

— А почему «одной»? Почему «мне одной»? — вдруг насторожилась Дрозофила, пропустив мимо ушей риторический вопрос.

— А вот теперь начинается самое интересное, — сказала Обилич, всем своим видом скрывая, что к этому «самому интересному» она сама окончательно пришла только что, а не имела полностью готового сюрприза заранее. — Мы будем выяснять, кто ты есть на самом деле, если ты теперь не просто Дрозофила.

Одно прикосновение узором указательного пальца к виртуальной сети над рабочим столом — и воздушная декорация изменилась.

Над столом появилось золотистое кольцо, рассеченное пополам горизонтальной серебряной осью, а слева и справа от кольца возникли полупрозрачные портреты демиургов новой эпохи — Карла Юнга и Джозефа Кемпбелла.

Все знали о «кольце Юнга-Кемпбелла», но единицы имели нейронный доступ к его непосредственному постижению.

— Самое время вспомнить азбучные истины, — сказала Фатима Обилич и ткнула пальцем в верхнюю точку кольца — в «12 часов».

Там загорелась чуть более яркая, чем само кольцо, золотая звездочка. Она стала двигаться против часовой стрелки.

— «Герой отваживается отправиться из мира повседневности в область удивительного и сверхъестественного…» — начала проговаривать Дрозофила «формулу Кемпбелла».

Причем она произносила эту формулу с определенной быстротой: так, что слово «сверхъестественного» пришлось на точку пересечения звездочкой оси, после чего звездочка засияла серебристым светом, как Венера или звезда Вега…

— «…там он встречается с фантастическими силами, — продолжала Дрозофила, — и одерживает решающую победу: из этого исполненного таинств приключения герой возвращается наделенным способностью нести благо своим соплеменникам».

Слово «возвращается» пришлось на второе пересечение оси, после которого звездочка, сразу разгоревшись ярче и сверкая уже красновато-бронзовым огнем, как звезда Бетельгейзе, устремилась к вершине кольца. Как только она достигла вершины — как раз на окончании цитаты, — так сразу погасла, а кольцо разлилось в сияющий солнечный круг.

— Отлично! — похвалила Дрозофилу начальница и снова использовала палец, как указку.

Круг снова превратился в кольцо, звездочка снова сдвинулась влево — и вдруг растеклась отрезком между 12-ю и 11-ю часами.

— Что у нас конкретно? — продолжала экзаменовку Обилич.

— Зов к странствиям, — без запинки ответила Дрозофила.

— Что у нас с первым «отвержением зова»?

— Ответ отрицательный, — уверенно сказала Дрозофила. — Он клюнул мгновенно… Пардон! — потупилась она под резким взглядом начальницы.

— Принятие зова — все десять баллов по шкале Кемпбелла… Так?

— Ответ положительный, — кивнула Дрозофила. — «Десятка»…

Отрезок удлинился до «10-и часов».

— А теперь что? — Обилич не смогла сдержать улыбки, видя, как проясняется и одновременно становится растерянным взгляд Дрозофилы.

— Ну, понятно! Мой выход! — подняла она руки, словно сдаваясь. — Элементарно! Только понять не могу, почему не осознала раньше такой простейшей структуры…

— А потому что не вербализовала вовремя, — мягко, по-матерински, намекнула Обилич. — А теперь вербализуй, вербализуй!

— «Сверхъестественное покровительство», — почти по складам заворожено проговорила Дрозофила.

— Почувствовала ответственность? — снова по-матерински, но уже по-матерински строго спросила Обилич.

Дрозофила вдруг покраснела, приоткрыв рот, и на несколько мгновений превратилась в очень милое существо с почти добрыми глазами. Если бы Страхов увидел ее на развязке такой доброй и почти беззащитной, еще не известно, как повернулось бы дело…

— Теперь понятно, почему «тебе одной»? — риторически спросила Обилич.

Дрозофила молча, покорно покивала.

— Вербализуй, вербализуй, — приказала начальница.

— Что-то мне не легче от этой «сверхъестественности»… — сказала Дрозофила и поджала губы. — Ведь опять заставите стрелять… так?

— Та-ак, — сказала в другом смысле Обилич. — Скромность красит девушку. Скажи прямо, что ты боишься охотников, которых пошлет Бык…

Дрозофила посмотрела на начальницу из-под козырька китайской военной фуражки.

— Это тоже нормально, — подбодрила ее Обилич. — Покровительство гарантирую… Обоим. По праву высшего существа, почти всеведущего и почти всезнающего… которому, однако, человеческое не чуждо. Все — по той же формуле Кемпбелла. Тебя это удовлетворит?

Дрозофила стала улыбаться своей ударной улыбкой — острой, как рыбный нож, вызывающей:

— По праву Magna Mater? Большой Мамы?

— Вот это уже лучше, — одобрила Обилич. — И запомни как руководство к действию: в этой сюжетной структуре ты, вероятно, — его скрытое женское начало, его анима, все, что в нем есть непредсказуемого, непонятного, чреватого… А он, не ровен час, — твое собственное мужское начало. Анимус, да? В сущности, то же само, но твое. По сегодняшним меркам, твоя опасная тень, которую нужно привести в точку полдня… Понимаешь, о чем я? Присмотрись и действуй. Найдешь его — найдешь себя… и все такое, высокое. А я отсюда посмотрю по праву Большой Мамы… Предвкушаю интересную фабулу. Твоя задача проста — найти его раньше, чем его найдут охотники…

Дрозофила картинно взяла под козырек и военным шагом направилась к горизонтальным дверям, встроенным в пол. Когда дверь-площадка стала опускаться, Дрозофила обернулась и сказала:

— Доброе оружие — зловещее оружие.

— Чем дальше уходишь, тем меньше узнаешь, — через семь десятых секунды ответила Фатима Обилич уже погрузившейся под пол китайской фуражке.

«Попала в точку», — подумала Фатима Обилич, оставшись в одиночестве и удивившись, какой действительно точный и своевременный ответ на ситуацию спровоцировала Дрозофила под занавес их встречи. Чем дальше уходишь…

Она подошла к окнам восточной стороны и стала любоваться густым молодым березняком, хорошо промытым сверху солнечными лучами. Свежая зелень клубилась крохотными мазками, тонкие стволы светились белой, глубокой рябью.

Наземная надстройка офисного комплекса Восточного отделения Sotechso, расположенного в последнем глухом уголке Тверской области — Sotechso вовремя успела приобрести здесь два десятка гектаров на болотах, — напоминала огромную летающую тарелку с ленточным иллюминатором по ребру диска.

По принятому аут-правилу «строить не выше деревьев», все наземные сооружения зоны аутсорсинга не превышали высоты пятнадцати метров. Здесь вся наземная часть комплекса представляла собой кабинет руководителя. Это была флагманская «летающая тарелка», и ее экипажем был один человек — Фатима Обилич.

Полусербка-полуалбанка, она вглядывалась в русский березняк, пытаясь постичь душу исчезнувшего в ее мире креатора Александра Страхова.

Одно она видела очень ясно: у них в этом мире было Общее. Общее с большой буквы. Ненависть. Она ненавидела этот мир… В этот момент — весь, за исключением чудесного березняка. И он ненавидел этот мир. Она знала, почему она ненавидит. Но пока не знала, почему ненавидит он, благополучный и успешный Александр Страхов. Кому и почему он хотел отомстить? И только когда она узнает почему, она полностью овладеет ситуацией.

Она любила старые форматы и вышедшие из общего употребления носители. Работая с ними, она чувствовала себя в безопасности. Экранам она никогда не доверяла. Любой экран казался ей специальным зеркалом для подглядывания с той стороны: отсюда видишь только свое лицо, а оттуда видят только твое…

Она разложила перед собой на столе пасьянс из бумажных носителей с базовыми сведениями о креаторе Александре Страхове, в том числе несколько фотографий, также выведенных на бумагу. Она делала это не раз в последние дни, смутно ожидая, как от гадательных карт, какого-то нового расклада, какого-то нового прозрения.

Можно было накопать гору информации. Всю кредитную историю — до последней черной икринки и бумажного платка. Все телефонные разговоры с того момента, как родители подарили Страхову первый мобильник лет тридцать пять назад… Но она была уверена в том, что просеивание мелочей — пустое старательство. Причина — в чем-то большом, явном, просто не оцененном с нужной стороны, не увиденном в нестандартном ракурсе. На Страхова надо посмотреть как-то сверху и под углом… как глазом той полицейской камеры слежения над развязкой.

Александр Артемьевич Страхов, тридцать девять лет. Уже не юноша-герой. Ближе к возрасту Одиссея, успевшего заскучать у Цирцеи. Но все-таки возраст неопределенный, готовых выводов не дающий.

Талантливый, очень успешный креатор с высоким информационным доступом. Спортом не занимался со времен учебы, но лицо волевое, спортивное. Прямоугольный абрис. Крупный, крепкий, чуть выдающийся вперед подбородок, отчетливо прорисованные черты. Нос прямой, с небольшой и мягкой, типично русской округлостью-«картошечкой» на кончике. Глаза ясные, правильно расставленные. Высокий лоб. Хорошие светлые волосы при зачесе назад стоят аккуратным валиком сами, без укладки. Ни намека на полысение. Но выглядит на свой возраст. Единственный и поздний ребенок в семье успешных врачей.

Отец — нейрохирург, доктор наук, уже отошел от дел по причине слабо выраженной дистрофии зрительного нерва. Мать, вот совпадение, — бывший офтальмолог. Живут в Москве, на Крылатских холмах, там же, где родился их сын. Хорошие места, совсем не промзона. Кривая внутренней конфликтности — как кардиограмма мертвеца. Практически идеальная семья!

Их сын — родительская гордость и пример для сверстников. Отличник, в школе увлекался шахматами, стрельбой из пистолета (как предчувствовал, что это пригодится с наступлением эры корпоративных войн!), в институте — волейболом, третий разряд (значит, и командной игре не был чужд, что помогло потом, когда основал фирму). Аффект неполноценности — 0,1. С таким идеальным уровнем самооценки хоть посылай на Луну настоятелем монастыря! Проявление «Эдипова гена» — 0,09 по десятибалльной шкале. Этот мальчик — просто плевок в лицо фрейдистам! Показатель религиозного чувства — 0,1. Просто трезвый, успешный человек от мира сего. Ни атеист с неизбежным глубинным аффектом неполноценности, ни условно верующий с… теперь это называют «синдромом внешней опоры», или «лунным синдромом».

Жена — Елизавета Глебовна Страхова, в девичестве Крамова. Из семьи инженеров-теплотехников… В наше время ее родители, наверно, были бы продвинутыми аутсорсерами, и их дочка уже не встретила бы своего мужественного принца-креатора. Тоже единственный ребенок и тоже в полном порядке по всем показателям. Специальность — дизайнер полигонов второй категории. Уровень информационного доступа — I-7+. В настоящее время — в Капотненском темпоре. Первая криопауза.

Уровень психологической адаптации супруга к пребыванию жены в криопаузе — норма.

Сын Андрей учится в Цюрихском политехническом лицее. Успеваемость хорошая, уравновешен. Серьезно увлекается виртуальной оптикой. Все показатели — опять же, образцовая норма.

Такую семью надо было бы всю заморозить в генетическом банке на Шпицбергене — в качестве ценного отправления в будущее сквозь все грядущие катастрофы… Отличный посадочный материал. Был бы, если бы не…

Если бы Александр Страхов не отказался когда-то от наземного периметра в элитной экологической зоне. «Отказников» на свете немало, но все они — с психическими изъянами, выраженными или скрытыми — фобиями, семейными, сексуальными и прочими проблемами в истории жизни-болезни, с пятизначными суммами по всем шкалам. Всем им — на прием к Юнгу, а нередко и этажом ниже — на кушетку к озабоченному мудрому кролику, доктору Фрейду. Это — раз.

Креатор Александр Страхов создавал такие паттерны продакт плейсмента, которые приводили в восторг заказчиков и приносили им прибыль, но двусмысленность была ясно видна со стороны, из-за мембраны, аутсорсерами с высшим информационным уровнем. Если уточнить, в восточном полушарии эта амбивалентность образов была видна только одному человеку — супепраутсорсеру, исполнительному директору корпорации Sotechso Фатиме Обилич, однофамилице, а по легенде, потомку великого серба Милоша Обилича, убившего турецкого султана в той трагической битве на Косовом поле, которую Бог судил сербам проиграть еще раз… И, что ей очень не хотелось, эта амбивалентность могла быть видна только одному человеку в западном полушарии — полукитайцу-полугреку Чену Полидорису, исполнительному директору аутсорсинговой корпорации Icenture, бизнес-противостояние с которой, как некогда политическое противостояние СССР и США, создало один из важнейших статусов кво мира Равновесия… Это — два.

Если бы креатор Александр Страхов не пошел на жертву — явную и совершенно неадекватную в ситуации стандартного дорожного контакта… Такое мог сделать только человек, заболевший нейролепрой… Но никаких симптомов замечено не было, иначе он и не успел бы совершить эту жертву, как был бы изолирован и отправлен в «зону». Это — три.

Нападение франкфуртской команды оказалось очень кстати для проведения второго этапа операции. Казалось, будто она, Фатима Обилич, эту войну и спровоцировала. Стоящий Бык может такое подозревать. Но это его проблемы.

Теперь есть еще и таинственное исчезновение. Отсутствие информации как ее избыток. Парадокс!

Он что, и вправду герой с ключом от всех дверей?..

Похоже, она пыталась не верить в это еще упорнее, чем Стоящий Бык.

Герой, которого она давно ждала?

Герой, который позволит ей разрушить статус кво и убить очередного турецкого султана?

И может быть, тогда успокоиться…

АРХЕТИП — ВСЕГО ЛИШЬ РОЗНИЧНАЯ ФРАНШИЗА. НО ЭТО САМАЯ ДЕШЕВАЯ И САМАЯ ДОХОДНАЯ РОЗНИЧНАЯ ФРАНШИЗА

Эту истину некогда первым вербализовал именно он, креатор Александр Страхов. Максима прошла по всем медиа и так тотально, что ее автора быстро забыли как лишний привесок. А он, похоже, не возгордился, как и подобает креатору, как сказали бы раньше, от Бога.

В пасьянсе мыслей ей вспомнился крупный проект Страхова «Выпей море!», который принес хорошую прибыль компании Unilever. Компания даже перевела этот слоган из мира сновидений в реальность. Теперь на каждом пакете сока — морской пляж, стройная девушка в шезлонге (молодая семья, группа молодых людей и другие варианты), рядом — большой бокал/бокалы с соком… цвета моря. Вернее — море цвета сока. И слоган. А началось с паттерна, вводимого в сновидения. Unilever стала платить конечному потребителю вот за что: если во сне ему виделось море и он ловил отпускной кайф на пляже, то море было цвета сока в его бокале, стоявшем у шезлонга… И когда потребитель, чувствуя во сне жажду, пил, а потом брал пакет, чтобы добавить сока в бокал, то обязательно видел на пакете слоган «Выпей море!».

Фатиме Обилич казалось, что еще двадцать лет назад такая реклама в мире креаторов сработала бы со знаком «минус», но ничем подкрепить свою гипотезу не могла. Ее информационный уровень лишь позволял ей ясно видеть опасную издевку… Александр Страхов вряд ли признается ей, что почерпнул слоган из древней притчи про раба-баснописца Эзопа и его хозяина Ксанфа. Пьяный Ксанф, надуваясь вином, похвалился своему приятелю, что способен выпить море, а тот потом, уже после похмелья, предъявил Ксанфу условия пари: либо Ксанф и вправду выпивает море, либо отдает свою недвижимость. Ксанф прибежал к мудрому Эзопу, мол, «что делать?!». На что Эзоп и посоветовал хозяину с иезуитской ухмылкой: «Выпей море, Ксанф, выпей море».

Иногда к притче прилагается необязательная концовка. Помытарив хозяина, Эзоп предложил ему решение проблемы: сказать пройдохе-приятелю, что он готов выпить море, но только после того, как тот перекроет все реки, спускающие в море контрафактную воду. А что замышлял Александр Страхов, запуская «вирус Ксанфа» в коллективное бессознательное — вот вопрос!

Но это — мелочь по сравнению с его брендовой коррекцией архетипического образа мудрого старца, символизирующего юнговскую «самость», точку чаемого личностью совершенства.

Сделай такое еще лет тридцать назад какой-нибудь креатор на поле любой религиозной конфессии — что-нибудь вроде «Последнего искушения Христа» или «Сатанинских стихов» — и публичная анафема была бы ему обеспечена, а то и с контрольным выстрелом, если дело о пророке… А теперь — пожалуйста: заказчику нравится, потребитель отдает свои юэны — чистые и кредитные. И ни у кого никаких подозрений. Конечно, мудрый старец из сновидений — не Господь Саваоф и не пророк Мухаммед… Но как эти рекламные эксперты за мембраной, знатоки с высшим информационным доступом, не замечают того, что один злой гений морочит их спекуляцией на понижение?! Воистину, глазами смотрят и не видят, ушами слушают и не слышат. И бесстрашный креатор Страхов знает это и ведает, что творит…

Мудрый седобородый старец сновидений в образе огромного опарыша-мутанта Бибендума, символа компании Michelin! Сотня кредитных юэнов за появление — от покупателей до сих пор нет отбоя. Старец или король с пубертатной банкой Pepsi. «Бери от жизни все!» …А что он еще может взять от жизни?! И однако же семьдесят юэнов за каждый просмотр. И стоимость не повышается — значит, потребителей не убавляется.

А этот проект-провокация, который тоже был принят заказчиком на ура…

НЕ СПРАШИВАЙ, ПО КОМ ЗВОНИТ КОКА-КОЛАКОЛ.

ОН ЗВОНИТ ПО ТЕБЕ!

Она поймала себя на том, что остро завидует ему… и что не успевает за ним. Потому что это он, а не она, вот-вот развалит этот мир, устроив дефолт коллективного бессознательного, обесценив все его ключевые архетипы. Он это сделает, уже палец о палец не ударив… Он это устроит, даже отдыхая себе в криопаузе. Вирусы уже запущены…

Она невольно приложила руку к тому месту на груди, где проходит трахея. Стало немного теплее… Как по клавишам, она легонько постучала пальцами по серебряным звездочкам на льняном френче, символам корпорации Sotechso.

Хватит! Если и дальше его демонизировать, то поражение обеспечено уже в эту минуту… и можно отзывать Дрозофилу и отдавать его охотникам. Но это будет ее поражение, а любое его поражение, любая жертва обернутся его победой…

Нужно найти точку отсчета. Его точку отсчета…

Она повернулась назад, к рабочему месту, и пригляделась издали к «кольцу Кемпбела»…

Ее выход приходится на «семь» или даже на «шесть» часов. «Встреча героя с Богиней Мира». Хозяйка Дома Сна, Кали Черная, да хоть бы и Исида… и черт знает кто еще! Не важно. Теперь — Равновесие, и все они, эти богини, равны. Каждая — всего лишь прибыльная розничная франшиза. Лири торжествует победу: теперь у каждого своя религия… и обошлось без тотальных прививок ЛСД…

Только никакой встречи не случится, если она действительно не будет прозорлива и безжалостна, как эти древние суровые богини…

А может, и вправду пора пустить дело на самотек и дождаться, пока он сам доберется до нее волей-неволей или развалит мир без ее помощи?.. Ответ отрицательный: интуиция подсказывала, что ей, супераутсорсеру — чем не богине! — Фатиме Обилич, уже поздно оставаться пассивным наблюдателем. Что-то внутри — вероятно, пресловутая юнгианская «самость» — корило и толкало… Она предчувствовала, что ей придется выйти из моря его подсознательного и сделать нечто, о чем она еще не догадывается.

Подойдя к столу, она приложила ладонь к сенсору. Из гелевой столешницы всплыл полупрозрачный силиконовый шар управления.

— «Небесная стена», московский офис, — дала команду Фатима Обилич и положила руку на шар.

Невидимые энергетические отростки ее нейронов мгновенно проросли сквозь пространство и соединились с натуральными, белковыми нейронами аутсорсера, ответственного за техническое, энергетическое и информационное обеспечение офисного небоскреба «Небесной стены», а те были подключены ко всем системам здания постоянно.

Момент подключения отдаленно напоминал оргазм. Отдаленно… Но даже при огромном опыте работы и ее способностях аута высшего уровня этот момент всегда переживался, как впервые, как в то мгновение, когда она обнаружила в себе практический талант мониторинга технических систем и дистанционного управления ими — талант, отличающий немногочисленную касту обслуживающего персонала от касты бесчисленных креаторов.

Теперь работу всех коммуникаций — от электрических сетей до систем удаления отходов, — всех портов и излучателей она чувствовала, как движение токов по медным, оптическим и лимфо-гелевым кабелям, вшитым в ее руку… Если бы где-то возникли поломка, сбой, нештатный режим работы, сразу бы начала ощущаться легкая колющая боль. В кисти, если сбой случился в периферийных блоках, или в плече, если в центральных. Один контролируемый, осознанный вздох, одно отработанное волевое усилие — и в нужном режиме включились бы репарационные системы, а если автоматика не справилась, то на место поломки уже слетались бы ауты низшего уровня.

Супераутсорсер Фатима Обилич, имея высший статус, контролировала работу центральных серверов интегрированного управления всеми комплексами зданий, которые находились на генеральном подряде Sotechso. В ее организме сверкал огоньками весь земной шар, как видели раньше его ночную сторону космонавты с околоземной орбиты. Сейчас она спустилась на очень низкий уровень управления… но боги никогда не брезговали спускаться на землю и даже порой принимали совсем непрезентабельные обличья быков, стариков и даже прокаженных…

Молодой аутсорсер, контролирующий «Небесную стену», конечно же, осознавал, что ему сейчас — совершенно неожиданно! — оказана очень высокая честь. Фатима Обилич не замечала помех, которые мог бы вызвать его испуг — не каждый день к тебе подключается высшее начальство! — значит, он знал свое дело и готов был показать свою чистую, прибранную «поляну».

И она ходила по ней, высматривая сама не зная что… Аутсорсер второго разряда был предупрежден заранее не только о корпоративной войне, но и о нештатной ситуации, к ней привязанной. И он постарался изо всех сил. Ремонт в здании был произведен практически мгновенно, все опасные архивы стерты, мониторы были вовремя отключены, никто из менеджеров «Небесной стены» не зафиксировал, где, кто и как тормознул лифты. Иными словами, китайцы не засекли несанкционированный проход через мембрану, а уж ребята из фирмы «ПуЛ» будут молчать, как рыбы.

Александр Страхов там тоже устроил какую-то выходку в индивидуальном режиме, которая, возможно дала бы ей подсказку, но он не оставил за собой никакого следа, никакого сообщения… О чем он хотел договориться со своим врагом, креатором Манфредом Тоддом? Немца не спросишь — и он, и второй, свидетель разговора, уже давно в криопаузе.

Конечно, Дрозофила воспользовалась очень благоприятным моментом… И ей самой, Фатиме Обилич, интуиция в тот момент подсказывала, что вот-вот в мире может произойти нечто запредельное. Может, Дрозофила все-таки поторопилась, и надо было сначала прислушаться к их разговору, уловить смысл, а уж потом валить всех?.. Но и упрекнуть ее в поспешности — никак не упрекнешь.

Она отключилась и глубоко вздохнула, справляясь с легким перепадом кровяного давления.

Она ищет не там. Нужно искать в другом месте. В самой себе. Кто сказал, что он — не ее собственная Тень? Тень Тени, вот забавно!.. Ее собственное мужское начало, анимус. Это вполне возможно, раз уж она еще не испытывает к нему никакого отвращения, уже так долго думая о нем.

Горячо!

Она взяла одно из изображений Александра Страхова, взятое из архива одной из внешних камер слежения Sotechso, делающих дважды в день облеты всех объектов, в том числе и московского подразделения «Небесной стены». Такие неприметные черные мушки… Креатор Страхов стоял за стеклом своего офиса, задумчиво — или отрешенно? — вглядываясь куда-то. В глазах — хроническая инкубация вируса ностальгии, не ниже третьей степени.

Горячо!

Блик на стекле чуть-чуть смазывал его лицо… Ей показалось, что его губы шевелятся? Что он говорит ей?

«Вербализуй…»

Что?!

«Вербализуй…»

Она отложила фотографию и перевела дух.

Казалось, он все еще смотрит на нее сквозь стекло, и между ними пропасть в сотню этажей «Небесной стены».

— Хорошо, я вербализую, — тихо произнесла она и передернулась, чувствуя, что как-то нехорошо, климактерически потеет, захлестнутая волной жара-холода.

Сейчас он — ее Мудрый Старец. Он — ее аналитик. И она начнет говорить. И главное теперь — достичь резонанса с ним, с его ностальгией.

Она ощущала, что прослушки нет, и могла быть в этом уверена. Ее организм легко идентифицировал любые активированные гаджеты в километровом радиусе… Но все-таки включила глушилку, опасаясь, что требующий большой энергии рассказ-монолог может временно погасить ее внутренние мониторы.

— Изволь, если ты так настаиваешь, — начала она по-русски, который знала также хорошо, как немецкий, французский, английский.

Она села поудобнее. Рассказ, видимо, предстоял не короткий, а ерзать, вставать, прохаживаться — в общем, вертеться и суетиться — было не в ее пользу и мешало настройке.

— Ты когда-нибудь был в Кара-Митровице? Скорее всего нет. Там самые красивые места в Косово… Самые красивые места на земле. Такие горы, не очень высокие, видные сразу тремя, а кое-где пятью фронтами, и у каждого фронта свой оттенок утром, днем, вечером… зимой, весной, летом, осенью. И на каждом гребне по монастырю. Было. Такое теперь, наверно, только на Луне есть… Я любила смотреть туда, как вот ты сейчас.

Моего отца звали Радован. Радован Обилич. Серб. А моя мать родилась Ханией Бек. Албанкой. Вот и все. Разлом уже был заложен. Как разлом Святого Андрея в Америке… Это ты должен знать сразу. Землетрясение было неизбежно, хоть неизвестно когда. Никто не мог знать когда.

Отец назвал меня Фатимой.. Он пошел навстречу матери. Так в роду Обиличей родилась девочука с мусульманским именем и фамилией великого героя, убившего предводителя мусульман. И еще скажу сразу, у меня есть младшая сестра. Она, как и ты, креатор. Она в твоем мире. И так уже навсегда. По ту сторону другого разлома, мембраны. Ей дала имя мать и назвала Фатимой. Такого имени для девочки нет ни в одном другом языке, кроме сербского. Это — Тень… Конечно, Тень добрая, оберегающая от зноя, от солнца… Но Тень есть тень. Она, и вправду, моя тень в твоем мире, за мембраной. Талантливая художница. Ее хорошо знают во Франции, в Скандинавии.

Мой отец был электриком. Просто электриком. Но хорошим электриком. У него был талант чуять любые поломки. Это перешло ко мне.

У нас был дом… Прекрасный родной дом!

Фатима Обилич перевела дух. И подумала: а что у Страхова с его родным домом? По досье, все в порядке. И у его отца с матерью проблем со своим родным домом никогда не было…

- Тебе повезло, - сказала она и продолжила свою историю: - Моему отцу, знаешь, всегда очень нравились албанки, а сербки никогда не вдохновляли. Но в чем-то я его понимаю. Я прощаю его однобокое влечение. Я в свое время долго присматривалась к албанцам и сербам, пытаясь понять, к кому я ближе… Хотя все говорили, что я пошла в мать, а сестра — в отца… В зеркале я видела почти албанку… Но я все равно не понимала.

Я расспрашивала иностранцев. И русских, и немцев, и англичан. Статистика не в нашу пользу… или не в их, с какой стороны посмотреть. В Сербии если девушка красива, то она просто идеально красива. Бьет красотой… Но зато привлекательных, ярких, просто сексуальных албанок с решительными взглядами куда больше, их пруд пруди. Они цепляют мужской глаз издали. Они притягивают. Сербская редкая красота останавливает, как ударом. Албанская сразу втягивает в себя. И потом у большинства сербок такой строгий, немилосердный разрез губ…

Так сложилось. В Сербии куда больше красивых статных мужчин, женщины менее заметны. С албанцами наоборот — полно каких-то дремучих неказистых мужиков, повылезших из нор, а красавцев по пальцам пересчитать, зато девки почти все как на подбор… Да так же, кстати, и в Дании… да и у русских, если всерьез разобраться…

В общем, в один прекрасный день отец нашел и привел в дом свою албанку и расписался стать изгоем для своих и чужих. Его брат… Но это рано. Мы жили в нашем доме хорошо, сам знаешь, до какого времени. Ты это время застал — что-то, наверно, видел по телевизору. До того были, конечно, проблемы мелкие. Пару раз отцу пришлось дать в морду кому-то из своих, сербов… Мелочи, мелочи это все, как везде… А потом поползло. Да, точно, как оползень.

Мать стала хмурая, потом перевелась из школы, где учились албанцы, в другую, сербскую. Она преподавала два языка — русский и немецкий. Потом и там стало невесело. Хорошо, что хоть обещали просто убить, а не вырезать «матку поганую».

Потом… потом много чего случилось.

Знаешь, я расскажу только одну историю. У нас там, неподалеку от Кара-Митровиц, было два села. Сербское и албанское… Как-то утром до нас дошли слухи, что албанцы напали на сербов и кого-то убили. А потом пришли слухи, что вроде бы сербы побывали ночью в албанском селе и тоже кого-то убили. Отец тогда очень хотел узнать правду… ну, там, кто начал первым. И знаешь, то, до чего он только и докопался, совсем его… как это сказать по-русски?.. в общем, он руки повесил. Там есть другой городок, Титовица, где больше албанцев. И туда сначала пришли слухи, что напали сербы, а потом уже — что напали албанцы. Отец сел вместе со всеми нами за стол и нарисовал на бумаге большими кружками наши Митровицы, Титовицу, а кружками маленькими — те села. Он провел между ними линии и проставил расстояния. И получилось, что сербское село ближе к нам почти настолько же, насколько албанское ближе к Титовице. Понимаешь, как выходило с движением этих слухов, куда какие быстрее успевали, да? Отец тогда даже ужинать не стал, полную бутылку ракии выпил и лег… И кстати, корпункты BBC и CNN находились в Титовице.

В общем, потом пришли из Белграда военные. Стало потише, но не радостнее. Брат отца, Йован, часто у нас вечерами сидел допоздна. Раньше мы его раз в год видели — он на неделю летом приезжал в гости. Он был полковник, танками командовал. Раньше у нас не курил, потому что мой отец не курил, а теперь — одну за одной. Так и помню эту струйку дыма, бесконечную… Все сидел, почти все время молчал, только на нас смотрел, ракию пил и часто говорил отцу:

— Надо, надо решать, Радо.

Потом он уходил, совсем поздно. И с каждым разом возвращался к нам все мрачнее, отца обзывал «дураком», «тупой деревенщиной», они чуть не подрались по-настоящему, мать разняла.

Он предчувствовал, наверно. У него была идея продуманная — каким-то образом переправить нас всех в Грецию, для начала в Янину. Но отец уперся, любил свою родину, никуда переезжать не хотел, думал, что теперь с военными, с братом-полковником у нас все утрясется… Дом. Он тогда только что новую террасу построил, высокую, внизу под ней яблони росли, весной внизу белый ковер… Дом…

Она перевела дух. Она не понимала, чего не хватает этому успешному креатору Александру Страхову в его пентхаусе на восьмидесятом этаже, он никогда не был беженцем… Никогда и ниоткуда. Он не может знать и чувствовать ничего…

Потом война, бомбежки, военные ушли, пришел KFOR. Первые дни было очень тихо… Потом… Мы как-то ночью проснулись, подумали, что зарницы такие частые. Посмотрели с террасы — а на горах цепь огней. Большой, дальше поменьше, еще меньше. Они качались и как будто двигались к нам, как страшный поезд… Там, на горах, горели монастыри. Мы очень испугались. Так чувствовали, что сейчас появится еще один огонь — ближе, потом еще один — еще ближе… И так прямо до нашего дома.

Вот так оно и оказалось. Нам оставалось жить в этом доме всего два дня.

Фатима Обилич расстегнула пару кнопок на френче и успокоила себя тем, что вот расскажет самое… и сделает перерыв, примет холодный душ — обязательно.

Она стала вербализовать, как через два дня, ближе к вечеру, отца куда-то вызвали, чинить какую-то поломку. Матери тоже не было, она совершенно не помнит, почему матери не было, где мать была… Они с сестрой вернулись из школы, поели что-то, потом она ругала сестру за плохую отметку по геометрии и стала ей объяснять про гипотенузу.

Потом где-то раздался звон стекла и сразу — чей-то крик. Потом была полная тишина. Минуту-другую. Так тихо было, что в ушах заложило. Они сидели похолодевшие, как ледышки. И вдруг снова — резкий звон и крик, и сильный треск, как будто ломалась под напором и расщеплялась совсем сухая доска.

— Прячься! — вдруг закричала она шепотом, вытянула сестру из-за стола и стала заталкивать ее в шкаф с одеждой.

Слава Богу, сестра потеряла дар речи, только глядела огромными глазами. Она затолкала ее между вешалками, бросила ей на голову голубую блузку.

— Только молчи, только молчи! А то нас всех убьют, — прошептала она, придавила дверцу шкафа плечом и провернула ключ.

Потом она схватила со стола надкушенное сестрой большое красное яблоко и кинула его катиться под шкаф.

Потом…

Все, что она видела, все, что с ней делали, осталось в памяти толчками. Так бывало в кинотеатре, когда пленку в проекторе заедало, и на экране начинало все дергаться с остановками, показывая черную перекладину, над которой застывшие ноги, а под ней головы… А потом все начинало пухнуть, плавиться и слепить глаза…

Была раскаленная рожа, вонявшая сливянкой, страшная рука, сжавшая ее горло. Потолок опрокинулся на нее, а потом — рожа. И все у нее внизу стало гореть и пухнуть.

Она кричала:

— Я албанка! Я албанка!

Рожа брызгала в нее сверху слюной и хрипела по-албански:

— Выблядок ты сучий… сучий… албанка она… сучка поганая. — Потом икнула, выронив изо рта ей на лоб горячий сгусток, и куда-то делась.

А потом она увидела, как на нее, накрест, падает тело, и закричала… Она не почувствовала веса этого тела и только кричала и, чем сильнее выдавливала из себя крик, тем тише становилось вокруг…

Потом она увидела перед собой отца, он держал ее на весу, тряс и что-то кричал ей в лицо. Она услышала сквозь свистящую тишину:

— Где Фатима?! Где Фатима?!

И тут сознание сразу вернулась, она указала на шкаф. Отец, поворачивая, сломал ключ, проломил дверь, достал из вороха одежды немую младшую дочку. Младшая сестра не могла говорить еще почти полгода. Наверно, немота спасла ей жизнь, а потом даже помогла в этой жизни устроиться.

Отец потащил их из комнаты. Она вырвалась и полезла под шкаф за сестриным яблоком, отец тянул ее, она визжала и сдалась, только когда вцепилась в пыльное яблоко.

Внизу, в столовой она увидела еще одного албанца. Он сидел на полу, у буфета, в осколках бутылок, широко раскинув ноги и вздрагивая. Из-за ворота у него торчала длинная, толстая, красная соломина… Позже она вспомнила и поняла, что это была не соломина, а сварочный электрод, торчавший у него из шеи.

Еще она сильно испугалась, когда увидела мать, постаревшую лет на десять, где-то оставившую всю свою красоту.

Отец долго держал их в саду, под террасой, под цветущими яблонями и втолковывал одно и то же несколько раз. Он говорил, что это теперь не их дом, что этот дом теперь проклят и нечист, и чтобы очистить это место, его надо сжечь. Он говорил ей, что теперь она отвечает за сестру и должна с ней скрыться у французов вместе с мамой, что он должен уйти и его не будет долго, но потом он их обязательно найдет, сам найдет.

— Запомни, — говорил ей отец. — Ты теперь только албанка. На время. Только албанка. Только так ты спасешься. Запомни. А когда я вернусь, все у нас снова будет по-старому… Я вас не брошу.

Они уже издалека смотрели, как полыхает их дом с новой террасой над яблонями, подожженный отцом.

Потом у нее что-то спрашивали в расположении гарнизона KFOR. Немота и панический взгляд сестры, похоже, стали их удостоверениями беженцев.

Ей сделали укол, она провалилась в черную вату, а потом — это уже было утро другого дня — на нее наводили объектив, и худая светловолосая женщина, пахнувшая морожеными цитрусами, совала ей в лицо микрофон и задавала вопросы, сначала улыбаясь, а потом хмурясь.

— Это были албанцы… — повторяла она этой женщине в микрофон, который угрожающе двигался к ее рту.

— Но ты же сама албанка, — твердила женщина, играя тонкими морщинами, — разве не так?

— Я албанка, — кивала она, как в саду отцу.

— Значит, это не могли быть албанцы… Это, наверно, все же были… кто?.. Кто, если не албанцы?.. Скажи, кто здесь живет, кроме албанцев…

— Но он был албанец, — не отвечала она на подвох.

Микрофон отскочил.

— Все, хватит! — сказала женщина по-французски и обернулась к тому, кто держал большую камеру. — Стирай это дерьмо!

Отступив на шаг, она подозвала молодого парня в красной бейсболке — такого же иностранца, как и она сама, — и стала распекать:

— Почему не готова? Кто привел эту сучку?

— Мне сказали, что готовили… — пожимал плечами парень.

— Кто тебе сказал, идиот?! — разозлилась худая. — Почему сам не натаскивал?! Тут только эту поганую сербскую водку лакаешь!

Она не предполагала, что Фатима понимает французский.

Сестру отправили в реабилитационный центр. Мать взяли переводчицей в гуманитарную миссию. Ее тоже хотели направить на реабилитацию, но потом врач пришел с каким-то человеком, невысоким французом лет сорока, похожим на столичного чиновника, но только с очень приятной доброй улыбкой и еще -— смешным большим носом. Она вспомнила, что видела его несколько раз, когда обедала в столовой для беженцев, замечала, что он пристально вглядывается в нее.

Глоток очень холодного апельсинового соку остудил нервные окончания. Фатима Обилич, что перетерпит без душа… Расслабившись, можно потерять сигнал.

Француз представился, слегка напугав ее поклоном и очень мягким пожатием руки. Ксавье Люк, старший менеджер по набору персонала компании Sotechso, которая «делает повседневную жизнь лучше». Sotechso — Social TechnicSoin, «Общественный технический уход»… Очень приятно, Фатима Обилич…

Мсье Люк сначала заговорил на плохом албанском, но первый же прямой вопрос задал на французском:

— Ты ведь, как и твоя мама, наверно, знаешь французский?

— Да, немного.

— Прекрасно… И русский тоже, наверно?

Это она очень хотела скрыть, но увидела, что отпираться бесполезно.

— Прекрасно! — восхитился француз. — Целых четыре языка в семнадцать лет! Ты ведь в этом году кончаешь школу. Фактически кончила, так?.. А кем ты хочешь стать?

Кем она хотела стать? Теперь… Кем?!

— Наверно, я могла бы переводчицей, как мама… Или учительницей… Только не здесь!

Француз кивнул и с победным видом посмотрел на доктора.

— Хорошо, Фатима, у тебя есть продуманный план, и мы можем тебе помочь его осуществить. Только, чтобы быть переводчицей, надо быть чуть-чуть старше, ты понимаешь… У меня есть предложение. Для начала — хорошая, спокойная работа в спокойном, очень безопасном месте. Хорошая, достойная заработная плата для молодой девушки и… самые фантастические перспективы. Мы работаем во всем мире.

Так она узнала про французскую аутсорсинговую компанию Sotechso, которая, помимо прочего, занималась повсюду организацией общественного питания — в университетах и тюрьмах, на нефтяных платформах и в военных гарнизонах. Пройдет немного времени, и Sotechso будет обеспечивать кухней противостоящие друг другу армии и блоки. НАТО и Российские Вооруженные Силы. Народная Армия Китая и Армия Индии будут есть из одного котла «многообразно и вкусно» то русскую гречку, то итальянскую пасту, то мексиканские кукурузные лепешки с сальсой, и каждый день в войсках будет именоваться «днем какой-нибудь национальной кухни»… А Sotechso, заботясь о своих прибылях, станет сначала одним из важных факторов стабильности и высокой боеспособности стран, потом будет одним из главных международных «мониторов» поддержания разумного паритета сторон и, наконец, окажется — вместе с компанией Icenture — признанным творцом цивилизации Равновесия.

Так она стала официанткой в гарнизоне KFOR на другом конце Косово, а всего через месяц — и «лицом Программы Национальное Многообразие», одним из участников и спонсоров которой была Sotechso. Адаптация служащих из «третьих» стран, инвалидов, матерей-одиночек на разных предприятиях ЕС и все такое… Мсье Люк был страшно доволен и даже предлагал ей участие в конкурсе «Мисс Sotechso», обещал победу. Она согласилась было, но, вспомнив про отца, отказалась: мелькнул страх, а вдруг она как-то подставит его, если высунется… Неприятные люди в строгих костюмах появлялись пару раз и задавали ей вопросы об отце, но ничего не добились. Она и в самом деле ничего не знала — отец не давал о себе знать, как и его брат, объявленный в розыск как «военный преступник».

Хотя это было самое резкое изменение в ее жизни, она этот период запомнила плохо. Очень чистые столы, звенящие звуки, шум подносов, движение и колыхание крупных тел в камуфляжах… Она все воспринимала без чувств, как робот, работала, как робот, но, похоже, работала, как очень хороший робот. То ли за заслуги, то ли за особую симпатию со стороны мсье Люка ей предложили поездку в Париж… То есть предложил сам мсье Люк.

Sotechso открывала свою новую «точку» — ресторан — на Эйфелевой башне, и Ксавье Люк добился, чтобы ее взяли туда стажером в рамках той же гуманитарной программы. Мсье Люк и вправду был хорошим человеком, он помог ей без всяких особых ожиданий на ее счет, но и она во всех отношениях украсила его послужной список.

— Вообрази, ты увидишь самый красивый город мира с высоты птичьего полета, — сказал он и развернул руки, как крылья. — Я уверен, что оттуда ты полетишь уже сама, куда захочешь… Только, когда поднимешься, постарайся не упасть в обморок от всего, что увидишь.

— Я не упаду, — твердо и решительно сказала она, как говорят «я не подведу».

Первые дни она воспринимала, как ненастоящее, как будто она была окружена панорамным телевизионным экраном. В обморок она не падала, никакого возбуждения и восхищения не переживала — телевизор он и есть телевизор.

Она включилась, когда в мире что-то выключилось… Однажды, через неделю после ее приезда в Париж, что-то в ресторане случилось с электрикой за час до закрытия. Свет погас, публика ахнула и глухо зашумела…

А она оцепенела, вдруг пораженная огнями вдали… и облаком аромата, в который она попала. Париж внизу светился и мерцал, а ее поразила двойная цепь больших электрических огней, тянувшаяся по какому-то проспекту до горизонта, что слился с темным, пасмурным небом. Эта цепь пугающе сочеталась в ее восприятии с сильным ароматом подмороженных яблок и цитрусовых. Запах пошел волной от женщины, сидевшей за столиком, рядом с которым она остановилась в миг затемнения. В тот момент она ее практически не видела, но очень ясно вспомнила.

Женщина была совсем не похожа на ту худощавую, высокую и моложавую блондинку с морщинами, которая угрожала ей микрофоном в ее родном Косово, но пахли они обе одинаково… Потом она узнает, что это духи линии Bvlgari, и обе женщины носили на запястье часы Bvlgari. Браслет часов мерцал в темноте цепочками бриллиантовых огоньков. Тогда она поклялась, что не наденет на себя никакой одежды из этого мира, кроме униформы той компании, которая ей будет платить деньги за работу, что все лифчики и трусики на ней будут самого дешевого восточного производства, что на ней никогда не будет никаких брендов, стань она хоть миллионером. И еще она поклялась себе в чем-то, что не могла тогда определить никакими словами, она только чувствовала, что ее непонятная клятва как-то соединена с концом этого освещенного цепью огней проспекта, который она видит с высоты птичьего полета.

С эстрады незнакомый ей человек мягким голосом призвал всех к спокойствию и сказал, что никакой угрозы террористического акта нет, что освещение через пару-тройку минут будет восстановлено и что гостям представилась уникальная возможность увидеть вечерний Париж как он есть.

Ее попросили уйти. Проходя мимо электриков, колдовавших в ярком белом свете фонариков, она заметила, что они копаются не там, и коротко сказала, где место поломки. Они посмотрели на нее. Она не увидела их лиц в контровом освещении, но запомнила их удивленные позы.

На другое утро ее вызвал к себе старший менеджер и спросил, откуда она знала, где обрыв. Она пожала плечами, сказала, что не знает, а просто всегда видит, как и ее отец… Тут она испуганно запнулась.

На другой день ее вызвали опять, и в кабинете она увидела того же менеджера, а еще незнакомого седого человека в очках и мсье Люка, который смотрел на нее с таким интересом, будто вовсе не знал ее, а только что прочел о ней в главных газетах.

Все трое очень доброжелательно поздоровались, усадили ее, и незнакомец в очках положил перед ней большой прямоугольный планшет.

— Вы не могли бы показать нам, где там внутри разрывы цепи? — спросил он.

Она указала пальцем. Седой очкарик положил перед ней маркер:

— Поставьте, пожалуйста, совсем маленькие крестики на этих местах, где вы видите поломку.

Она поставила, потом поставила еще на поверхности четырех планшетов. Она видела дефект так же, как разрыв нити на чулках.

— Пять чистых баллов, — удовлетворенно сказал незнакомец, снял очки и поморгал.

— Девочка, ты себе настоящей цены не знаешь! — восхищенно покачал головой мсье Люк. — И я-то не знал настоящей цены!

— Переводим в группу «индиго»? — вполне равнодушно спросил менеджер.

— Возраст… — колеблясь и размышляя, проговорил седой в очках. — В старшей группе все младше четырнадцати.

— Она что, не заслуживает индивидуальной программы?! — со сдержанным, но не предполагающим контраргументов возмущением удивился мсье Люк.

Уже на следующий день она получила специальный грант на учебу, а уже через два месяца заработала столько, что смогла снять на окраине двухкомнатную квартиру и перевезти к себе сестру, которую по протекции компании устроили в приличный лицей. А еще через неделю знакомая ее матери, побывавшая в Париже сказала ей, что отца убили в стычке с албанцами, и она подумала, что надо как-то расчистить родное Косово, чтобы оно стало хотя бы лет на сто совершенно безвидным и безлюдным, как земля в день творения… И чтобы там только трава и яблони росли сами по себе.

Дом. Дом сгорел вместе с трупами албанцев… Нет, в ней вируса ностальгии не было. Она сделала еще один глоток сока, вынув высокий бокал из ледяной ванночки в рабочем столе.

Может быть, он, креатор Александр Страхов, нашел лучший выход — жить высоко над землей… Но ведь никто никогда не осквернял дом, в котором он родился… Абсурд!.. Но разгадка и ключ к развитию событий —в этом абсурде.

— Указать все места, в которых он проживал больше одного месяца, — дала она запрос.

Она росла и менялась, и вместе с ней изменялась цивилизация.

Ее сознание расширялось внезапно, скачками, и эти скачки совпадали с новыми завоеваниями корпорации. Что-то новое она узнавала о корпорации одновременно с освоением какого-то нового навыка.

Однажды она проснулась, выглянула в окно и увидел работу всех коммуникаций и технических систем пятидесятиэтажного бизнес-центра, возвышавшегося на горизонте, как копошение муравейника и муравьиных ходов в его глубине. И в тот же день Sotechso объявила об открытии нового, самого прогрессивного Единого Сервисного Центра, на платформе которого вскоре, в одночасье, сразу треть крупнейших мировых компаний получили лучшее техническое и IT-обслуживание. Эти компании тогда же приняли рекомендацию Sotechso и подписали Кодекс равных возможностей с большинством ассоциаций мелких предприятий, в свою очередь получившими полный доступ к SSC-платформе Sotechso.

Когда она внезапно открыла в себе способность постоянного мониторинга работы всех электростанций, понизительных подстанций, линий электропередач и кабельных сетей Европейского Сообщества, между Sotechso и другим гигантом глобального аутсорсинга, американской Icenture, был подписан секретный пакт о равном техническом обслуживании центров нанотехнологий. Этот пакт стал преддверием самого великого технологического прорыва со времен освоения огня. Цивилизация изменилась в мгновение ока, когда почти параллельно — как и в случае создания ядерного оружия — на Западе и Востоке были запущены новые промышленные технологии создания материалов и конструкций любой сложности, снизившие в десятки раз себестоимость любого производимого на планете артефакта. Выпуск нового внедорожника Toyota хоть в центре Токио стал обходиться немногим дороже, чем выпуск пластикового пакета в китайской провинции Шанси..

Только совместные действия Sotechso и Icenture, которые на пару уже обладали совокупной возможностью отключить техническое обеспечение практически всех предприятий мира, а заодно и работу всех государственных систем, удержали мир от катастрофы. С их подачи все страны и все корпорации заключили Пакт о стабилизации цен, введении новых механизмов финансовых расчетов и передали власть над рынком ООН, которая, в свою очередь, ввела новую мировую валюту. Цену продукта стала определять «престижная стоимость», складывавшаяся из 368 показателей — от экологических до психоаналитических. XXI век стал веком Скрытой Рекламы, потому что прямую рекламу мир волей или неволей стал обуздывать, опасаясь передоза.

Она часто вспоминала мерцавший в темноте бриллиантами браслет часов, и ей порой казалось, что этот мир обесценила именно она. Невольным усилием воли… И это был первый шаг.

Ее назначили аутсорсером Первого уровня накануне Великой Пандемии. Загадочная болезнь, так и названная «энигмой», предположительно имела вирусное происхождение. Возникнув, как было вычислено впоследствии, в Танзании, примерно в тех же местах, откуда по Земле распространилось разумное человечество, энигма в течение всего одной недели прокатилась «сейсмической волной» по всей планете и так же, как сейсмическая волна, затухла, сократив население, по разным оценкам, на полтора-два миллиарда человек. Происхождение энигмы осталось таким же необъяснимым — грешили на космическую инвазию, — как и тот факт, что поразила она практически только сельскую местность. Летальный исход наступал мгновенно, практически без всяких предваряющих его симптомов. Заболевший не страдал: внезапно распадались все нейронные связи, отскакивали все синаптические «присоски»-окончания клеток в его мозге — и все. Большие регионы Африки, Латинской Америки, Азии в одночасье обезлюдели, и по Указу ООН их закрыли как «новые экологические резервации». В числе таких районов оказалось и Косово, несмотря на наличие там небольших городов.

Эпоха Большого Равновесия наступила через один день после того, как она была назначена Вице-президентом корпорации Sotechso. Войти в тройку президентов она и не стремилась, и не могла физически: президентами выбирались люди бесталанные, не обладавшие способностями психофизиологического мониторинга технологических систем. Но и без таких бесталанных людей уже нельзя было обойтись: их мозг был свободен от прямого восприятия энергетических процессов и потому оказался оптимально пригоден для исполнения общих координационных и руководящих функций.

В день наступления Равновесия все люди на Земле — сначала на Востоке, потом на Западе — проснулись с совершенно новой структурой нейронных связей. Произошел эволюционный скачок, нейрофизиологический upgrade цивилизации. Вероятно, также произошла великая мутация — или, как говорят теперь на Луне, «возгорание Божьей искры», хотя сомнительно, что эта искра была Божьей — миллионы лет назад, когда вечером на дерево залезла обезьяна, а утром с дерева спустился Homosapiens. Утром Равновесия люди по всей Земле проснулись в состоянии, которое было названо «осознанием лимитов потребления».

Еще накануне каждый знал, что способен, скажем, собрать коллекцию автомобилей всех марок и проблема лишь в том, где ее разместить, а сегодня каждый уже чувствовал на уровне скрытой фобии, что если сегодня приобретет машину этой конкретной марки, то уже никак не может приобрести автомобиль той конкретной марки без угрозы распада важнейших нейронных связей мозга. Немногим позже стали вводиться ограничения, получившие название «кредитных бренд-лимитов». Узаконивая эти нейропсихические феномены, они были призваны избавить потребителя от неврозов — от смутно осознаваемых трудностей выбора.

Минувшая цивилизация с ее культурой стала для нового большинства чуждой и непонятной. Новая цивилизация стратифицировалась на прослойки людей с разными информационными уровнями. Высокими, от I-6 и выше, обладали те, у кого в памяти сохранились, а во многих случаях и внезапно — и столь же необъяснимо — возросли массивы информации, связанные с прошлой культурой. Уровни от I-5 и ниже фиксировались по большей части у молодого поколения, перед которым зато открывались неизвестные, но несомненно грандиозные перспективы нейронной загрузки.

Однако полная потеря преемственности была оценена как опасная угроза развитию, и под эгидой ООН была создана программа информационных доступов, направленная на углубление знаний о минувшей цивилизации у определенных категорий креаторов и учащихся школ.

Тогда же цивилизация без всяких конфликтов и кризисов разделилась на две касты — условно низшую, креаторов, и, столь же условно, высшую, обслуживающий персонал аутсорсинговых компаний. Создавать высокий творческий продукт теперь умели миллиарды, а подключаться своими нервными клетками к энергетическим и информационным сетям могли редкие миллионы. Если точнее, примерно один миллион. Но для цивилизации этого было вполне достаточно. Одной тысячи аутсорсеров хватало на обслуживание всего африканского континента, трехсот тысяч — на бесперебойное обслуживание всех систем предельно урбанизированной Европы.

Что удивительно, ни одного аутсорсера не затронула энигма, а вскоре после пандемии мир аутсорсеров полностью, по велению своего естества, отказался от мира брендов. Тогда же возникла мембрана, столь же естественный и легко принятый обеими кастами барьер.

Ее информационный доступ был неограниченный — так же как и доступы руководства аутсорсинговых корпораций, представителей Совбеза ООН и, разумеется, самого Генерального Секретаря. Она уже совершенно не удивилась, когда открыла в себе очередную способность — подключаться через зрительный канал ко всему массиву информации Библиотеки Конгресса США, базе ООН, базе Фонда Билла Гейтса. Этот талант открылся у нее накануне того дня, когда обеими кастами была принята мембрана. И в тот же день она открыла для себя Дао Дзэ Дун, глупую информационную забаву, изобретенную когда-то маргиналами… Но внутренним взором она видела в ней таинственную, необъяснимую силу, она видела, как и в случае с электрическими цепями, что Дао Дзэ Дун пронизывает свои отростками весь новый мир, его новую иерархию, то ли как «теневой мозг» своими нейронами, то ли как виртуальная раковая опухоль своими метастазами… Каков скрытый потенциал эволюции этой «игры в чепуху», она пока не видела, но предчувствовала ее сокрушительное грядущее значение.

…Однажды, когда я засыпала, я почувствовала себя всемогущей, а проснулась посреди ночи в холодном поту. Я думала, что уже охватила своей нервной системой весь мир, что я, наконец-то, получила ключ от всех дверей и вот-вот найду, что сделать с этим миром, чтобы повернуть эту реальность вспять и дойти то той точки, смогу увидеть ее, эту точку, когда все стало неизбежным… ты понимаешь, когда осквернение моего дома стало неизбежным и то, что они сделали со мной, моей сестрой, матерью и моим отцом… Мне казалось, что уже скоро я найду их всех и остановлю раньше, гораздо раньше… даже, может быть, раньше, чем они родились… Но в ту ночь я проснулась в страхе. Мне показалось, что все наоборот — и это они перехитрили меня, они узнали обо мне раньше, чем я смогла добраться до них… может быть, даже раньше, чем я подумала об этом. И все, что я умела и знала больше других, все мои способности, все, чего я добилась, — это всего лишь приманка. Они сказали: ты можешь проглотить весь мир — пожалуйста, глотай весь. Будь драконом, который проглотил солнце, а мы посмотрим этот цирковой фокус и похлопаем в ладоши. И они позволили мне устроить Равновесие… Равновесие — это как немного прожевать мир прежде, чем проглотить его. Вместо себя они подбросили мне этот мир, как приманку в капкане. Понимаешь?

Я могла бы сойти с ума. Может быть, тогда отключились бы все электростанции. Может быть, они этого и хотели.

Все, что я могла в ту ночь, — это сказать себе: все может быть так, а может и наоборот. Тебе не у кого спросить. И даже если ты проглотишь всю вселенную, даже если ты подключишься одновременно ко всем галактикам, ты не узнаешь кто кого… «И знаешь почему? — сказала я себе. — Потому что ты не умеешь верить в Бога ни как твоя бабка Майя, ни как твоя бабка Фатима и никогда этому не научишься, потому что ты никогда не хотела этому учиться, и отец не хотел, а теперь, после Равновесия, поздно… теперь в себе ничего не изменишь. И знаешь почему? Потому что наступила новая эпоха, когда все, чем ты не занимаешься непосредственно, должно быть отдано на аутсорсинг… по-русски это — на «внешний подряд», так? Все, что ты не производишь непосредственно, должны теперь делать другие. В таком разделении труда ведь и заключается смысл эволюции этого мира, так? Развитие человеческого мозга происходило также — клетки все более специализировались… И если, я подумала, вера в Бога — это не то, что ты непосредственно производишь, значит, это теперь должны производить для тебя другие… специальные ауты.» Тогда я подумала: «Так вот для чего они создали фонд Юнга! Вот для чего они финансировали проект «Царство Небесное» и почему все, кто мог тогда предложить аутсорсинг веры, аутсорсинг спасения душ оказались за пределами Земли!»

Вот такое мне пришло на ум той ночью. А утром, еще не проснувшись, я услышала это: «Укрывай себя и развивай огонь». И я подумала, что это — правильно, что это не могут шептать они. Это — то, во что я теперь должна верить. И тот, кто это сказал, научит меня, что делать дальше, и объяснит мне, что было.

А когда я проснулась, я сразу кликнула и открыла текст. Председатель Мао показал мне, что самого сильного врага можно обескровить, только отступая. Система отступлений-окружений — лучшая стратегия, когда ты везде и твой враг везде. Когда тебе принадлежит весь мир, который оккупирован врагом. Создавай систему опорных баз и отступай. Вынуждай врага постоянно окружать тебя и тем самым растягивать свою линию… А система твоих опорных баз должна быть такой, чтобы враг, пытаясь окружить тебя, всегда сам оказывался в еще более широком фрактальном окружении твоих, пусть и маленьких, но смертоносных баз. Я теперь знала, что надо отступать в своем доме, просто представляя весь мир своим домом… Своим домом…

Элитный бумажный носитель с запрошенной информацией уже давно лежал на столе. Еще раз повторив слово «дом», Фатима Обилич взяла лист и поднесла к глазам.

— Показать, что теперь находится в этих координатах… — дала она команду. — Дать картинку.

Поисковик показал.

— Когда произошла смена владельца? Когда было начато строительство периметров на этом участке? — задала она еще два вопроса и, получив ответы, с минуту сидела в задумчивости, а потом заказала душ.

Сверху, прямо посреди директорского кабинета, опустилась прозрачная кабина с опоясывавшими ее прозрачными релингами. Она разделась, повесила одежду на релинги, зашла в кабину. Тридцать секунд ливневого душа при температуре воды 10 градусов — лучшая промывка сознания. Теплый вихревой поток обсушил ее, фен по стандартной программе уложил ее короткие жесткие волосы.

Она неторопливо оделась, провела рукой по волосам, делая это сейчас так, как всегда делала перед сном и сказала:

— Код «Один». Красная линия.

Над столом проявился виртуальный экран, а на нем — Генеральный секретарь ООН Джон Форд Стоящий Бык. У него был второй завтрак: на тарелке золотился холмик сладкой кукурузы, в одной руке он держал ржаной хлебец, в другой — китайские палочки.

— Приятного аппетита, — сказала она.

— Спасибо, — кивнул Стоящий Бык, сидевший в этот момент за столиком с декоративным ободком алюминиевой столешницы, на котором сплетались накладной серебряной косичкой логотипы Sotechso и Icenture. — А вы посвежевшая, как будто с прогулки.

— В некотором смысле я, действительно, хорошо прогулялась, — сказала она. — Извини меня… Это не к столу… Теперь я уверена, у него нейролепра… Какая-то мутировавшая форма, которая дала ему ключ от всех дверей.

— Значит, по-вашему, он не герой, а просто новичок с талантом? — Стоящий Бык изобразил палочками «восьмерку».

— Я этого не сказала, — произнесла она так, чтобы было видно, что она не идет на попятную. — И этого никто не может знать, пока ему не удастся сложить структуру Кемпбелла хотя бы на семьдесят пять процентов… Но это не должно ему удастся, если у него просто нейролепра, ведь так?

— Вам сейчас виднее, может ли на планете появиться герой с нейролепрой… с «просто нейролепрой».

Стоящий Бык как-то подозрительно перестал улыбаться, сцапал палочками пару золотых зернышек и отправил в рот, показывая, что ее информация не настолько весома, чтобы прерывать завтрак.

Фатима Обилич подумала с досадой, что что-то пропустила, чего-то не знает.

— Я просто прошу, чтобы твои люди были с ним осторожнее, — призналась она. — Может, будет лучше, если мы возьмем его своими силами и отправим в «зону», а потом разберемся…

Стоящий Бык внимательно посмотрел на нее с отеческой улыбкой.

— Вы же были вне доступа до того самого момента, как вызвали меня, — сказал он.

— Что-то случилось? — спросила она, почувствовав холодок.

— Первый раз креатор первым сообщает о происходящем супераусорсеру, — заметил Стоящий Бык. — Интересный прецедент… Тех, кого я послал, у вас уже нет, и это надо обсудить, когда вы сами все узнаете из своих источников. Я не хочу вводить картинку из наших источников. В вашей системе координат она даст вам искаженное представление о событии.

— Хорошо, — кивнула Фатима Обилич, чувствуя, что ливневый душ включился снова и она не в силах отключить его. — Я свяжусь с тобой. До скорого!

— До скорого, — сказал генсек и растворился.

— Дро! — позвала она.

— …Ты была вне доступа, ты все отключила, — вторила Стоящему Быку Дрозофила, появившись на его месте.

Дрозофила стояла в вагоне ближнего метро и не то, чтобы была растеряна и напугана, но…

— Не дергайся, — успокоила ее Фатима Обилич. — Ты нашла его?.. — И так было видно, что не нашла. — Хотя бы взяла след?..

— Нет… но он тут уже так успел наследить! — Дрозофила сделала большие глаза. — Посмотри!

— Подожди! — подняла руку Фатима Обилич. — Если ты еще не нашла его, значит, он уже, наверняка, вошел в «пещеру». Подумай, где это может быть. Что может стать для него «пещерой»? А я тоже подумаю.

Дрозофила смотрела на нее непонимающе.

— Соберись, — скомандовала Фатима Обилич. — «Восемь часов» или «Семь тридцать» на кольце Кемпбелла. Герой достигает пещеры, из которой нет выхода. Он обязательно войдет в нее, даже если знает о том, что там его ждет смерть.

«Это я приближаюсь к своей пещере», — подумала она.

— И еще… — не дала она Дрозофиле раскрыть рта. — Сейчас его легче найти, если сначала будешь искать «охотников», которые идут по его следу.

«Если он герой, его уже ничем не остановишь… — подумала она и еще раз внушила себе эту истину: — Его нельзя остановить, можно только скорректировать его цель… Пусть сначала, по дороге, найдет не свой эликсир жизни, а то, что нужно мне.»

— Хорошо, я буду искать «пещеру», — пообещала Дрозофила, глубоко вздохнув. — Только с «охотниками» мы уже опоздали… Ты все-таки посмотри, что он тут у нас сделал.

Фатима Обилич подумала вдруг, что креатор Александр Страхов без всяких усилий и страданий одним маленьким шажком уйдет далеко вперед, достигнет конца цепи огней раньше нее. Кто его пустил?.. И она впервые за много лет испытала приступ сильного страха.

Два дня назад креатор Александр Страхов очнулся под чужим потолком и, вопреки своему обычаю, сразу открыл глаза, потому что никаких снов не было, а то последнее, что он помнил, явно было не сном.

Потолок был не тот. Не тот, что в его офисе. Осознанное различение фактуры плоскостей — один из важных признаков бодрствования.

Он подумал о приятном: о том, что вот-вот увидит Лизу. Она, наверно, уже давно на свободе и ждет его…

Но вместо Лизы над ним, опять как наваждение, появилась остроглазая и востроносая маоистка. Теперь она вся соответствовала теме Великого Похода.

— Доброе утро, хорошо выглядите — сказал он, подумав, что эта назойливая муха совсем не изменилась, пока он отсутствовал на земле, — один вопрос, можно?

— Доброе утро, спасибо, — приветливо и без ехидства в глазах, кивнула девушка, — можно.

— На сколько меня приговорили?

— Не поняла, — моргнула боец Народной Армии, склонившись над ним чуть ниже.

— Сколько месяцев, лет и веков длилась криопаза? — спросил он, шевеля пальцами ног, ноги были холодными.

Девушка снова распрямилась и вздохнула, как будто с облегчением.

— Можете не беспокоиться. Криопазы не было. Вас эвакуировали и полностью реанимировали через два часа.

— Куда? — спросил он, холодея уже целиком.

Девушка повела плечами:

— Что «куда»?

— Куда эвакуировали? — спросил Александр Страхов, догадываясь.

— …Ну, у меня пока нет разрешения вдаваться в подробности… — Девушка стала улыбаться с хитринкой.

С такой улыбкой она, наверно, нажала на газ и без зазрения совести разбила муранский габарит на его Спайкере:

— Сейчас вы за мембраной… Если смотреть с той стороны, из мира креаторов.

Мир вокруг изменился полностью. Изменение такого масштаба происходит в мгновение ока только во сне, но сейчас это произошло наяву. Александр Страхов сразу все понял, резко сел на постели и немного подтянул на себя приятную на ощупь махровую простынь с отвратительными разноцветными драконами. Он был голым в этом мире.

Он закрыл глаза: «Так… Я попал «из мира повседневности в область удивительного и сверхъестественного», и мне предстоит встретиться с фантастическими силами… Первый основной «блок Кемпбелла», верно?..»

— Меня что, переводят на другую работу? — усмехнулся он.

Девушка проявилась в его сознании только смехом и звонкими аплодисментами, он не хотел в этот момент видеть ее лица.

— Браво! — похвалила она его. — Я теперь могу отдыхать, а не работать.

«Прихватили! — обреченно признал он. — Думал отсидеться в криопаузе — хрен тебе!»

Катастрофа выглядела слишком большой, чтобы вызвать упадок, уныние, отчаяние. Реакция была, что обычно в таких случаях, парадоксальной — обреченный триумф воли, зажатой глубоко внутри души, как магма, неизлившаяся из глубин вулкана.

«Сам дурак!» — честно признался он и открыл глаза.

— Я что, чем-то опасен для вашего мира? — спросил он, глядя девушке в глаза.

— А вот этот вопрос уже не ко мне, — твердо сказала она, легко выдерживая его взгляд. — Я только подчиняюсь директиве эвакуировать вас, адаптировать и подготовить к комплексному обследованию. Максимум, что вам грозит, — безболезненная санация без снижения информационного уровня, инфодоступа… и без разных других потерь.

«Потерь будет немало», — приготовился Страхов и спросил еще:

— А что, без этого нельзя было эвакуировать?

— Без чего? — приподняла тонкие бровки девушка.

Страхов ткнул пальцем в сердце, и, посмотрев туда сам, обнаружил, что попал точно в маленькое пятнышко блестящей кожи: ага, все так и было, как он помнил.

— Нельзя, — с девичьей непосредственностью сказала она. — Ауты имеют право эвакуировать только трупы, а не живых людей.

— А кто вам дал санкцию на эвакуацию?

Никто, кроме Комиссии ООН по криогарантиям, не мог дать такой санкции. Он уже до предыдущего вопроса догадался, что акция противозаконна.

— На все ваши вопросы вам скоро ответят люди, доверять которым у вас будет куда больше оснований, — неглупо остановила его девушка в новенькой китайской военной форме 1937 года и продолжила также занудно и обстоятельно, будто по заученному. — Но вы, я вижу, о многом совершенно отчетливо догадываетесь… Вы начали воздействовать на реальность, выйдя за стандартные пределы креатора. Возникла некая угрозу Равновесию… Здесь это было замечено раньше, чем за мембраной, и вы правы — операция не была согласована с ООН. Мне приказано вам это сообщить с особым примечанием: думать о противозаконности операции — не в вашей компетенции. А от себя мне посоветовали кое-что добавить. Там, за мембраной, за вами, наверно, сразу бы прилетел вертолет, и вас бы интернировали в «зону».

Он снова похолодел:

— А что, уже установлено?..

— Ничего не установлено. Вы что, думаете, изолируют только при нейролепре?.. Короче говоря, вы здесь, и это место получше будет. Сейчас убедитесь. Душ — там, — указала она пальцем. — Одежда в шкафу… Я подожду в соседней комнате.

Она резко встала, показывая, что запланированная пресс-конференция по прибытии окончена, и вышла.

«Надо было самому напроситься на войну с «Фроммом»! Еще полгода назад… даже год назад, подставиться и переждать без проблем… Эх!» — подумал он и впервые огляделся.

Спальня была не слишком просторной, не больше сорока метров, а постель — просторной, но явно одноместной. Только эти чертовы драконы резали глаз!.. Стены приятного пастельного, бледно-оранжевого тона. Никаких окон. Буклированное напольное покрытие, явно из натуральной шерсти, оттенка перла-беж. Встроенный шкаф с раздвижными фасадами — один зеркальный — того же оттенка. Точно посреди комнаты довольно стильное креслице с ярко-желтой цветочной обивкой и жесткими буковыми подлокотниками в духе «итальянских 70-х», а над ним дуга цельнометаллического стального светильника в стиле «нью-йоркских 30-х». А прямо над ним встроенный в потолок плафон. Он и давал свет, поскольку окон не было.

Около кресла три книжки в твердых — ого, роскошно ауты живут! — переплетах… У кровати никакой тумбочки.

И вдруг Страхов ощутил тревогу, прислушался и опознал в тревоге опасность, которая излучалась на него отовсюду. Он попытался сосредоточиться… и вдруг понял, что его пугает именно мебель. Это веселое креслице, этот ретро-светильник, шкаф. И кровать под ним тоже быстро копила опасный заряд.

Страхов пригляделся к креслу и понял в чем дело: невозможно было определить его марку и не только марку, но и почерк дизайнера. Он, креатор высокого инфодоступа, не мог опознать бренд!

Он напрягся… Нет, это не клон Ikea для замембранья. Икеей не пахло, вещь была явно топ-класса, отлично детализована. Может быть, точный риплей из эпохи Джо Понти?.. Что-нибудь из эскизов Еро Сааринена? Или специальный аут-заказ, выполненный не теряющим форму Филиппом Старком?… или же столетней старушкой Паолой Навоне?.. Нет. Он бы опознал сразу, без всяких вопросительных знаков в начале экспертизы.

Он встал, бросил на постель простыню, подошел голым к креслу и стал заглядывать в его тайные места. Он никогда такого не делал, потому что всегда знал, какой лейбл и где можно найти, и сейчас чувствовал себя прыщавым подростком, заглядывающем женщине под юбку из-под лестницы…

Никаких лейблов не было! Он качнул светильник, потом с ужасом посмотрел на кровать, на которой, наверно, долго лежал… Мир вокруг стал растекаться и провисать, как внутренности яйца, оброненного точно на край стола…

Он слышал об этом, но не был готов к этому.

Это был мир без брендов! Вообще, без торговых марок!

Реальность вдруг стала сливаться в однородную, бессмысленную, невещественную массу…

Его качнуло, он ухватился обеими руками за спинку кресла — и вдруг струя рвоты вырвалась из горла прямо на яркую обивку сиденья.

Он оттолкнулся от кресла и, падая, успел достичь стены, ударился в нее телом. Организм снова сжался, выбросив желтоватую дугу. Он давно не ел, и ничем, кроме желчи, блевать не мог.

Он добрался по стенам до душа, ожидая, что его там вывернет еще раз, и не ошибся: раковина была не Villeroy&amp;Boch и даже не Jika. Смеситель не Hansgrohe и даже не Rolce Royce. Все было не известно какого, вообще не искусственного происхождения!

Он опустился на колени и стал уже без стыда давиться через бортик ванны. И не сразу заметил, что его трогают за плечо.

Страхов немного повернул голову, держа ее за бортиком.

Девушка протягивала ему высокий стеклянный бокал никакой марки, полный на треть жидкости того же цвета, что выдавливалась из него самого.

— Выпейте, — тихо сказала она с очень ровной мимикой правильного доктора, без сочувствия и без малейшей тени ехидства. — Сразу легче станет.

Он взял бокал и приложил много усилий, чтобы сделать над ванной глоток солоноватой, как слезы, жидкости. Действительно, полегчало сразу.

— Спасибо. А почему заранее не дали? — поинтересовался он.

— Тогда бы вас стало рвать потом, когда закончилось бы действие… Надо, чтобы восприятие сразу прошло фазу начальной адаптации. Это то же самое, что укачивание: мозг с помощью тошноты и рвоты пытается противостоять потоку противоречивых и не идентифицированных сигналов извне.

Говоря, она обошла его, сняла смеситель душа и стала деловито заниматься клинингом ванны — вручную, без применения автоматики. Что значит аут!

— Я знаю механизм морской болезни, — сказал Страхов, все еще стоя на коленях и невольно наблюдая за танцем водяных струек, смывающих гадость в отверстие ванны. — Извините…

— Можно на «ты», как генсека, — весело откликнулась она. — Все нормально, так должно было быть.

— Тогда взаимно, — сказал он. — Я, значит, не первый…

— Первым был Адам, — как будто совсем не шутя, сообщила она.

Страхов подумал, что эта рядовая Красной Армии осведомлена куда лучше, чем прикидывается, а ее социальный статус, ранг, чин в этом мире могут оказаться куда выше, чем кажется со стороны, из замембранья.

Он встал, выпрямился и удивился легкости и силе в только что выжатом теле.

— А вот теперь душ… — проговорил он так, на всякий случай, и перебрался через бортик весь.

Девушка задвинула за ним прозрачный фасад кабины, в долю секунды просканировав Страхова взглядом сверху вниз перед тем, как двинуться на выход.

— Хорошо выглядишь, — сказала она совсем не многозначительно. — Спорт?

— У меня дома тренировочная скальная стена, — громко, гулко откликнулся Страхов из прохладного душа. — Двадцать метров! Можешь звать меня Алексом! Или просто Сашей…

— Двадцать метров! Здорово! — крикнула девушка, тормознув у двери, но не обернувшись. — А меня — Дрозофилой… Или просто Дро!

— Что?! — остолбенел в водяных струйках Страхов.

— Дро-зо-фи-ла! Это мушка такая…

— Я знаю, что мушка, — ответил Страхов, не ожидав от маоистки ни такого прозвища, ни такой способности к самоуничижению.

«Здесь все по-другому, забудь все шкалы и оценки», — велел он себе, а за это время девушка успела выйти.

Из душа Страхов заметил на подзеркальнике два стакана, в одном из них зубная щетка и паста были в пластиковых чехлах — видно, приготовлены для него… После душа он вытерся большим белым — наконец-то без драконов! — полотенцем и запахнулся в белый махровый халат, уже не содрогаясь от неизвестности их происхождения. Судя по размеру, халат приготовили для него заранее.

Вернувшись в комнату, он увидел, что она пуста и безлюдна. Ни на кресле, ни на полу пятен уже не было.

Он посмотрел на шкаф, пытаясь угадать, в какой секции повешена его одежда, — и угадал.

Застегивая сорочку Breitlingfor Chukotka, он заметил отсутствие дырки напротив сердца. Это была точно такая же сорочка, только новая — не простреленная. И еще в шкафу висел пиджак. Точно такой же розовый в пурпурную строчку пиджак …, какой он оставил в своем офисе, когда переоблачался в бронежилет Brioni. Только этот был совсем новым.

«Давно пасли… Вот ты и проверил, что не самый ты умный на свете», — обреченно подумал Страхов и подошел к чистенькому креслу, чтобы посмотреть, какие книжки читает боец Дрозофила.

Кресло было как новенькое, и, может, таким и было… «Развеянные чары» Фэнменлуна, «Незнайка на Луне» Носова, «Мир количества и знаки времени» Генона…

«Не ниже I-8… если по нашим понятиям», — оценил Страхов ее интересы и не расстроился, что эта, в общем-то, малолетка не ниже его по доступу. Было бы куда унизительней, если бы — ниже!

Дрозофила появилась из соседней комнаты, когда Страхов застегивал верхнюю пуговицу сорочки, и он невольно поискал взглядом глазок камеры.

Девушка снова просканировала его сверху вниз, как в ванной, — и с таким же докторским выражением на лице.

— Мы сейчас выйдем позавтракать, — сказала она. — Тебе лучше пока переодеться в наше. Тут есть…

Она открыла другую секцию шкафа и указала на льняной комплект цвета беж, оттенка Е 33-6 по Пантону, и некое подобие кроссовок того же оттенка.

— А почему раньше не сказала? — сделал Страхов сердитый вид.

— Это входит в программу адаптации,— ответила Дрозофила. — Все должно быть постепенно…

— Ага, бах в сердце постепенно так… — пробурчал Страхов. — Хорошо, что хоть ботинки не успел надеть. Терпеть не могу шнурки развязывать.

— Интересная фобия, — откликнулась Дрозофила.

Аутский костюмчик сел на Страхова отлично. «Кроссовки» тоже были точно его размера. Дрозофила нагло заулыбалась.

«Все учли! — злобно подумал Страхов, на всякий случай отвернувшись от нее. — Но ничего, ничего… Я вам тут еще адаптируюсь!»

На выходе он невольно оглянулся и, когда они оказались в коридоре, спросил:

— Это что, гостевая?…

— Да нет, — сделала она неопределенный жест рукой. — Можно считать, моя… Ты же, наверно, слышал — у нас нет такой частной собственности, как у вас. Наши квартиры, дома — это что-то вроде тайм-шера. Мы ведь подвижнее вас. Номады… Кочевники мы, скифы мы…

Она повела его по длинному коридору со стандартной «гостиничной» планировкой — двери с номерами справа и слева.

— Сегодня здесь, завтра там… — добавила она.

— И у вас так принято — никаких реабилитационных центров?.. Сразу в домашних условиях мужчин адаптируют после криопаузы, да?

— У нас нет криопауз. Потому что войн нет, — не поддалась Дрозофила. — И к тому же ты — особый случай. Ты проходишь по программе индивидуальной адаптации.

На выходе из коридора не было, как показалось Страхову, никакой биометрической пропускной системы. Когда они подошли, двери просто раскрылись. А он раскрыл рот.

А когда сделал еще один шаг, раскрыл еще шире.

Сначала он ненароком подумал, что они и вправду вышли прямо в заповедную зону московской станции метро «Комсомсольская»! Но чуть сориентировавшись, посмотрев направо и налево, он понял, что это другое пространство. По своему дизайну оно почти точно копировало станцию, уже десять лет доступную только для посещения экскурсионных туристических групп. И это пространство было гораздо более протяженным. Две «станции» длиною метров триста сходились под широким углом, и выход из коридора приходился точно на внутреннюю сторону угла.

Посмотрев направо и налево, Страхов по привычке закинул голову и стал глядеть вверх. Так он всегда невольно делал в детстве и юности, когда попадал на настоящую станцию метро «Комсомольская». Сколько раз попадал, столько раз поднимал голову и шел, куда было нужно, переходя от одного огромного и роскошного «картуша» с коринской мозаикой к другому.

Тут тоже была мозаика в коринском духе — только не картины из истории русской боевой славы, а что-то другое.

Страхов посмотрел направо и налево — и систематизировал. Здесь над головой сияли картины из истории пиров. Ближайший «картуш» справа показывал пир викингов с ослепительным золотом и серебром утвари под лазурными небесами. «Валхалла…» — предположил Страхов. На левом «картуше» трапезовала явно какая-то славянская дружина времен князя Владимира Красное Солнышко. Причем перспектива — взгляд снизу вверх — была здесь как в «апофеозах» на дворцовых потолках.

Страхов опустил глаза и покачал головой, показывая Дрозофиле, что впечатлен.

— И такое везде? — осторожно поинтересовался он.

— На разных уровнях разные темы, разный дизайн. Есть как на «Маяковской»… — сказала Дрозофила. — Здесь — аллегорическая история кейтеринга.

— Что?! — поразился Страхов.

— Ну, как… общественного питания, — в свою очередь, слегка удивилась она его непониманию.

— Я понимаю про кейтеринг, но… — завис Страхов.

— Но кто-то же там тогда занимался, вроде нас, поставкой продуктов, разработкой меню, приготовлением блюд, сервировкой, подачей… — уже вполне толково объяснила Дрозофила.

— Действительно… — кивнул Страхов, начав подозревать, что с адаптацией у него могут возникнуть неожиданные проблемы. — А пир во время чумы тут где-нибудь показан?

— Может быть… — усмехнулась Дрозофила. — Sotechso обслуживает много закрытых зон.

Страхов отметил еще два существенных отличия от станции «Комсомольской». Путей не было. Платформа была сплошной, а на месте путей, у стен, тянулись в ряд подобия игровых автоматов с вращающимися сиденьями. Примерно через каждые тридцать метров «платформа» делилась поперечными подиумами высотой около двух метров, на которых тоже стояли автоматы. А вдоль «платформы», точно посредине, тянулся… фактически бесконечный «шведский стол», в сравнении с которым пир в Валхалле казался просто аскетическим бизнес-ланчем… Страхов решил не задавать по этому поводу вопросов — пусть адаптация идет своим чередом.

Аутов на этих длиннющих «платформах» — что левой, что правой — было видно человек тридцать, не больше. Кто-то сидел за автоматами, кто-то неторопливо прохаживался, кто-то подходил к «шведскому столу». Все были в униформе, только другой масти — буланой.

Страхов невольно осмотрел себя, свою униформу… и снова вопроса не задал. Потом посмотрел на Дрозофилу — и хотел задать. Но она опередила его.

— Если применять ваши понятия, то меня можно считать фрилансером, «вольным стрелком». Меня отправляют на спецзадания. Здесь или за мембрану. Поэтому для меня униформа не обязательна. А это, — она ткнула в звездочку на фуражке, — просто отражение моих преференций в этом мире… И я им стараюсь следовать, между прочим. Пойдем.

И она повела его не к столу, а к ближайшему автомату.

— Лучше сначала попробовать натощак, — сказала она, заметив, как он бросил взгляд в сторону вкусных вещей.

— Моя главная преференция в этом мире — начать день с кофе… — намекнул он.

— А перед тем, как любовью заниматься, ты кофе пьешь? — обезоруживающе спросила она.

Страхов не нашелся, что ответить.

— Обычно нет… — признался он.

— Вот, — подняла палец Дрозофила. — Для первого раза лучше кровяное давление не трогать. Посмотрим…

Она приложила ладонь к горизонтальной рабочей зоне автомата. В трехмерном темном объеме экрана появилась светящаяся сетка. Она убрала руку и предложила Страхову приложить свою ладонь. Он приложил.

— Представь себе какое-нибудь здание… Как будто ты подлетаешь к нему на вертолете. Сосредоточься на картинке.

— Положим, представил, — сказал Страхов.

— Закрой глаза…

Он закрыл.

И вдруг почувствовал, как внезапно нагрелись ступни, как от них вверх вдруг стали быстро прорастать нервные волокна, кровеносные, лимфатические и еще какие-то, совсем неизвестного назначения и наполнения сосуды… Все эти внутренние коммуникации за несколько секунд доросли до уровня таза… И оттуда будто бы фейерверк взлетел до самого головного мозга… Это было вроде как отдаленное подобие оргазма. Отдаленное. Без эрекции и без более серьезных последствий. Кратковременный, захватывающий дыхание экстаз.

А потом эти виртуальные коммуникации стали прорастать дальше через желудок, легкие, сердце, потом все соединились в две кабельных жилы — сонные артерии — и… вдруг разбежались мелкими волокнами по мозгу. И тогда он понял, что попросту превратился в модель небоскреба… Это было офисное здание корпорации «Небесная стена».

— «Небесная стена»… — констатировал он. — Можно открыть глаза?

— Можно, — сказала Дрозофила.

Он открыл. Дрозофила смотрела на него с большим интересом.

— А сейчас? — спросила она. — Только руку не убирай!

Встроенный в него трехмерный план-схема здания не погас и не рассыпался.

— Здорово! — сказал он.

— Какие ощущения в желудке? — спросила Дрозофила.

— Вполне комфортные, — доложил Страхов.

— Значит, линии кейтеринга сегодня в полном порядке, — объяснила она. — А позвоночник не беспокоит? Никаких болей?

— Нет, — сообщил он.

— Лифтовая система полностью восстановлена… И нигде никаких болевых ощущений? Точно?

— Не чувствую, — признался Страхов.

— В общем, все восстановительные работы проведены в штатном режиме и полностью завершены, — подвела итог инспекции Дрозофила.

— Ух ты! — удивился Страхов совершенно новым ощущениям.

— Что такое? — не шутя, встревожилась Дрозофила.

Страхов вдруг почувствовал, что он убирает руку против своей воли, хотя зрительно рука оставалась неподвижной. Более того, он вдруг ощутил себя «матрешкой», как будто внутри него был еще кто-то и этот кто-то теперь пытался дышать в другом ритме… Он описал ощущения.

Дрозофила быстро прикоснулась указательным пальцем к красному огоньку на рабочей зоне, и он стал зеленым.

Она облегченно вздохнула и улыбнулась:

— Ничего страшного. Это подключился менеджер района с другого уровня. «Небесная стена» в зоне его ответственности.

— Значит, у меня был несанкционированный доступ? — спросил Страхов, уже сожалея о том, что его новая способность обнаружилась при таких обстоятельствах.

Так вот почему им заинтересовались ауты! Или не только поэтому?..

— Ну, такие ситуации бывают… — неопределенно ответила Дрозофила, взмахнув рукой. — Сейчас он получит отчет и успокоится… А теперь закрой глаза, глубоко вздохни и выдохни… а потом сразу убери руку.

Он подчинился…

Небоскреб в нем исчез, погас, как будто ночью в здании отключили электричество, и еще мгновение назад объемно светившаяся башня вдруг пропала на темном фоне небес.

— Впечатляет, — поделился Страхов.

Дрозофила смотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде он видел — трудно было в это поверить! — участие… и еще что-то на заднем плане. Было похоже на опаску.

— Добро пожаловать в мир аутов, — вполне буднично и благодушно сказала она.

— Спасибо… Это означает, что меня все же переводят на другую работу? — вполне провокационно спросил он.

— Это означает, что завершен первый этап обследования, — снова не поддалась Дрозофила и пошла, как по писанному, то есть, видимо, по данной ей инструкции. — Результат положительный. Чистые пять баллов. У креатора с высоким доступом обнаружены базовые способности аута… А это уже феномен. На сегодняшний день фактически уникальный.

Страхов не поверил.

— …И это стоит отметить, — сказала она, взывая к его доверию, и двинулась к ближайшему столу.

Впервые Страхов с большой покорностью последовал за ней.

Дрозофила вынула из ледницы за горло большую темную бутылку безо всяких этикеток, наполнила два бокала — оба на одну треть — и кивнула Страхову:

— Думаю, теперь ты понимаешь, почему мы провели проверку на голодный желудок?

— Теперь понимаю, — кивнул Страхов и поднял бокал за тонкую холодную ножку. — Прецеденты были, да?

— …За открытия, — предложила она тост, уйдя от ответа.

Страхов безоговорочно принял тост. Они чокнулись. Это был отличный столовый хрусталь уровня Hermes.

Открытия не заставили себя долго ждать!

Страхов пригубил и поразился. Легенды, доходившие до мира креаторов, оказывались правдивыми!

— Да это же Dom Perignon! — едва перевел он дух.

— Возможно, — пожала плечами Дрозофила.

— Но ведь вы живете без брендов! — не понял он.

— Так и есть, — согласилась Дрозофила. — Мы не знаем, что это. Просто заказываем, и нам там наливают. Комиссии отбирают лучшие продукты — вот и все. Они не ориентируются на марки. Идет только квалификация по составу и качеству. Еда — ведь это не одежда и не автомобили, верно?..

— Верно… в некотором смысле, — с натяжкой, но признал Страхов и сделал еще один осторожный глоток.

Точно — Dom Perignon!

«Все! — приказал он себе. — Тормози! Ты за рулем… За очень большим рулем».

Так получилось, что они поставили свои бокалы одновременно. Дрозофила взяла плод манго, пустила его в автоматическую очистку, а потом взяла кусок с блюда фруктовой вилочкой.

— Я ем только фрукты, — сказала она. — С детства. Это ответ на вопрос, который ты мне не задаешь по этическим соображениям.

— Это в школе дали тебе прозвище? — Страхов догадался, что его пустили ненадолго в «запретный файл».

Не увидев реакции, он сделал вторую попытку:

— …Или родители?

Тень промелькнула по лицу Дрозофилы, глаза похолодели, она отвела взгляд.

— Мои родители были биологами, — сказала она, словно призналась под давлением обстоятельств.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, нормально. — Она снова встретилась с ним взглядом. — Они погибли во время энигмы. В числе первых… Может быть, я расскажу. Это надо иногда вербализовывать для очистки психики, верно? Ты это знаешь лучше меня…

Он осторожно кивнул и подумал, что она будет ему благодарна, если он ее сейчас отвлечет.

— А можно еще раз попробовать? — спросил он.

— Конечно! — В ее глазах вспыхнули искорки. — Понравилось быть аутом?

— Еще не распробовал, но что-то в этом есть, — признал он, снова подходя к «приставке».

Дрозофила отправилась за ним с большим красным яблоком.

— Подготовленный аут делает это уже без «приставок», — подначила она.

— Как скажешь, — подчинился он, понимая, что не только адаптация, но и некое тестирование его способностей идут полным ходом, не прекращаясь ни на миг.

Он попробовал, постоял с закрытыми глазами и признался честно:

— Пока не получается…

Грызя яблоко, Дрозофила включила «приставку». С ней у Страхова все получилось без труда — 3D-план его дома на Лубянке врос в него гораздо быстрее, чем до этого офисный центр «Небесной стены». Он отчетливо увидел, что пентхаус на верхнем этаже пуст, там работали только аварийные мониторы. Анна покинула дом… Для нее Стрехов теперь — мумия, дожидающаяся дня воскресения в криопаузе. Промежуточным партнерам запрещалось сообщать срок хранения.

— Что, активировался вирус ностальгии? — спросила Дрозофила, терпеливо дождавшись, когда он отключится.

— Скорее, вирус голода, — усмехнулся Страхов, подошел к столу, поднял крышку первого попавшегося под руку закрытого контейнера из стали — и обомлел.

На судке горкой-валиком лежала черная икра! Килограмма полтора, не меньше!

— Так вот как живет теперь класс-гегемон! — потрясенно проговорил Страхов. — Откуда ж такое богатство, если не секрет?

— Оттуда же, откуда и это… как его?.. — Дрозофила ткнула пальцем в бокал.

— Dom Perignon… — пробормотал Страхов, решив только, что уж эту способность — способность угадывать места, где под крышкой прячется любимое лакомство, надо обязательно скрыть от контролеров. — Карл Маркс такого точно не предвидел.

— Он не предвидел принципа, на котором будет построено наше общество, верно? — заметила Дрозофила, деловито доканчивая огромное и, наверно, страшно сладкое, специальное аутсорсерское яблоко.

С ее словами приходилось согласиться. Мир аутов воплотил принцип, который раньше не приходил в голову ни теоретикам развития цивилизации, ни политикам:

ОТ КАЖДОГО ПО ПОТРЕБНОСТЯМ, КАЖДОМУ ПО СПОСОБНОСТЯМ.

Страхов открыл другой подогреваемый контейнер, широкий и плоский… и даже расстроился вместо того, чтобы восхититься. Неужели, подумал он, весь его великий подрывной план по изменению реальности привел лишь к тому, что теперь он может создавать в ней из ничего в любом месте только то, что любит больше всего есть на завтрак?!

На подогретую тарелку он положил три блина и… в общем, сделал с ними то, что делал всегда. Пока он завершал этот утренний аутский фуршет, Дрозофила переработала зубами эдак третью часть стандартного слоновьего завтрака. Видно было, что плоды земные она может поглощать без остановки и устали.

Определить марку кофе Страхов затруднился и мог только сказать, что кофе отличный.

— Спасибо, — закончив, сказал он с чувством глубокого удовлетворения.

— Кому?! — удивилась Дрозофила.

— …Наверно, партии и правительству, — предположил Страхов.

Дрозофила задумалась. Такой подход для нее был, видимо, нов и чем-то интересен.

— Сегодня еще два небольших программных теста, — сказала она, мысленно вернувшись к программе. — Один здесь, другой в Шанхае.

«Шанхай» Страхов воспринял, как кодовое наименование некого особого блока.

— …А потом личное время, — добавила Дрозофила. — Подумай, чем бы ты хотел закончить день.

Наверно, Страхов выглядел ошарашенным.

— Ну там, прогуляться по лесу… — начала перечислять она. — В какой-нибудь природной зоне. У нас есть большие интактные участки по всему миру… Или еще что-нибудь. Скалолазанием заняться, если ты любишь.

— А есть у вас что-нибудь такое, чего нет у нас? — наконец, пришел в себя Страхов.

— Ну… у меня есть право, скажем, собрать две команды, и ты поиграешь в футбол по-настоящему, — предложила Дрозофила. — На каком-нибудь знаменитом стадионе. Сан-Сиро или Маракана.

— Подожди… Футбола у нас навалом! — опять опешил Страхов.

— Смотря какого, — загадочно улыбнулась Дрозофила. — Это к вопросу о следующем базовом тесте. Ты сыт?

— Пожалуй что… — кивнул Страхов.

— Тогда вперед. — Она прошла в ближайший проем между столов и указала на угол противоположный выходу из жилой зоны. — Нам туда, там подъем на следующий уровень.

Пока они проходили это расстояние, Страхов еще раз огляделся. У обеих сходившихся под углом станций не было глухих концов — там, опять под углом, начинались другие отсеки.

— А там что? — спросил Страхов.

Дрозофила остановилась.

— То же самое, что здесь. И там, и там, — сказала она, раскинув руки в стороны, как доисторический регулировщик движения. — Рабочая зона каждого уровня — это такой пятиугольник, пентагон… или пентаграмма, если хочешь. Внешние стороны пентаграммы, сходящиеся под углами — это и есть станции технического обслуживания сооружений. Внутренние лучи — коридоры жилой зоны. По такому коридору мы сюда вышли… Все остальное внутреннее пространство пентаграммы — жилая зона, хозяйственная зона, инфраструктура… — Она опустила руки и подняла правую, указывая пальцем в потолок. — Мы сейчас на нижнем уровне. Следующий, выше, меньше по площади, третий еще меньше. Так в плане образуется пирамида, вершина которой выходит на поверхность земли…

— Так мы под землей?! — поразился Страхов, хотя об этом можно было давно догадаться по дизайну и антуражу «станции Комсомольская» и отсутствию окон дома у Дрозофилы. — И глубоко?

— Здесь глубина около двухсот пятидесяти метров, — сообщила Дрозофила. — На вершине — центр управления и технического обслуживания самой «пирамиды». Этот пентакль-пирамида обслуживает Москву и ближайшие области. Там, наверху, работают ауты высшего уровня. Они способны воспринимать такое…

Дрозофила не договорила.

— Что? — рискнул поинтересоваться Страхов, раз уж намекнули.

— Я даже не знаю, — с девичьей непосредственностью ответила Дрозофила. — Но не исключаю, что они могут регулировать вулканическую активность, к примеру… движение материковых плит, какие-то климатические параметры…

— Ядерные процессы на Солнце… Скорость движения Солнечной системы в Галактике… — экстраполировал Страхов.

— Может, и это тоже, — даже не улыбнулась Дрозофила, по чему Страхов и решил, что дело вселенского аутсорсинга зашло куда дальше, чем можно себе представить. — Ведь Солнце не вечно, и надо эту проблему как-то решать… Наверно, для этого нас природа и сотворила, как ты думаешь?

— «Нас» — это аутов? — уточнил Страхов.

Дрозофила была сама политкорректность:

— И аутов тоже.

— И ты считаешь, что вас для этого именно природа сотворила? — чем-то — еще сам не понял чем — не удовлетворился Страхов.

— Ну а кто?.. — пожала плечами Дрозофила. — Бог Единый, в которого христиане верят?

— Мусульмане, иудеи… — продолжил Страхов.

— Это же так давно было! — удивилась Дрозофила. — Теперь так только на Луне думают, разве нет? Разве они не все там?

«Может, все-таки чего-то ауты не знают…» — с надеждой подумал Страхов.

Дрозофила спросила уже явно с исследовательским интересом:

— А ты что, думаешь, как они?

Страхов хотел было соврать для пущей путаницы, но не стал, подумал, что не пройдет, и он расколется потом на каком-нибудь хитроумном тесте.

— Я не знаю, — сказал он. — Меня не учили в Бога верить. Я не знаю, как это делается. А как подключиться к аутсорсинговой колонии на Луне, я пока тоже не знаю.

— Меня тоже не учили… И что происходит на Луне, я тоже не знаю. Может, в стадии проекта… Еще какие-нибудь вопросы на этом уровне остались? — повела она рукой, охватывая пространство вокруг.

— Может, потом возникнут, — предположил Страхов.

— Еще вернемся, — сказала Дрозофила и добавила: — Торопиться некуда.

«Проговорилась!» — подумал Страхов и представил себе старое время, спецколонию и осужденного на пожизненное заключение, который с такими вот словами — «торопиться некуда» — уходит с прогулки обратно в помещение.

И он снова, куда отчетливей осознал, что его главная задача — сбежать отсюда. Вопрос — куда?! И еще вопрос — не запланированы ли его мысли и намерения кем-то? С целью какого-то теста… Или еще с какой-то неизвестной целью. Старая история. Еще Лао Цзы подозревал, что не ему бабочка снилась, а это он снится бабочке, затеявшей какой-то заговор против его реальности.

Информации не хватало, и Страхов решил пока удовлетвориться тем, что хотя бы на завтрак будет есть блины с черной икрой, запивая их Периньоном, пусть и лишенным «маршальского мундира» — его законной этикетки.

Думая, он шел к дверям, на которые указала Дрозофила. Двери раздвинулись перед ним, он вошел в какой-то длинный тамбур, остановился, не зная, что делать дальше, и повернулся к Дрозофиле, которая тихо двигалась следом.

Теперь она стояла и смотрела на него так пристально, как будто он что-то украл, а она заметила… Только застала ли она те времена, когда еще кто-то, кроме патологических клептоманов, что-то прихватывал, что плохо лежало? Наверно, сравнение было некорректным.

— Что-то не так? — честно и откровенно спросил Страхов.

— Все так, очень даже так, — протяжно проговорила Дрозофила. — Ты что сейчас сделал?

— Что? — не понял Страхов.

— Ну, перед тем, как войти… Ты же руки не поднимал.

— А что я должен был сделать? — перешел в наступление Страхов.

— Я не знаю…

— А я знаю?! — уже начал злиться он.

— Ну, например, представил себе, как эти двери открываются… — предложила идею Дрозофила. — Как это ты делал раньше у себя, там? Может, ты вспомнил, как смотрел прямо в сканер сетчатки… или, допустим, машинально представил себе какой-нибудь другой биометрический сканер? Было?

— Я ничего не вспоминал, я думал о своем… — И тут Страхов прикусил язык и, бестактно повернувшись к Дрозофиле спиной, спросил: — Мне и дальше идти впереди тебя?

— Если хочешь, — как бы безразлично сказала Дрозофила. — Там, по-моему, тебе все будет понятно. Просто эскалатор.

Страхов пошел вдоль короткого коридора, поводя плечами, — вся его спина вспотела.

Его опять подловили! И на чем! Он поражался сам себе, не знал, то ли радоваться, то ли страшиться, а на заднем плане сознания еще мигала тревожная лампочка вопроса: видит ли Дрозофила, что он догадался о том, что произошло.

А произошло, по всей видимости, необычайное. Опять произошло! В его мире, мире креаторов, ходили слухи-легенды о людях, у которых открылся дар ключа от всех дверей. Их называли «свободными», этих уникумов якобы принимали за своих все биометрические системы допуска… И якобы ООН уже подумывает о том, чтобы ввести кое-где старинные системы допуска вроде ламинированных персональных фотографий с набором данных, а на входах там поставить специальных аутсорсеров, знающих в лицо конкретных персон с допуском… Страхов был когда-то уверен, что, если бы хоть один свободный существовал, он бы знал его имя.

Теперь, могло статься, он одно такое имя узнал…

Но если его дрим-тренинг привел к возникновению еще одной новой способности, то имя этого свободного кое-кто узнал раньше него. Крепко его взяли в оборот, ничего не скажешь!

У эскалатора он вежливо подождал Дрозофилу, она удивилась, улыбнулась мило и шагнула на подъем в паре с ним.

Наверху он также галантно сделал “Ladiesfirst”, не дойдя шагов пять до закрытых дверей. Она не смутилась, не стала настаивать на повторении эксперимента, подняла руку, сканер считал ее ладонь…

Декор этого уровня Страхов определил не сразу, но когда увидел на всех экранах «приставок» сплошной футбол, догадался, что приехал на «станцию «Спортивная», некогда приглашавшую болельщиков в «Лужники».

Здесь «платформа» почти совпадала со стандартными размерами платформы метро, и все «приставки» были заняты аутами в униформе такого же цвета, как на Страхове, только другого оттенка.

«Это, конечно, интереснее, чем кабели тянуть и канализацию сканировать», — объяснил он по-своему местный аншлаг и спросил кстати:

— А что они делают?

— Работают, — ответила Дрозофила. — Попробуй, это интересно.

Она подошла к ближайшей «приставке», поздоровалась с аутом-«болельщиком» и подняла руку так же, как перед дверью. Аут посмотрел на ее руку так, будто сканер был встроен в его глаза, освободил место и вразвалочку отошел к «шведскому столу», не обратив на Страхова никакого внимания.

— Ты лучше сядь, здесь надо расслабиться, — сказала Дрозофила.

Страхов сел во вращающееся, очень удобное офисное кресло. Куда класть руку, он уже знал. Положив, он сразу услышал стандартный «белый шум» футбольного матча, аккуратненько прошитый голосом комментатора.

— Кто хоть играет? — спросил он.

— Расслабься… Сейчас все узнаешь. Просто посиди немного, посмотри, поболей, — давала инструкции Дрозофила.

— Честно говоря, чем-чем, а футболом я никогда не интересовался… Если только финалы чемпионатов мира… ну, и голы в новостях, — признался Страхов. — Не уверен, что результат вашего теста будет корректным.

— А мы это учли, — сказала Дрозофила. — Здесь все такие, как ты. Специально отобраны. В плане футбола — полные нейтралы. Я же говорю, люди работают… Ты попробуй, включись. Отсюда все воспринимается по-другому…

«Интересно все-таки узнать, как долго они меня вели… На каком проекте я засветился? — подумал Страхов, делая вид, что сосредоточенно вглядывается в экран. — Если уж они знают, что футбол мне не по кайфу…»

Секунд через двадцать он уже знал — само собой узналось, — что в высшей лиге московский «Спартак» играет с екатеринбургским «Локомотивом» на таком-то круге чемпионата страны, что в турнирной таблице уральский «Локо» эдак повыше двумя этажами будет… Появилась в памяти и вроде бы ненужная статистика игр, забитых и пропущенных мячей, еще какой-то мусор… Потом Страхов почувствовал, что матч сейчас смотрят в он-лайне примерно сто двадцать тысяч болельщиков, а запись просмотрит аудитория раза в три побольше.

Вскоре Страхов почувствовал, что ему в самом деле уже не совсем до лампочки… и даже становится интересно… только не игра, а само боление. Эмоции зрителей он-лайн создавали необычную какофонию, будто два оркестра пытались одновременно переиграть друг друга, и непонятно было со стороны, что же играет каждый. И вот Страхов почувствовал, что в его силах стать дирижером, привести стихию «звуков» в гармонию и даже, по ходу, выбрать стиль — джаз, классику или что-нибудь легкое, танцевальное…

И он попытался настроиться… и стало ясно, что в этот раз для гармонии звуков «Локо» должен закатить «Спартаку» еще пару мячей в таких-то растаких комбинациях и с таким-то промежутком, а «Спартак» — еще один мяч в ворота «Локо», а в итоге должно стать 4:2 в пользу уральцев… и если так настроить дело, то получится классная блюзовая композиция.

И вот «Локо» заиграл веселее, комментатор взбодрился, и разноцветные столбики гистограммы в информационном секторе экрана чуть-чуть подросли.

— У тебя все отлично получается! — подбодрила за спиной Дрозофила.

Страхов уже, само собой, знал, что гистограмма отражает рейтинг трансляции в ряду других спортивных репортажей, а, кроме того, —накал зрительских эмоций и их спектр, который будет необходимо учитывать в следующих играх команд.

«Музыка» стала проясняться в восприятии Страхова — это была пока легкая, ни к чему не обязывающая эстрадная импровизация.

И «Локо» закатил первый из требуемых мячей.

…И вдруг Страхов понял, что ничего нет, что он смотрит в пустоту, что нет, вообще, никакого матча!

«Музыку» будто разом выключили.

Столбики гистограммы поползли вниз, а под гистограммой стала расти красная горизонтальная полоска.

— Разрешите! — услышал он требовательный голос.

Он убрал руку и поднялся, уступив место «профессиональному оператору».

— Устал? Ничего… — осторожно похлопала его по руке Дрозофила. — Для первого раза достаточно… Кофе покрепче… Не помешает.

Страхов перевел дух, глубоко вздохнул и, пытаясь адаптироваться, сказал:

— Ну-ну…

— Обычная биологическая обратная связь… — не стала делать сенсации Дрозофила. — Постепенно подбираешь в себе такое психофизиологическое состояние, которое приводит к нужному результату.

Она как будто нарочно отвлекала Страхова от сокрушительного открытия, за которое можно было бы выпить и целую бутылку Периньона, а, может, и не стоило. Страхову как бы походя открыли, что нет на планете никакого реального футбола, а есть только виртуальный! Матч, который он видел и которым управлял, происходил в компьютере, и аут-оператор был нужен только для того, чтобы регулировать и направлять эмоции зрителей-болельщиков, которые, свою очередь, по принципу обратной связи, создают сами для себя накал… нюансы накала… эффект новизны… и что-то еще…

— Погоди… Мой друг ездил на финалы! — Он будто проснулся. — А там что, огромная голограмма?!

— Ну, это уж чересчур! — усмехнулась Дрозофила, наливая кофе во вторую чашку. — Хотя идея интересная… Нет, финалы крупных чемпионатов проводятся вживую. Специально. Как подкрепление рефлексов. А все остальное — это то, что ты здесь видишь. Просто оцифровка. Дешево. Удобно. — Вторая чашка предназначалась ему. — Аутсорсинг спортивных соревнований оказался одним из самых прибыльных. И матчи куда интересней, чем в действительности… Ведь болельщики сами их создают, соревнуясь друг с другом, напрягая эмоции. И получают именно то, что хотят через нашего модератора. Никто не разочарован. Никто не свистит.

— А что делают реальные команды в это время? Как они-то финалы проводят? — все не мог успокоиться Страхов, до этого футболом не интересовавшийся. — Ведь надо нормально игру показать…

— А то же, что и все, — непосредственно пояснила Дрозофила. — Тренируются, играют между собой… ну, не для зрителей, продумывают игры, разрабатывают интересные связки и серии комбинаций… отдыхают вместе.

— Это что, как цирковая борьба двести лет назад? — совсем разочаровался Страхов.

— Нет, — твердо ответила Дрозофила. — Финалы играются чисто. И практика показала, что именно при такой технологии живые игры стали гораздо интереснее. Ведь паттерн биологической обратной связи становится устойчивым. Живые матчи теперь тоже как бы создаются зрителями… Каждый чувствует, что он, лично он реально влияет на игру, хотя и не сознает этого.

— И сколько лет эта система держится в секрете?

— Около двадцати…

— Поразительно! — искренне поразился Страхов. — Поразительно то, что до сих нет утечки!

— Но ты же не раскроешь тайны? — фирменно прищурилась Дрозофила.

— Допустим, не раскрою… — предположил Страхов.

— Вот именно… И кто тебе поверит? У креаторов, фанатов футбола, слухи о виртуальных матчах ходили давно. Задолго до того, как все это началось реально. Нормальные, устойчивые слухи. Если такого рода слухи появляются до самого события, если их хотят услышать, что это значит? Это значит, что с одной стороны, люди именно этого хотят, пусть и подсознательно, а с другой, то, что никто в эти слухи никогда всерьез не поверит.

— Это уж точно! — кивнул Страхов.

— У нас о виртуальных матчах знают многие… А кое-кто из аутов высших уровней помнит те, старые, настоящие. Говорят, что скука была ужасная. А виртуальный матч действительно интересен. Он — твой, ты-то как раз участвуешь в нем реально. Куда реальней, чем когда смотришь реальный матч, который гораздо меньше поддается влиянию твоих чувств. Ведь он не интерактивен. Верно? Ты же сейчас это сам почувствовал. Он был внутри тебя. Объемно… напряженно… — И последний аккорд: — Я не знаю, как точнее сказать, я в футболе тоже ничего не понимаю.

Пожалуй, еще один бокал Периньона не помешает, решил Страхов и выпил, не чокаясь, поскольку повода не нашел.

— Вроде адаптировался, — оценил он ситуацию. — Какой тест теперь по плану?

— Шанхай, — сказала Дрозофила. — ОПА…

— Звучит внушительно, — кивнул Страхов. — Объединенная Повстанческая Армия?

— Это тест на расшифровку аббревиатур, — со смехом сказала Дрозофила. — Сразу понятно, что у тебя на уме… Сочувствую… Но пока ОПА — это Отдел правительственного аутсорсинга. Полное название — Отдел аутсорсинга избирательных, парламентских, правительственных и президентских услуг.

— Значит, все президенты и правительства тоже виртуальны? — уже без всякого удивления спросил Страхов. — Ну, это можно было давно предполагать.

— Не совсем, — загадочно улыбнулась Дрозофила. — Все гораздо интересней. Это самый секретный Отдел Sotechso.

— Вот это меня и пугает больше всего — то, что вы так легко открываете мне свои секреты, — заметил Страхов. — За это обычно приходится дорого платить.

— Просто мы уже давно считаем тебя своим, — доверительно пояснила Дрозофила. — Причем аутсорсером очень высокого уровня. Возможно, сам того не осознавая, ты уже имеешь способности супераутсорсера… И теперь мы просто вводим тебя в курс дела, а заодно и сами проверяем, на что ты на базовом уровне способен. Ты сыт?

— Еще как! — сказал Страхов.

Он опять ненавязчиво пропустил Дрозофилу вперед, она не упиралась, хотя улыбкой намекнула, что маневр ей понятен.

Теперь они спускались на эскалаторе и спускались довольно долго, оставив выше и «станцию «Комсомольская», и еще какой-то более глубокий уровень.

Наконец, Дрозофила вывела его на уровень, который выглядел, как самая натуральная станция метро с тремя платформами и, соответственно, четырьмя параллельными путями. Никаких архитектурных украшательств тут не было — просто нормальная функциональная подземка.

Над каждым из тоннелей висели большие информационные панно, каких Страхов в старом метро, уже выведенным из городской инфраструктуры и получившем музейный статус, никогда не видел. Примерно такие висят на железнодорожных вокзалах и в аэропортах.

Информация над тремя из четырех путей, была Страхову совершенно непонятна. На панно были указаны только какие-то «блоки» с трехзначными номерами. Только над одним были указаны условно понятные пункты назначения — Шанхай, Сингапур, Бангалор, Аден — и время то ли отправления, то ли прибытия.

— Там — «короткое» метро, — указала Дрозофила на другие пути. — Можно сказать, областное. А здесь — «длинное». Азиатское направление. Наш скоро.

Вдруг — с холодной волной по телу — Страхов осознал, что не надел своих часов… и даже ни разу не подносил к глазам запястье… Неужто и впрямь адаптировался?! Ведь было похоже, что у аутов со временем какие-то иные отношения…

— Две минуты, — сообщила Дрозофила, заметив на лице Страхова легкую растерянность. — Ты ведь был в Шанхае, когда подбирал кадры для своей фирмы?..

— В Шанхае, — как-то совсем потерялся Страхов.

Нет, с адаптацией пока не все ладилось. Он встряхнулся, и только сейчас догадавшись, что они и впрямь едут на метро в настоящий город Шанхай! Он слышал в своем мире о «длинном» и «коротком» метро аутов, но чтобы — прямые линии от Москвы до Шанхая или Сингапура!.. Об этом даже слухов не было.

— Бывал, — кивнул он.

«Тридцать шесть секунд», — подсказал ему включившийся внутренний счетчик, натренированный в корпоративных маневрах.

Поезд с двадцатиметровой скошенной к носу от конца до начала кабиной подошел через 36 секунд. Весь состав из десяти вагонов был расписан, призванный изображать ненавистного Страхову китайского дракона с оранжевой чешуей и алым гребнем.

Им предстояло быть поглощенными драконом — вполне прямолинейная символика.

Пассажиров было немного, не больше дюжины — фактически по одному на каждый вагон.

Они вошли.

Интерьер напоминал салон бизнес-класса в самолете — широкие удобные кресла, экраны, мини-бар и все такое.

— Садись у окошка, — ехидно улыбнулась Дрозофила. — Посмотришь красивые пейзажи.

— Думаешь, сбегу? — подначил ее, в свою очередь, Страхов.

— А разве ты об этом еще не мечтаешь?! — весело удивилась Дрозофила.

«Ну вот! — подумал Страхов. — Другого выхода они мне и не оставили… Так?»

— Скажи, а здесь час-пик, вообще, бывает? — спросил он ее, когда они устроились.

— Будет, если случится что-нибудь серьезное и где-нибудь потребуется подкрепление, — сказала Дрозофила.

Страхов кивнул, решив не пытать о подробностях…

— У тебя есть план, чем заняться эти полтора часа, пока мы будем в пути? — неясно намекнула Дрозофила.

Никак Страхов не мог адаптироваться!

— Что, до Шанхая всего полтора часа?! — опять удивился он.

— А что, долго? — не поняла Дрозофила.

— Ну, мы там… у себя… такое даже представить не можем. Под землей. За полтора часа. От Москвы до Шанхая?!

— У нас технологии развиваются быстрее… — просто, без всякой горделивости, ответила Дрозофила. — Новое поколение земснарядов, новые системы. Сейчас по договору с Icenture строится прямая линия Москва-Лос-Анджелес. Ее «Горячей» назвали. Это на случай каких-либо глобальных чрезвычайных ситуаций. Новые тоннели и поезда выдерживают землетрясения любой силы… Лекцию продолжаем?

— Дозировано… — с усмешкой попросил Страхов.

Панно над выходом в тамбур отсчитывало предстартовое время.

— Пристегнись, — сказала Дрозофила. — Вначале прижмет немного… Холодная вода, лед — в правом подлокотнике.

Ремни здесь были, как в машине, через плечо — наискось.

Обратный отсчет кончился и погас на «нуле». Состав тронулся очень мягко, почти неощутимо, но уже через несколько секунд Страхова вежливо вдавило в спинку, и еще с полминуты дышать ему было неудобно. Потом дискомфорт ушел. Дрозофила первой облегченно вздохнула и отстегнулась, Страхов последовал ее примеру.

Она сдвинула крышку-жалюзи на подлокотнике и залпом опорожнила половину пластикового стаканчика.

Страхов не обратил бы на это внимание, если бы она сразу следом не опрокинула другой прозрачный стаканчик — с соком, по цвету похожим на апельсиновый. Потом из пола по ее команде поднялся мини-бар, и она достала из фруктового отдела самое крупное яблоко.

На Страхова слегка пахнуло водкой. Очень хорошей, но — водкой!

«Открытия продолжаются…» — подумал Страхов.

Прожевав кусок, Дрозофила снова вытащила прозрачный стаканчик, граммов на пятьдесят заполненный не менее прозрачной жидкостью.

— Ты что, тихушница? — не выдержал Страхов.

— Что? — заморгала Дрозофила блестящими глазами.

— Всегда в одиночку давишь?

Она оставила стаканчик, откинула спинку и откинулась сама.

— Извини, — сказала, выдержав паузу. — Привыкла к одиночеству… Мне сейчас нужно немного крепкого.

— А за компанию? — с напускной обидой протянул Страхов.

— Тебе пока не стоит, — не поворачивая к нему головы, серьезно ответила Дрозофила. — Потерпи до вечера. Еще один тест будет… Там нужно внимание… Можешь заказать сухого или пива. В подлокотнике меню.

Он сдвинул крышку. Электронная панель меню предлагала — Страхов подвигал пальцем по сенсору — полсотни вин, указанных по сортам, составу купажей и крепости, и столько же сортов пива под четырехзначными номерами.

— Первая цифра — район сбора сырья, потом плотность и крепость, — пояснила Дрозофила. — Если полегче, бери в пределах тысячи, это вроде старых немецких драфтов.

— А чешские?

— С трех до четырех тысяч… Только не увлекайся. Все-таки важный тест. От него много зависит.

Страхов набрал наугад.

— Тесты… тесты… — вздохнул он, пока наполнялся высокий бокал. — Я не могу отделаться от ощущения, что меня просто сделали заложником, как в старые времена… Что меня просто похитили для каких-то неизвестных целей и пудрят мозги. Меня-то не спросили. Мои права нарушены. В общем, акция явно противозаконная, и ООН об этом… как я подозреваю, ничего не знает.

— И я не знаю, — дернула плечиками Дрозофила. — Может, так оно и есть. Равновесие держат ауты. И не все можно объяснить ООН.

Она повернула к нему голову. Глаза ее были куда добрее, чем обычно, больше и немного косые… Но говорила она очень четко, как не в одном глазу.

— Ты подошел вплотную к границе Равновесия, ты уже способен воздействовать на него… Ты ведь этого отрицать не можешь?

— Наверно, не могу, — признал Страхов.

— И ты имел… нет, и-ме-ешь осознанное желание воздействовать на него, так? — Интонация была отчетливо прокурорская.

— Вопрос «как»… — уклончиво ответил Страхов, стараясь смотреть прямо в слегка разъезжающиеся зрачки Дрозофилы, даже шею заломило.

— Какое совпадение! — картинно всплеснула руками Дрозофила. — И он еще чем-то не доволен!.. Именно над этим твоим чертовым «как» теперь и ломают головы серьезные люди, разве не ясно?

Страхов скривил дурацкую гримасу.

— «Противозаконно»… Пока разобрались бы с бюрократией и твоими правами, могло быть уже поздно… — На последнем слове Дрозофила сделала апокалипсическое ударение. — Может, энигму упустили только из-за того, что не успели вовремя все согласовать и все подвести под законные основания…

У Страхова по спине пробежал холодок.

— Что… кого-то… вроде меня… что, просто упустили тогда?..

О том, что Равновесие… и, вообще, реальность нового мира может быть настолько хрупкой, он еще не думал. Никогда еще не допускал, что край пропасти может быть так близок.

Дрозофила отвернулась.

— Хотела бы и я знать об этом… Может, и больше тебя… Хотела бы я знать кто… — Она вздохнула тяжело и — о, чудо! — сняла свою китайскую фуражку, оставшись эдаким взъерошенным чертиком.

Страхов решил сдержать улыбку.

Со спинки переднего кресла опустился столик, Дрозофила положила на него фуражку. Рядом, как будто в специально сделанную для этого, выемку — опустила свое яблоко. И… опрокинула еще пятьдесят грамм, запив их соком.

Страхов спохватился и вынул из подлокотника свое пиво, отхлебнул. Отличное, другого и ожидалось!

Дрозофила мило шмыгнула остреньким носом и сказала уже довольно и примирительно:

— Вот меня тоже, считай, украли — и ничего, я неплохо себя чувствую… И никому до этого дела нет.

Она ожидала вопроса, но не дождалась. Страхов выдержал паузу.

Тогда она всем телом, полулежа в кресле, повернулась к Страхову и сказала:

— Все, я готова.

Страхов внутренне собрался и пока остался сидеть, как сидел:

— Я тут не местный, порядков не знаю. Ты уж предупреди…

— Я буду вербализовать, — сказала Дрозофила и положила ему руку на предплечье.

Страхов взял пиво в другую руку.

— Тебе ведь интересно, почему я отличаюсь от других аутов, и, вообще, почему это меня к тебе приставили?

— Я даже не надеялся узнать это, — искренне обрадовался Страхов, хотя, конечно, оставил в сознании маячок недоверия — мало ли, чем она его сейчас загрузит, и где правда, а где нет.

Но, демонстрируя доверие, он повернулся к ней так, чтобы получилась симметрия тел, а разговор — максимально уютным и доверительным.

— Вот и хорошо, — расплывчато, слегка хмельно улыбнулась Дрозофила. — Для тебя это, считай, еще один тест, а для меня… Мне просто надо вербализовать иногда, ты же сам врач, знаешь.

Страхов кивнул — врачом он, считай, был, — и пожалел Дрозофилу, видя, что она жутко одинока в своей свободе разгуливать по миру в старинной китайской форме.

— Заодно и время пройдет. Для разнообразия надо еще кому-то в жилетку поплакаться. Не одной же королеве… — шепотом пробормотала Дрозофила.

— А это кто, королева? — понадеялся Страхов на пьяную утечку, но зря.

— Потом узнаешь, — взмахнула ручкой Дрозофила. — А я, знаешь, я ведь питерская…

— Так я и знал, — не сдержался Страхов и сразу пожалел.

— Как это? — сразу насторожилась Дрозофила.

— А по улыбке, — сам мягко улыбаясь, стал объяснять Страхов. — У питерских девушек улыбка такая — одновременно высокомерная, провокационная и… ну, скажем, опасливая, немного нервная.

— Тоже мне физиономист. Пальцем в небо, — хмыкнула Дрозофила, но не отвернулась. — А у танзанийских?

— У каких?

— У танзанийских девушек?... Меня уже в пять лет в Танзанию увезли… Из двора такого питерского — представь, да? — прямо к зебрам и жирафам в саванну. Там, между прочим, все так улыбаются… Зебры, масаи… геенны.

— Все, молчу… попал, — сдался Страхов, поставил бокал на свой столик, и прикрыл своей рукой ее руку, которая оказалась холодной и хрупкой, с острыми костяшками.

Дрозофила родилась на Охте… Нет, своего настоящего имени она скажет, оно у нее, как у индейцев, секретное-запретное, она его скажет только тому, за кого уж точно замуж выйдет. Проехали!

Родители были микробиологами, оба увлеченные, кандидаты наук. А еще — фанаты Гринписа. Воевали в Питере. Она помнила, как однажды летом ее взяли на большой мост, и туда приехали еще пары с детьми. На вид группа из детского сада под чутким руководством старших осваивала достопримечательность, глазела на проплывавшие низом кораблики, кто-то из взрослых что-то рассказывал им и куда-то показывал, было интересно.

Оказалось же, что они, дети малые, были прикрытием. Кто-то из родителей, не ее, люди с альпинистской подготовкой, двое или трое, забрались на нижнюю сторону моста и там, лазая, как обезьяны, укрепили, где надо, суперпрочные тросы.

А потом все разошлись по домам, пообедали, отдохнули и к ночи — дело было в начале лета, как раз в пору белых ночей, — все собрались снова, но уже не одной кучей на мосту, а рассредоточенными по разным берегам группками — смотреть, что будет. Были еще какие-то незнакомые люди с зачехленными коробками. Потом, когда все расчехлили, оказалось — телевизионщики.

А все было подстроено к тому, что должен был проплывать по Неве какой-то корабль из Евросоюза якобы с опасным химическим грузом, наличие которого скрывалось от общественности. Для чего он приплыл, она не помнит. И вот мосты развели… но не совсем. Между ними провисли эти тросы с транспарантами. Было интересно — как праздничные растяжки над Невским.

Она еще не могла узнать, что там было написано, потом, гораздо позже, родители нарисовали и сказали:

WELCOME ECoPOISONING !!

Часть вторая. (Окончание)

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЭКоОТРАВЛЕНИЕ !!»

Причем первые две латинские буквы EC были изображены в виде логотипа Евросоюза — EC, — то есть EuropeanCommunity, а маленькое «о» — в виде красного кольца с точкой, которым маркируют боевые отравляющие вещества типа зарина и замана.

Родители очень гордились этой выходкой, как и всеми другими. Акцию потом показывали по телевизору — ее фиксировали с разных точек. Корабль вроде бы так и не остановился, но то ли антенну, то ли всю мачту ему тросом снесло под Троицким мостом.

А потом рядом с ними, на Охте, стали строить небоскреб. «Иглу» Газпрома. Несмотря на все народные протесты.

«Они посадили небо на иглу!» Родители и их друзья, что приходили в гости, часто повторяли эти слова, поэтому она их хорошо запомнила.

У папы с мамой были озабоченные лица, и она пыталась вообразить, как это можно посадить небо на иглу. И однажды ей показалось вдруг, когда она смотрела вверх, что небо — это огромный голубой шарик и все находится в нем… И если шарик посадить на иглу, он что?.. Правильно! Она очень испугалась, рассказала об этом друзьям и воспитательнице — этой ее гринписовской агитацией в младшей группе детсада родители тоже потом гордились и часто об этом эпизоде напоминали. А потом она спросила родителей, когда они за ней пришли… Воспитательница сказала, что такого быть не может, что «посадить на иглу» это теперь значит просто начать строительство очень высокого дома. Подружки ее тоже не сильно испугались и не поверили, что небо может лопнуть… А вот родители переглянулись и сказали, что это очень похоже на правду, но бояться пока не стоит и небо еще можно спасти.

Когда она подросла, родители ее уверяли, что, именно эта ее фантазия окончательно убедила их, что нужно уезжать. Так они решили, когда стало ясно что строительство не остановить и родная Охта вот-вот превратится в жуткий враждебный мир с иглой, проткнувшей небо.

— Представь, они ведь всерьез думали, что не выдержат и сойдут с ума, если останутся и каждый день будут видеть эту… этот голубой «привет от Фрейда»! — В тоне Дрозофилы слышалось все больше осуждения.

— Почему голубой? — не понял Страхов.

— Ну, он же весь стеклянный… — объяснила Дрозофила. — В общем, я не могу понять их. Мир-то всегда меняется, что с этим сделаешь?.. Детство уходит, как-то ведь люди это нормально переживают. Ну, есть ностальгия… Нормально! Теперь и полечиться можно. Кому-то ведь и своих болот жалко было, которые потом Питером застроили… Так ведь, скажи, так?

— Наверно, — кивнул Страхов, с легким удивлением, переходящим в настороженность, замечая, как автобиографический рассказ Дрозофилы подбирается и к его личной, далеко запрятанной боли, и, значит, это все неспроста. — Для кого как…

— Вот и я говорю, ну, застроили любимую полянку детства, жизнь-то ведь не кончается, всегда так было, со всеми, у каждого какую-то любимую полянку отнимают, и все нормально, продолжают жить… а не летят сломя голову туда, где вокруг все, вообще, по-другому и ничто не напоминает о чем-то таком, с чем расстаться невмоготу… Не боятся же люди сойти с ума — потому, наверно, и человечество умнеет.

— Ты это о чем? — пробормотал Страхов, видя, что она уже не с ним говорит, а с тенями родителей опять, наверно, в который уж раз спорит… а заодно, походя, и в его огород такие камешки кидает… прямо, Тунгусские метеориты!

— Да что там! — грустно улыбнулась Дрозофила. — Они обо мне бы подумали… Мне эта игла задницу не колола, вот что! Я бы перетерпела… А был у меня двор, друзья… Они у меня тоже много чего отняли, когда побоялись, видите ли, сойти с ума от новой реальности…

— А двор остался? — спросил Страхов.

— Остался, — сказала Дрозофила.

— Навещаешь?

— Нет. — Глаза ее даже протрезвели. — Я лечилась от ностальгии. Мне это все нельзя — служба такая.

Она завела руку за спину и отработанным движением достала стаканчик, уже наполненный с помощью услужливого автомата.

— Извини, — сказал Страхов. — Я — бывший врач, и у меня рефлекс… Я имею в виду, что тебе, пожалуй, хватит.

— Да? — Дрозофила удивленно заморгала, взглянула в стаканчик. — Спасибо за заботу. На!

И она протянула его прямо под нос Страхову:

— Выпей. Ничего… Нейтрализуем перед прибытием.

Страхов и не собирался отказываться: как это ему, прирожденному исследователю, не продегустировать аутскую водку! Он хапнул и — о, блаженство!

Дрозофила сунула ему в нос свое надкушенное яблоко. От такой чести нельзя было отказываться, хотя первый глоток такой великолепной холодненькой водки грех было и закусывать. Но вежливость превыше всего.

— Спасибо, — сказал он и хрустнул.

— Да не за что, — без воодушевления ответила Дрозофила. — Теперь и тебе хватит… Они, может, и живы остались бы, если бы не поехали…

— А что там, в Танзании, совсем не понравилось? — попытался Страхов хоть чуть-чуть отвести «дорожку» в сторону.

— Ну, почему… — Дрозофила подняла глаза, и просторы саванны отразились в них. — Жирафы, зебры, слоны… Это ж интересно… Но жить там…

В общем, так сошлось, что родителям Дрозофилы предложили европейский грант на длительную работу в Танзании, и они восприняли его, как знак судьбы: «Надо уезжать из этого оскверненного дома!» — ни меньше, не больше.

И стали они жить втроем в Танзании, неподалеку от туристического городка Аруша, на отлично обустроенном «научном хуторке». Хуторок располагался на стыке плантаций кукурузы, и охрана была общей — и для плантаций, и для исследовательского центра.

А главными ее друзьями стали три сторожевых ретривера и серый мерин Мартин.

Родители занимались эпидемиологическими исследованиями, а она… Ее возили в заповедники — Нгоронгоро, на озеро… Потом разрешили кататься на Мартине вокруг хутора. Иногда приезжали врачи — местные, продвинутые африканцы в белых сорочках, галстуках и со своими детьми, очень довольные и очень добрые люди, каких она на севере не видела. И англичане тоже наведывались, холодные и чопорные от мала до велика. В общем, она устраивала свою одинокую реальность, как могла. Потом, в самый черный день это ее умение быть одной очень пригодилось, чтобы не сойти с ума и выжить…

Через год после переезда в Африку родители хотели отправить ее в Англию, учиться. Но как раз началась мода на оффшорные школы, на учебный аутсорсинг. Родителям предложили поучаствовать в новом проекте — совершенно бесплатном и самом что ни на есть продвинутом. Что касается новизны научного рода, тут родители были фанатами прогресса — они сразу согласились. И вот в их домике, стилизованном под масайскую хату уровня «де люкс», появилось трюмо из плазменных панелей и специальная видео-приставка. Когда все включалось и работало, возникало ощущение, что ты сидишь в настоящем классе, а вокруг тебя сидят одноклассники. Учителя объясняли, давали задания на дом, могли вызвать к доске… И девочка по прозвищу Дрозофила вставала и, если надо было что-то писать на доске, то она вставала и поворачивалась спиной к учителю, смотревшему на нее с центрального экрана, потому что доска находилась позади… И была еще одна особенность: на каждом уроке практически все соседи менялись и похулиганить было невозможно, потому что каждый из них оставался у себя дома — кто в Москве, кто в Исламабаде, кто в Лагосе. Но и учителя тоже были далеко, что было немного радостней…

Языков она освоила кучу одним махом. Это тоже потом очень пригодилось — она быстро осваивала любой новый язык, необходимый при выполнении спецзадания.

— А потом — бах! И все. И говорить не с кем стало… — Дрозофила жестко сжала предплечье Страхова, опустила глаза и молчала долго, готовясь вербализовать самое главное — самую тяжелую психическую травму. — Все взяли и умерли. Представляешь?

Слез не было… Конечно, психологи неоднократнопроводили ее через вербализацию, и это нормально, что необходимость в ней периодически возникала вновь.

— Это практически невозможно себе представить, — проговорил Страхов. — Сколько тебе тогда было?

— Уже двенадцать. — По ее голосу можно было понять, что первый «кордон» преодолен. — Знаешь, такие мечты в детстве бывают. Хочу, чтоб я была в мире одна и больше никого — и тогда можно делать, что хочешь, и брать себе все, что хочешь. У меня такие мечты там, в Танзании, часто бывали. И вот оно!.. Ты знаешь, нет ничего страшнее этой мечты, если она начинает сбываться.

— Это уж точно, — кивнул Страхов, вспомнив вдруг про Лизу, лежащую ледяной мумией в Капотненском темпоре, и про сына, занятого учебой в престижном цюрихском лицее… и про Анну тоже, вокруг которой выбивают в этом благополучном и счастливом мире всеобщего Равновесия одного за другим тех, на кого можно хоть ненадолго положиться.

— Знаешь, я на уроке сидела. Литература была, и учитель рассказывал про Маугли. Ничего себе совпадение, а?.. И вдруг так собаки заскулили наружи. И Мартин заржал жалобно. Я подумала, что гиенны пришли… Они в засушливое время иногда приходили по ночам, всякие отбросы искали. Но почему днем? Я почувствовала что-то нехорошее, встала из-за парты и пошла на улицу. Учитель меня окликнул, помню… по имени. Он был последний тогда, кто меня по-русски позвал, по имени. Я сказала, что сейчас приду. Там, на улице, вроде ничего опасного не было. Я пошла в этот, в научный корпус. И, в общем, видишь… Они оба, рядышком, за микроскопами как сидели, так и сидели… Как заснули. Рядом с микроскопом голову на руку положили — и решили поспать… Я подошла… Они не спали. Они как будто там всматривались в предметные стекла снизу, будто с другой стороны хотели рассмотреть эти их препараты… Всю жизнь смотрели на них сверху, через микроскоп, а теперь вдруг решили снизу… будто весь мир перевернулся. И внимательно так смотрели…

Страхов крепко обнял Дрозофилу за плечо и осторожно встряхнул.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Скоро уже все… Знаешь. Я сразу поняла, что их уже нет и что я теперь одна. Я тогда даже не испугалась и не плакала. Одна и есть одна. Как оборвалось. Наверно, я предчувствовала, что этот переезд из Питера чем-то таким ужасным закончится… Сначала я хотела пойти на ферму за помощью, но было жалко оставлять Мартина одного, я поехала на нем так, без седла. Наши собаки за мной увязались, это было хорошо, спокойнее. А на ферме я увидела то же самое. Все, где работали, там и остались… И смотрели куда-то очень внимательно, как будто что-то видели страшное, что я сама не видела. Я подумала, что весь мир такой стал, вернулась… а там уже другой урок. Химия! Учитель-индиец увидел меня и спрашивает, почему опаздываю и почему рабочее место не готово. Я ему говорю, что тут все умерли и меня нужно скорее отсюда забрать, а то, наверно, скоро гиенны придут… Он сначала даже не понял, переспросил. Тогда я сказала, что мои родители, наверно, умерли, а на ферме все уж точно умерли, и никого больше нет.

Учитель, который вел урок то ли из Бангалора, то ли из Кейптауна, попросил ее никуда не уходить и сказал, что сейчас же свяжется со спасательными службами. Он еще спросил, где она находится, но тут вся аппаратура погасла, и включить ее оказалось невозможно.

Она понимала, что лучше остаться на «хуторе», но оставаться при мертвых родителях она не могла и уехала, взяв с собой только рацию. Логичней было добраться до Аруши в надежде на помощь или хотя бы на тамошние более мощные средства связи. Но она очень боялась увидеть много мертвых людей, внимательно рассматривающих что-то невидимое…

Буша, саванны она не боялась и поехала в сторону масайских поселений, которые знала. Везде было то же самое. Только на одном хуторе не было совсем никого, хозяева куда-то ушли из хижины и вернуться не успели. Осталась только пара привязанных к ограде ягнят. Их потом сожрали собаки, но тут уж ничего не поделаешь, есть собакам было нечего. И потом они больше недели стойко, геройски держали оборону от гиенн. Зато им с Мартином можно было продержаться там, наверно, всю зиму — около круглой, серой от глинистой пыли масайской хатки, в ямах, было припасено на зиму много овощей, корнеплодов, она научилась есть их сырыми. На первую неделю хватило и фруктов. Неподалеку был колодец.

От этого, ставшего своим, масайского хутора она никуда не отходила, потому что от других хуторов порывы ветра приносили вонь гнилого мяса, мертвечины, и там по ночам жутко буянили и орали гиены.

А потом прилетел вертолет. Он поднял целую бурю. Все было в серой пыли, ничего не видно, и собаки очень долго не могли уняться. Такую страшную птицу они никогда не видели.

— За мной прилетела сама «королева»… Я оказалась уникальным случаем. Они так и не смогли выяснить, как это у двух креаторов ребенок вырос с нейроструктурой аута… Да, какая теперь разница! Главное — это спасло меня от энигмы. Хотя, что лучше, кто знает… Может, лучше было быстренько так исчезнуть с лица земли вместе со всеми крестьянами и скотоводами… Мы там, когда жили, вообще, не заметили, как наступило Равновесие — как помнили все, так и остались помнить, а за брендами мои родители никогда не гонялись. И на рекламу у нас всегда стояли блокировки… И, знаешь, песни все одни и те же папа с мамой по вечерам пели. «Милая моя, солнышко лесное…» — ты такое помнишь? Это что, вообще?

— Да что-то туристское… — ответил Страхов. — Я авторской песней никогда не увлекался.

— А еще «Виноградную косточку в теплую землю зарою…». Жутко тоскливо.

— Был такой Булат Окуджава, хороший поэт, — правильно ответил на классический викторинный (4 кредитных юэна) вопрос креатор Страхов. — Ты права, тоску он умел нагонять.

— У тебя что, десятый уровень? — уважительно поинтересовалась Дрозофила.

— Пока что «восьмерка» с двумя плюсами, — не смутившись, признался Страхов.

— А у меня «девятка», и то я не знаю такого, — сказала Дрозофила. — Знаешь, единственное, чем я горжусь, — это тем, что отказалась тогда уезжать без моих собак и Мартина… Я вот все-таки удивляюсь, почему «королева» тогда со мной так возилась. Могла ведь просто коня усыпить, а заодно и меня на недельку — и все. Нет, вызвала грузовик, где-то даже коневозку нашли. Мартина в Египте пристроили, там не было такого опустошения. А собаки со мной жили еще пять лет, пока я подготовку проходила. Ну вот, я уже третий год как амбивалент высшего уровня.

— Слышал о таких уникумах, но никогда не видел… — сказал Страхов. — И в брендах плавают, и нейролепра им нипочем… Вы, наверно, следующий уровень эволюции человечества.

— Ну да, гоняют этот «уровень» то туда, то сюда…

Дрозофила вдруг встрепенулась, выбралась из-под его руки и озорно посмотрела на него:

— Нет, ну скажи, я все-таки здорово придумала!

— Что?

— Ну, с аварией… Такого теста даже супераут придумать не может. Только я. Как ты раскололся! Ты хоть сам-то понял, что ни один нормальный креатор от штрафного кредита никогда не откажется? Это в вашем мире просто аб-со-лют-но немыслимая жертва!

«Вербализовала!» — усмехнулся про себя Страхов и сказал:

— Я не успел осознать, что во мне тоже родился амбивалент… — И сразу «свернул»: — И много вас таких… спецагентов?

— Военная тайна, — ответила Дрозофила. — Не знаю. Это знают только супераутсорсеры. Мы не должны знать друг друга и не должны встречаться. Мне сказали, что это опасно для Равновесия.

— И часто тебя на такие спецзадания через мембрану посылают? — зашел с другой стороны Страхов.

— На такое… первый раз. — И все, твердо замолчала.

Страхов понял, что про таких, как он сам — были ли они раньше, есть ли они, кто и как — узнать не удастся пока… Всех нестандартных, похоже было, разводили по «одиночным камерам» в разных углах планеты. Больше одного в одном месте — опасность для Равновесия…

— Теперь моя очередь вербализовывать? — вежливо спросил Страхов.

— На обратном пути… — ответила Дрозофила так быстро и четко, будто «очередь» Страхова была поставлена в программу — наверно, так и было. — Интересно будет узнать, чего такого я про тебя не знаю.

— Ладно. Последний вопрос, — осторожно сказал он. — Можно?

— Можно, я же вербализовала… — кивнула Дрозофила.

— Кто тебя произвел в рядовые Красной Армии Китая? — Это было действительно интересно Страхову. — Да еще во времена Великого Похода?

— Можно считать, что сама «королева», — охотно ответила Дрозофила. — Я после Танзании еще долго не могла понять, кто и что я на самом деле. Ну, не находила себе места…

Иногда они начинали разговор с «королевой» фразами из «Дао Дзэ Дуна» — это была часть психологической подготовки амбивалента, посылаемого на спецзадания. И однажды «королева» сказала это:

УКРЫВАЙ СЕБЯ И РАЗВИВАЙ ОГОНЬ

И Дрозофила долго не могла ничего ответить. Она впитывала в себя, как воздух, эту фразу, которая разбегалась по ее нейронам, по ее сосудам силой, собирающей ее всю воедино.

Она вдруг поняла, кто она есть.

И в тот же день она прочитала все основополагающие работы председателя Мао. И поняла, что она — частица Великого Похода, который Красная Армия осилила в 1937 году под руководством товарища Мао. Двенадцать с половиной тысяч километров! И со всех сторон враги! Огромные потери — и все равно впереди неизбежная победа. Когда читала труды товарища Мао, написанные им в той поистине мифической дороге, она поражалась его спокойствию и уверенности. Если приглядеться, редевшая с каждым днем Похода армия товарища Мао двигалась в провинцию Шаньси, только и делая, что отступая и при этом умело окружая «на местах» догонявшие ее части противника. И девочка с именем неприметной фруктовой мушки вдруг осознала, что вся ее жизнь теперь — это такой же Великий Поход под девизом «Окружай, отступая»… Ее родители отступали, не умея окружать. А она должна научиться! Он — боец-партизан Красной Армии, идущей по опасной пустыне в безопасную горную провинцию в Шаньси.

Она решила, что она отныне — партизан, который всегда должен быть окружен вражескими силами, чтобы жить и побеждать. И отступление должно быть долгим — всю жизнь, и только при отступлении длиною в жизнь можно победить такого врага… Вопрос какого? Вопрос кого? И вопрос как?

«Как-то и кого-то…» — вполне удовлетворился такой женской стратегией Страхов, уже чувствуя в Дрозофиле родственную душу.

А он что за боец-партизан? Какой армии? С этим надо было определиться и чем скорее, тем лучше.

— Все, я устала, — сказала Дрозофила, отстранилась и пристегнула ремень. — Я посплю немного…

— Тебя разбудить? — спросил Страхов, приподнимаясь из кресла, чтобы выйти в проход.

— У меня включено, — откликнулась Дрозофила уже с закрытыми глазами. — Биоблок в середине вагона. — Тебе что-нибудь еще надо? Ты сыт?

Страхов чуть не споткнулся. Он постоял над девушкой, думая, что в скором времени ее материнский инстинкт должен найти выход, иначе страшной угрозы Равновесию не миновать!

Она чувствовала, что он стоит над ней, но глаз не открыла — и только предупредила:

— Не забудь потом пристегнуться… скоро приедем.

В биоблоке Страхов не стал искать, где отдельный кран с Периньоном, но был уверен, что, если поискать, найдется между ванн, душевых кабин, шкафов, как оказалось, набитыми полотенцами, зубными щетками, станками и прочими принадлежностями… Пока он справлял нужду по малому, в дверь с другой стороны вошел аут в песочной униформе, как ни в чем ни бывало спустил штаны и сел на ближайший унитаз, вообще, не замечая Страхова. Умели ауты не разбрасываться, а сосредотачиваться на одном, главном!

За десять минут до прибытия Дрозофила резко очнулась, как если бы у нее внутри зазвонил будильник, проверила, пристегнут ли Страхов, а потом сделала себе и ему коктейль, бросив в стаканчики по шипучей таблетке. По вежливо-кисловатому вкусу Страхов решил, что это какой-то аутский аналог алказельцера.

Вокзал в Шанхае ничем не отличался от московского — такой же безлико-функциональный апофеоз горизонталей. Немного оживляли еще непривычную для Страхова обстановку аут-метро только разноцветные иероглифы на инфо-панно.

Страхов с легкой опаской ожидал невероятных красот от здешних рабочих зон. И чем выше поднимали их эскалаторы, тем мужественней собирался он с силами, готовясь к торжественной встрече с какими-нибудь всемирно-сокрушительными, переливающимися всеми цветами радуг и полярных сияний драконами…

«Если это поверхность, то мы с адской глубины едем…» — подумал Страхов, а эскалаторы подняли их на площадку к бесцветным раздвижным дверям.

Дрозофила вперед не двинулась, Страхов — тоже… Оказалось, так и надо. Двери-ширмы разъехались, им навстречу, всего на один шаг выступил высокий красивый китаец явно юго-восточных кровей, одетый в униформу сиреневого оттенка.

Он коротко поклонился и сделал «кругом», приглашая их пристроиться следом.

До следующих дверей, сделанных из какого-то недорогого дерева или просто отделанных шпоном, было десять шагов по полу из того же материала. Следующий отрезок пути был на вид «тиковым», потом — из какого-то более экзотического дерева, потом — из палисандра…

Страхов знал, что, по китайскому обычаю, чем больше на пути гостя дверей, тем с более важным чиновником ожидается встреча за последними… Он немного удивился, когда палисандровое пространство сменилось вишневым, вроде бы куда менее роскошным… «Ноль баллов по знанию китайской символики», — упрекнул себя Страхов.

Провожатый остановился и махнул рукой боковой стене. Открылась небольшая гардеробная комната с комплектами униформы на вешалках-релингах и с широким зеркалом.

— Будьте любезны… — вежливо поклонился китаец Страхову, говоря по-русски практически без акцента. — Вам необходимо переодеться.

— Не торопись, — сказала Дрозофила. — Здесь спешки не бывает…

Двери за Страховым закрылись. Он первым делом пощупал насыщенно фиолетового цвета, с блестящим отливом униформу. Неужели настоящий шелк!.. Беленьких внутренних «флажков» с указанием состава одежды тут, конечно, не найти… Ожерелье из звездочек Sotechso, вкрапленных в ткань на левой груди френча, судя по всему делалось из настоящего серебра.

Предлагались два размера, три роста… и фиолетовые полутуфли-полукроссовки двух размеров и трех вариантов полноты. «Спасибо и на этом», — поблагодарил Страхов за какую-никакую свободу выбора.

В этой шелковой «императорской» униформе он себе понравился. «Борька бы увидал, умер бы от зависти!» — усмехнулся он.

Как только он повернулся лицом в том направлении, откуда вошел, двери-стены разъехались.

Дрозофила и китаец ждали его там же. Дрозофила как всегда успела обзавестись яблоком и не скучала в ожидании. Она и бровью не повела, чем Страхова в глубине его души чуть-чуть задела: с одной стороны, все происходящее подчеркивало его особенность, эксклюзивность, а с другой… Судя по всему, она тоже успела освежиться под душем.

Как и раньше, они встали парой, китаец —впереди… И через три шага вдруг открылось небо.

Они остановились на входе в круговое, метров пятнадцать в диаметре, пространство под прозрачным куполом.

Посреди был круглый, примерно трехметрового диаметра, терминал, вокруг него высокие «барные», с удобными высокими спинками кресла… Кейтериноговое кольцо вокруг терминала составляли неизменные шведские столы. На ближайшем Страхов увидел, помимо прочего, устрицы на льду.

Рабоче-барных мест Страхов насчитал тринадцать и почему-то этим очень удовлетворился… Заняты были, однако, только четыре. Двух «фиолетовых» операторов Страхов определил как китайцев, одного — как скандинава. Четвертый сидел спиной, но по черной, крупно-курчавой шевелюре и плюшевой комплекции можно было бы предположить благополучного представителя полуострова Индостан.

Пол покрывал деревянный, фактурный, вишневого оттенка паркет… и все! Вокруг никаких драконов, фонариков, вееров, монохромной живописи — вообще ничего!

Сопровождавший их китаец поклонился и бесшумно исчез.

— Добро пожаловать в «запретный город», товарищ Страхов, — тихо сказала Дрозофила.

Страхов не нашел ничего лучшего, как только ответить ей китайским поклоном в пол-оборота. Услышав про «запретный город», он невольно обратил свой взор за его пределы. И догадался, что они не на поверхности, а на огромной высоте, раза в два выше его родного пентхауса на Лубянке.

Солнце клонилось к закату, опускаясь в южную сиреневатую дымку, гармонировавшую с униформой аутов. В этой дымке плоско и монохромно проступали геометрические этюды далеких небоскребов. «Шанхай», — констатировал Страхов, узнав некоторые силуэты.

— В хорошую погоду отсюда можно увидеть Москву, — услышал он шепот Дрозофилы и кивнул.

Дрозофила чуть-чуть помолчала и добавила:

— Ну, или остров Пасхи, если захочется разнообразия…

Только тогда Страхов понял, что она шутит, и снова кивнул.

Дрозофила подвела его к терминалу, пригласила в одно из пустых кресел.

Терминал был разграфлен на сектора с сетью маленьких квадратиков. В секторах перед операторами, каждый из которых держал правую ладонь на уже знакомой Страхову унифицированной рабочей зоне, некоторые квадратики светились разными цветами.

— Как ты понимаешь, мы в центре управления, — учтиво напомнила Дрозофила. — Для себя, там, где мы сидим под Тверью…

— Где?! — перебил ее пораженный Страхов.

Дрозофила немного смутилась, как будто осознав, что сболтнула лишнее и, продолжила:

— Ну, там у себя, мы называем этот узел «Шанхайским центром президентского аутсорсинга», хотя это не совсем корректно. Президентское правление — не во всех секторах… Но, по крайней мере, для России такое определение пока годится. Как ты понимаешь, аншлага здесь не бывает, поскольку выборы и прочие рабочие режимы в разных странах не совпадают… Вот для Китая и Швеции сейчас кое-что актуально, поэтому модераторы находятся на местах… Для Китая теперь всегда кое-что актуально…

«Ну да, конечно, с таким-то расширением автономий…» — подумал Страхов, но комментарий решил придержать при себе.

— Сейчас я включу тебе режим симулятора, и ты попробуешь… — сказала Дрозофила.

— …побыть президентом? — не сдержался Страхов.

Дрозофила снисходительно, но бережно улыбнулась.

— На самом деле все гораздо интересней, — сказала она интригующе и сыграла пальцами на ободке терминала какую-то короткую неслышную увертюру. По краю зажглись три зеленых квадратика.

— Валяй! — приказала Дрозофила.

Страхов приложил ладонь к рабочей зоне, поле стало флуоресцировать, а потом свечение сошло с поля только под кисть.

И снова стало происходить как раньше, когда он весь наполнялся грубой строительной и конструкционной материей… но и — по-другому.

Во-первых, двинулось не снизу вверх, а потекло с темечка внутрь мозга…

Поначалу ровный и бессмысленный, как белый шум, информационный массив стал растекаться по коре головного мозга. Потом, как вода на худой крыше, этот массив начал протекать капельками-струйками в глубину полушарий, разливаясь на промежуточных уровнях «лужицами» довольно строгих геометрических форм и образуя в воображении Страхова… что?.. что-то вроде шаблона…

В «шаблоне» стали заполняться разными цветами некие блоки…

Потом информация стала проникать ниже и ниже, приобретая вид гроздьев, нанизанных на ниточки-проволочки…

И вдруг Страхов понял, что такое президент.

ПРЕЗИДЕНТ — ЭТО БЛОГ

Страхов было изрек эту истину вслух, но увидел, что открытие-просветление уже успело стать банальностью…

Дрозофила так душевно прыснула, наблюдая за просветлением в его глазах, что кругом разлетелись яблочные брызги, попав и на терминал, и на щеку Страхова.

Конечно, президент — это обыкновенный блог, интерактивный личный тематический сетевой дневник, ориентированный на внешних пользователей!.. Но поначалу, только-только родившись, такой блог как бы безличен.

Особо продвинутые люди-ауты, «фиолетовые» операторы-модераторы, на определенной, очерченной конвенционными — в конкретном случае государственными — границами территории создают блоги по самым актуальным, животрепещущим темам и стараются привлечь в них как можно больше заинтересованных гостей. Блоги развиваются в соответствии с запланированными режимами и сроками. Создаются динамичные рейтинги самых успешных, самых горячих, самых всеобъемлющих блогов — и в урочный час три-четыре самых-самых выставляются на выборы… Стоп!

Тут Страхов вспомнил, что, хоть и голосует он давно по Интернету, но все же имеет дело не с блогом, а с человеком конкретным, ФИО-помеченным, имеющим трехмерный образ и даже привлекающим внимание специфическими словесными оборотами. Тут просветления не хватило!

— Ты же говорила, что он не виртуален, — не постеснявшись своей озадаченности, проговорил Страхов.

— Ты это… типа, оргазм пережил? — деловито спросила Дрозофила.

— Даже близко не стоял! — честно признался Страхов.

— То есть никакой жизни, — констатировала Дрозофила, — так и должно быть. Потому что это — симулятор, а не настоящий хомо-блог… Когда отсортировываются успешные блоги, под них подбирают наиболее подходящие кандидатуры. Это — хорошо подготовленные, харизматичные люди девятого инфо-уровня. Их объединяют с блогами, понятно?

— Уже почти, — кивнул Страхов, чувствуя, как холодок змейками пробегает по спине.

— Каждый воплощает собой тот или иной блог, — практически закончила свое простое объяснение Дрозофила. — И такой хомо-блог подводят к выборам… Так, собственно, и руководят в течение президентского срока. Посредством базового блога и наших модераторов… Так что никакой виртуальности, все честно и предельно демократично.

— Вот оно, настоящее народовластие! — прозрел Страхов простую и, как ни странно, человечную тайну власти в эпоху Равновесия. — А может, стоило бы об этом всем и знать?

— Тогда всем будет достаточно только блога, его хомо-воплощение станет лишним. Наверху считают, что такой переход пока опасен для Равновесия. Может, когда начнут использовать биоплугины нового поколения…

Страхов вынужден был признать себя полным «чайником».

— Ну, есть, во-первых, биографический плугин по каждому кандидату… — стала популярно пояснять Дрозофила. — В сущности, это тоже самое, что самое древнее эмпэ-три… Биографии кандидатов настраиваются под восприятие каждого отдельного юзера, по обратной связи судят об эффекте, потом делают сводку. Разница только в том, что с этим плугином работает модератор, а не юзер. Еще есть спич-плугин — ну, тот, что для прямого голосового общения с президентом. Этот плугин настраивают уже сами юзеры.

— Никогда не пользовался… — сделал еще одно честное признание Страхов.

— Отстаешь, — пожурила Дрозофила. — Президент, он на то и есть, чтобы с ним общаться напрямую.

— Меня от этого с детства отучали, — отмахнулся Страхов.

— Ну, тогда ты просто не въедешь в плугины нового поколения! — предупредила Дрозофила. — И никого толком выбрать уже не сможешь.

— Да?.. Я подумаю, — пообещал Страхов. — А эти… хомо-воплощения, они кто? Аутсорсеры? — как можно более деликатным тоном спросил он.

— Когда как, — почти равнодушно ответила Дрозофила. — А когда и как, я понятия не имею… В общем, этот тест ты тоже прошел успешно… По меньшей мере на четыре и пять. Поздравляю! Одни всю жизнь выше клининга подняться не могут, а ты — раз, и одним ходом из пешек в ферзи.

— Ну, уж все-таки, наверно, не совсем из пешек, — без смущения поправил Страхов. — Я, считай, давно тренировался, вы не сразу меня прихватили.

— Согласна, — кивнула Дрозофила. — А меня вот сразу… Ну все. Программа первого дня выполнена. Теперь выбор за тобой. Скальная стенка. Футбол… Или просто прогуляемся, на панд поглазеем?

Страхов уже сделал свой выбор априори. И этот выбор необъяснимо ассоциировался с новым для него понятием «хомо-воплощения». Как только он произносил мысленно этот неологизм, так в его воображении он воплощался в сочный кровавый стейк — такой, чтоб свешивался с двух сторон широкой тарелки!

Страхов так честно и признался в своем новом, каннибальском комплексе.

— Тогда нам — в Силикон Пик, — не задумываясь, определила Дрозофила. — Это лучший американский ресторан в Шанхае, и там лучшие стейки. Это недалеко. Вон он.

И она указала в темнеющую просторную даль. Страхов пригляделся и различил тонкий шпиль, почти такой же высокий, как и центр аутсорсинга власти и демократии, в котором он только что успешно прошел тест на фиолетового модератора. «Километров десять будет…» — прикинул он.

— Обратно под землю не полезем, — сказала Дрозофила, заметив его потускневший взгляд. — Прямо отсюда полетим.

Еще один важный вопрос мучил Страхова, и он его задал, как только они на маленьком городском вертолете с автопилотом оторвались от платформы и полетели в направлении шпиля.

— А кто был этот, «индиец»? — спросил он, имея в виду одного из операторов.

Тот, кого при входе в центр, он увидел со спины, имел на френче знак не Sotechso, а вроде как ее главного и единственного конкурента, корпорации Icenture — буковку «С», перечеркнутую, как некогда доллар, вертикальной планкой буквы “I”.

— Ты угадал, — дала ему необъективно высокую оценку Дрозофила. — Это вражеский наблюдатель. Резидент. Мы таких же держим у них. По договору… Для поддержания разумного равновесия.

Только на подлете к SiliconPeak Страхов обратил внимание на десяток разноцветных шаров, дрейфовавших вокруг башни.

Интерьер американского ресторана Силикон Пик слегка напоминал то место, которое они покинули: круглая площадь, в середине кольцевой бар, а столики, установленные на невысокие круглые подиумы, располагались по периметру, у прозрачных стен. Декор — минимальный, хай-тековский, сделан таким неопределенным, будто — специально, чтобы не напоминал благословенную Калифорнию и не вызывал ностальгии даже в латентной форме.

Здесь были одни американцы… И теперь еще они, двое русских. Американцы изредка поглядывали на них — немного озадаченно, опасливо. Но по западной деликатности не таращились.

И вдруг Страхов осознал, что он и Дрозофила находятся сейчас в мире креаторов, в его родном мире! И вокруг — одни креаторы! И это именно он, Страхов в одежде высокопоставленного аута, вызывает недоуменное любопытство окружающих!

— Слушай… А мы здесь как?.. — страшно заинтересовался он.

— Расслабься, — велела Дрозофила. — У нас свободный проход через мембрану. Мы — амбиваленты. И никаких фокусов и чудес — наши идентификаторы вшиты вот сюда.

Она указала на свой левый нагрудный кармашек, где были звездочки Sotechso, по размерам гораздо меньше, чем стандартные на униформах аутов. То есть почти незаметные.

— Здесь нам все двери открыты, — добавила она. — И у нас высший уровень доступа. Все эти вокруг, хоть они и такие крутые, если узнают, кто мы, встанут по стойке «смирно».

— Ну уж… — смутился Страхов, но посмотрел вокруг уже совершенно другими глазами.

Он давно знал о том, что есть в Шанхае такой ресторан и такой клуб, где всбиваются сливки американской «силиконовой диаспоры» — пионеры завоевания Востока. Действительно, все посетители были на вид ровесниками Страхова. Больше половины седатых и плешивых. Ковбойки в стиле 50-х. На крупных задницах и ляжках старые добрые Levi’s.

Стоп!

Страхов осознал, что он снова очутился в родном мире брендов. Но что за чертовщина! — никакой ностальгии, никакого кайфа, никакого «глотка свежего воздуха». Просто констатация! Где ж теперь кайф-то будет?! Что, вот этот «псевдо-оргазм», когда в тебя какой-нибудь бизнес-центр целиком вставляют? И все?!

Страхов глубоко вздохнул, перевел дух и сказал себе «Прорвемся!», потому что больше ничего сказать себе не мог.

В конце концов, эти американские «пионеры» тоже освоились и даже научились ловить кайф, затерянные в китайских просторах. Когда-то, задолго до наступления Равновесия, когда вся Америка уже захлебывалась от желтого аутсорсинга и даже самые крутые интеллектуалы, депрессуя, ждали полного локаута, десять тысяч «силиконщиков» вняли-таки гласу вопиющего в пустыне, а именно — призыву Эдварда Йордана, главного в то время эксперта по IT-аутсорсингу.

Он говорил: вот что, умники, высоких зарплат у вас уже не будет, их поделили, каждую на пятьдесят человек, и уже съели китайцы и индийцы. О временах дот-кома, о тех сумасшедших прибылях на инвестиции в Интернет вообще, забудьте. Это было давно и неправда!

Он говорил: вы умнее их, но здесь, у вас дома, они задавят вас своим напором, потому что на самом деле вы с вашими зашкаливающими IQ ленивы и нелюбопытны, как сурки зимой.

Он говорил: вас спасет только одно — стратегию физического освоения Запада надо перенести из девятнадцатого века в двадцать первый и преобразовать ее в стратегию интеллектуального освоения Востока. Короче, оторвите ваши задницы от мягких кресел, поезжайте в Шанхай, постройте там янки-таун и возьмитесь за такую работу, которую косоглазые еще просто не доросли делать. И это будет ваш последний шанс. И Америки — тоже.

И поехали… Особенно много выехало на исходе первого глобального кризиса. И янки-тауны были основаны в Шанхае и Бангалоре… И, пусть, за меньшие деньги, но какую-никакую уверенность в будущем интеллектуалы диаспоры получили и заодно кое-как среди общей массы желтых коротышек самоутвердились. А тут и Равновесие подоспело.

А Страхову принесли стейк, простого и доброго калифорнийского бургундского от Paul Mason, да еще и с нормальной этикеткой — и вот тут уж он, наконец, расслабился и почувствовал себя в нужное время и в нужном месте.

— Ты еще что-нибудь возьмешь? — спросила Дрозофила, когда его стейк уменьшился примерно на треть.

Страхов сосредоточился и оценил натюрморт… Ему вроде хватало, только вино, пожалуй, стоило повторить. Дрозофила налегала на него не слабее Страхова, умудряясь сочетать его с виноградом, бананами и даже морковкой.

— Может, в туалет заглянешь? — ничуть не стесняясь, спросила Дрозофила.

Страхов так удивился, что воспринял это, как приказ командира, и отправился, куда следовало… Креаторский сортир с его индивидуалистским акцентом, пусть и менее навороченный, чем аутские, все-таки казался более комфортным. Осознавая это, Страхов решил, что хотя бы на уровне спинного мозга он еще не аут, а креатор, и был этим очень удовлетворен.

Пока он отсутствовал, на столик принесли еще одну широкогорлую литровку.

— Ну все, теперь немного оторвемся, — сказала Дрозофила.

Он был не против.

Спустя всего минуту, попивая винцо, он вдруг заметил, что весь ресторан как будто тронулся и стал от них тихонько отъезжать… Он тряхнул головой, посмотрел на бутылку и подумал, что еще рановато…

Однако ресторан и в самом деле отъезжал. Точнее, отъезжали они, сидя за столиком. По краю подиума поднялась прозрачная мембрана, образовав вместе с окном купол с отверстием в вершине. Над ними развернулась диафрагма, и Страхов увидел над собой фиолетовый воздушный шар… Округлая гондола с их столиком совсем оторвалась от своего «порта» в Силикон Пик, будто лепесток от цветка, и они поплыли над ночным мегаполисом.

Шанхай внизу весь мерцал звездами и текучими во все стороны, пересекающимися «млечными путями».

— Красота! — впечатлило Страхова. — Оторвались!.. Может, куда-нибудь, вообще, удерем, и не заметят?.. Как эти, в «Таинственном острове» у Жюля Верна. Слышала?

— Слышала… Читала, — с улыбкой сказала Дрозофила.

Страхов был готов пьяно расцеловать ее, как самого родного человека, повстречавшегося после ста лет разлуки.

— Может, есть еще какой-нибудь… третий мир? — даже размечтался он. — Для тривалентов, например… Нам туда не пора? Признайся, ты ведь, наверно, знаешь, как туда долететь…

— Отсюда туда можно долететь только с помощью «русской рулетки», — словно через боль улыбнувшись, сообщила Дрозофила.

Озадаченный Страхов на мгновение отвлекся, а когда вернулся в реальность, и вовсе оцепенел, глядя на то, что появилось на столе.

А на столе, прямо посредине, появился настоящий — это Страхов сразу определил — древний револьвер крутого калибра.

Страхов отогнал от себя теплый калифорнийско-бургундский кайф и как следует подумал… И решил, что совсем отрываться рискованно…

Он теперь догадался, почему пару раз, по ходу событий, невольно обратил внимание на почти незаметную припухлость у Дрозофилы слева, подмышкой, под кителем бойца Красной Армии.

Он нашел еще один повод, чтобы коротко удивиться, но потом вспомнил, что уже давно нигде не держат на входе-выходе никаких металлодетекторов…

— Можно?.. — спросил Страхов, не шевелясь.

Дрозофила с гордостью кивнула.

Страхов осторожно поднял со стола тяжеленький «ствол», повертел.

— Да ему же лет сто! — выразил он свое восхищение. — Он же из тяжелого железа!

— Это один из трех любимых наганов товарища Мао, — очень скромно заметила Дрозофила.

— Что, прямо самого товарища Мао?! — сразу поверил и еще более восхитился Страхов. — Откуда?!

— Военная тайна… Извини, — потупилась Дрозофила.

— «Зачем», даже не думаю спрашивать. Знаю, что нужен, — сказал Страхов, вглядываясь в девушку. — В Великом Походе без него не обойтись.

— Мы очень хорошо понимаем друг друга, — сказала Дрозофила, и остро, и мягко глядя Страхову в глаза.

Страхов откинул барабан… Полный боекомплект!

— Можно оставить одну… — не тормозила Дрозофила.

— Все пригодятся… Вдруг промажешь с первого, — сказал Страхов, начиная злиться.

Он заправил барабан обратно и приставил наган к виску.

— Так я еще ни разу не пробовал…

— Не сюда… — тоном учителя, уставшего от бестолковости ученика, сказала Дрозофила и протянула руку. — Сюда бесполезно… Вернут…

Страхов с облегчением отдал ей оружие. Дрозофила взяла наган и направила его вверх.

— Вот куда надо, — знающе сказала она. — Главное, кучно. Тут такая высота, что костей не соберешь… Есть надежда, что и они не смогут твоих собрать.

Сердце Страхова застучало пугливо, и этот стук ему очень не понравился.

— Я вижу, ты все рассчитала на все случаи жизни, — сказал он. — Мне до этого еще далеко… Знаешь, мне жалко такой стейк оставлять в стороне от своих костей… И вина еще много пропадет… А у тебя как раз самый сладкий банан остался, он тоже расплющится… Давай закончим, а потом подумаем. На сытый желудок.

— Ты прав, Саша, — очень серьезно сказала Дрозофила, убрала револьвер в холстер и застегнула пуговицу кителя.

Страхов вздохнул с облегчением и принялся за сильно остывший стейк. Вино уже совершенно не расслабляло. Он еще раз с облегчением вздохнул, когда заметил, что «порт» ресторана стал отчетливо приближаться.

После швартовки Страхов привычно полез в карман за карточкой… и не выдержал — заржал до слез.

Дрозофила терпеливо подождала.

— Кто сегодня платит? — с трудом произнес Страхов и снова дико заржал.

Дрозофила подозвала официанта, протянула ему серебристую карточку. Официант раскланялся перед ней, как перед мандарином… или перед самим товарищем Мао. То ли форму бойца Красной Армии зауважал, то ли эксклюзивную аутскую карточку.

— Понял. Сегодня платит фирма, — констатировал Страхов и опять едва договорил.

Всю дорогу — в лифте, потом на эскалаторах, в метро, снова на эскалаторах — он практически ни на что не обращал внимания, а только через каждые пару километров взрывался хохотом. Ржал и извинялся. Извинялся и ржал.

Ориентировочный рефлекс проснулся в нем, только когда они очутились в интерьере, по своему духу и смыслу очень напоминавшем тайм-шерную квартирку Дрозофилы в Москве.

Страхов подумал и решил, что вернуться в Москву за такой короткий срок просто невозможно даже при невероятном технологическом прогрессе в мире аутсорсеров.

— Это что за гостиница? — сплоховал он.

— У нас не бывает гостиниц, — сказала Дрозофила, о чем он был обязан догадаться. — Завтра поедем обратно. А теперь отбой. Хочешь, иди в душ первым.

«Ого! — подумал Страхов, вспомнив туалет в поезде Москва-Шанхай. — Все-таки мы, амбиваленты, — другая раса.»

— Иди ты, — сказал он. — Я пока отдышусь.

Пока Дрозофила плескалась, он освоился уже куда более умело. Быстро нашел, где из глухой на вид стены выдвигается мини-бар с соками, льдом и прочим обширным ассортиментом. На минималистской книжной полочке он среди прочих обнаружил те же книги, что в Москве валялись у кресла, и не удивился… Потом огляделся — и не удивился также тому, что здесь, вообще, нет никаких видеотерминалов…

«Очень хорошо!», — адаптировался он, взял томик про Незнайку, сел в кресло, поставил бокал с грейпфрутовым соком на пол — и даже отвлекся минут на пять.

— Свободно, — услышал он и поднял глаза.

Дрозофила стояла так, как если бы уже вполне сознательно прошла мимо него, потом заметила, что он совсем отключился, и чуть задержалась на ходу…

Она была совсем другая. Практически белая и пушистая. В белом, гипетрофировано махровом халате, босая и совершенно без китайско-армейской кепки. Черты ее удивительно смягчились — явно от того, что ее сильно клонило в сон. Розовенькое, даже пухленькое личико свеженькой школьницы-выпускницы. Глазки немножко прикрытые, немножко косые, совсем уж не пугливые и не агрессивные. И главный брендовый признак — черные перышки во все стороны, тоже выглядевшие совсем не колюче, а беспомощно-въерошенно… Манга натуральная, мечта японских пенсионеров с любым уровнем доступа.

— Чудесно выглядишь, — сказал Страхов, и его кинуло в жар.

— Угу, — не сказала ритуального «спасибо» девушка. — Спорт. Каждое утро триста метров баттерфляем. Если захочешь, это — здесь. Через мою комнату, левая дверь. Не перепутай. Там еще есть двери. Попадешь в другие спальни.

— Это у каждого аута… извини, амбивалента, по несколько спален? — удивился Страхов.

— Нет, там просто другие люди живут. У нас ведь все квартиры связаны еще и внутренними дверями. Каждый и… ну, каждая семья может, по способностям, занимать любое число комнат… У нас есть специальные схемы. У меня сейчас забронировано две спальни — вот и все. Можно пристегнуть еще одну… если очень захочешь.

Страхов попытался представить себе жилые зоны аутов. Получалась некая жуткая, однородная и бескрайняя сотовая структура.

Но вся эта аутская экзотика совершенно бледнела по сравнению с Дрозофилой, обновленной душем. Страхов не мог оторвать от нее глаз, убеждая себя, что вот-вот он адаптируется и все пройдет.

Он вспоминал то свое категорическое «нет» на автомобильной развязке… Она совершенно не в его вкусе. Потом — еще одно, в трезвом уме и твердой памяти осознанное «нет» в поезде, когда он обнимал ее за плечи. Конечно, «нет»… Но теперь его снизу вверх, куда мощнее и живее какого-то, пусть хоть стоэтажного бизнес-центра с потреблением энергии выше 10 баллов, неудержимо подпирало «да». Абсолютно полное равновесие в мире наступит, когда и секс мы будем отдавать на аутсорсинг, как функцию, тормозящую создание бизнес-активов и выполнение непосредственных деловых обязанностей… Вот о чем кстати подумал Страхов.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала Дрозофила и продолжила свой путь.

— Спокойной ночи, Дро… — невольно откликнулся Страхов и, когда дверь ее спальни отодвинулась, позвал: — Дро…

— А? — через плечо откликнулась Дрозофила.

— Ты сыта? — спросил он.

Дрозофила развернулась и привалилась плечом к косяку, вполне определенно держа руки в карманах халата.

— Саша, ты ведь ждешь и любишь свою жену… Это — главное, что прописано в твоем досье, — с сонным благодушным видом проговорила она.

Страхов снова восхитился ею. Но теперь уже не просто так, а всеобъемлюще.

— Это в «десятку», Дро, — сказал он с чувством. — Это теперь главное, что можно написать в моем досье.

— Ждать, в общем-то, недолго осталось, — подбодрила она его. — Лучше всего, Саша, если мы, по крайней мере, тоже подождем немного… Впереди еще много разных тестов и, вообще, всего…

— Ты точно могла бы стать главным советником у товарища Мао! — только и нашелся он, что ответить.

— Спасибо. — Дрозофила, наконец, нашла в словах Страхова комплимент.

— Извини… — Если бы в нем не было литра с небольшим калифорнийского бургундского, он, конечно, тормознул бы еще на «товарище Мао». — Ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я о тебе. Извини… Это так, чтоб я мог учитывать… У тебя есть кто-нибудь?

— Все нормально, — сказала четко Дрозофила, показывая, что между ними любые вопросы допустимы. — Я жду… В Танзании я научилась ждать.

— Ты очень хорошая, — сказал Страхов.

— Ты тоже нормальный, — сказала она.

— «Лучше царству быть маленьким, а населению редким», — сказал Страхов и подумал о том, как безнадежно обесценил Дао Дзэ Дун все первоисточники.

— «Пусть будут видны соседние селения/ И оттуда доносятся лай собак и крик петухов, А люди до самой старости и смерти друг с другом не знаются», — закончила, пушисто улыбаясь, Дрозофила ту же главу из Дао-Дэ Цзин. — Спокойной ночи.

— И тебе… — улыбнулся Страхов.

…И долго не мог избавиться от ощущения, что она знала наперед его «подачу» и ее ответ был подготовлен заранее.

Сон… Тот самый сон-инструкция продолжился этой ночью. Если это и вправду была ночь.

Когда между стенами стало совсем узко, что-то твердое начало давить в кармане на бедро и мешать продвигаться дальше… Он сунул руку, чтобы вынуть это — и вдруг обнаружил-вспомнил, что это у него револьвер. Полностью заряженный револьвер… он с ним приехал на юг… и совершенно про него забыл, пока заселялся в этой каптерке… и он бы отбился… не надо было удирать, лезть в этот непонятный проход… нужно вернуться… и перестрелять их всех из темноты… они не успеют среагировать…

Он подался немного назад, повернулся… и увидел в полутьме, там, откуда он шел, всего в двух шагах… глухую стену!

Страхов резко открыл глаза — и поначалу испытал испуг.

Во-первых, обычно он, пробудившись, никогда не открывал глаза сразу, если перед этим видел сон.

Он натренировал себя так: сначала, стоя перед дверьми в явь, анализировать увиденное, а уж потом открывать их. И уже то, что он вышел из штатного режима, повергло его в стресс, как если бы там, в своем мире креаторов, он вышел из дома, забыв надеть любимые Q&amp;Q…

Во-вторых, открыв глаза, он не увидел ничего, кроме тьмы. И подумал, что это — еще одна, особая фаза сновидения, в котором его окончательно порабощает темное замкнутое пространство.

В мире креаторов при открытии глаз, если дело было ночью, в комнате автоматически включался ненавязчивый ночник, а если — светлым утром, то автоматически раздвигались, поднимались шторы, жалюзи и любые другие защищавшие от солнечного света экраны…

Тем не менее, он быстро адаптировался — пошарил ладонью по стене, нашел сенсор выключателя и… решил подождать. Сначала нужно было разобраться с новым эпизодом бесконечного сна

Чьо-то еще было перед тем, как он попал в тупик… Да, было. Вот он кладет бесполезный карабин на стол, в страхе оглядывается и видит, что рядом со старым, дряхлым шкафом в стене есть дверь с дыркой вместо ручки.

Он спешит к двери — там всего два шага, и он чувствует себя уже в большей безопасности, когда оказывается под прикрытием шкафа… Он сует палец в дырку с острыми краями, тянет дверь на себя, и она, по счастью, легко поддается.

За ней, в полутьме, он видит решетчатую металлическую площадку лестницы, ведущей только вниз. Совершенно непонятно что там — то ли темное открытое пространство между постройкой и склоном, то ли колодец. Но главное — только там, внизу, спасение!

Ступая на площадку, он сразу закрывает дверь за собой, снова сунув палец в дырку от ручки, теперь с другой стороны.

Он спешит по лестнице вниз, стараясь не грохать ногами по железным, из прутьев, ступеням, и попадает в пустой коридор, уходящий во тьму.

Он не бежит, но быстро идет по коридору, и тот становится все уже, уже, уже… Вот уже надо протискиваться — и он вдруг начинает понимать, что выхода здесь может не быть, а это — просто склад… Склад чего?.. Неизвестно чего, и думать некогда… И тут что-то начинает давить в кармане, все плотнее прижатое к стене…

Он останавливается, отступает на несколько шагов, чтобы можно было без труда сунуть руку в карман.

Револьвер!

В темноте уже невозможно различить, каково это оружие на вид. Как-то — наверно, по весу, а вовсе не по памяти — он определяет, что револьвер полностью заряжен. Шесть пуль. На каждого по одной. И как он о нем раньше не вспомнил?!

…Но так даже правильно. Стрелять из-за стола в окно — совсем не с лучшей позиции. А теперь он вернется, поднимется — и из-за двери откроет по ним огонь… Они ведь уже наверняка все набились в эту каптерку и рыщут, потеряв бдительность…

Он отступает еще на шаг, поворачивается… И различает перед собой абсолютно глухую стену! Вспышка ужаса…

Ни одного бренда!

Ни одного показа!

Анализируя сон, Страхов поразился, что за дверью и на всем его пути от двери до невыносимого сужения в коридоре не было ни одного показа, не появилось ни одной марки! Сон был чистым! Никакого продакт плейсмента! Ни-ка-ко-го!

Вот оно — руководство к действию. Он получил личное — пусть пока непредсказуемое пространство, — которым он обязан воспользоваться без промедления…

Вперед! Только вперед, в ту древнюю глубину подсознания, которой еще не достигли, в которую еще не просочились бренды.

Стоп! Или это просто проекция мира аутов? Эти неведомые тупики… Что это? Что может свидетельствовать о том, что это не ловушка? Ничего! Только его уверенность в том, что все ловушки теперь — необходимая часть программы. Его собственной программы. Ловушка как необходимость быстрого самоотчета. Только и всего.

И только вперед! Назад пути нет! Там — глухая стена! Он сам ее и поставил… Трусоватое сознание хочет вернуться и пристрелить аниму, женскую часть души, которая сейчас направляет его на верный, хоть и нелегкий, совсем незнакомый путь.

Конечно же, Дрозофила — его анима. Умненькая девушка-подросток с хорошей партизанской подготовкой… и в сущности, беспомощная. Готовая стрельнуть вверх, в купол воздушного шара, на котором никуда нельзя удрать, а только — покататься в вышине и снова пришвартоваться к благополучному сытому миру. Эпоха «Таинственных островов» кончилась. В «Наутилус», подводный мавзолей капитана Немо, водят детишек поглазеть на мумию и ее коллекцию вымерших диковин. Вулкан оброс коттеджами. Пираты наняты аниматорами в системе аутсорсинга пляжных услуг…

И вообще, секс со своей анимой невозможен. Точнее возможен, но запретен. Это просто форма инцеста, ведущего к вырождению.

И он сам — часть души Дрозофилы. Он — скрытое в ней мужское начало, анимус, которое она тоже старается познать в меру своих сил и, познав, обрести равновесие и полноту внутри себя. Она знает о нем многое, но не главное, и этого главного он не знает сам. И когда узнает, наступит полнота. «Самость», как называл полноту личности великий Карл Юнг. «Самость», так явно созвучную в русском языке с «сытостью» и полным самодовольством… Самости, Selbst, сытому швейцарцу Юнгу было более чем достаточно. Все его демоны, рядившиеся сказочными духами и божками, вели-тянули его к ней, чтобы потом поджарить эту упитанную, откормленную Selbst-самость на вертеле, и выложить посреди пиршественного стола в Валхалле, ждущей своего последнего часа.

И он, Страхов, тоже до нее доберется… До Валхаллы. И он уже знает, что будет в ней и с ней делать, чтобы завершить свою программу и создать новую реальность. Уж он тогда стрельнет в этот надутый круглый шар Selbst’a. Снизу вверх! Кучно! Прямо в эту горловину, куда нагоняют горячий адский воздух, чтобы шар-Самость спокойно и эффектно держался в высокой пустоте. Как вам такое, герр Юнг? Как вам там, в путешествии на вашем вечном воздушном шарике Самости?

Страхов снова поднял руку. И снова передумал. Он сел на кровати и еще несколько минут посидел, собираясь с мыслями.

Который час?

Какая разница!

Глаза стали привыкать к темноте. Он все видел вокруг и, наконец, осознал, что комната среагировала-таки на его позу и подала ему очень слабое, очень равномерное освещение. Такая полутьма бывает в пасмурную сухую ночь на границе рассвета. Здешняя полутьма, вероятно, соответствовала времени суток. Похоже, свечение излучалось всеми стенами сразу…

Страхов поднялся, подумал про «умыться и принять душ» и вычеркнул этот пункт из плана: чем меньше сигналов о том, что он бодрствует и, вообще, существует, тем лучше.

Никакой одежды, кроме выбора свежей фиолетовой униформы, шкаф ему не предлагал.

Он оделся, сделал ручкой через закрытую дверь Дрозофиле и пошел к внешней двери.

Дверь не открылась.

Сначала он помялся перед дверью без удивления и опаски. Потом постоял перед ней по стойке «смирно», предполагая, что сканер не может настроиться… Потом подумал, не стоит ли включить свет. Потом он коснулся двери рукой, она не поддалась. Было ясно, что, если он на нее надавит, результат будет тот же… Ручки не было. «Что-то не то», — наконец, догадался спросонку Страхов, вернулся в комнату и снова сел на постель.

Должна быть подсказка! Где?

Там, во сне, у двери тоже не было ручки… была дырка… А на самой двери какой-то полуистлевший постер… или афишка… что-то типа древних «Песняров». А над ними что?.. Какие-то звездочки… красные звездочки… Звездочки!

Страхов глубоко вздохнул и сказал про себя: «Ну, ты молодец!»

Похвала адресовалась не себе любимому, а Дрозофиле. Конечно, она догадалась, что у него в нейронных цепях уже образовался ключ от всех дверей. Конечно, она не сомневалась в том, что он соберется от нее удрать, не сказав «большое спасибо»…

На что она могла настроить сканер-замок выхода? Ни один ее биометрический параметр не годился… Ключ от всех дверей — это и есть мифический универсальный биометрический ключ, действующий, вероятно, по принципу усиленной отраженной волны…

Если бы она могла, то повесила бы на дверь древний амбарный замок… Она, наверно, могла, если уж обзавелась бывшей собственностью самого председателя Мао. Но посчитала, что достаточно будет просто звездочки. Ведь он — не боец Красной Армии Китая. Откуда у него может оказаться такая звездочка?

Страхов едва не на цыпочках подошел к двери Дрозофилы. «Извинюсь, — приготовился он. — Она все поймет по-своему…» Дверь в ее спальню открылась.

Страхов сделал один шаг вперед, остановился и стал приглядываться.

Дрозофила спала на широкой кровати лицом к стене.

Она сделала целых три ошибки! Первая ошибка —звездочка. Нужно было использовать что-то другое, что Страхов не догадался бы найти… Вторая ошибка — она выпила вина немножко больше, чем следовало, понадеявшись на звездочку, и потому заснула глубже, чем следовало. И третья — выпив лишнее, она небрежно обошлась со звездочкой, точнее своей форменной фуражкой: не укрыла ее, не спрятала, а вместе с формой просто бросила на кресло.

Страхов подошел к креслу, взял фуражку — и увидел под ней револьвер. Один из любимых наганов товарища Мао, заправленный в холстер, валялся тут же, на сиденье. Четвертая ошибка! Если только это ошибки, а не подсказки…

«Извини, ты сама предложила… — сказал про себя Страхов, аккуратно вынул револьвер и прибрал его в свой карман. — Верну с покаянием…»

Надо было, конечно, поцеловать ее на прощанье…

«Извини… — сказал он. — Согласен на любой штраф».

И вышел.

Он постарался натянуть фуражку на голову и приблизился к входной двери, слегка подогнув колени…

Сработало!

Страхов вышел совсем, дверь закрылась, и он на секунду испугался, что Дрозофила оказалась в западне и тайм-шерная квартирка уже не выпустит ее наружу никогда… «Да ведь у них тут кротовые норы с ходами!» — вспомнил он и успокоился. И успокоился еще больше, подумав, что если сейчас она проснется, то ей придется искать обходные пути.

Он снял фуражку и аккуратненько положил ее около двери… В путь!

Дорогу с вокзала он запомнил, несмотря на то, что был тогда в смешливом, дурацком настроении. Коридор, эскалатор, коридор, коридор, эскалатор…

Оказавшись на вокзале, он уверенно определил перрон «дальнего метро».

Но на всех табло были сплошь иероглифы… Страхов, глядя на них, еще раз убедил себя в том, что делает все правильно — искать здесь, в Шанхае «то, не знаю что», не стоит, тут легче «засветиться».

«Как бы узнать, когда поезд на Москву?» — нетерпеливо подумал он.

Использование справочного терминала исключалось.

Пока он вертелся, на его путь стал стремительно втекать из тоннеля белоснежный, с голубой полосой по борту, состав.

«Главное — скорее уехать отсюда. И чем больше крюк, тем лучше, — разумно подумал Страхов и зашел в вагон. — Посмотрим, как возьмут след».

Он проснулся, когда его потянуло вперед и ремень надавил на грудь…

Он подержал глаза закрытыми… Пусто! Никакого сновидения не было.

«Это же остановка!» — вдруг осознал он, встрепенулся, отстегнулся и поспешил — но не бегом, ни в коем случае не бегом! — выйти из поезда.

Пока он осматривался в новом пространстве, двери закрылись, и поезд ушел.

Странным был этот вокзал. Перрон выглядел правильным шестиугольником со стороной примерно пятидесятиметровой длины. Путей было всего два — на стороне, где стоял Страхов, и на противоположной. Но это здесь, внизу. Высоко над головой Страхова друг над другом пересекались, соответствуя направлениям сторон «перрона», полупрозрачные трубы, внутри которых, судя по циклопическим размерам труб и висячим платформам при них, тоже ходили поезда. Прямо в центре перрона находился эскалатор с выходами на эти платформы. Всего путей получалось, по счету, шесть, но эскалатор поднимался выше них, верхним маршем уходя за пределы несведенного свода.

Табло над туннелем, куда ушел поезд, указывало на английском два пункта назначения: Capetown и Lisbon.

Страхова, однако, привлек путь наверх. «Интересно, где я сейчас…» — подумал он. И двинулся на эскалатор.

Лестница в итоге подняла его на один короткий марш над куполом и выплеснула в ровно освещенный коридор, кончавшийся закрытыми дверями. Такого рода пространство было Страхову знакомо. Вполне возможно, он повернул бы обратно, решив не рисковать и не выяснять, какого цвета униформу носят за теми дверями, но надпись — золотыми буквами, шрифтом Arial — очень удивила его, и любопытство пересилило.

REALE UBER ALES

Carl Jung

Страхов хорошо знал творчество Карла Юнга, но такой заметной фразы — «Реальность превыше всего» — он в работах доктора не помнил…

Он подошел к дверям — они открылись. Дальше был отсек с точно такого же, бледно-голубого цвета, плоскостями пола, стен и потолка. Пустой и безлюдный, длиной в десяток шагов. С потолка свисало табло, вежливо приветствовавшее Страхова бегущей строкой на разных языках — «Добро пожаловать». Он решился-таки пожаловать и, как только ступил в пространство отсека, так двери позади него закрылись, а в глазах Страхова сверкнула зеленая нитка — его просканировали. Он обругал себя: похоже, любопытство оказалось излишним.

— Хай! Ваш язык, пожалуйста, — сказал бархатно-синтетический женский голос.

— Английский, если можно, — ответил Страхов.

— Спасибо, — сказал голос. — Добро пожаловать. На предварительных этапах вами достигнут высший уровень. Если теперь вы достигнете цели с первой попытки, вы обретете средство высшей власти…

«Вот черт! — выругался про себя Страхов. — Не вовремя!»

— Вы обладаете правами ви-ай-пи, — продолжали информировать Страхова о важности его персоны. — Выбор защиты любой. Выбор оружия любой.

«За что боролся, на то и напоролся», — старался не терять присутствия духа Страхов.

Из левой стены выехала решетка с навешанными на нее средствами личной защиты: шлем, легкий бронескафандр с вместительной разгрузкой, высокие десантные ботинки и много всякой мелочи — респиратор, очки, какие-то наручные приборы. Ни на чем никаких марок! Из правой стены выехал стенд с ассортиментом ручного оружия: автоматы различных систем, пистолеты, запасные магазины, гранаты…

Страхов рефлекторно экипировался, как это делал во время корпоративных учений. Фиолетовый костюм аутсорсера-управленца он не снял — тот не мешал надеть все поверх.

Экипировавшись, Страхов опустил руки и стал безропотно ждать.

— Извините, вам необходимы навигатор, респиратор и радиометр, — напомнил голос. — Наденьте их, пожалуйста.

Надевать респиратор не было никакого желания, но он подчинился.

— Активируйте навигатор, пожалуйста, — продолжал командовать голос гостем-випом.

Страхов включил на левом запястье гаджет, напоминающий старинный прибор GPS: на экранчике появилась пустая сетка и яркая красная стрелка, видимо, показывающая нужное направление. Он попытался разобраться и с радиометром, но ему сказали, что тот пригодится только в «центральной активной зоне».

Опустевшая левая решетка убралась в стену.

— Вы закончили выбор оружия? — спросили Страхова.

— Да, — сказал он, и правая решетка тоже убралась.

Он сделал было шаг вперед, к следующим дверям, но его остановили очень странным предупреждением:

— Вы не сделали выбор вероисповедания.

— Что?! — поразился Страхов.

Он не ослышался: вновь прозвучало слово “creed”.

— Я — буддист, — сдерживая иронию, ответил Страхов.

— Error, — бесстрастно констатировал женский голос. — Повторите выбор.

Страхов немного подумал и назвал веру своих предков.

— Спасибо, — синтетически поблагодарили его. — Активирован «режим крестоносца». Фонд желает вам успеха.

Двери впереди разъехались — и Страхов увидел темноту.

Он сделал несколько шагов вперед — и понял, что оказался на поверхности земли. Он стоял на склоне, поросшем, судя по темным абрисам, невысокими деревьями. Впереди была тьма с неровным, осколочным краем, над которым поднималось усеянное звездами небо. Небо выглядело чуть более светлым, чем плоская тьма под ним.

Страхов взглянул на навигатор и ничего не понял. Только увидел, что стрелка изменила цвет на зеленый, а так куда указывала — вперед, — туда и продолжала указывать.

«VIP я или не VIP?», — подумал Страхов и активировал радиометр. Тот показывал норму, и Страхов снял респиратор.

Пахло прокаленным южным летом, песчаной почвой, чем-то хвойным и еще чем-то незнакомым.

«Подождут», — подумал Страхов и оглянулся: позади него осталось маленькое, бункерного вида строение с аварийным светильником над дверями.

Страхов посмотрел под ноги: внизу была живая земля с редкой и непонятной травою.

Никакие выводы в голову не лезли, кроме одного: что сюда из Шанхая он доехал гораздо быстрее, чем из Москвы в Шанхай, раз еще ночь.

Между тем, глаза стали привыкать к темноте, и то, что различил Страхов впереди, на другой стороне ущелья или большого оврага, показалось ему крепостной стеной, за которой теснился какой-то очень старый город. Смутно проявлялся за стеной из тьмы большой желтоватый купол. А на этой стороне, слева… Приглядевшись, Страхов удивился: на фоне неба он различил маковки несомненно православной церкви.

«Я уже в России! — немного возбудившись и обретя больше уверенности в себе, подумал он. — Интересно, где? Похоже, где-то на юге… А может, еще не в России… В Крыму… Или, вообще, в Болгарии…»

Градус уверенности резко понизился. Страхов вспомнил про «режим крестоносца», английское приветствие, надпись на немецком… Биты информации стыковались плохо. Страхов почувствовал в себе злость и решил перекипеть: «Никуда не пойду, буду ждать утра. Посмотрим, как среагируют. Я — VIP. И пусть мимо меня пронесут трупы моих врагов…»

Он сделал еще шаг, прикинул место, куда присесть, сел на землю, положил автомат рядом с собой, снял шлем… В бронекостюме было ни жарко, ни холодно, но без шлема сразу почувствовалась слабая ночная прохлада, и она показалась очень приятной. Страхов лег на спину, заложил руки под затылок и вздохнул: давно он так вот не смотрел на звезды, лежа на траве, пусть и редкой-жухлой, как здешняя…

Сверху, от бункерной постройки донесся едва слышный свист, но Страхов, как VIP, решил не реагировать.

— Извините, сэр…

Страхов решил не двигаться, чтобы не выказать беспокойства.

— Сэр, у вас все в порядке?

Над ним, на фоне звездного неба освещенный сбоку бункерной лампочкой, появился высокий, представительный, седовласый и седобородый человек лет шестидесяти в бесцветном плаще с эмблемой на левой груди — трилистником фонда Юнга, стилизованном под трехмерную систему координат.

«Ага! Я просто попал в аттракцион Фонда! Сейчас все само прояснится…» — прозорливо подумал Страхов и сказал:

— Здравствуйте. Спасибо. У меня все в порядке. Просто небольшая передышка.

Незнакомец неторопливо отпил из банки Pepsi — и Страхов немного напрягся. Именно таким — высоким, седобородым и не дряхлым человеком — он представлял себе архетипический образ Мудрого Старца или Короля, олицетворяющий, по Юнгу, самость, полноту личности. Именно таким он его себе рисовал, когда создавал паттерн продакт плейсмента для компании Pepsiсо… Банки Pepsi должны были — по его, Страхову, тайному замыслу — превратиться в глубинные бомбы, сбрасываемые в коллективное бессознательное. «Бери от жизни все!» — мощнейщий залп по Selbst’у попсовыми жестяными банками.

«Мудрый Старец» с меткой Фонда Юнга на одежде опустил руку.

— Похоже, вы и так уже вполне счастливы. Без этих… «средств высшей власти», — аккуратно прозондировал он Страхова. — Звездное небо над головой и нравственный закон в душе… Верно?

Страхов кивнул.

— Вы позволите присесть? — спросил воплощенный архетипический образ.

Страхов повторил кивок, который получался снизу вверх.

Незнакомец неторопливо устроился рядом, только на спину не лег. Попахивало от него отнюдь не Pepsi, а чем-то крепким.

— Извините, я по долгу службы обязан услышать от вас определенную устную информацию, — ненавязчиво проговорил он. — Я не получил о вас никакого сообщения. Не было, повторяю, никакого сообщения. Это странно… Вы совсем не похожи на игрока. Вы — инспектор?..

— Возможно… — отнюдь не вызывающе ответил Страхов, подумав, что теперь главное — выяснить у «архетипа», как добраться… ну, скажем, до Санкт-Петербурга, а там уж — рукой подать.

— Я готов дать вам устный отчет… — сказал «архетип». — Хотя он будет предельно краток… За отчетный срок — только два игрока третьего уровня. И одна экскурсия — двое аутсорсеров из западного Центра управления. Вот и все за год. Точнее за триста девяносто пять дней.

— Таких аутсорсеров? — спросил Страхов, вытаскивая из-под бронескостюма воротничок фиолетового френча.

«Архетип» взглянул на воротничок, потом пристально посмотрел Страхову в глаза. От него еще сильнее запахло спиртным. «На виски похоже», — подумал Страхов.

— Странно, что не было сообщения, — пробормотал почти про себя «архетип». — Я не знал, что аутсорсеры высшего уровня тоже начали играть… А может, вы хотите совместить с обзорной экскурсией?.. Понимаете… Извините, что повторяюсь… Мне для отчета перед Фондом все равно необходима базовая информация о вас. Вы же знаете, у нас здесь нет камер слежения, и не используется сканирование личности. Только устный отчет. Такова установка Фонда.

— Но ведь мой уровень был определен… — заметил Страхов.

— Но вы же показали на входе свой пропуск… — напомнил ему «архетип».

«Ключ от всех дверей… — подумал Страхов. — Оказывается, у него есть и минусы».

— Скажите, если бы я в качестве вероисповедания выбрал ислам, какой режим был бы активирован? — зашел он с другой стороны.

— «Режим сарацина», конечно… — ответил «архетип».

Страхов вгляделся в крепостную стену, в купол за ней… Он вдруг вновь — такое уже с ним случалось — почувствовал, что его видно со всех сторон, что весь мир уже знает о нем, а этот Мудрый Старец просто обхаживает его, для чего-то тянет время.

— А если бы — иудаизм, то что, «режим Маккавеев»? — отгоняя от себя параноидальные идеи, спросил Страхов.

— Хорошая идея… — усмехнулся «архетип». — Нобыл бы избран более скромный вариант. Хотя и не менее героический. Скажем, «режим бойца Пальмаха» или… Вы что-нибудь слышали о Шестидневной войне?

Реальность накрыла Страхова, как волна цунами. Он резко сел. Перевел дух.

Он случайно вышел из поезда на платформе «Иерусалим»! Случайно, да?!

И теперь он просто сидит на склоне Масличной горы, где дьявольский фонд Юнга устраивает теперь эксклюзивную забаву — «Завоевание Иерусалима» в ассортименте… А также проводит обзорные экскурсии.

— У меня восьмой уровень три плюс, — ответил Страхов.

— Тогда вы, конечно, слышали, — с облегчением проговорил «архетип».

— А какой режим лучше? — Задавая вопрос, Страхов не стал сдерживать иронии.

«Архетип» помолчал, глядя вдаль, на Святой Город… и ответил без всякой иронии:

— Это хорошо, что вы не инспектор… Знаете что, молодой человек. Когда я жил в России… а потом в Украине… в городе Vinnitsa… правда, тогда это был еще даже Советский Союз. У меня был друг. Когда его спрашивали, кто он, он отвечал, что сефард… Иногда он даже сам говорил, когда его никто не спрашивал: «Я — сефард». И знаете, ему многие верили, потому что там никто никогда не видел сефардов. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, конечно, — ответил Страхов по-русски. — Как не понять…

Теперь он смотрел вдаль, а «архетип» вглядывался в его профиль.

— Получается, что я очень давно не видел русских, — заговорил «архетип» с характерным западенским акцентом, — раз они так изменились, что я не признал. Добро пожаловать в святой город Иерушалом.

Все, что позволял знать о фонде Юнга высокий информационный уровень Страхова, было — он это прекрасно понимал — внешней скорлупой…

Фонд объявил о своем существовании за несколько лет до наступления Равновесия. Поначалу он позиционировал себя, как организация, созданная крупнейшими информационными провайдерами с целью практического развития идей всесильной аналитической психологии Карла Юнга и, как искомое, — творческой активности креаторов. Первым ощутимым результатом деятельности Фонда стали разработка и внедрение новых операционных и поисковых систем, содержавших в себе игровой элемент квеста. Работая с этими системами нового поколения каждый пользователь должен был отождествить себя с каким-либо мифологическим или сказочным героем, таким образом выбирая себе тип виртуальной реальности, в которую он попадал, включив компьютер. Любой, даже самый примитивный поиск, превращался в игру-поход с призами, бонусами или какими-то не слишком значимыми потерями.

Противники идеи не сомневались, что теперь все-все на Земле страшно затормозится… Однако ошиблись. Проведенные вскоре исследования показали, что творческая активность населения повысилась, средний IQ человечества стал расти, развитие высоких технологий ускорилось.

Спустя примерно полтора года Forbes представил Фонд самой богатой некоммерческой организацией мира, что никого не удивило, и практически одновременно с этим «разоблачением» Фонд выступил с неожиданной инициативой. Фонд заявил о необходимости равновесия в «конфессиональном распределении», недвусмысленно намекнув о том, что бесконтрольная исламская экспансия уже серьезно угрожает «базовым блокам» коллективного бессознательного западной цивилизации. Была объявлена программа «новой христианской волны». Фонд выделил, согласно его же пресс-релизам, около триллиона юэнов для поддержания уже существующих и строительства новых монастырей. Было предложено равное финансирование всех христианских конфессий, особенно «коптского анклава» с его огромным опытом выживания в исламской реальности. Каждому из протестантских течений было предложено создание большой орбитальной станции, несущей функцию информационной базы и телевизионной студии с выделенным каналом.

Следующим шагом было объявление о начале проекта «Царство Небесное». Церковь получила возможность первой осваивать космическое пространство и планеты, которые будет постепенно заселять человечество. Ведь если Церковь начнет отставать от переселенцев, то будет неуклонно расти вероятность возникновения тоталитарных деструктивных сект в замкнутых коллективах-пространствах, окруженных предельно враждебной природной средой. Худшей перспективой представлялось появление где-нибудь — скажем, на Марсе — скрывающей свои кровавые культы цивилизации типа майя, которую придется потом выкорчевывать с помощью новых конкистадоров…

На безлюдной Луне стали строить миссии с прицелом на будущее. Телевидение начало показывать фантастические картины, ставшие реальностью: величественные соборы и монастырские крепости, построенные посреди лунных цирков и накрытые полупрозрачными защитными куполами. Копия собора Святого Петра в Риме в море Изобилия… Нотр-Дам на берегу моря Спокойствия…Храм Василия Блаженного у моря Ясности…

Вскоре на Земле было отмечено резкое снижение посещаемости христианских храмов. Исламские СМИ стали воодушевленно муссировать эту ситуацию, но развить новую стратегию пропаганды не успели — по земному шару прокатилась волной-цунами эпидемия энигмы, и из исламского мира сведения стали приходить отрывочные…

Мир разом изменился, и в один из главных мифов нового мира переросли слухи о том, что все истинно верующие земляне успели переселиться на Луну… В том числе и мусульмане — на ее обратную, не видимую с Земли сторону, которую стали называть на арабском «чистой стороной Луны», что звучало небезосновательно после разных лунных экспедиций, оставивших на передней стороне Луны много западного сора, флагов и эмблем.

— Согласитесь, довольно странно: сесть не на тот поезд и случайно оказаться в Иерусалиме? — заметил Страхов.

Вопрос во всех смыслах был риторическим.

Страхов подумал, что не сможет еще долго добраться до своей цели, если не будет задавать этому архетипическому Мудрецу вопросы, так или иначе его, Страхова, разоблачающие.

Архетипический Мудрец некоторое время молчал, углубленный в себя.

— Если вы не игрок… и если вы не инспектор… и если вы сами не знаете кто… я готов поверить в это… то тогда, собственно, кто? — В режиме неторопливого рассуждения Мудрец глядел не на Страхова, а на Святой Город. — У вас есть предположения?

— Может быть, они возникнут, если я буду знать, кого в этом сюжете представляете вы… — парировал Страхов. — Если учесть выбранный мой «режим крестоносца»…

— Водки не хотите? — перебил его Мудрец. — Или виски?

— Спасибо, позже, — сказал Страхов.

— А мне пора немного… — сказал Мудрец. — В каком режиме брать — с этикеткой или без?

Страхов хотел спросить «это как?», но успел догадаться: если бы он позиционировал себя в качестве аута, то Мудрец, строго соблюдая законы новой природы, вернулся бы с «голой» бутылкой, а в случае креатора этикетка была бы жизненно необходимой, ведь креатора при виде «голой» бутылки стошнило бы совершенно не оправданно. Архетипический мудрец был в курсе…

— Мне все равно, — ответил Страхов.

— Вот это и есть ответ на вопрос, — заметил Мудрец, тяжело поднимаясь и оставляя Страхова хорошенько подумать над его словами.

Наступал очередной момент истины, точнее момент бифуркации реальности. Мудрец ушел, чтобы либо сдать его, Страхова, с потрохами высшим силам, либо просто выпить, либо — для того, чтобы оперативно сделать и то, и другое. В результате этого выбора вот-вот должна была наступить одна из двух реальностей — либо созданная Страховым , согласно его подрывному плану, либо противостоящая ему. Укрыться от любой было негде.

Мудрец вернулся с бутылкой, предваряемый с двух шагов волной легкого аромата старого виски.

— Извините, я забыл представиться, когда уходил, — сказал он, снова подсаживаясь рядом. — Чтобы вы успели подумать в одиночестве о том, кого я представляю в вашем подсознании… Я здесь — Смотритель Маяка. Заметьте, самый первый.

О существовании такой должности в Фонде Юнга знали все, чей информационный уровень был выше «пятерки плюс». Некогда Фонд предложил особую жизнь-игру под названием «Смотритель Маяка». Речь тогда действительно шла о каких-то маяках, для работы на которых требовались несемейные мужчины старше сорока, готовые рискнуть — прожить в полной изоляции на определенной пищевой и информационной поддержке до конца своих дней. Цена вопроса исчислялась мифически огромной зарплатой-пенсией, непонятно только для чего в этих условиях нужной. Впрочем, наличие близких родственников — родителей, сестер, братьев — не запрещалось. Желающих, как сообщали СМИ, оказалось много, но отобраны были всего трое или четверо уникумов…

Страхов силился вспомнить, чем эти «избранные» были уникальны… В пресс-релизах говорилось только об уникальности их нейрофизиологического статуса.

— Что-то не похоже это место на мыс у океана, — заметил Страхов. — И одиночество у вас… мне так кажется, не слишком уж катастрофическое.

— С какой стороны посмотреть… — вполне оптимистично сказал Смотритель Маяка. — Чем святой город Иерусалим не маяк?.. Пусть даже такой, какой он есть теперь. Чем Елеонская гора не маяк для вас, если вы избрали режим «крестоносца»? И появление кораблей на горизонте… чем вы сами не «корабль» в этой жизни. Банальный образ, но, увы, вся жизнь состоит именно из банальных образов.

— Если так… то я в вашей реальности получаюсь чем-то вроде «Летучего Голландца»… — метафорически подумал Страхов.

— …то есть чем-то вроде легендарного, даже мифического героя, — как бы невзначай, без всякого нажима, расшифровал метафору Смотритель.

На мгновение Страхов почувствовал себя в необъятной, вселенской пустоте. Пустота вызвала у него парадоксальную реакцию — приступ клаустрофобии, страха замкнутого пространства. Он схватился взглядом за крепостные стены, как хватаются пальцами за выступы отвесной скалы, болтаясь над пропастью… Город стал светлее, а небо над ним стало чуть темнее и гуще — близилось утро, и солнце должно было подняться у него за спиной…

Герой?! Что, все уже предопределено? «Глубинные бомбы» не поразили цель?.. А только вытолкнули его самого наверх — и теперь он, пытавшийся скрыть свой заговор от всех, оказался-таки у всех на виду… и все скандируют «Давай! Делай, что задумал!» И вместо цели, которой он хотел достичь, он против своей воли достиг ее «надира» — той «высшей цели», которую так искусно рекламировал и так последовательно промотировал великий и ужасный герр Карл Юнг… Его демон победил, его программа успешно завершается?

— Ну, и чем можно заняться герою в Иерусалиме? —растерянно вопросил Страхов. — Если святой город пуст…

Страхов располагал только базовым информационным блоком по теме… Незадолго до наступления Равновесия некая антиглобалистская террористическая организация, считая, что все мировые конфликты происходят из борьбы за обладанием Иерусалимом, взорвала в Старом Городе «грязную бомбу». Все население в радиусе двадцати километров было эвакуировано, и Иерусалим был объявлен «закрытым городом» минимум на пятьдесят лет…

— Вы хотите заранее знать, чем герой отличается от «крестоносца»? — ответил вопросом на вопрос Смотритель Маяка.

— В равной степени — от «сарацина» и «бойца Пальмаха», — уточнил Страхов.

— Вы, наверно, помните, как к доктору Юнгу пришли в гости крестоносцы? Настоящие крестоносцы…

Страхов честно признался, что упустил этот эпизод из внимания.

— Я подчеркну, что доктор совершенно серьезно описывал их бесцеремонное вторжение в его швейцарский дом. Пришли незваные, хлопали дверями, как невоспитанные полтергейсты… А потом очень рассерженно, будто это он был во всем виноват, сообщили ему, что не нашли в Иерусалиме того, что там искали… А что они здесь искали, доктор Юнг нам не раскрыл, унес секрет в могилу. Он, видимо, считал, что каждый ищет свое… Jedemdas Seine.

— История двадцать первого века показывает, что доктор Юнг действительно мог быть виновником, — дал Страхов волю чувствам. — Крестоносцы — не последние жалобщики в его доме, это факт… Выходит, герой, по-вашему, это — тот, кто в итоге не пойдет к доктору Юнгу жаловаться на его врачебные ошибки?

— Интересный поворот мысли! — отметил смотритель и сделал глоток не Pepsi.

Страхов не стал приглядываться, есть ли этикетка на бутылке или нет. Может, и вправду такое безразличие к знакам и символам — один из признаков героя?..

— А игроки находили то, что искали?

Страхов был уверен, что не получит ответа на этот явно противоправный вопрос!

— Я не знаю программы, — ответил Смотритель. — Это не входит в мои обязанности. При мне никто оттуда не возвращался. Видимо, выход только там, по ту сторону, За Львиными вратами.

Он указал на проявившуюся в утреннем сумраке дорогу, что спускалась с горы, а потом вновь поднималась — к городским воротам, располагавшимся у правого угла крепостного периметра. Пыль и песок давно покрыли асфальт, и теперь это была практически настоящая грунтовая дорога, эксклюзивный раритет в новом прекрасном мире. Реликт.

— И какие препятствия предусмотрены программой, мне тоже не известно… — Смотритель Маяка деликатно тронул носком грубого ботинка лежавший между ним и Страховым автомат АКМ-300. — И не может быть известно по причине, вам вполне понятной.

— Я так и не получил ответа «нет» на вопрос, знаете ли вы, чем герой отличается от «крестоносца»? — настойчиво заметил Страхов.

— Вот теперь я понимаю, в чем заключается моя функция «волшебного помощника» по схеме Кемпбелла, — приободрился Смотритель Маяка. — Знаток легенд и преданий… Не беспокойтесь, просто так эти предания и легенды узнать невозможно. В наше время они устно не передаются и в базовые доступы в качестве запретного плода не входят. Это вам не Дао Дзэ Дун… Я получил свод преданий по программе индивидуальной подготовки Смотрителя Маяка. В схему появления христианского героя включено только одно. Часть христиан, переселившихся на Луну, утверждают, что огонь, самовозгоравшийся в Храме Гроба, впервые перестал появляться в год наступления Равновесия. Другие уверены, что это случилось после энигмы. И если придет настоящий герой…

— …этот огонь снова возгорится? — На Страхова эта «легенда лунных христиан» не произвела никакого впечатления. — Это совсем не укладывается в программу Второго Пришествия, о котором написано в Библии. Я бы сказал, что такого героя придумал сам доктор Юнг для поддержки своих идей достижения Самости и душевного равновесия. Если бы он жил в наше время…

— Вам еще не кажется, что ваше место уже не здесь, а на Луне? — с необидной иронией поинтересовался Смотритель Маяка.

— Я подумаю об том завтра, — сказал Страхов, а про себя подумал: «Похоже, он меня заложил… Только не суетись». — На досуге…

— Вот вам еще одна идея для размышления. — Смотритель Маяка нашел повод для еще одной подсказки, необходимой то ли для Страхова, то ли для самого себя. — Сами знаете, при долгом одиночестве порой странные мысли посещают. Вот заметьте, герр Юнг с детства очень не любил историю про проповедника Иешуа… Герр Юнг пытался вместить Иешуа в самого себя как один из важных архетипических образов… Отец Юнга был пастором. В глазах сына — вполне неудачным пастором, слабым, неполным человеком… В общем, неудачно в этой семье получилось… Не удалось герру Юнгу пристроить в себе Иешуа для полноты своей личности. И вот представьте себе, приходит мне в голову такая еретическая мысль, что от того, что наш герр-благодетель отменил так называемое Второе Пришествие, вроде как и Машиах теперь задерживается на неопределенный срок… Такая вот нехорошая мысль у бывшего потенциального бойца Пальмаха… Может быть, теперь все должно произойти на Луне, а не здесь, на Земле? Раз теперь здесь Равновесие, и к приходу любого настоящего героя уже все для него готово… Готовая инфраструктура, так сказать…

— Инфраструктура?! — поразился Страхов ивспотел.

— Я не знаю, как это лучше назвать, — повел плечами Смотритель Маяка. — Вам виднее… Какая-то система, которая обеспечивает герою комфорт и безопасность… Ну, и весь… как это теперь сказать по-русски…выбор аттракционов… полный, так сказать, ассортимент… Чего еще герою и его поклонникам надо? А раз так, сами понимаете, им и надеяться нечего…

— Вот черт! — выругался Страхов, вытер пот со лба и поднялся на ноги.

Перспектива стала совсем неопределенной. Дорога превратилась в щель — не протиснуться…

Золотой купол за крепостной стеной уже сиял.

Страхов посмотрел левее, на маковки православной церкви.

— А там что? В периметре? — спросил он.

— Где? — не понял Смотритель Маяка.

— За оградой…

— Гефсиманский сад… Бывшее владение францисканского ордена…

— Там открыто? — как-то бесцельно поинтересовался Страхов, вспоминая, что давно среди зелени не прогуливался ради приятного релакса.

— Вы меняете режим на «обзорную экскурсию»? — ответил вопросом на вопрос Смотритель маяка.

— Пока не знаю, — сказал Страхов и посмотрел на бутылку.

Смотритель протянул ее:

— Пожалуй, вам пора прояснить намерения.

Страхов не отказался. Инфраструктура работала отменно. Виски было отличным. Марку Страхов определить не смог и не огорчился по этому поводу — продвижение налицо.

Намерения, действительно, прояснились. Страхов отдал бутылку — и сделал один шаг по направлению к городу.

— Если вы не меняете режим, не забудьте… — напомнил в спину Смотритель Маяка.

Страхов оглянулся. Мудрец-Смотритель снова тронул носком ботинка аккуратно положенный на кочку автомат АКМ-300.

— Я не знаю, в каком месте активируется «режим крестоносца», — грустно улыбнулся Мудрец-Смотритель. — Может быть, уже здесь или за той оградой.

Страхов неопределенно махнул рукой, демонстрируя «режим ожидания». Он отстегнул кирасу бронекостюма и вздохнул полной грудью… Он вспомнил, что так пахнет землей в августе… Почему в августе?

— Мне больше не нужно никакого режима, — помыслил он вслух. — Я — не крестоносец. И уж точно не герой. Я даже не знаю, что мне тут искать. В общем, завоевание Иерусалима откладывается до лучших времен.

Он вдруг вспомнил какие-то древние слова, явно не из Дао Дзэ Дуна.

— Не помню, откуда это. «Смотрю глазами — и не вижу, слушаю ушами — и не слышу»… — блаженно проговорил он, не поворачиваясь к собеседнику. — А вы не помните?

И услышал в ответ:

— Вы цитируете не совсем правильно…

— Да? А как?.. — Страхов сначала повернул голову, а потом за ней повернулся весь.

Левой рукой седобородый Смотритель Маяка довольно небрежно, слегка повалив, держал бутылку, а правой рукой довольно уверенно держал на весу автомат АКМ-300.

Сначала Страхов увидел вспышку, потом услышал легкую дробь хлопков… Но за миг до этого — тело своим природным, глубинным разумом все поняло гораздо быстрее — он дернулся в сторону, с линии огня, поэтому и дуло с дымком и огоньком увидел уже не анфас, а в боковом ракурсе. Одна пуля шаркнула по защищенному предплечью.

В прыжке Страхов развернулся к стрелявшему своей бронированной спиной, упал на бок, скрючился и стал перекатываться вниз по склону, пытаясь вытащить из-за пояса любимый наган товарища Мао. Наконец, удалось!.. Но перед этим дробь ударов больно, будто заклепки вбивали в Страхова, хлестнула вдоль позвоночника снизу, обожгло шею. Страхов перевернулся на другой бок, лицом к опасности, и трижды выстрелил сквозь завесу пыли.

Силуэт, видный сквозь пыль, повалился, как плоская мишень на стрельбище.

Страхов полежал, как лежал, пока не улеглась пыль.

Смотритель Маяка громоздился выше по склону темной кочкой.

Стараясь ползти бесшумно, Страхов стал пробираться наверх по дуге, а когда оказался над Смотрителем Маяка, осторожно пополз к нему сверху, держа ориентиром и целью его голову.

Смотритель Маяка лежал на спине. Пули кучно пробили ему грудь, как оказалось, не защищенную никакими фирменными бронями. Он был еще жив, хрипло, толчками дышал, с уголка рта стекала образцово смертельная струйка крови.

Страхов со злостью отпихнул ногой от его руки АКМ-300 и с еще большей злостью занялся осмотром пострадавшего.

— Какого черта! — выругался он. — Где анестетик?! Где SOS-активатор?!

— Ничего больше не нужно, молодой человек, — прошептал Смотритель Маяка, щурясь и улыбаясь, как от щекотки. — Программа полностью выполнена. Благодарю вас.

— Какого черта! — прорычал Страхов. — Я зашел сюда, к вам, только чтобы спросить, как мне до дома доехать!

Он поднял повалившуюся вместе с хозяином бутылку и вылил остатки спиртного на пробоины в его груди. Смотритель Маяка поморщился.

— А вы говорите, что не герой, — вязко задвигались его губы. — Героя невозможно остановить. Ничем. Пока он сам не остановится… Что и требовалось доказать… А у всех остальных выход только там.

— Где активатор? — снова спросил Страхов, шаря по одежде Смотрителя Маяка в надежде найти какой-нибудь прицепленный к ней гаджет.

— Не беспокойтесь, я его снял, — улыбнулся умирающий архетипический Мудрец. — Вы оказали мне большую услугу. Вам пора. А я сам дождусь. Все хорошо. Мне не больно.

— За каким дьяволом все это было?! — беспомощно злясь, все еще шарил Страхов.

— Это входило в программу… — все тише отвечал Смотритель Маяка.

— Какую, к черту, программу?! Чью?! Вы что, настоящее убийство на меня хотите повесить?! Это что, «герой» по-вашему?! — Злости прибавилось, потому что Страхов уже знал — ответа не получит.

— Это эвтаназия, молодой человек… а это две большие разницы, — еще вполне внятно и старательно ответил архетипический Мудрец. — И здесь вы — часть моей программы. Теперь все умирают так… понарошку… И уже нет другого способа выбраться отсюда, как только дождаться героя. Я этот мир ненавижу так же, как и вы. Мы с вами одной крови… Если вам больше по душе «режим крестоносца», то вы должны знать, откуда это… Ныне отпускаешь раба твоего… твоего… с миром… Извините, я уже переврал немного… Память уже не та…

Силы и жизнь стали стремительно покидать Смотрителя Маяка, как последние песчинки в воронке часов.

Страхов подхватил его и понес к дверям бункера. Двери открылись. Он вошел, не оглядываясь, пронес Смотрителя Маяка немного вглубь, положил его на пол — в той зоне, которая, как ему казалось, наверняка должна была находиться под видеонаблюдением — сбросил с себя там же все части бронекостюма и двинулся дальше.

Остановившись, то есть уже двигаясь пассивно на эскалаторе, он вспомнил, как обожгло шею, и вновь почувствовал жжение. Он осторожно провел по шее рукой и увидел на ней алый мазок с темными крошками запекшейся крови.

«Кто тут хренов герой?!» — спросил он себя с острым желанием разрядить в героя оставшуюся половину барабана, если только его увидит в зеркале.

Это была правильная мысль!

До цели хватило еще одного марш-броска. Больше вынужденных пересадок не было

В Капотненской «заморозке» ни один бежевый аут не обратил на него никакого внимания. Наверно, они замечали только сбои в работе технологических систем в зоне своей ответственности. Кайфа быть виртуальным небоскребом или городской сетью водоотводов было вполне достаточно для заполнения сознания… Страхов успокаивал себя таким выводом.

Добравшись до пространственной цели сложными путями вроде траектории испуганной мухи Страхов сделал пятиминутную передышку. У шведского стола для аутсорсеров он перевел дух, макая свежую тигровую креветку в соус кари.

Система управления темпором была, как понимал Страхов, стандартной: зал, круглый пульт управления в его центре и пара дугообразных «шведских столов».

Страхов вспомнил о четырех пересадках, оценил потраченное на дорогу время — эх, где они, родимые Q&amp;Q? где-то же неподалеку! — и осознал, что плутал по свету, вернее по подземному миру аутсорсеров не так уж долго. Часа два, не больше!

Первую свою идею, что поддерживала его дух всю дорогу, он признал ребяческой. Идея была поднять Лизу, удрать с ней куда-нибудь на край света, скрыться от всех. Раз он герой, значит, его и вправду уже ничто не сможет остановить. Но настоящие древние мифы — все кончаются плохо. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день» — поздняя фальшивка, редукция, колыбельная для пугливых детишек. В первоначальной, первой свежести истории про Одиссея, его убивает собственный сын Телемах, который вырос и не признал отца в вернувшемся бродяге. Привет Фрейду и всем его допотопным персонажам! И если уж «дело героя» дошло до повторения пройденного… Нет, этой программе — полный «отбой».

Но было необходимо предупредить Лизу о том, что он отбывает очень надолго. Необходимо поднять ее, все ей объяснить, убедить… Она поймет, простит, всплакнет, и он всплакнет вместе с ней — и это будет новая легенда. Это часть программы «нового героя». По другому не может поступить герой, которого ничем нельзя остановить.

Страхов встал напротив бежевого аута, медитировавшего на глубины темпора, положил руку на пульт — и сразу провалился в Тартар.

Всего его тело вдруг разом — с макушки до пяток — стало очень легким и пористым, как шоколад или пластбетон. Тонкие стенки между неисчислимыми порами-пузырьками были холодными, и внутри каждой было какое-то твердое семечко. Страхов стал, как погремушка. Потрясти — зашумит… И тут он понял, что это за «семечки». И понял, что он — не пористый шоколад с маком, не пластбетонная болванка, и не погремушка, а — колумбарий.

Нужно было теперь сосредоточиться, чтобы найти в себе, в одной из внутренних пор, замороженную семечку-Лизу и — дать команду на подъем. На преждевременную и, значит, противозаконную реанимацию?

«К черту «противозаконную»! Ты — герой, а для героя нет ничего противозаконного», — убедил себя Страхов.

Поры складывались в пояса… в слои поясов… отдельные сектора этих поясов увеличивались в воображении Страхова в режиме zoom’a. Он начинал смутно различать обнаженные тела, затопленные в холодном биологическом геле… чужие тела… он отталкивал их от себя… и пояса начинали вращаться, как барабаны уже исчезнувших в минувшей эпохе игровых автоматов… как эти барабаны с картинками, сливавшимися на такой скорости, что не позволяла возможности зафиксировать взглядом нужную комбинацию и остановить вращение. Попадались пустые пояса, с порами без геля и тел… Страхов слышал шум, белый шум, состоявший из тысяч одновременно произносимых и потому неразличимых имен… чужих имен… Он пытался выделить в этом шуме какие-то участки, очистить их, профильтровать… ему уже ясно слышались имена… чужие имена… ни одно не откликалось в нем сильным ударом сердца.

Страхов не находил Лизу в этом рукотворном Капотненском тартаре…

Но он не отчаялся, он решил сделать короткую передышку и повторить погружение…

Он осторожно убрал руку с пульта, вздохнул — и вдруг ощутил холод не внутри себя, а на поверхности тела. Он весь был в холодном поту…

Самое верное было — выпить чашечку кофе. Страхов отошел к столу, сделал себе двойной эспрессо. И, поднося чашку к губам, едва не опрокинул ее себе на грудь.

«Не может быть! Только не это!» — сказал он себе и сразу понял, что, напротив, как раз «должно быть» и «только это».

В зал управления темпором вели три лучевых коридора. Двери одного из них, прямо перед глазами Страхова открылись, и с растерянными, робкими, но очень дружелюбными улыбками ему навстречу двинулись трое. Впереди Борис Эйхерманн, за ним следом — справа Пин Пион, слева Ник Ситарам.

«Ее же там прихватили!», — подумал Страхов о Пин Пион и вспомнил, что в его личном мире амбивалента законы повседневного мира отменены.

Он сделал глоток кофе.

— Привет! — сказал он. — Добро пожаловать за мембрану!

— Привет, Саша! — сказал Борис, одетый в свой повседневный костюм…

Он был без бронежилета Armani Casa, и Страхов оценил по достоинству большую затею.

Ник поднял руку. Пин Пион сделала короткий поклон.

— Кофе? Чай?.. Или покрепче? — спросил Страхов на правах хозяина.

Он бросил косой взгляд на бежевого аута — тот оставался не от мира сего.

— Кто меня нашел? Вы? Или те кто вас послал? — спросил Страхов.

Борис виновато улыбнулся и вынул из внутреннего грудного кармана карточку Страхова:

— Нам сказали, что, когда ты будешь в Москве, она тебя найдет… Это было задание от самого генсека ООН. Ты понимаешь…

- Значит, вы и есть охотники? – с горечью усмехнулся Страхов.

- Кто?! Охотники?.. – искренне удивился Борис.

Права была Пин Пион! Идентификаторами не бросаются. Они за это наказывают… Страхов не дезактивировал карточку, а она всегда знает местонахождение хозяина. Выходит, он все время был на крючке!.. Стоп! А почему тогда его раньше не взяли?..

«Реальность амбивалентна — ты этого сам хотел! Принимай ее, как есть» — приказал он и глянул на Пин Пион. И увидел, что китаянка тоже говорит ему взглядом: «Я же тебе говорила, что этого делать нельзя».

Страхов приободрился: ситуация не безнадежна, один человек в чужой команде на его стороне… Да, была команда своя, а стала чужая — реальностью не играются…

«Если бы ты знал, что они сделали с твоим футболом, ты бы тоже перешел на мою сторону», — мысленно сказал он Борису.

— А ты знаешь, нам не засчитали победу, — словно поймав волну его мысли (почему «словно»? просто поймал — и все!), но не уловив ее точного смысла, безрадостно сообщил Борис.

— Почему? — искренне расстроился Страхов.

— Да ты там перемудрил что-то… — Борис залпом допил кофе и развел руками. — А то по какой-таки причине мы здесь? Это нам надо?

— А отказаться нельзя было? — тянул время Страхов, краем глаза приглядывая за Ником.

— Директива пришла прямо от генсека ООН, — развел руками Борис. — Всем троим, каждому по отдельности. Согласись, такое не каждый день случается.

— Значит, выхода не было, — признал Страхов. — Чем грозили-то?

— Фирму закрыть. Снизить уровни. Чем еще-то? — снова развел руками Борис. — Но проблема-таки в другом. Мы не понимаем, что ты задумал… Мы ведь вроде одна команда…

— А что если у меня эн-эль, и я скрываюсь? — намекнул Страхов на нейролепру.

Борис зримо подался назад, хотя сдержался и не отступил. Ник и Пин Пион даже не вздрогнули, только левая рука Ника как-то скованно застряла в кармане брюк.

— Ладно, Саш, ты нас так не пугай, — растерянно улыбнулся Борис. — Если бы это была эн-эль, не нас бы посылали искать тебя и уговаривать по-хорошему.

— Уговаривать на что?

— Ну… тормознуть и встретиться с генсеком, — сказал Борис.

У Страхова сердце упало: «Все, выхода нет!»

– Ты ведь, похоже, какое-то глобальное открытие сделал… такое что… типа, туши свет… Да? — видя реакцию Страхова, доверительно поинтересовался Борис.

— Знать бы, «туши» или «включай»… — честно поделился сомнениями Страхов. — Боря… У тебя есть ручка и листок бумаги?

— У меня?! Ручка и листок бумаги?! — поразился Борис Эйхерманн.

— У меня есть, Саша, — сказала Пин Пион и протянула перламутровый карандашик и декоративный блокнотик с бегущим муаром и маленькими трепещущими бабочками.

По счастью, в Китае осталась бумага!

Страхов написал два завещания. На одном листке для Бориса — … На другом — для Ника: … Он сложил первый листок пополам и сунул его Борису в нагрудный карман. Он сложил пополам второй листок и оставил его на столе перед Ником.

— Возьмите, ребята. Это будет наш с вами корпоративный секрет, Прочитаете потом… Сами поймете, когда, — дал он инструкцию, все еще оставаясь «майором» и главой фирмы «ПуЛ». — Считайте это компенсацией… Как говорится, все, чем мог…

Ник, показав взглядом, что все их движения может фиксировать скрытая камера, убрал листок во внутренний карман.

«Они поймут…» — успокоил себя Страхов.

— Я знаю, — кивнул он Нику. — Но ничего. Ведь я вас привел к успеху, верно?

— Да разве кто спорит, Саша?! — по-дружески, но с нажимом упрекнул его Борис.

— Ну, и значит, я за все отвечаю, — подытожил Страхов. — И я вас очень прошу извинить меня за все это…

Он сделал круговой жест рукой.

— О чем ты говоришь, Саша! — прямо-таки со стоном выдавил из себя Борис.

— Тогда я вам кое-что покажу, и мы перейдем к главному, — в формате директивы сказал Страхов и уверенно, но осторожно двинулся к пульту, стараясь не терять из поля зрения всех троих.

Он заметил, что Ник все так же, то есть напряженно, держит руку в кармане, и сделал вывод: «У него там эта… усыплялка чертова!»

Он положил руку на пульт, сосредоточился, осмелившись закрыть глаза, и сделал всасывающий вдох.

Спустя десять секунд в стене открылись четыре соты, и наружу, окутанные азотным парком выдвинулись четыре полупрозрачных саркофага.

Все, кроме бежевого аута, с любопытством посмотрели на них.

— В одном из таких «зимует» моя жена… — с грустью проговорил Страхов. — Говорят, это не очень скучно…

Борис зачем-то полез во внутренний карман пиджака.

В следующий миг Страхов произвел два выстрела из любимого нагана товарища Мао. Первый — в Ника, подозрительно долго державшего руку в кармане. Второй — в своего лучшего друга, Бориса Эйхерманна, раз теперь все умирали понарошку, часа на два, как мечтал когда-то Том Сойер.

Не исключалось, что друзья и коллеги пришли за ним в бронежилетах… но он не мог в этой жизни, в которой умирают понарошку, — даже в такой жизни он никогда бы не смог целить друзьям в голову… Еще до того, как оба упали, дуло древнего, надежного нагана товарища Мао с двух шагов нацелилось в сердце маленькой соотечественнице товарища Мао.

Пин Пион даже не побледнела.

— Я никогда не стану стрелять тебе в сердце, Саша, — тихо сказала она. — Даже если меня заставят.

— И я тоже никогда не буду в тебя стрелять, — сказал Страхов, подумав: «Но сегодня, Пин, тебе, придется это сделать».

Он знал, что спустя несколько минут обязательно скажет это вслух.

Он посмотрел направо, налево — Борис Эйхерманн и Ник Ситарам, раскинувшись на полу, сосредоточенно смотрели в небо, затянутое толщей земли. Бронежилетов на них явно не было. Те, кто наблюдали за движениями Страхова, похоже, недооценили его возможностей… Или мир Равновесия еще не достиг совершенства, обремененный декларацией прав, оставшейся в наследство от минувшей эпохи…

— Там у Ника что в кармане, парализующий гаджет? — спросил Страхов, опустив оружие.

Заниматься мародерством даже из любопытства и оправдания поступка он не собирался.

— У меня тоже, — тихо призналась Пин Пион, вынула из кармана штучку, похожую на двустворчатую ракушку, и положила ее на «шведский стол».

Страхов на миг похолодел: она могла это сделать прямо сейчас! Но не сделала!

— Спасибо, Пин, — поперхнувшись, сказал он.

— Не за что, Саша, — сказала Пин Пион. — Если тебе нужно помочь, я могу тебе помочь, Саша… Что бы ты ни задумал… я знаю, это очень нужно…

— У тебя еще есть какое-нибудь оружие? — спросил Страхов.

— У Бориса, — ответила Пин Пион. — Ему дали. Я сама достану, Саша. Тебе это не надо делать.

Она присела на корточки и достала из холстера, находившегося у Бориса подмышкой, легкий пистолет Bosch-Siemens.

— Они сказали ему применять в самом крайнем случае… — пояснила Пин Пион. — Но в таком случае применять обязательно.

Тяжелая холодная вина оставалась на сердце Страхова, но от нее теперь отваливались огромные куски, как айсберги от края таявшей Антарктиды.

— Я понимаю… — кивнул Страхов.

— Борис не хотел стрелять, — сказала без упрека Пин Пион.

— Я знаю, — кивнул Страхов.

От того, что отваливались айсберги, теплее на сердце не становилось.

— Ты готова? — спросил он.

— Конечно, Саша, — кивнула-поклонилась по-китайски Пин Пион.

— Только сначала я уложу ребят в режим реанимации и в паузу на самый короткий срок.

Он поднял вакантные саркофаги, и все сделал сам, даже не следя за китаянкой. Он доверял ей, а она просто стояла на месте, не двигаясь и этим подтверждая его доверие.

Потрудившись, — Борис был не из легких! — Страхов перевел дух. Потом он подозвал китаянку к пульту управления, попросил положить руку на зону активации… положил свою руку поверх ее кисти и подержал так полминуты.

Впервые Страхов видел Пин Пион такой покрасневшей. Но и всего-то. В остальном она не теряла эталонной восточной невозмутимости..

— Все, — сказал Страхов, подумав, что покраснеть сильнее у нее уже не получится. — Когда я буду полностью готов в капсуле, ты нажмешь вот сюда. — Он указал на красный прямоугольник, находившийся на нижним краю пульта. — А потом… Я вижу, что ты уже знаешь, что тебе надо будет сделать потом…

— Да, Саша, — кивнула-поклонилась Пин Пион, а потом потянулась к Страхову и прошептала ему в ухо: — Я уверена, что я уже знаю, что мне будет нужно сделать. Я тебя не выдам. Тебя будут искать, а ты затаишься и переждешь У тебя будет больше терпения.

- Умница, - кивнул Страхов и в ответ подышал в маленькое ушко китаянки: - Я пережду. Или поиски… Или конец света.

Пин Пион отстранилась и удивленно посмотрела на него. Про конец света не надо было говорить.

Страхов разделся догола и искоса заметил, что Пин Пион действительно не смогла покраснеть сильнее. Он бросил короткий взгляд на бежевого аута. Тот стоял, как статуя, держа руку на своем участке пульта, и был, похоже, в полном ауте.

Страхов был совершенно уверен, что, даже если их инсценировка будет зафиксирована камерами или бессознательным взглядом аута, все равно такого «ключа», каким теперь обладал он, враг не имеет… В противном случае, выхода действительно нет, а правда только в словах Смотрителя Маяка.

Он забрался живьем в саркофаг, лег на спину, немного поерзал на прохладной мягкой подложке и улыбнулся.

— Тут все делается автоматически, кроме одного, — сказал он. — «Заморозка» не примет меня живым, да? Она не активируется.

— Я все понимаю, Саша, — совсем уж тихо проговорила Пин Пион. — Я готова…

И подойдя вплотную к саркофагу, спросила шепотом:

— А что делать с этим?..

— Не обращай на него внимания, он ничего не видит, — ответил Страхов.

Пин Пион посмотрела внимательно ему в глаза, нахмурилась и тяжело вздохнула:

— В какое место, Саша?

Страхов легко нашел на ощупь кругленькое пятнышко против сердца:

— Вот сюда…

Пин Пион нахмурилась еще строже и пошевелила губами, что-то неслышно проговорив. Судя по всему, на своем родном языке. А потом ее лицо просветлело.

— Саша, мы обязательно встретимся в следующей жизни, — траги-оптимистично сказала она.

— Конечно, в какой-нибудь встретимся, — поддержал, подбодрил ее Страхов.

— Саша, можно я тебя поцелую? — спросила она, и Страхов признал, что был неправ: она сумела покраснеть еще сильнее.

— Конечно, Пин, — вздохнул он невольно и глубоко, как она.

Пин Пион пригнулась и только прикоснулась губами к его губам.

— Больше нельзя, а то я не смогу, — виновато оправдалась она.

Глаза ее заблестели.

— Все прекрасно, Пин, — подбодрил ее Страхов, чувствуя, что все его тело — и душа тоже — так потеплели, что как бы теперь «заморозка» не справилась. — Давай, пора.

Сердце забилось.

«Это же антимиф! — вдруг пришло ему в голову. — Принц целовал девушку, и она просыпалась в ледяном гробу… А тут в точности наоборот. Ну, ты молодец!» — подумал он на этот раз уже не про Пин Пион, а про себя.

— Готов, Саша? — приготовилась Пин Пион.

— Готов. — Страхов уже давно был готов.

— Пока… — попрощалась Пин Пион.

— Пока, Пин, — улыбнулся ей напоследок Страхов.

Пин Пион отвела глаза и подвела к его груди руку с пистолетом Bosch-Siemens.

Страхов отлично запомнил ее виноватую улыбку, а вот выстрела совсем не запомнил…

«Хороши «охотники»! — грустно усмехнулась Фатима Обилич, разглядывая на картинке изображения трех тел, введенных в «архив» Капотненского темпора. — Гуманист навахо! Стоящий Бык он и есть стоящий. Думал, что сможет потихоньку договориться…»

Системы слежения оказались дезактивированы. Ровно на тот период, когда креатор Страхов находился в центре. Сканирование памяти аута шестого разряда ничего не дало. Креатор Страхов вошел во все системы, электронные и живые, и отключил все!

Фатиму Обилич очень интересовало, сделал он это осознанно или же еще не представляет всех своих стремительно развивающихся возможностей влиять на реальность… Были основания предполагать, что настоящей себе цены креатор Страхов еще не знает.

— Я так понимаю, они уже в капсулах и пока без определенного срока хранения. Да? — спросила она.

Дрозофила молча кивнула, а потом добавила:

— Он сам положил их на щадящий режим, больше некому было так сделать…

«Вот где он нашел себе Пещеру Смерти и Посвящения! Десять баллов!.. — признала достижение креатора Страхова Фатима Обилич. — Герой нашего времени, черт его побери!»

— Подними капсулы, вызывай «изолятор» и жди меня, — отдала она распоряжения. — Я скоро буду.

— Я включила поисковик, — явно собралась возразить Дрозофила. — Если по горячим следам мы его найдем, я должна…

— Не найдем, — перебила ее Обилич.

— Почему?!

— Он там.

— Где?! — растерялась Дрозофила.

— Сиди на месте и жди, — приказала ей Фатима Обилич и отключила связь.

«Хочешь, что все делалось правильно, делай все сама», — вспомнила Фатима Обилич старую горькую истину.

Она долго рассматривала по очереди три тела, погруженные в холодный гель, похожий на разведенные чернила. Кто теперь знает о тех чернилах?.. У каждого из трех дырка в сердце. Можно, конечно, признать, что креатор Александр Страхов стрелок хоть куда… но что-то все-таки не то и не так.

Проще всего было вообразить, что он взял и быстренько перестрелял их — своих сотрудников, призванных в ряды «охотников» индейского вождя человечества, — когда понял, что вот-вот прихватят его самого. Нормальный рефлекс в новом прекрасном мире. Но именно на такое простое объяснение креатор Страхов, видно, и рассчитывал, маскируясь…

Рядом дулась Дрозофила, обиженная, что ее так долго держат в неведении.

Дырки, хотя уже почти затянулись, были серьезные…

— Из чего он стрелял? — жестко спросила-потребовала Фатима Обилич.

Дрозофила протянула ей на указательном пальце старинный револьвер. Он болтался на кольце курка, и Обилич сначала разглядела его со стороны.

Надо было тогда самой идти, а не ее посылать, с грустью подумала она. Да, девушка-уникум, таких сейчас не найдешь, сообразительности много, только выдержки никакой… И все эти детские погремушки!.. Откуда у нее такая тяжелая старая пушка с мощной убойной силой?

— Откуда он взял такую дикую пушку? — прижала она Дрозофилу.

— У меня украл, — не стала та отпираться, но и глаз не опустила.

— А ты у кого?.. — надавила Фатима Обилич.

— Я не крала! — гордо сказала Дрозофила. — Мне его в Шанхае один старый коллекционер подарил.

— Как увидел тебя в этой красноармейской фуражке, так сразу и подарил, — догадалась Обилич.

— Так примерно и было, — подтвердила Дрозофила.

— …Прямо с комплектом боеприпасов, — так и поверила Фатима Обилич. — С бойком и с не просверленным стволом… Это — музейная вещь. Если бы ты была просто аутом или просто креатором, знаешь, что бы тебе за это было?

— Как будто не знаю! — дернула плечиками Дрозофила.

— Перед заданием будешь сдавать, — изрекла Обилич свой приговор и вернула оружие.

Дрозофила была нужна ей в уравновешенном состоянии. Да и дочка почти… И та почти радостно пообещала:

— Буду!

«Почему я уверена, что он здесь?» — спросила себя Фатима Обилич, а Дрозофилу спросила о другом:

— А у них было оружие? Какое?

— Два паралика… — стала докладывать Дрозофила.

— Это не оружие, — перебила ее Обилич.

— Я не договорила, — дернула плечиками Дрозофила. — Один пистолет Bosch-Siemens, калибр… Это оружие?

— Стрелял?

— Один выстрел.

«Что и требовалось доказать!» — с облегчением вздохнула Фатима Обилич и подошла к пульту.

— Начинай, — велела она.

— Что?

— Ищи его.

Дрозофила замерла на шесть с половиной секунд… и вдруг вся расцвела.

— Ну и дура же я! — признала она и положила ладонь на пульт.

Фатима Обилич на всякий случай подошла ближе к ней, чтобы в случае нештатной ситуации вовремя поддержать — в самом буквальном смысле. И она физически ощутила, как от Дрозофилы дохнуло мертвецким холодом.

— Ух ты! — Это резко вздохнула Дрозофила, будто спрыгнув в холодное море, вздрогнула и потянулась вверх, едва не встав на цыпочки. — Я чувствую себя набитым холодильником… Нет…

Она кашлянула, кадычок у нее заходил вверх-вниз — и она, разом побледнев, ссутулилась-пригнулась к пульту.

— Ты как? — подалась к ней еще ближе Обилич.

— Меня сейчас просто вырвет, Фати… — с давящейся хрипотцой проговорила тихо Дрозофила.

Обилич положила ей ладонь между лопаток.

— Дыши глубже, выпрямись, отвлекись, — дала она необходимые инструкции. — Представь себе, что это — просто мороженая рыба… Просто рыба. Мороженая.

Дрозофила с усилием выпрямилась, так же, с усилием, расправила плечи и перевела дух. Все ее лицо покрылось прозрачными дробинками пота.

— Спасибо, Фати.

— Теперь ищи, — скомандовала ей Обилич. — Ищи по зонам с максимальными сроками.

Дрозофила закрыла глаза и не раньше, чем спустя двадцать пять секунд, доложила:

— Вот тут есть… Тут, вообще, без срока!

— Там с тяжелыми генетическими нарушениями. Лежат до востребования, — пояснила Обилич. — Двигайся дальше…

— Подожди, тут в стороне еще какой-то темный угол есть, — путешествовала в затерянном мире «заморозки» Дрозофила. — Это что?.. Пятнадцать лет… Двадцать лет. Прямо, как мамонты в мерзлоте! —

— Тоже не то, — ответила Обилич. — Последние уголовники доравновесной эпохи. Убийцы в основном. Лучше поищи в блоке корпоративных войн и только по московскому региону… Все-таки ему это ближе.

Дрозофила вновь оцепенела.

Фатима Обилич убрала руку с ее спины и стала внимательно всматриваться в ее профиль. Что-то было не так. Похоже, креатор Александр Страхов продвинулся в своей мифической пещере куда дальше, чем она могла ожидать… даже дальше, чем она могла вообразить.

— Я не вижу его, — заворожено, как медиум, прошептала Дрозофила. — Я не вижу ни его, ни его жены… — И уже громче, почти панически: — Фати, я его не вижу!

Ледяные такие мурашки пробежали по спине супераутсорсера Фатимы Обилич. Хоть бы кто теперь положил ей самой руку между лопаток… Неоткуда было ждать поддержки. Даже великий и ужасный Стоящий Бык тут не годился, стой он непоколебимо, как скала.

Она опустила свою ладонь на пульт. «Заморозка» вошла в нее, провернулась стремительно вокруг своей оси, как зимний смерч на пустом поле.

— Сейчас найдем, не дергайся, — сказала она Дрозофиле и себе.

Но креатора Александра Страхова нигде не было.

Фатима Обилич почувствовала странный, сложный, как бы интерферирующий сигнал, который смазывал ориентиры и всю систему координат. Пульт запомнил ладонь Александра Страхова… Но это не могла быть его ладонь — слишком маленькая для мужчины и с нехарактерным для мужчины вегетативным фоном.

И вдруг наступило просветление.

— Что?! — спросила Дрозофила.

— Он сделал наложение, — ответила Обилич и поняла, что просто еще раз повторила вслух свой вывод. — Он — гениальный разрушитель системы координат! Со следующей попытки он спутает меридианы с широтами… И это будет только начало.

— Я не понимаю, Фати, — потерялась Дрозофила, так и стоявшая у пульта не открывая глаз.

— Скоро поймешь, — соврала ей Обилич, просто чтобы подбодрить. — Там есть китаянка, которая работала с ним.

— Я ее держу, — доложила Дрозофила. — И остальных двух…

— Знаю. Молодец! — держала она сама Дрозофилу. — Теперь поднимай ее.

— Поднимать?!

— Поднимай эту замороженную русалку.

Спустя минуту из стеновой соты выдвинулся полупрозрачный саркофаг. Вокруг него закрутились и пропали холодные азотные вихри.

— Заливная рыба по-шанхайски, — позволила себе черную шутку Фатима Обилич, просто чтобы подготовить не имевшую паталогоанатомического опыта Дрозофилу.

Она запустила необходимую программу, и крышка саркофага откинулась.

Китаянка парила в густом голубовато-зеленоватом геле, обнаженная и вся обнятая щупальцами реанимационной системы.

Фатима Обилич набрала код на пульте, в изголовье саркофага, и от верхней части левой груди китаянки убрался красный червь-присоска.

Входное отверстие было уже «законопачено», все внутренние повреждения ликвидированы — регенеративные процессы шли в штатном режиме.

Обилич пригляделась к ране и еще раз честно призналась себе, что ищет встречи, исход которой абсолютно непредсказуем. И этим человеком, встреча с которым уже неизбежна, она собирается управлять. Это то же самое, что управлять револьвером, который выбран для игры в «русскую рулету»!

— Ты должна знать, Дро, он в нее не стрелял, — сказала она.

— А кто же?! — сделала большие глаза Дрозофила.

— В нее стреляла любовь, — мощно изрекла Фатима Обилич.

Дрозофила непонимающе, а потому оборонительно улыбнулась:

— Это что, цитата из Шекспира?

— Не обижайся, Дро… — сказала Обилич. — Ты это сама должна понять. И когда ты это поймешь — а такой момент когда-нибудь наступит — ты станешь гораздо сильнее меня… А теперь тебе придется мне помочь. Только пока больше ни о чем не спрашивай. Просто делай — и все… если сможешь.

Она набрала следующий код, и все щупальца раскрутились и убрались. Тело повисло в геле, покачиваясь. Фатима Обилич, перегнувшись через изголовье, быстро опустила руки в жутко холодный гель, подхватила китаянку под мышки и рывком подняла из саркофага. Руки ломило от вязкого холода.

— Вынимай ее за ноги! — скомандовала она. — Только быстро, а то руки онемеют!

С перекошенным лицом Дрозофила выполнила приказ.

— Отпускай! — велела Фатима Обилич.

Голые ступни шлепнулись об пол, и вся китаянка чуть не выскользнула из рук Фатимы Обилич на пол, вправду как холодная скользкая рыба. Смертельный холод передавался от нее…

Фатима Обилич потащила китаянку к пульту.

Дрозофила была бледнее китаянки, хоть и сама держалась на ногах.

— Почему ее нельзя было сначала разбудить?! — сиплым голосом повозмущалась она.

— Нельзя, Дро, нельзя, — медленно, но верно холодея, ответила Фатима Обилич. — Если ее разбудить, она откажется делать то, что я ей прикажу. Она нанесет повреждения своей рабочей руке — и тогда все, конец, мы его уже не найдем.

— А заставить? Нас же двое! — выступила Дрозофила.

— Вин Чун… Второй дан, — сообщила Фатима Обилич. — Она успеет положить нас обеих… Ты сможешь подержать ее, как я? — Фатима Обилич посмотрела в глаза Дрозофиле и поняла, что та не сможет. — Хорошо, просто приложи ее ладонь, когда я скажу, и держи так.

И она повалила китаянку ничком прямо на пульт.

— Давай! — приказала она Дрозофиле. — Прямо на рабочую зону.

Дрозофила взяла двумя руками — за запястье и за кисть — маленькую руку китаянки и приложила к рабочей зоне. И тут же сама почти легла на пульт ничком — ее стало рвать. Белесая жижа с кусочками экзотических фруктов разлилась в стороны, потекла вниз по операционным квадратикам рабочих зон.

— Держи! Только держи! — закричала Фатима Обилич.

«Сейчас тут встанут все мертвецы, — обреченно подумала она. — Все мертвецы встанут судить нас… Все мертвецы…»

Реальность началась с запаха сосны, опускавшегося сверху, и запаха палой хвои, которым тянуло снизу.

Страхов потянул носом, глубоко вздохнул, открыл глаза и увидел над собой ветки невысоких сосен, а за ними высокое лазурное небо. Было хорошо.

Сон так не мог начинаться. Только реальность может начинаться с запаха, вслед за которым проявляется объемное изображение… А реальность сейчас превыше всего…

Страхов повернул голову сначала налево, потом направо. Шея была как деревянная, отозвалась тупой болью.

Первый радиус восприятия охватил пространство саркофага, из которого был откачен гель. Страхов взялся за его край и попытался приподняться, чтобы охватить взглядом следующий радиус реальности, но тело оказалось как неподъемная железная болванка. Он снова бухнулся на спину, но не отчаялся, а решил подышать и позже повторить попытку.

И вдруг над ним склонилась женщина. Если бы она была блондинкой с голубыми или даже золотистыми глазами, Страхов допустил бы, что это ангел. Ангел в ослепительно белых одеждах… пусть и со звездочками Sotechso на френче. «Ангелы — это ведь аутсорсинг спасения душ», — подумал Страхов… Но она была брюнеткой. Брюнеткой с темно-карими глазами. Женщина лет сорока с идеально правильным, красивым, чуть продолговатым лицом балканского типа. С короткой, очень равномерной стрижкой без пробора.

— Добро пожаловать в чистилище, — сказала она с легким, позванивающим акцентом, после чего стремительным движением приставила к плечу Страхова какую-то штучку.

Штучка ужалила, но не больно — и от плеча по всему телу сразу стало разливаться тепло.

— Это вроде чашечки кофе утром в постель, — сказала женщина. — А до настоящего кофе дотянитесь сами. Одежда в вертолете. Только не делайте рывков. Двигайтесь в щадящем режиме.

Страхов поднялся из саркофага с приятным осадком недовольства — не дали ему самому справиться с телом и размяться…

Второй радиус реальности охватил большую зеленую поляну, вертолет (Страхов, порывшись в памяти восьмого три плюса уровня, назвал бы его «штурмовым»), торчавшую из вертолета коленчатую ферму-стрелу с саркофагом на конце и, соответственно, со Страховым внутри саркофага, женщину в белоснежном брючном мундире и… ставшую уже вездесущей и неизменной девушку Дрозофилу в идеально отглаженном мундире и красноармейской фуражке.

Дрозофила сидела на раскладном стульчике около раскладного столика, который, как понял Страхов, играл здесь роль аутского «шведского стола» походного типа. Около него ровненько стояли еще два раскладных стульчика, явно ожидавших, что на них вот-вот присядут.

— Привет! — помахал он Дрозофиле из саркофага и улыбнулся.

— Привет! — вполне адекватно помахала она ему и улыбнулась.

Совершенно голый и совершенно невозмутимый, Страхов выбрался из саркофага, поднялся по удобному трапу в вертолет и сразу увидел предназначенную для него одежду. Она не была форменно аутской, но и лейблов на ней тоже никаких не было. Не заметил Страхов и товарной мимикрии под какой-то бренд. Это была просто новая одежда — белая майка, желтая хлопковая водолазка, оранжевые джинсы и полукеды и черная блестящая курточка из какого-то продвинутого кожзаменителя. Курточка Страхову очень приглянулась.

Рядом с вешалкой была душевая кабина со всем необходимым для только проснувшегося поутру мужчины. Страхов, не торопясь — да и силы не позволяли, мышцы не освободились от скованности, — привел себя в порядок, оделся, все явственней чувствуя свежий утренний голод, а потом солидно подал себя из вертолета к столу.

Выводов и заключений Страхов по дороге не делал, только констатировал, что перезимовать ему не дали, нашли и подняли, но хорошо это или плохо, победа или поражение, судить было невозможно, поскольку было не ясно, в какой реальности это произошло. Его или чужой… Окружающий пейзаж пока обнадеживал…

— Доброе утро, — сказал Страхов, — если это утро… Приятного аппетита.

Дамы, пившие кофе и тем намекавшие, что время завтрака, а не ужина, поблагодарили.

Страхов представился той, что была явно старше по званию и уже нравилась Страхову.

Та представилась в ответ, даже поднявшись со складного стульчика.

— Это что, кульминационный момент? — сообразил Страхов, приятно осознавая, что мозги его так быстро оттаяли. — Эпизод «Встреча с Богиней» на кольце Кемпбелла?

Супераутсорсер Фатима Обилич не удивилась, а поощрительно улыбнулась и ответила в меру обещающе:

— Вполне возможно… Плотный завтрак кульминационному эпизоду не помешает.

Блинов и черной икры Страхов не нашел, но не обиделся, а вполне удовлетворился трехзвездным континетальным завтраком на природе: форель слабосоленая, три вида сыра, три вида ветчины, оладьи, яйца, два вида масла, три вида джема, три вида йогурта, мюсли, булочки.

Свое приподнятое настроение Страхов объяснить не мог, только ясно чувствовал, что не будет одурачен этой новой реальностью, то ли созданной им самим, то ли загруженной ему в сознание по принуждению… Не важно! Страхов удовлетворенно чувствовал патовое состояние мироздания. Промазывая соленым маслом теплую булочку, он сдержанно, не выдавая настороженности, огляделся.

Третий радиус восприятия охватил границы плотного хвойного леса. Периметра видно не было, а, если этот периметр существовал, то здесь, в границах пикника, совсем не ощущался… Сосны, которые Страхов увидел из саркофага в момент пробуждения и которые показались ему чуть ли не секвойями, были совсем молоденькими деревцами с нежными гибкими стволиками…

«Перезимовать не удалось», — вновь ясно осознал Страхов, видя эту молодую поросль, но, опять же, не расстроился. Что-то в обстановке совсем не располагало к депрессивной рефлексии и пораженческим настроениям.

— А можно поинтересоваться, в каких декорациях снимаем кульминационный эпизод «Встречи с богиней»? — спросил он.

Дамы заговорщически переглянулись и поморщились.

Он заметил, что между ним и дамами вьется немало всякой мошкары, как бы намеренно рассеивая его внимание. Одна черная точка успела влипнуть в масло. Он подцепил ее ножом, скинул резким движением и заметил:

— Мошк’а, однако… Странно, что не кусает.

Супераутсорсер в белом мундире озорно прищурилась:

— Репеллент… Извините, мне пришлось обработать вас самой перед пробуждением…

— Всего? — прикинул Страхов.

— Всего, — кивнула она и как будто слегка смутилась.

Любовь вошла в нее, как когда-то вошел в нее первый в ее жизни небоскреб — без всякого тактильного контакта с какими-либо сенсорами, пультами, рабочими зонами…

Как только она увидела его в саркофаге, поднятом из глубин капотненского тартара... так сразу и вместилась в нее вся любовь. И эта любовь был им, креатором Александром Страховым — новым героем, убивающим реальность и убегающим от реальности.

И уже тогда, в саркофаге, он вовсе не какзался таким холодным, как любившая его и пустившая две пули в два сердца — его и свое — китайская мороженая русалка.

Фатима Обилич постигла, что только такого мужчину она и могла полюбить в своей жизни — такого, какого сама поднимет из гроба, оживит, а потом, очень скоро, навсегда-безвозвратно отправит в другой опасный мир. А это значит — убьет его для себя… Вновь.

Она в ту минуту окончательно удостоверилась, что он — герой, потому что она могла полюбить только героя.

И она постигла, что, раз в этом сюжете ей строго уготована роль Великой Богини, то она куда более несвободна, чем он. Она уже не в силах покинуть кольцо Юнга-Кемпбелла. Есть только один выбор — либо, по сюжету, она от него зачнет, либо нет. Если нет, значит, он сможет все сделать сам и сделает. Если да, то ей, по сюжету, придется горевать о нем вдвойне… И ждать нового витка. Долго.

— Западно-Сибирская равнина, — сообщила она ему. — Примерно двести километров южнее Сибирской Зоны…

— Вот это да! — перестал он промазывать булку и остро вгляделся ей в глаза. — Значит, эн-эль?

— В вашем случае нейролепра — это, вероятно, один из многочисленных побочных эффектов… Такой незначительный эффект, что им можно пренебречь.

Он, продолжая стоять в режиме фуршета, откусил от булки, неторопливо пожевал, проглотил, сделал глоток кофе. Потом глубоко вздохнул и осмотрелся по сторонам.

— …Из чего следует, что меня ищет весь мир, а нашли только вы, — сказал он, на ее глазах мудро и обреченно улыбнувшись. — И теперь хотите перепрятать…

Она почувствовала, что любит его все сильнее и с этим нужно срочно что-то делать.

— И еще из этого следует, что вы — герой, — сказала она и заметила, что ей стало легче. — Это уже практически установлено независимой экспертизой. И вам придется поверить мне… Всему, что я скажу. Если это формат «Встречи с Богиней», ничего иного вам не остается.

— Вы можете предложить другой формат? — спросил он.

— Нет, — признала она.

— Я так и думал, — кивнул он. — Мне тоже ничего более интересного пока не снилось… Значит, пока нам с вами по пути.

И тут она воодушевилась.

— Замечательно! — сказала она и поднялась на ноги. — Мне нужно задать точное направление и дать кое-какие инструкции. Я очень надеюсь, что эти инструкции не войдут в противоречие с вашими планами изменить реальность.

Она вгляделась в него так, будто приготовилась втянуть в себя целый Париж, как когда-то пыталась.

— Я очень надеюсь, что сам не войду в противоречие со своими планами… — в свою очередь, признался он, легко и непринужденно рассеяв ее внимание. — Задавайте.

— Это — там, — указала она в северную сторону, где лес ровно и неторопливо взбирался на небольшое возвышение. — Не больше километра. Пойдемте.

Когда они прошли метров пятьдесят, он вдруг сказал:

— Извините… Мне нужно сказать несколько слов Дрозофиле.

Она, конечно, догадалась, что герой нарочно отмерил именно такую дистанцию.

Он вернулся к столику, где Дрозофила осталась стеречь еду и вертолет, и, судя по жестикуляции и движениям тела, извинился еще раз — на этот раз перед Дрозофилой. Легко было догадаться, что речь там шла о его побеге и о любимом револьвере товарища Мао.

Пока не возникало подозрений, что Дрозофила готова пойти за героем, так же как и она — до конца.

Она вздохнула с облегчением, заметив, что долгих объяснений креатору Страхову не потребовалось. Дрозофила сидела как сидела, слегка развалившись и расставив ноги, без напряжения и учащенного дыхания. И махнула руками на креатора Александра Страхова совсем не обиженно — мол, все нормально, все понятно, иди, не задерживайся…

В лесу, от земли в небеса, как всегда бывает весной, мощно поднимался земной, травяной, корневой аромат. Не хватало только остренькой, бодрящей хвойной сырости, любимой Страховым с детства. Аромат был сухой и пряный, практически средиземноморский. Но уже ничего не поделаешь — климат повсюду изменился — и куда-то менялся дальше, так что наслаждаться в Сибири и этим, знакомым с юности, с первых путешествий по свету еще в родительском сопровождении, — наслаждаться этим средиземноморским ароматом пора было торопиться, пока и он не испарился и не уступил место какому-нибудь марокканскому…

Страхов не был в настоящем лесу уже лет десять, и этот лес ему нравился. Он этому далекому и совсем незнакомому лесу доверял несмотря на то, что вполне допускал, что лес ненастоящий… Потому что в жизни настоящего героя все становится ненастоящим — любой предмет и любая обстановка. Потому что всякий предмет в жизни настоящего героя, за которым наблюдают земля и небо, становится символичным, знаковым и значимым, потому-то и не естественным, не принадлежащем самому себе, будь проклят всемогущий доктор Юнг с его великим откровением о мифах и сновидениях.

Вот и лес, конечно же, был теперь — для героя хоть в сновидении, хоть наяву — ни чем иным, как чистым символом вселенского подсознательного, где, наконец, совершилась его героическая встреча с Царственной Богиней. И теперь, после всех его приключений, после встреч со стражами порога и прохождения смертной пещеры, она, эта богиня, выводит его через пространство уже практически дружественного бессознательного на ту символическую вершину, где он узнает главную истину… И свершится, черт побери доктора Юнга и иже с ним, мистический брак. «Шесть часов» на кольце Кемпбелла. Точка надира. Как там у Кемпбелла сказано… «Мистический брак с царственной богиней мира символизирует полное господство героя над жизнью; ибо женщина есть жизнь, а герой есть познавший ее господин» — глава вторая, «Инициация».

В этот самый миг супераутсорсер в белой форме вполне символично запнулась то ли за корень, то ли за кочку. И он галантно подхватил богиню и удивился тому, что у этой женщины с волевым лицом и сильными руками, силу которых он ощутил особо, когда подавал ей свою руку, помогая перелезать через упавшие стволы, — у этой женщины тело мягкое и неупругое, совсем не волевое, не тренированное гиперфитнессами…

Желание колыхнулось в нем, но он вспомнил живо, что Лиза там, в «заморозке», а ему суждено тут возиться с богиней мира и обретать полноту своей личности по неизбежной программе Юнга, надувать этот «воздушный шар» самости, заполняя его дымом всех древних мифов и посвящений… «Рвану я его, рвану! — клялся себе Страхов. — Герой я или не герой!»

Он легко скакал через всякие буреломы и радовался тому, что в хорошей форме.

Но выйти настоящим героем на вершину не удалось. Наверху он вдруг осознал, что периметра нет, а если и есть, то он так же далек, как неощутимый даже самыми мощными телескопами край наблюдаемой Вселенной…

Перед Страховым открылся обозримый, но для его сознания чересчур широкий простор лесов и прочих ландшафтных деталей Западно-Сибирской равнины. Он вдруг ощутил озноб и страх — и стал весь мучительно, не в силах справиться с собой, сгибаться и скрючиваться.

— Что, плохо? — участливо спросила царственная богиня мира.

— Меня сейчас вырвет… — доложил он как есть.

И ощутил ее теплую ладонь между лопаток. И сразу наступило облегчение. Он распрямился… И хотел уже было шагнуть вперед, оторваться-освободиться от ее легкой приятной ладони и повернуться к ней лицом и поблагодарить ее… И вдруг осознал, что не в силах оторваться от ее ладони.

Так — просто приложив свою ладонь к его спине между лопаток, — она держала его теперь над пропастью, которую он теперь боялся увидеть, опустив взгляд. Под подошвами было пусто. Этажей восемьдесят, не меньше. Край тверди был рядом, но — позади. А назад пути уже не было. А двинуться, подать ногу назад и означало в тот же миг сорваться вниз… Лучше было, приятнее было смотреть только вперед, на простор теплой и сухой тайги Западно-Сибирской равнины. И отдаться ее теплой руке, не век же она будет держать его над пропастью с ровным, как стеклянная стена небоскреба, обрывом.

И он отдался. И вдруг стал всасываться весь в теплую легкую ладонь. Сначала внизу, под животом, все вспухло — и он решил, что сейчас случится, как в подростковом сне. Без всякой радости. Но тут все возбуждение втянулось выше, разбежалось то ли по нервам, то ли по кровеносным сосудам, где-то сливаясь в узлы и отдаваясь мягкой и почти приятной болью, и вновь рассеиваясь, и по всем стволам и каналам поднимаясь вверх, к мозгу. «Да это прямо как у чертовых тантристов!» — воскликнул про себя Страхов, стараясь понять, секс это или не секс.

И вдруг понял, что он, креатор Александр Страхов, и есть обыкновенный небоскреб — скажем так, мультифункциональный бизнес-центр, — который взят целиком на обслуживание аутсорсинговой корпорацией Sotechso. Она, в лице ее исполнительного директора Фатимы Обилич, втянула его в себя — целиком. Ему оказана большая честь — его «интегральные сервисы» обслуживал сам супераутсорсер.

И тут аутсорсинг добрался до его мозга. Вроде бы ничего страшного не произошло, только покалывающие ручейки побежали по полушариям… Но он вдруг начал против своей воли вспоминать все очень родное, давнее, заповедное… Ему пришлось открывать один за другим все свои особо засекреченные файлы и массивы памяти и делать это без всякого сопротивления и сожаления.

— Ты просто смотри вперед, — повелела она, тихо перейдя на «ты». — Сейчас ты многое узнаешь.

Она как будто отвлекла его, сбила с дорожки, по которой он пошел внутрь себя, пытаясь улизнуть и самостоятельно найти причины и следствия своего провала. И понять, зачем он понадобился ей…

— Давно я такого простора не видел, — сказал он, пытаясь отвлечься, рассеяться и, значит, укрыться хоть на миг.

В самой глубокой глубине сознания появился страх, что если он оторвется от ее ладони, то просто весь выключится. Сердце и мозг выключатся — и все. Аутсорсинг заставлял себя уважать.

– Похоже, это агорафобия, — сказал он квалифицированно, как врач.

— Нет, — твердо сказала богиня-супераутсорсер. — Это наоборот. Боязнь замкнутого пространства. Клаустрофобия.

С ее всемогущей ладонью на спине Страхов понимал, что придется признать ее правоту.

— У тебя клаустрофобия, — с гипнотической властностью повторила она, сильнее нажимая на «ты». — Чем шире пространство вокруг, тем оно для тебя уже и страшнее. Чем шире мир вокруг, который ты видишь, тем больше твоя уверенность в том, что он замкнут и безысходен.

Конечно, она была права!

— Находящееся в бесконечном движении не достигает предела, — вдруг вспомнил он один из жизненных таг-лайнов из «Дао Дзэ Дуна».

— Умеющий ходить, не оставляет следов, — ответила она, и ему показалось, что она отвечала одновременно с вопросом и слова ответа чередуются со словами вопроса, входя в них, как гребенка в гребенку и порождая новую, очень действенную бессмыслицу.

— Почему? — спросил он, чего нельзя было делать по правилам «Дао Дзэ Дуна».

— Это я и хотела спросить у тебя, — сказала богиня-супераутсорсер за спиной у креатора Страхова и вновь тантрически втянула в себя воздух, так что креатор Страхов снова пережил глубокое утробное чувство. — Мы сейчас оба станем искать ответ. Ты просто смотри вперед… Смотри.

Он подчинился, стал смотреть. Он замечал, что реальность — высокоэкологичный простор перед его глазами — и открывающийся простор беспорядочных воспоминаний как бы меняются местами. Лес был внутри него, а образы, запечатленные в мозге, разлились наружу.

Она, богиня аутсорсинга у него за спиной, пускала веером импульсы по нейронным связям в его мозге, стимулировала нейроны, вызывала определенные образы, потому что пыталась найти ответ «почему». Почему — он?

Он видел очень обыкновенные картины. Он видел просто какие-то банальные города с коробками, башнями и башенками, потом каких-то незнакомых людей в лодках, сбившихся посреди большого водоема на фоне какой-то торчащей из воды неподалеку, облезшей колокольни (знакомый кадр из какого-то старого фильма), потом каких-то коров и старушек в белых платочках на улицах новостроек (тоже, несомненно, кадр из какого-то старого фильма про ностальгию). Потом он видел самого себя: как он любил делать в детстве летом — едва проснувшись, выбегать из дома прямо вперед в прохладный, бескрайний, пахнущий грибами и крапивой лес, нырнуть в подлесок или под большую елку, спустить трусы и, напряженно наблюдая за утренней жизнью прозрачных, светящихся комариков, сладостно опорожниться…

Он видел и ясно и просто понимал, что всем, миллиардам людей, приходилось расставаться с детством практически по программе Юнга, оставлять первый дом, как-то смиряться с этим, ностальгировать, спиваться или не спиваться… просто жить в новом прекрасном мире, в периметре — там, где уже не как в детстве, которое он провел в таком доме, перед которым раскатывался в бесконечность вселенной простор лесов, а позади дома раскатывался простор поля, и весь мир каждое утро раскрывался в его сознании из этого дома, как большой цветок, и это было волшебное чувство, которое переживали до него миллиарды людей, а потом просто нормально смирялись с познанным периметром…

И он увидел, как незадолго до прихода Равновесия стали размечать его мир на новые, всеобъемлющие периметры — человечество размечало свою зону, это происходило сразу по всему земному шару — и в Сибири, и на пляжах Калифорнии, и в Амазонии, и в Тибете — и когда он однажды проснулся, то увидел, что просто леса и просто поля больше не стало. Это было очень просто, очевидно и даже не интересно. Ему тогда оставили очень узкий проход до шоссе, до этой спрессованной, сдавленной асфальтовой трубы, по которой можно добраться до города. А от дома до спрессованной трубы-дороги ему был оставлен узкий полутемный проход между двумя глухими рифлеными заборами-пилами… Там, между этими глухими ограждениями чужих периметров, воняло сырой глиной, железом и соляркой… Вы знаете, что такое солярка?

— У меня десятый уровень… — скромно ответила богиня. — Лучше будет говорить мне «ты»…

— Извините… Извини… — С переходом на «ты» в нем робко колыхнулось желание, но подчинилось высшей цели. — А потом пришло Равновесие, и я понял, что полнота личности, эта самая самость — это и есть такой большой красивый дом в периметре, за которым, в сущности, и нет ничего, кроме этой помоечной железной, глиняной вони. Где бы он ни был, этот твой дом и периметр. Хоть на Луне.

— Вот как! — очень важное поняла про него богиня. — Ты ведь даже не родился в том месте… Тебя родители вывозили туда на лето — и все… Ты даже не знаешь, как бывает, когда к тебе в дом приходит настоящий враг…

— Я не знаю, что такое настоящий враг, — честно признался он. — Просто наш дом так стоял…

— Я знаю, как он стоял, — перебила его богиня. — Очень символично стоял… Загадка именно в том, что до тебя были миллиарды людей, переживших то же самое, но только ты дошел до корня мести. Ты не потерял, в сущности, и сотой доли того, что теряли миллиарды, не способные изменить реальность. Ты что, герой? Кто тебя избрал?

Страхов видел мир Равновесия, как тихую, ровную воду всемирного коллективного бессознательного. Но теперь достаточно бросить один камешек, чтобы поднялось цунами. Мир Равновесия очень хрупок. Как в допотопные времена, когда то там, то здесь появлялся какой-нибудь великий герой, который запросто, пусть и напрягши все силы, мог изменить мир, изменить ненадолго, но весь — украсть огонь, победить Гидру. Но если теперь он герой — он, креатор Александр Страхов, герой — значит, должно было быть и теперь, в эпоху Равновесия немало мифологических героев — то там, то здесь. Куда они все подевались? Исчезли… У Равновесия есть средство защиты.

Она права: он шел только вперед и вниз, к корню мести, в глубину подсознательного, с глубинными бомбами красного цвета.

Он увидел, кто его избрал. Он увидел перед собой это умное профессорское лицо. Его избрал тот, которого он, конечно же, поклялся убить. Он, креатор Страхов, свалил на него вину за все, ведь полнота его личности, эта проклятая самость, если только она и объявлена и утверждена как «полнота», Selbst uber Ales — это тот же периметр, уничтожить который можно только… В общем, раз ты не научился молиться до Равновесия, то анализируй сны, иди туда, обвязавшись связками банок “Coca Cola”, как гранатами — а там будь что будет.

— И вот ты разрываешь кольцо мифов… Допустим, всем мифам конец. И какую реальность ты получишь? — услышал он в себе то ли свой голос, то ли голос оффшорный, голос аутсорсинга. — Ты хочешь простора. Какой простор ты откроешь? Из какого места будет тогда разворачиваться твой новый прекрасный мир без периметров?

И он не увидел впереди ни бескрайнего леса, ни воспоминаний — а увидел не воспринимаемую никакими чувствами бездну, которую он, казалось, хочет открыть, чтобы вздохнуть полной грудью вакуума. Чтобы выскочить вон из этого мира периметров и сладостно опорожниться, как в детстве под кустом, за его пределами.

Она, супераутсорсер Фатима Обилич, чувствовала, как он легко и податливо вместился в нее весь — и это был лучший небоскреб в ее жизни, и она сделала огромное усилие, чтобы сдержаться… ибо если бы она сама подалась и сдалась, то, наверно, не устояла бы на ногах и потеряла бы его гораздо раньше, чем обязана была потерять. И когда открылась бездна, в которую он вошел, и когда эта бездна вошла в нее саму и в мгновение ока, как вакуумная бомба, опустошила все ее сосуды и нервные стволы, она нашла в себе силы еще раз сдержаться и не умереть. Она оказалась куда сильнее, чем предполагала.

Бездна, в которой невозможно было устроить никакую инфраструктуру, куда невозможно и незачем было прокладывать любые коммуникации, бездна, которая не требовала ни службы reception, ни call-center, вообще никаких «интегрированных сервисов», вся вместилась в ней и оцепенела, как бы ожидая ее воли. Это было ни с чем не сравнимое чувство! Даже контроль над всей энергетической сферой цивилизации Равновесия, над всеми коммуникациями и фасилитис земного шара не мог сравниться с новой возможностью, с новой силой, с этим потенциалом воли, которым она еще не знала, как воспользоваться…

И вдруг она увидела новое: как тонкие кровяные ручейки начинают пронизывать сетью со всех сторон, пронизывать сферически эту бездну. Всемирная сеть Интернета со всей ее информационной и энергетической мощью была жалким, ничтожным и совершенно бескровным подобием сети этих живых и настырных ручейков-сосудов, заполнявших бездну вполне упорядоченным, геометрическим образом. В бездне создавались ячейки… Периметры! И эта сеть ручейков была не что иное как «Дао Дзэ Дун» — триста мудрых, с человеческой точки зрения, фраз-ниточек, вытянутых за кончики из разных мудрых учений и сплетаемых с рекламными слоганами по принципу детской игры в чепуху… Когда новый герой, креатор Александр Страхов, довершит свое дело по разрушению коллективного бессознательного, эта новая сеть заполнит бездну и, наконец, сделает мир по-настоящему бессмысленным и мудро-безличным. Вот чем, оказывается, должно завершиться развитие этой цивилизации… Но был еще один шанс. Ее шанс — вернуть мир в то мгновение, когда она взяла со стола яблоко, объясняя младшей сестре смысл и цель гипотенузы.

Теперь она была обязана полностью переключить его восприятие… Она вздохнула и сделала свободный выдох. Ей почудилось, что страшные ручейки стали прорастать из бездны в реальность, растекаться в ней, щекоча ее лицо, верхнюю губу. Она провела пальцами левой руки по своему лбу — это был пот. Она коснулась двумя пальцами верхней губы и посмотрела — это была кровь, два тонких ручейка крови из носа. Очень символично: пот и кровь — самый банальный и самый действенный образ-клише.

Часы подтвердили, что с того момента, когда она приложила свою ладонь к его спине-пульту, между лопаток, прошло не больше сорока шести секунд.

— Теперь смотри в эту реальность! — велела она.

Он увидел перед собой тот же простор, только преображенный в четкое трехмерное изображение GOOGLE Earth, живую карту, на которой задали направление движения — и они стремительно полетели-пронеслись, спустя мгновение зависнув в ракурсе примерно 40 градусов на северо-запад, немного в стороне от слияния двух больших белесых рек и покрытой красивым хвойным бором возвышенности. Никаких периметров там видно не было. Искусственным рельефным артефактом выдавался только широкий архитектурный пень диаметром не меньше сотни метров, как бы оставшийся от аккуратно спиленной Вавилонской башни.

Страхов догадался и удивился. Он видел 3D-изображение района одной из «мертвых зон» на Земле, общедоступный мониторинг которых, в том числе посредством программ GOOGLEEarth Live и GOOGLEEarth Flashback, был запрещен одним из пунктов Первой директивы ООН.

— Это же спил башни Фостера!

— Точно! — откликнулась сзади богиня.

Это был спил уничтоженной башни Нормана Фостера, величайшего архитектурного лицемера двадцатого века, натыкавшего по всему миру, в самых красивых местах, километровой высоты стеклянные фаллосы. Местные власти и энергетические олигархии жаждали воплощенного величия, и он им давал это величие в виде очередной башни башен, умело скрывая свои истинные намерения изменить реальность с помощью этих новых кельтских столбов-менгиров. Он хотел разбудить древних богов буквально, грубо, зримо.

— Район Сибирской зоны. — Она сказала это, зная, что креатор Страхов уже сориентировался, но было важно поддерживать его, чуть-чуть подталкивать в нужном направлении.

Просто нужно было его подготовить. Шаг за шагом. По плану.

— Я понимаю, здесь изолятор для всех зараженных нейролепрой, — достаточно спокойно констатировал свою участь креатор Страхов. — Но я не вижу никаких домов… Сплошная экология. По-моему, то, что я вижу, — вообще, не реальность.

— Я вижу то же самое, — подбодрила она его. — Это действительно не реальность, а сборка. Мы тоже не можем обойти все запреты. Одно ясно: место красивое, оно называется Самаровский Чугас и включено в Экологический Фонд ООН.

— Знаю-знаю, — бросил через левое плечо креатор Страхов. — И живут они здесь долго и счастливо… И умрут в один день, как в Помпеях. Можешь не успокаивать… В чем моя задача? Героя, зараженного нейролепрой?

Он вспомнил, что был один такой в Истории прокаженный герой — благородный король Иерусалимского королевства Бодуэн Четвертый, однажды разгромивший войска сарацин, лежа на носилках и распадаясь на зловонные куски…

— И это тоже был ты?! — услышал он возглас, и рука богини чуть не отпустила его в свободное падение на Западно-Сибирскую равнину.

А кто же еще?!

— Смотрителя Маяка оживили? — спросил он.

— Фонд Юнга не присылает нам пресс-релизов и инфо-писем, — ответила она. — Можно надеяться, что да… Хотя мне надо было догадаться, почему по миру стали отключаться системы мониторинга. То там, то здесь. Как ты туда попал?

— Ты все равно не поверишь, — усмехнулся он. — Совершенно случайно.

— Хотела бы я узнать, какие у тебя еще есть возможности, — с нескрываемой завистью сказала богиня.

Страхов посмотрел налево и направо, посмотрел вниз. Странно и не страшно было вот так висеть в пустом пространстве над 3D-сборкой Западно-Сибирской равнины. Высота совсем не чувствовалась, будто он смотрел в экранчик своего терминала. И ветра никакого не было, и прохлады небесной — тоже.

— Все еще впереди, — сказал он без оптимизма…

— Верно. Все! — воодушевленно подхватила богиня. — Твой путь лежит туда, а другого нет. В реальности. По закону ООН, обязательному для всех, у кого выявлены симптомы эн-эль. Наверно, у тебя есть выбор: прятаться и бежать всю жизнь, отключая системы мониторинга, но тебя будут искать тоже постоянно. Разве это цель?.. Хотя я не знаю твоей программы героя. Ее никто не знает.

— Я так понимаю, выбор предлагаешь именно ты… — прагматично перебил ее Страхов. — А без твоей поддержки никакого выбора у меня нет и не будет. В реальности… По стандартному сценарию, я должен быть изолирован и доставлен вертолетом в зону, где и проведу остаток дней. И вполне возможно, мне там будет хорошо, как в детстве, потому что периметр зоны очень широк и ограждения не видно, у меня будет свой дом в высокоэкологичном районе, перед домом будет красивый лес, а позади луг. Круг замкнется. Герой заслужил покой… Что от меня хочешь ты?

— Чтобы ты уничтожил Фонд Юнга, — изрекла богиня.

Он судорожно вздохнул и снова на миг испугался, что от такого резкого вздоха может оторваться от ее руки и упасть вниз… Но куда это — вниз»? Эффектная была иллюзия!

Вероятно, ему предлагали такой выгодный союз и такую мощную поддержку, о которой он мог в начале своего пути только мечтать. Но было чувство, будто он все потерял.

— Надо же… Оказывается, я не оригинален! — вербализовал он свое огорчение. — Зачем тебе?

— Сейчас увидишь, — сказала богиня аутсорсинга.

Ландшафт стал стремительно проваливаться вниз и мельчать — и уже через несколько мгновений Страхов увидел перед собой весь земной шар, бэкграундом которому служила плоская, стилизованная темно-фиолетовая вселенная, крупно посоленная звездочками.

Он увидел, как земной шар то ли под ним, то ли перед ним окутался редкой золотистой сеткой с разнокалиберными, неправильной формы ячейками и яркими пухлыми узлами, видимо, совпадавшими с координатами Нью-Йорка, Лондона, Цюриха, Люксембурга, Москвы, Дюбаи, Токио, Шанхая… Сеть авиамаршрутов? Основных инфо-потоков? Конечно, сеть прохождения основных финансовых потоков!.. Но вот узлы стали вдруг быстро тускнеть, а в других местах, и только в двух, стали зарождаться и быстро распухать новые узлы. И это были места, где раньше вовсе не было никаких узлов! Через эти точки на глобусе раньше даже не проходило никаких «Шелковых финансовых путей». Только что там было пусто, как в джунглях, как в тайге! Потому что в этих местах действительно были джунгли, и была тайга. Два новых узла светились и разгорались на глобусе соответственно в юго-западной части Амазонии и в Западной Сибири — как легко было догадаться, как раз в районе Самаровского Чугаса. На Земле перед глазами Страхова остались только два узла, как два магнитных полюса, между которыми легла дуговая сеть нового «магнитно-финансового поля»! И каждый из узлов был больше и ярче тех, бывших, вместе взятых.

— То, что ты видел в начале, — услышал он голос богини аутсорсинга, — было до Равновесия, а потом — то, что стало при Равновесии.

Значит, теперь на Земле всего два центра, оттуда исходило инвестирование Всего, Что Заслуживает Инвестирования… И оба центра были расположены в местах, где, по всем картам, не было ничего, кроме джунглей и тайги, разросшихся вволю после волны энигмы… А где же теперь государства и олигархии, как главные источники инвестирования?! И как же теперь выглядит в реальности структура рыночной конкуренции?!

— Тепло, но не горячо, — услышал он довольно-таки одобрительное замечание богини за левым плечом. — Ты на верном пути, но сначала нужно поставить более конкретную топографическую задачу.

Необходимая подсказка и — прозрение! Чтобы раскрыть тайну, нужно сначала осознать, что это — действительно тайна!

Центры, откуда производилось Большое Инвестирование, и которые занимались неким взаимным регулированием финансовых потоков на земном шаре, находились в зонах полной изоляции. В зонах, куда отправляли больных нейролепрой!

— Это подобия Форта Нокс… — пояснила сзади богиня, предлагая сравнение с золотым складом США. — Только системы защиты созданы новые. Более эффективные… Потому что на самом деле больше нет в Америке Форта Нокс… Нет нигде никаких фортов ноксов. И нет ни у каких государств никаких золотовалютных резервов. Нет ничего. Есть только то, что ты видишь. Есть только Фонд Юнга, и у него — все деньги мира. Фонд Юнга поддерживает Равновесие, а не мы. У Sotechso годовой оборот больше триллиона чистых юэнов. И у Icenture — то же самое… Но все финансовые потоки проходят через эти точки. На самом деле миром правит Фонд Юнга. Он поддерживает равновесие между нами и Icenture, как когда-то между Америкой и Советским Союзом. Ну, и ООН тут кстати — для проведения открытых решений и создания фона осознанного благополучия.

Мир оказался совсем другим, чем он себе его представлял — хотя, положа руку на сердце, он никогда не пытался его представить и создать ясную картину-периметр. Вдаваться же сейчас в подробности было явно излишним.

— Значит, ты меня туда посылаешь… — вербализовал Страхов. — Потому что сама ты не можешь прямо отсюда вдохнуть их и просто выдохнуть в вакуум вселенной.

— Я уже сказала — они защищены, — ответила богиня. — Они не связаны ни с какими энергетическими системами внешнего мира.

— Сама ты туда пройти не можешь, как я понимаю, но считаешь, что я смогу…

— Только надеюсь, — сказала богиня.

— А если они там уже осознают угрозу, которую я несу?..

— Тогда почему ты еще жив? — резонно заметила богиня и добавила еще резонней: — И почему еще жива я, если начала подкоп гораздо раньше тебя?.. Мы оба? Я хочу знать, кто финансирует все… Потому что подозреваю вот что… То, что именно эти люди когда-то инвестировали в объединение Европы. И это не какие-нибудь государственные институты. И это не какие-нибудь олигархи. Потому что они уничтожили всех олигархов.

— Как уничтожили?! — поразился Страхов.

— В буквальном смысле, — ответила богиня. — Это была такая маленькая, целенаправленная победоносная энигма. Все остальное было делом техники. Точнее — информационных технологий…

«Я подумаю об этом завтра», — снова подумал Страхов, вспомнив благодаря своему доступу, какая другая «богиня», ревностная хранительница своего периметра-поместья под названием Тара, всегда следовала этому принципу.

Он решил вернуться к теме и спросил:

— Если я готов, то могу я все-таки знать «зачем»? Или неизвестность конечной цели — преимущество героя?

— Время… — откликнулась богиня.

— Не понял, — признался Страхов.

— Главный принцип капитализма «Время — деньги» приобретет буквальный смысл, — сказала богиня. — Это есть смысл эволюции нашей реальности. И я полагаю, что цивилизация уже подошла к этой точке… Когда-то деньги взорвали твою страну изнутри. Уверяю тебя, Советский союз погубила не гонка вооружений, и не подрывная сила Америки, и не какой-то ваш советский застой. Деньги. Они как бы принадлежали партии, но слишком долго не принадлежали никому. Они были безличны — вот проблема. Деньги не могут быть слишком долго ничьи. Как земля. Их становилось все больше, они прорывались из швов, это как из переполненных труб… В Африку куда-то, во что угодно… На самом деле, это так. Их в Советском Союзе становилось все больше, и люди, которые ими распоряжались, но не обладали ими так же, как своими женщинами, все сильнее впадали в финансовую шизофрению. Чем больше есть денег, тем виднее их небытие… Расщепление восприятия. Это и есть шизофрения, так? Просто началась цепная реакция. Деньги сами стали расщепляться. Они стали расщепляться по людям, по реальным владельцам. Расщепляясь, деньги просто материализовались… Да. И так они взорвали Союз изнутри, они взорвали его пространство. И я знаю, что когда их станет совсем много на Земле, они так же взорвут время… Я не могу это объяснить, но, наверно, скоро смогу показать тебе… Я думаю, что ты стремишься к той же цели, что и я. Но еще не осознаешь, какова эта цель в реальности.

Страхов чувствовал, что уже перегружен тайными знаниями, хотя и продолжал ощущать несказанную легкость в теле.

— Ты идешь? —

От него требовалось окончательное решение.

Страхов еще разок посмотрел на весь мир со стороны. В последний, как ему подумалось.

— Я иду, — сказал он.

— Не бойся, — сказала богиня.

И вдруг он, Страхов, превратился в метеорит. Земля стала стремительно приближаться, как на развертке GOOGLEEarth при выборе места и решительном клике.

Периферия размазалась в глазах разноцветными центробежными лучами, а центральная часть стала стремительно дробиться и рассыпаться на бессмысленные и бесчисленные детали.

Судя по направлению падения, ему предстояло стать Тунгусским метеоритом. А может так и надо, успел он подумать сначала весело, — врезаться болидом прямо в этот новый форт нокс, ба-бах, и все. Километровая воронка и вывал леса до горизонтов…

А может она так и хочет, успел подумать он в последний миг уже со страхом. И зажмурился.

И в тот же миг осознал, что стоит, что уверенно и крепко давит подошвами на твердую землю… хотя и не такую твердую, плоскую и определенную, как в городе.

Он открыл глаза и увидел перед собой все, что видел перед началом удивительного полета — леса, Сибирь и все такое.

Он вздохнул — и вдруг ощутил свободу, какую еще никогда не ощущал. На его спине, между лопатками, больше не было руки богини аутсорсинга, его отпустили… По прямой… И только по прямой!

— Александр, — услышал он позади тихий голос, уже совсем не голос богини.

Он повернулся назад — и остолбенел.

Богиня аутсорсинга Фатима Обилич была белее своего белого льняного мундира. Сверху вниз почти по всему мундиру были прочерчены темно-алые пунктиры. У нее носом сильно шла кровь. А глаза были ясные и блестели.

— Что с тобой?! — выдохнул он, лихорадочно соображая, как и чем может помочь женщине тут, в неопределенном периметре без инфраструктуры.

— Я… — Она качнулась к нему и уперлась правой ладонью ему в грудь. — Ничего… Просто немного устала…

Он было поддержал ее, но она резко оттолкнулась от него, чтобы стать прямо и свободно, но равновесия не получилось, и она стала валиться навзничь.

Страхов рванулся к ней, подхватил за плечи, но она оказалась такой бессильно-мягкой, что перехватить поудобнее не получилось, а только — притормозить ее падение и оказаться прямо над ней, на своих расставленных в стороны коленях, упершихся в мягкую захвоенную почву.

— Я что-то могу?.. Или сбегать за аптечкой?

Что, в самом деле, можно было придумать?

— Александр… — Она с трудом подняла руку и коснулась его подбородка, ясный взгляд совершенно не вязался с ее немочью. — Ты можешь… Ты все сможешь, если решишь… Только если ты сейчас не сделаешь этого сам, я, наверно… может быть, я действительно умру… странно… странное чувство.

У Страхова сперло дыхание, все внутри сжалось и стиснулось невыносимо.

— Я все понимаю, — проговорила она и вдруг сильно взяла его за локоть, будто, стоя, оперлась на него. — Но ты должен понимать, что ты уже совсем в другом мире… и ты больше никогда увидишь своей жены и своего сына. Никогда.

Верно! Никогда! Потому что по прямой…

Ведь он сам к этому шел! К этому «никогда»! К этой прямой.

В нем сердце оборвалось и полетело вниз, в пропасть, мимо зеркальной стены небоскреба. С высоты никак не меньше восьмидесяти этажей…

Он опустил голову и уткнулся лбом в ее китель — совсем рядом с серебряными звездочками корпорации Sotechso. А она взяла его рукой за шею. Как за спасательный круг, подумал он, а как такой круг поможет при падении с ускорением в 9,8G?

«Тем лучше…» — подумала девушка по прозвищу Дрозофила, когда увидела их вдалеке.

Она сидела долго и не двигалась и всматривалась в плотную зеленую щетину леса, и у нее хватило терпения не пропустить момент, когда они материализовались двумя фигурками — белой и разноцветной — на высокоэкологичном бэкграунде.

Дрозофила сразу увидела, что все случилось, и подумала: «Тем лучше…».

«Шесть часов» на кольце Кемпбелла.

Что он, пусть и герой из героев, мог противопоставить ей, исполнительному директору корпорации Sotechso, воплотившей роль Богини Мира? Ее силе. Ее предназначению в вечном сюжете. Что он мог захотеть ей противопоставить? Если он герой, тогда она уж точно богиня, и он подчинился, чтобы получить свою долю власти и силы. Долю героя.

Тем лучше. Значит, ей дается шанс разорвать кольцо.

Весь белый мундир супераутсорсера сверху донизу забрызган кровью. Ну конечно, по сюжету богиня только так и должна потерять девственность.

Она дождалась их так же терпеливо, чувствуя, как стареет с каждым их шагом навстречу, чувствуя, как роль переходит к ней, наваливается тяжестью…

Нет! Время нужно остановить вовремя…

Она рывком подалась вперед из складного садового кресла, сама при этом словно складываясь в стойку бегуна на короткую дистанцию.

Потом распрямилась, шагнула навстречу.

— Мы готовы, — сказала ей Фатима Обилич, супераутсорсер.

Дрозофила на миг опешила: такой покорной улыбки, таких мягких покорных губ у супераутсорсера Фатимы Обилич она никогда не видела.

— Я тоже готова, Фати, — сказала она. — Я теперь готова сказать тебе что знаю. Только сейчас.

— Хорошо, — впервые устало и покорно улыбнулась ей Фатима Обилич.

— Это ты убила моих родителей, — сказала Дрозофила. — Это ты сделала энигму. Это ты сделала Равновесие.

— Да? — покорно сказала Фатима Обилич. — Возможно…

— Это ты родила меня заново, — призналась Дрозофила. — Я больше не могу…

Сил оставалось только на четыре и три десятых секунды, она это знала.

— Дальше мы должны идти сами. Прости меня, — скороговоркой закончила она, достала револьвер и выстрелила Фатиме Обилич прямо в сердце.

Она вздрогнула только от того, что увидела, как неправдоподобно вздрогнул и скрючился весь креатор Александр Страхов.

Выстрел был страшно громким, оглушительным. Страхов весь содрогнулся и скрючился. Одно он ощутил сразу — что богини больше нет рядом с ним. Старый наган председателя Мао стрелял очень сильно, а из чужой руки — пугающе сильно. Пуля ударила богиню и отбросила ее назад, навзничь…

Теперь ей уже не поможешь ничем.

Когда он перевел дух и распрямился, то увидел, что дуло знакомого ему до боли нагана направлено в него. Прямо в сердце.

— Зачем? — спросил он.

— Ты уже слышал, — сказала она. — У меня не было другого выхода. Мир должен измениться.

Он повернулся вполоборота: богиня лежала на спине с закрытыми глазами.

— Пусть, — согласился он. — Я только положу ее в капсулу, и ты мне все объяснишь…

— Не двигайся! — вдруг истерично взвизгнула Дрозофила. — Не трогай ее! Я просто убью тебя и все!

Страхов попытался собраться с мыслями. Страха смерти не было, и это-то пугало его — он боялся сделать неверный шаг, сказать неверное, не под страхом, слово.

— Но ведь это уже убийство первой степени, Дро… — проговорил он, даже радуясь, что его охватывает какая-никакая растерянность. — Это настоящее убийство, и что с тобой будет?

— Саша, я знаю. — В голосе Дрозофилы, напротив, стала мощно прорастать уверенность в себе. — Но другого выхода нет. Иначе не разорвешь кольцо Кемпбелла. Я знаю. Но я знаю, есть еще какой-то мир. Она будет там и встретится с моими родителями. И они посмотрят друг на друга и со всем разберутся… Но сейчас она останется здесь. А мы улетим. Мы должны изменить мир. Ты ведь тоже хочешь… У тебя эн-эль, но нас вдвоем точно никто не остановит. Помнишь воздушный шар? Я выстрелила вверх, прямо в купол — вот и все. Все системы мира сейчас управляются из Шанхая. Я проведу тебя через мембрану, а ты умеешь глушить мониторы. Вместе мы непобедимы. Ты заразишь креаторов, они изменятся, и ты соберешь общину, которая изменит мир. А я выведу из строя системы. Это будет самая великая партизанская война. Второй Великий Поход…

Страхову стало не по себе. Он-то думал зарегистрировать «копирайт» на свою идею, а попал в конец очереди.

— Зачем? — спросил он.

И вдруг воодушевился, подумав, что она и вправду может нажать на курок. Но дуло дрогнуло перед ним.

— Что значит «зачем»? — спросила Дрозофила.

— Каким будет наш новый прекрасный мир, ты знаешь? — задал он вопрос понятнее.

— Этого нельзя знать, потому что когда знаешь, в конце получается все наоборот, — четко и ясно ответила Дрозофила. — Так было у нас и даже в Китае. Поэтому был прав только Че Гевара. Надо все время менять мир, иначе он закоснеет, и мы все станем рабами… ну, очень богатыми рабами. Ты думаешь, Христос знал, каким должен быть мир после?..

— Христос? — удивился Страхов и решил. — Вот что, Дро…

Ее глаза изменились, стадии глубже и… покорней.

— Меня зовут Мария, — негромким, надтреснутым голосом сказала она. — Ты можешь меня звать по имени. Ты — свободный и, значит, не соврешь. Скажи, что ты идешь со мной. Я поверю, если ты скажешь. Если нет, я стреляю в тебя.

«Значит, еще возможно…» — с надеждой подумал Страхов.

Его сильный взгляд убедил ее — она не ошиблась. Только он мог стать ее мужчиной, героем.

— Мария, сначала я иду, чтобы положить ее в капсулу и поставить на реанимацию, — сказал он. — А потом или ты в меня стреляешь, или я иду с тобой.

— Нет! — вскрикнула она и поняла, что сделала ошибку.

Цифры — «4,3 секунды» — вспыхнули перед ее глазами, загораживая цель.

— «Умеющий связывать, не пользуется веревкой»… — сказал он «Дао Дзэ Дун».

Она запнулась, почувствовав укол в сердце. Она увидела накатывающую серую ватную мглу, хотела сказать, но не знала что, и только заметила, что мир стал быстро клониться к закату и куда-то влево…

— Боги умеют оживать сами… — констатировал Страхов, видя, как поднимается с земли богиня аутсорсинга.

Сам он не шевелился, у него как будто ноги вросли в землю.

— Похоже так… — хрипло отозвалась супераутсорсер Фатима Обилич, с трудом добиваясь сидячего положения. — Кто-то об этом писал…

— Ницше, кажется… — вспомнил Страхов.

— Ницше тоже… — согласилась богиня. — Восьмой уровень… Как больно бьет это старое оружие!

Она потерла левую грудь, продырявленное место на мундире, поморщилась.

— Могу себе представить, — неловко посочувствовал Страхов, он знал, что говорит.

— Лучше помоги, а не «представляй»… — укоризненно взглянула на него богиня.

Тут он ожил и бросился помогать. Она была какой-то неудобной, чересчур мягкой, чтобы помогать фрагментарно — подхватывать под руку или под плечи, и он просто подхватил ее на руки всю. Она тихонько застонала и стала слабо выбиваться из его рук. Он поставил ее на ноги.

— Все. Хорошо. — Она уверенно, но нежно отстранила его, уперев ладонь в его грудь.

Он отвернулся и посмотрел на Марию. Она лежала на правом боку, так и вытянув вперед руку с револьвером. Почти по стойке «смирно». И фуражка бойца Красной Армии Китая не свалилась с ее головы.

— Я предчувствовала такое… — сказала Фатима Обилич. — Только честно скажу, не знала точно — от кого… Бронежилет не лишняя вещь…

— Да, — кивнул Страхов. — Даже для богини… А я его, представь себе, не заметил.

— Да, даже для богини. — Супераутсорсер вздохнула и выдохнула со стоном. — Больно бьет… Бедная девочка.

— Но ты-то позволишь мне уложить ее в «заморозку»… — Страхов остро посмотрел на нее.

— Тридцать процентов вопроса, семьдесят процентов приказа, — мягко усмехнулась богиня. — Это лишнее. Это — простой стингер.

Она раскрыла ладонь и показала Страхову «ракушку» парализатора:

— Дро скоро очнется, и я дам ей воды. Бедная девочка… С ней придется поработать.

— Ты все слышала? — спросил Страхов. — Или была без сознания?

— Шок был, да, — кивнула богиня. — Некоторое время я не помню. Помню что-то про Че Гевару, и еще она сказала про Христа… — Взгляд богини прояснился, она посмотрела на Страхова как-то так, с восхищением. — И она сказала тебе свое имя! Какая честь!

— Ты вовремя успела, — констатировал Страхов, почувствовав легкий холодок.

Силы возвращались к богине. Слегка пошатываясь, она сделала пару шагов вперед, нагнулась, забрала из руки девушки оружие, а потом опустилась на колени, тронула девушку и уложила на спину.

— Александр, не исключено, что она права, — спокойно сказала богиня аутсорсинга. — Может быть, во всем действительно виновата я. Не исключено. Поэтому больше ничего не остается…

— Ты хочешь проверить, виновата ты или нет? — Страхов тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Фатима Обилич не ответила. Она поднялась, повернулась к Страхову и сказала:

— Тебе пора.

Страхов кивнул, обошел ее и сам опустился на колени, чтобы поднять девушку Марию и отнести ее в вертолет.

— Не надо! Не трогай! — велела богиня. — Мы остаемся здесь. Ты летишь один. Этот вертолет и есть «изолятор». Программа автопилота активирована…

Страхов оставил Марию, поднялся и посмотрел на богиню. В душу лезло дурное предчувствие.

— Не беспокойся, — сказала богиня, двинувшись к нему навстречу. — Я вызову корпоративный транспорт, нас заберут… Раздевайся.

Он все понял и пошел к капсуле.

— А куда одежду… — кстати спросил он.

— Я заберу, оставляй прямо здесь, на земле, — сказала богиня. — Тебе понравилась одежда? Как я подобрала?

— У тебя отличный вкус, — сказал Страхов, уже освобождаясь от футболки. — Жаль… Я бы еще поносил.

Он развесил одежку на веточках сосны, поежился под ветерком и полез в капсулу.

— Как насчет репеллента? — спросил он, устроившись.

— Мертвецам репелленты ни к чему, — сказала богиня, глядя на него сверху, с высоты сосновых крон.

Оказывается, предчувствие не подвело. Страхов снова поежился и вздохнул, пытаясь унять забившееся сердце.

— Не бойся, — успокоила его богиня. — Так всегда делается. Мембрана зоны — другая, там индикаторы нарушения периметра реагируют на все живые теплокровные объекты… Скафандр не поможет. Все равно включится жесткое поле. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Страхов и действительно успокоился: становится мертвецом уже входило в привычку. — Все зараженные доставляются в зону на «изоляторе» в мертвом виде.

— Точно! — подтвердила богиня.

— А кто сказал, что их там оживляют? — резонно поинтересовался Страхов.

— Я не знаю, что там с ними делают, но знаю точно, что в мире Равновесия, здесь на Земле, никого не убивают, — с чувством сказала богиня. — А я знаю бэкграунд Равновесия.

— Я тебе доверяю, — второй раз успокоился Страхов.

— Доверяешь, но не веришь? — улыбнулась богиня почти так же, как улыбалась Дрозофила.

— Вера — это то же, что Рай, — улыбнулся в ответ Страхов. — Хочется, чтобы она была там, куда когда-нибудь попадешь… Слушай, Фати, я мерзну. Давай уже!

Как будто тучка зашла на солнце: Фатима Обилич нахмурилась, что-то сделала рукой и перед глазами Страхова появился пистолет без марки, какой-то суперпистолет.

Страхову он не понравился.

— Не надо Фати, — сказал он. — Возьми старый добрый наган товарища Мао, мне он почти как друг.

Брови богини приподнялись, но суперпистолет она сразу убрала.

— Он же так больно бьет! — удивилась она.

— Бьет — значит, любит, — пошутил Страхов. — Давай!

Богиня на несколько мгновений исчезла и появилась снова — с наганом в правой руке.

— Тяжелый… — сказала она.

— Давай! — снова скомандовал Страхов.

Богиня неловко взвела курок.

Страхов подумал, что ей надо помочь.

— Фати, поцелуй меня перед смертью, — попросил он.

Револьвер на миг оцепенел в руке богини, она опустила руку, приблизилась к Страхову, посмотрела ему в глаза.

«Какая женщина!.. Только губы слишком жесткие и сухие… — подумал Страхов. — Этот сюжет счастливым поцелуем не кончится — точно!»

— Удачи тебе, Александр Македонский, великий завоеватель реальности. Не пропадай, — тихо сказала она и поцеловала его в губы.

Он запомнил ее поцелуй, ее жесткие и сухие губы, а выстрела в сердце совсем не запомнил.

Часть третья. МЕДНАЯ ТЫСЯЧА и ЭМИГРАЦИЯ В «ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»

Часть третья

МЕДНАЯ ТЫСЯЧА

и

ЭМИГРАЦИЯ В «ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»

Долго ли, коротко ли взгляд Страхова гулял по волнистой текстуре досок потолка прежде, чем он осознал, что открыл глаза сразу, как проснулся. Он сразу перешел из сна в явь, не анализируя сновидений. Не собрался — и проскочил мимо. Первая отчетливая гипотеза была: нельзя так часто нырять в криопаузу и становится трупом — это вредно для здоровья. Утрачиваются важные навыки…

Но, похоже, сна как такового не было. Помнилось полное ничто, вроде комы. Без сновидений. Значит, в эту ночь он ничего не заработал на личном продакт плейсменте.

Времени он тоже не чувствовал… Вместо этого было предчувствие, что времени нет и больше не будет.

Над ним был только этот умиротворяющий волнистый, высокоэкологичный узор на досках потолка. Очень дорогая текстура! Такой же узор, какой он видел в детстве, просыпаясь летом в том доме. Точно такой же!

«Вот я и сделал реальность» — без испуга и без восторга подумал он и почувствовал приятную опустошенность, что возникает при достижении цели, теряющей от ее достижения живой смысл.

— Добро пожаловать в новую русскую зону, — услышал он мягкий мужской голос, тон которого желал мира и добра.

Тело Страхова, как могло, ощупало обволакивавшее его пространство, идентифицируя его как мягкую, очень комфортную постель. Взгляд спустился вниз и проскользнул в сторону стоп по одеялу, заправленному в белый полотняный, практически антикварного производства пододеяльник с ромбическим вырезом посредине. Таких уже лет тридцать не было на свете. Одеяло в пододеяльнике упиралось вдали, как море в горы, в никелированный щит-решетку еще более антикварной кровати. Щит выглядел как новенький. Это была точно такая же кровать. Как в детстве. Значит, дело не в уровне инфо-доступа.

Страхов повернул голову и увидел сумрачный объем небольшой комнаты деревенского, судя по внутренней обстановке и отделке, дома времен былых, давно ушедших… вернее, оборвавшихся в равновесное одночасье.

У другой длинной стены стояла еще одна такая же кровать с панцирной сеткой и никелированными щитами, застеленная.

У одной короткой стены, позади Страхова, стоял старый, но очень новый платяной шкаф, а у другой короткой стены с зашторенным окном, стояли по обе стороны от него два старых, дизайна эдак годов шестидесятых, производства эдак советской Мебельной фабрики №13, но очень новых, судя по ярко-зеленой буклированной обивке, кресла. В одном из этих кресел сидел пожилой, но спортивно подтянутый человек лет семидесяти. Его было хорошо видно, как и всю обстановку комнаты, поскольку легкая ситцевая занавеска в цветочек ярко светилась под напором утренних — явно утренних! — лучей солнца.

— Спасибо, — сказал Страхов. — Утро доброе, судя по всему…

— Доброе, доброе, — с доброй улыбкой подтвердил пожилой, подтянутый человек.

Он взял со столика, что стоял под окном между креслами, небольшую темную кружку, поднялся из кресла и двинулся к Страхову.

Человек шел, неторопливо катя перед собой ностальгическую волну. На нем были потертые, но явно от долгой носки, аутентично потертые, не произведенные по технологиям «варенок», «бетономешалок» и «мясорубок» джинсы марки Super Rifle допотопного пошива и фланелевая, с вишневой цветовой основой ковбойка. Такие Страхов когда-то едва успел застать на старшем поколении, когда оно еще было ровесником ему нынешнему.

Человек шел босым, уверенно и неслышно, и, подойдя, протянул кружку Страхову. У него на запястье были правильные, в стиль, часы — «Стрела» производства Первого московского часового завода, модель примерно 1970 года. Опознав их, Страхов удивился и подумал, не повысился ли его информационный уровень. Не повысили ли его, вообще?..

Он потянулся назад и вверх, чтобы принять полусидячее положение. Только после этого он изучил взглядом кружку. Она была медной. Таких в его детстве не было — были эмалированные, голубенькие снаружи, беленькие внутри, иногда в черными щербинками.

Он почувствовал себя быстро выздоравливающим больным, которому пришла пора осторожно, но бодро соскочить с больничной койки, резким движением откинув угол одеяла…

Он взял кружку. Внутри была белая жидкость, пахшая молоком, парным… Ну, явно девятый уровень доступа!

— Парное, — кивнул человек. — Можете не бояться. С ферментами у вас все в порядке, с кишечной флорой — тоже… Считайте, что у нас, в третьем мире, это вроде посвящения.

В детстве Страхов пил парное молоко. Он выпил, а память идентифицировала: оно и есть.

— Спасибо, — сказал он и отдал кружку.

Человек принял ее.

Он десять секунд смотрел на Страхова молча. Он постепенно становился все более узнаваемым, хотя Страхов, двинувшись по лабиринтам своей памяти, так не нашел место, где и кем он его запомнил.

— Осваивайтесь… Не торопитесь… — все также умело поддерживая нейтрально-доброжелательный тон, сказал человек. — Одежду и все, что нужно, сами найдете… Места для вас, в общем-то, знакомые, понятные. Объяснений не нужно будет — сами быстро все поймете. Здесь все доступы сняты, и каждый всегда знает то, что ему нужно или что ему хочется знать.

Он повернулся к двери, что была прямо у изголовья кровати, на которой полулежал Страхов, и, уже выходя, добавил фразу, которая сразу построила в сознании Страхова весь мир за стенами дома, явно скопированного с того, детского, вплоть до многих мелких, но важных деталей:

— Здесь у нас герои быстро осваиваются.

— Спасибо, — невольно сказал Страхов. — Я в Валхалле, да?

— Боги погибли давно, — ответил человек издалека, — Теперь это место освоено простыми смертными и зовется по-другому.

Страхов посидел немного, сложив руки на пододеяльнике и глядя на ситцевую занавеску, за которой светился мир, где его явно ждали… И ждали уже давно.

Не считая, как раньше, по привычке, времени — земного времени здесь явно не было, а наручные часы «Стрела», играли, судя по всему, декоративную роль — Страхов думал и придумал, что, во-первых, надо быть скромнее и слишком хорошо о себе не думать, что, во-вторых, эта реальность, если и создана героями, непоколебимо идущими к цели, то — вскладчину… или же создана для героев, идущих непоколебимо к цели. Последнее будет означать, что всех героев и вправду давно ждут, где нужно… Кто-то основательно разобрался с интересными и разнообразными путями человеческой души, со всем этим мифологическим наследием тысячелетий в целом и доктора Юнга в частности.

Кто-то до него уже разорвал «кольцо Кемпбелла» в нужном месте, и теперь героям уже не требуется возвращаться в бренный мир в качестве новых мудрых и справедливых королей… Кто-то уже разобрался с его ферментами, кишками и памятью — и создал для него, Страхова, тот самый мир, о котором он мечтал подсознательно и в которому стремился невольно… И что остается? Принять того благодетеля как обретшую мир и полноту собственную душу… Слово «самость», происходившее от слова «сытость», по версии Страхова, не вызвало рвотного рефлекса. Открытие насторожило Страхова.

Страхов откинул одеяло и увидел, что он под ним просто голый. Он подошел босиком по теплому дощатому полу к окну — и решил-таки не отдергивать занавеску, а найти сначала выход и нырнуть или вынырнуть в новый, то есть хорошо незабытый старый мир целиком.

На столике, под окном, клонилась лампа с металлическим скошенным колпачком. Такие лампы тоже уже лет тридцать, со времен СССР, не выпускались. Страхов нажал на «пимпочку». Лампа зажглась. Страхов пригнулся и посмотрел под колпачок: там торчала древняя, совершенно прозрачная лампочка с нитью накаливания, совершенно не экономичная. Провода, однако, не было, вилки — тоже, и, соответственно, искать розетку смысла не имело. Видимо, энергию в этом мире не экономили…

Появление всех предметов и деталей обстановки происходило так вовремя и ненавязчиво, будто их в нужной последовательности производили гены в цепочке ДНК самого Страхова. Гармония «третьего», как было неспроста указано, мира разворачивалась, хоть и без особой радости познавания и удивления, но и без признаков грядущей депрессии. Такого чувства доверия к миру, чувства примирения с ним Страхов не знал с детства… И не страшась того, что увидит наружи, уже был готов подписаться под договорами…

Умываясь, чистя зубы пастой «Фтородент», Страхов немного повспоминал книгу Станислава Лема «Солярис» и разные ее экранизации (уровень доступа 7++): то, как Хари привычным движением разрезает на себе одежду там, где в обычной реальности требуется просто распустить тесемочки… то, как уставший от своей ветхой памяти блудный сын и его отец, уставший от своего ветхого, набитого интеллигентским хламом дома, обретают гармонию на утлой корочке посреди бескрайнего, кипящего на малом огне бульона-океана, который ему — Страхову, когда он смотрел это кино, — всегда хотелось попробовать и прикинуть, не досолить ли, не доперчить ли напоследок… перед титрами.

Он вытерся белым махровым полотенцем с пучеглазым зверем Чебурашкой (уровень доступа не выше 6), потер его ушами по своим, оделся в простую безымянную футболку, джинсы «Рила», новенькие, допотопные, лицензионно-советского пошиба кроссовки Adidas, вышел на контрастно просвеченную стабильно ярким утренним солнцем застекленную терраску, где пахло елями и уходящей вместе с весною черемухой, и, покинув дом, даже не прищурился.

Режим полной адаптации к райским условиям детства, видимо, был встроен в него и теперь активировался автоматически.

Никакие периметры больше не ограничивали Страхова.

Агорафобии как не бывало.

Вирус ностальгии не действовал.

Впереди, перед домом, поднимался волной вековой хвойный лес, справа и слева тянулись в ряд такие же небольшие свежие домики — рубленые, с резными наличниками, у кого-то белыми, у кого-то голубыми. Всего штук двадцать домов слева и справа, прореженных скромными, по большей части явно декоративными садами молодых плодовых деревьев — яблонь, груш, вишен. Такая образцово-показательная среднерусская деревенька периода высокого застоя. Несколько доработанная до ненавязчивого совершенства кистью, к примеру, Юона (уровень доступа 8++). Игрой воображения выглядели только медные крыши домиков. Таких крыш на старых дачах и тем более на деревенских домах быть не могло. Красивые были здесь крыши, красиво отливавшие на солнце, но — медные… по старым меркам, очень дорогие.

Позади деревеньки по-весеннему свежел просторный луг несколько усиленной, кустодиевской избыточности красок. А в стороне от него Страхов отметил по гладкости и ровности мазков обозримое даже без поворота головы и вполне уместное на этой картине поле злаковых. Как будто ржи… Доступ?..

Или мудрец встречающей стороны неспроста намекнул на снятие доступов? Может, информационный доступ здесь повышается сам в силу каких-то иных физических законов.

«Дело как будто сделано, — подумал Страхов, вдыхая полной грудью, потягиваясь изо всех сил в стороны. — Остается только понять, чем здесь до конца своих дней заняться, чтобы через неделю не повеситься от скуки».

Он начал предвидеть, что ему вот-вот сделают такое предложение, от которого он не сможет отказаться. Так и случилось, едва он о том подумал.

— Саша! — услышал он самый родной, каким только мог быть родным, оклик.

Остро кольнуло в сердце и как будто проткнуло его. И сердце как будто лопнуло, но не убило инфарктом, а, напротив, он ощутил, как в нем открылось еще более широкое живое пространство.

Он повернулся к лесу задом, а к дому и лугу за ним передом — и увидел Лизу. Он была свежее, моложе и любимей, чем в первый день их встречи. На ней светились желтенькая футболка, белые короткие шортики и белое полотенце через плечо. Она была по-северному — соблазнительно мягко — загоревшей.

Она неторопливо шла по высокой траве к дому и к нему, Страхову, улыбалась просто — все было так, как если бы они расстались накануне в постели, ночью, заснув бок о бок, а утром она просто проснулась раньше него и сбегала искупаться куда-то, на еще не образовавшиеся в сознании Страхова озерцо или речку. Непросохшие ее волосы струйками свисали до плеч.

Страхов знал точно, что когда она подойдет к нему вплотную, он заплачет, и это будет самое лучшее из всего, что может произойти с ним в этой новой реальности, пробуждая в нем хоть какое-то доверие к ней.

Он давно продвигался к этой реальности, он ее старательно создавал, не зная точного результата. Возможно, эта реальность должна была стать последним из самого лучшего, что он мог вообразить и, значит, создать по своей воле…

Сил идти к Лизе навстречу не было, их просто не должно было быть. Потому что в этот миг он ощутил особый страх, и он знал, что страх превратится в ужас, если он сделает хоть один шаг сам. А так… она подойдет — и больше никакого страха никогда не будет.

— Здравствуй, Саша! — сказала она, когда подошла, когда почти вошла в него, обняла и прижала к себе, прижалась щекой к щеке, словно оттягивая миг поцелуя. — Наконец-то! Мы тебя уже все заждались…

— Ты так чудесно пахнешь речной водой… — прошептал он, пытаясь проглотить ком, заткнувший горло. — Как ракушка в детстве… Вот тут особенно. Ракушка-макушка…

Она чуть отстранилась, внимательно посмотрела ему в глаза — и стала немного расплываться в его глазах.

— Я очень по тебе соскучилась, — сказала она, и, словно отгоняя всякие пустые чары, добавила: — Ты такой смешной. Не бойся, мы все тут живы.

— Я тоже очень соскучился, — сказал Страхов. — А я вот там, где был до сих пор, не знаю…

И заплакал.

Лиза снова прижала его к себе и зашептала в ухо:

— Все, все прошло… Я все знаю… Ничего страшного… Это все там, в той неправильной и фальшивой, и жестокой жизни. Анна — хороший человек. Там трудно. Все как-то друг друга там поддерживают, хоть и криво… Все… Все… Забудь. Здесь все давно прощено. Сейчас я просто разбужу тебя поцелуем — и все.

Первый раз, как почудилось Страхову, это был поцелуй на твердой и бескрайней земле, а не над пропастью высотой минимум в восемьдесят стеклянных и острых, как бритвы, этажей.

Он смял Лизу, подхватил ее…

Она легко, как сильная русалка, вывернулась из его рук.

— Подожди, Саша! Подожди! Тебе нельзя так сразу, — звонко и громко заговорила она. — Тебе еще нужно адаптироваться. До завтрака — нам вредно. Трудно будет настроить созерцание, а ты сейчас нужен всем вот такой, какой есть.

— Какой? — спросил Страхов.

— Свежий, — засмеялась Лиза. — Они говорят: «интактный». Тебе понравится.

Что-то насторожило Лизу во взгляде Страхова, когда она повела его к дому:

— Все в порядке. Ты сам все поймешь. Здесь это самое интересное и нужное… Ты ведь пока даже не представляешь, сколько ты сделал для всех нас… да и вообще, — она махнула полотенцем, как белым лебединым крылом, — для всего мира. Ты стольким для нас пожертвовал!

— Ага, — кивнул Страхов. — Лучших друзей поубивал… старика одного… Девушку, хоть и нервную, но хорошую подставил…

Удивительно, каким чистым, честным и не тягостным вдруг вышло это раскаяние. Удивительно — потому что Страхов удивился этому.

— А вот они тебе все благодарны, между прочим, — игривым тоном стала Лиза раскрывать секреты, которые здесь, похоже, секретами ни для кого не были. — Мужу Анны скостили срок, они снова на подъеме и счастливы. У каждого из твоих друзей-коллег теперь своя фирма с максимальным кредитным пулом. У Бориса дома — твой портрет на полстены, он божится сына назвать твоим именем. Эта, как ее, девушка Дрозофила теперь весь южный сектор курирует. Смотритель Маяка жив-здоров, его полечили от депрессии… Кого еще забыли?

— Фатиму Обилич…

— …Странное имя, — пожала плечами Лиза. — Про эту ничего не знаю. А что у вас там было?

— Все то же самое, — попытался Страхов не выдать своей мимолетной задумчивости. — Если все прощено, то все прощено.

— Ну, и выбрось из головы. — Лиза подхватила его под локоть и потянула сильнее. — Здесь так: я тебя разбудила своим поцелуем — и все, что было во сне, забыто. И никакого самоанализа. Здесь — зона свободная от Юнга и Кемпбелла.

«Странно», — подумал Страхов, не сразу соображая, что же, собственно, опять странно.

— Тебя это удивляет? — спросила Лиза. — И мне странно… Ты же оказался такой сообразительный.

— Странно другое, — понял Страхов. — Мне почему-то показалось, что разбудила меня поцелуем не ты, а тот… как бы это сказать… «встречающий». «Высший Мудрец», если по терминологии… но если терминология здесь не действует…

— Ну, у него есть имя, фамилия, как у всех нормальных людей, — чрезвычайно простодушно заметила Лиза. — А ты разве его не узнал?.. Вот это действительно странно.

Страхова осенило: конечно же, он! Алипкович!

— Алипкович! — прошептал он, как крикнул. — Владимир Алипкович!

Один из крупнейших нефтегазовых олигархов предравновесной эпохи. Они все потом как-то незаметно ушли в тень, растворились, исчезли… Были слухи, что спаслись от энигмы где-то на Кайманах или Тувалу… У Фатимы Обилич были на этот счет свои прозрения, но она явно промахнулась… Кто-то сумел ее надуть.

Они все ушли с линии огня… И даже не в криопаузу. Вот один здесь, на практически родных сибирских просторах, в допотопных джинсах Super Rifle и античных кроссовках Adidas типа «здравствуй, молодость!» парное молоко попивает на завалинке. Постарел, конечно, но не одряхлел. Доступ?.. Какой, к чертям, доступ!

— Они что, все здесь? — также простодушно спросил Страхов и заметил, что прибавляется в нем именно простодушное любопытство, а все-таки не подозрительность и недоверие.

— Ну, все не все… — неопределенно отмахнулась Лиза. — Здешних всех сам увидишь на завтраке… Владимир Михайлович у нас главный специалист по психологии адаптации. Он всегда встречает. Просто умеет быстро включить новичка… Пусть даже героя из героев… Такого как ты!

— А ты сама-то здесь давно? — вдруг удивился Страхов.

Удивился, что этот вопрос не пришел ему в голову, как только он увидел Лизу.

— Ну, время здесь особого значения не имеет… Только когда ягоды собирать и всякое там сеять… А если так… то примерно два месяца.

— Два месяца, — убедил себя Страхов. — Для полного счастья осталось узнать только одно: что Андрюшка — полный отличник и скоро станет самым молодым в истории человечества генсеком ООН.

Лиза резко тормознула, и стрельнула в Страхова озорной электрической искрой — разрядом в мегатесла.

«Доступ для оценки разряда не нужен!» — вот с чем никак не мог свыкнуться Страхов.

— Плохо ты о себе и о нем думаешь… — сказала Лиза.

— Это как же? — не переставал удивляться Страхов.

— А так, что при таком папе и сын далеко пошел, — наставительно сказала Лиза. — А ты его дальше какого-то ООН до сих пор не видишь… Я тобой горжусь, и он тобой гордится. В общем, сам тебе все скажет, когда с рыбалки вернется.

У входа на терраску их дома с беленькими наличниками на окнах, изображавшими пару священных птиц Сирин, Лиза твердо остановила Страхова, уперев ему в грудь ладонь.

— Я быстренько переоденусь, а ты подожди меня здесь.

— Почему? — полюбопытствовал недалекий Страхов.

Лиза рассмеялась, и если бы Страхов был абсолютно уверен, что уже может себе здесь все позволить, то он немедля позволил бы…

— Ну и поглупел же ты, Сашка, там! Совсем отмороженный!.. Прости, — тихо добавила она, заметив выпавшую из глаза Страхова льдинку. — Я знаю: три криопаузы подряд, хоть и коротких — это не шутка… Но ты жив как никогда, это главное. Запомни это… И значит, если мы сейчас домой зайдем, то мы уже оттуда не выйдем. Понимаешь, никогда не выйдем.

По хребту Страхова пробежал холодок.

— Ни к какому завтраку, — уточнила Лиза, и Страхову сразу стало легче. — Да и Андрюшка чего доброго застукает, а ему еще рано… Мы же как глухари, ты помнишь?..

— Да, это помню, — сказал Страхов.

— Вот и подожди, я быстро, — снова махнула Лиза полотенцем и забежала в дом.

«Последней задачей является возвращение. Если трансцендентные силы благословили героя, то он отправляется в обратный путь под их защитой (посланник); если же нет, то он бежит, преследуемый ими (претерпевая превращения или преодолевая препятствия). У порога, ведущего обратно, трансцендентные силы должны остаться позади; герой выходит из царства страха (возвращение, воскрешение). Благо, которое он приносит с собой, возрождает мир (эликсир)». БИБЛИЯ КЕМПБЕЛЛА, тема КЛЮЧИ (Конец Пути).

Страхов задержал в мозгу бегущую строку на последнем слове из книги, создавшей мир сознательных героев.

«Эликсир, эликсир… — повторял он про себя, осматриваясь вокруг и не находя ни одного изъяна в своей воплотившейся мечте, и наконец, решился задать себе вопрос, который боялся задавать, все еще не находя причин для признания своего прекрасного и нужного всем хорошим людям поражения. — Сколько банок Pepsi не хватило для создания критической массы?.. Там… В глубине…»

Он уже почти смирился с тем, что эту реальность создал точно не он… ну или только вскладчину.

В кольце Юнга-Кемпбелла, как известно, существовала точка бифуркации реальности, когда герой мог отказаться от возвращения, став богом-покровителем или решив идти дальше, в непостижимое Ничто…

Мир, в который он попал, был неким новым вариантом кольца — вот и все. Герою, достигшему цели, уже не нужно было возвращаться к своему народу коронованным королем или великим вором Прометеем. Все заинтересованные персонажи, то есть народ, по достижении им, героем, высшей цели, автоматически получали искомое, или, говоря новым языком, повышение уровня до пределов мечты…

Вот и сын уже шел к нему с утренней рыбалки, окрепший в высокоэкологичной среде Самарского Чугаса, посреди потеплевшей Сибири, и уже, вероятно, обученный всему здесь необходимому, все знающий, раз нет системы доступов, и вполне довольный жизнью.

— Привет, па! — сказал он, качнув удочкой, как штандартом и тряхнув богатым куканом, сверкнувшим добычей. — Доброе утро!

Сын и вправду подрос и окреп.

— Доброе утро, Андрюха! — сказал Страхов. — Как дела в цюрихском лицее?

Сын оценил:

— Про цюрихский лицей это ты круто, па!.. Мама дома?

— Да вот… — развел руками Страхов. — Жду… И тебя тоже.

Он чувствовал, что сейчас опять расплачется, но только уж точно — в последний раз.

Сын посмотрел на него внимательно, даже придирчиво.

— Ты знаешь, па, надо сменить кадр.

— Что?! — не понял Страхов, и от этого ему немного полегчало.

— Ты, пап, просто стоишь тут, как Григорий Мелехов в последнем кадре «Тихого Дона»… — объяснил сын. — Ну, или в последнем абзаце… Смотря какой формат.

— Уровень доступа к памяти «Десять три плюса»… — пошевелил немеющими губами Страхов.

— Ну, па, здесь отметок уже не ставят, — сказал сын.

Он снова внимательно и даже придирчиво посмотрел на отца и, видно, решил, что отцу нужно помочь, что нужно пересилить свои подростковые комплексы и что настоящей сыновней нежности, несвойственной в его возрасте, нужно именно сейчас дать полный выход.

Он шагнул навстречу отцу и, поскольку обе руки были в тот миг невольно заняты, просто уткнулся лбом ему в грудь:

— Ну, здравствуй, па! Я, честно, соскучился.

Вот теперь Страхов и заплакал на макушку сыну, обнял его за голову и вздохнул, чуя чудесный запах только что выловленной рыбы.

— Ну, здравствуй, Андрюха! — сказал он, когда продышался. — Я тоже соскучился… Заработался там, черт его возьми!

— Ну, нормально, па! — прогудел сын ему в грудь. — Ты же столько сделал тут для всех. Я бы не смог… Мне, наверно, страшно бы стало. Я бы не смог так… ну, стольким пожертвовать.

Страхов вдруг вспомнил про разбитую фару Swarovski, но сразу отогнал от себя это уже совсем ненужное осколочное воспоминание:

«Знать бы скольким… А лучше, наверно, уже не знать».

— Ух ты, какая сцена! — звонко воскликнула Лиза с порога. — Прямо историческое полотно!

Она была в коротком и легком… нет, не ситцевом, а — Страхов пригляделся — шелковом платье. Кремовом, в мелких незабудках и васильках. Какого-то очень элегантного, но непритязательного ретро-фасона.

Сын рывком развернулся к матери, жутко засмущавшийся.

— Ага, — надавил он басом. — «Царь Давид прощает сына своего, Авессалома».

— А ты что, уже успел тут побунтовать? — озорно удивилась Лиза.

Невесомым скоком она сбежала с крыльца — какой родной звук дачного крыльца! — и взъерошила сыну волосы.

— Ну, тогда «Телемах узнает отца на фоне матери своей, Пенелопы», — парировал тот.

— Ну да, нам еще только горы окровавленных трупов в качестве фона не хватает! — отмахнулась Лиза. — Не верь ему, отец, не было тут никаких женихов, не было! Откуда им тут взяться!

— «А поворотись-ка, сынку, экой ты смешной какой!» — не выдержал Страхов, а про себя еще поразился по инерции: «Это же какие тут у них допуски! Какие допуски!.. А ну их, к черту всех, эти допуски!»

— Вот! — подняла пальчик Лиза. — Слушай отца. Он знает название картины! Шесть побед на мировых викторинах, между прочим!.. Все, быстро давай! Мой руки и догоняй, а то семеро одного не ждут.

— Ну, уж папу-то сегодня они подождут, — как бы из духа противоречия заметил сын, но послушно и быстро двинулся в дом.

Лиза взяла Страхова под руку, и они пошли по улице.

Должно было быть странным, что улица пуста, но Страхов уже адаптировано не удивлялся. Да и приятным, просторным было это безлюдье. Лиза не торопила, как будто приняла на вид замечание сына.

— Ну, как тебе тут? — так, легко, без опасений спросила она.

— Андрюха бы сказал «нормально», — сказал Страхов, заглядываясь на проплывавшие мимо наличники и вспоминая те, которых — аутентичных, а не коттеджных — на этой шестой части суши и, естественно, везде давно не стало.

— Тут хорошо, — счастливо и упокоено сказала Лиза. — Спасибо тебе.

— Это в последний раз… — предупредил Страхов. — Про «спасибо».

— Хорошо, — покорно сказала Лиза.

— А Андрюшке как тут? — спросил Страхов.

— Хорошо, — счастливо вздохнула Лиза. — По-моему, он только об этом и мечтал… Как и ты.

— А он тут давно? — невольно и не подозрительно поинтересовался Страхов.

— Ну, так… Почти год, — ответила Лиза, как-то не особо сфокусировано определяя понятие «год».

— Год, — более четко определил для себя Страхов. — Так. И что лицей в Цюрихе? Какие у него там были успехи?

Лиза захихикала, а потом звонко, совсем не обидно, даже совершенно очаровательно рассмеялась:

— «Лицей в Цюрихе»! Ну, ты это круто, Саша! Какой, к чертям, лицей!

Такое веселое «к чертям» Страхов услышал от Лизы впервые. Это было его собственное словечко-паразит былых, доравновесных времен. Мусор подсознания, от которого он успешно избавился. Но сейчас оно, это словечко, было очень уместным, многое проясняло, а в интонации Лизы звучало просто обворожительно.

Страхов не выдержал, загреб ее правой рукой — и припал к ее губам, все еще пахнувшим речкой детства.

И услышал аплодисменты.

И не смутился.

И увидел все.

Внизу, под деревней, на широком лугу, стояла большая, как цирк-шапито, деревянная беседка-шатер, выкрашенная в белый цвет. Там было много разного, явно хорошего и доброго народа, неторопливо суетившегося в режиме раннего пикника. Тот народ и хлопал в ладоши счастливой паре, замершей в поцелуе на горушке.

— Пошли… — сказала Лиза.

И они пошли спускаться в приятную, счастливую тишину, наступившую после добрых аплодисментов.

Стол был уже накрыт, а народ по мере их приближения расчленялся на отдельных интересных и добрых персонажей.

С ним все здоровались и здоровались так запросто, как со старым знакомым, что у него не возникло никакого стеснения подойти к этому новому в его жизни столу.

Страхов еще не адаптировался к отсутствию доступов к любым уровням памяти и не успевал сразу узнавать всех.

Проводник-Вергилий, он же Мудрый Старец и просто добрый человек Владимир Алипкович снова выступил вперед «встречающей стороной».

— Давайте, давайте, быстренько, все стынет и заветривается, — сказал он, и Страхов с Лизой очутились под сводом беседки, продуваемой нехолодным ветерком.

— А наследник-то? — не досчитался Алипкович.

— Бежит, — счастливо улыбнулась Лиза.

— Бегу! — уже бежал сверху Андрей.

Народ под сводом был разный, приятный и скромный, и всех возрастов, как в обычном подъезде небоскреба, на улице коттеджного поселка или линии старинного, доравновесной эпохи кладбища. Страхов помнил и все еще радовался, что никаких запретов по допускам памяти нет. По ходу обзора Страхов зацепил взглядом очень симпатичную девчушку лет шестнадцати, чем-то похожую на Дрозофилу, но без битого стекла во взгляде, и он понял, что сын тут не пропадет.

Все как-то ненавязчиво суетились, делали салатики, резали хлеб, мазали на него ослепительно свежайший творог — коровы явно стояли где-то неподалеку.

Тихо сидел на круговой лавочке у большого стола, почти не двигался и блаженно-мудро улыбался только один человек. Его Страхов заметил, выделил еще, когда спускался сверху.

Человек был в больших очках — и улыбнулся им с Лизой всем своим по-настоящему добрым лицом, выглядевшим тем более добрым в украшении больших ретро-очков.

«Билл Гейтс!» — приятно осенило Страхова, когда старый добрый человек в больших очках улыбнулся именно ему.

— Точно, он, — шепотом кивнул Алипкович. — Десять лет жил в юго-западном массиве, а потом потянуло сюда, в нашу Сибирь. Были большие переговоры. Но все устроилось. Вот великий человек!.. Приятного аппетита.

Аппетит был действительно приятным и — самым живым, сколько Страхов себя помнил после наступления Равновесия. Не было тут изысков, как в мире аутов, но и совсем их не хотелось. Даже легкое отвращение-тошнота появилась при воспоминании, которое Страхов сразу сбросил в «корзину»… Он потянулся за хлебом, за приглянувшимся ему творогом, взял перышко лука и стал наслаждаться…

— А почему крыши медные? — полубессознательно спросил он, также машинально пересчитав на столе всякую медную утварь — кружки, плошки… Фарфора и стекла не было, только легкий пластик под стекло и фарфор. Медь и пластик.

Спросил он не Лизу, а, конечно, Алипковича, оставшегося рядом с ним ненавязчиво, но явно намеренно — как раз на случай новых вопросов и недоумений.

— Да у нас тут «Медное царство», разве не заметили? — иронично, но явно не фигурально ответил Алипкович.

— Да? — уже не удивился Страхов.

Мир наоборот: он прибыл в Медное царство из Золотого, пройдя Серебряное… Нет ничего нового под Луной — все дело в расстановке… и финансировании… Под Луной. «Под Луной…», — еще раз почему-то подумал Страхов.

— Вот, кстати о финансировании… — заметил чуть громче, то есть для всех Алипкович, отпив из медной кружки глоток молока. — Сегодня для утренней разминки у нас кое-что легенькое, но срочное. Второй транш по сетке добывающих платформ в секторе Малого Таймыра и к ним вся инфраструктура Sotechso от компрессоров Усть-Куйги и выше… А уж после обеда мы вплотную займемся нашими «инъекциями» в Тургайский мегаполис… Ну вот, наш новый герой… только не будем его смущать… В общем, вот у Александра Васильевича по Sotechso есть хорошие наработки. И вообще, у него сейчас отличный потенциал. Дадим ему первым и начать с легкого, чтобы включиться без лишнего напряжения… И прошу: поддержим не как обычно, а особо — в режиме каскада. Финансовая энергия у Александра Васильевича лучше не только Urals’a, но и Brent’a аж на три пункта, нечего ее попусту терять на выходе.

Страхов понимал, что речь о нем, но «героя» и «Александра Васильевича» он, конечно же, воспринял как некие отстраненные объекты и абстрактные понятия.

— Начинаем полегоньку… — сказал Алипкович.

Ничего не произошло. Все продолжали неторопливо завтракать — кто сидя, кто стоя у стола. Только стало как-то умиротворенней и тише.

— Начинайте, Александр Васильевич, — ненавязчиво, но безоговорочно предложил Алипкович.

— А как, я не знаю… — не слишком смутился Страхов, тоже продолжая жевать.

— Да знаете, — без упрека уверил его Алипкович. — Просто представьте себе транш… А потом — обычную трансакцию. Просто денежный перевод как он есть. Из одного места в другое. Из банка в банк на счет. Без всяких хитростей и метафор. Это то же самое электричество. Есть кабель, есть разность потенциалов. Включаем эту линию и — все.

— Ну, это можно представить себе, — кивнул Страхов.

— Вот и отлично. Только не забывайте, что мы не дома, а непосредственно на электростанции… Чтобы четче представить, скажем так — на атомной электростанции, а не на гидро… У нас тут и источник энергии и все остальное. Генераторы, конденсаторы. В подробности не вникайте. Просто вот сравните про себя банк с электростанцией, а потом… да?

Страхов попытался — и легко получилось.

— Вот! — поддержал Алипкович. — Не застывайте только. Базовые источники энергии, конденсаторы, генераторы — повторяю, пока не ваше дело. Это, скажем так, наше общее большое коллективное бессознательное. Считай, «колхоз»… Помните такие? Сейчас ваша задача — просто представить себе транш, как электроэнергию как таковую, и трансакцию, как электрический ток… ну, а потом еще — какой-нибудь простенький распределительный щит… Не тормозите себя… Здесь допусков нет… Просто поработайте на уровне пусть примтивного, но зато и самого непосредственного детского воображения… Это такая, можно сказать, финансовая медитация…

«Вот оно что!» — просветлело сознание Страхова.

Это просто

ФИНАНСОВАЯ МЕДИТАЦИЯ

Он легко представил себе транш, трансакцию и распределительный щит, а заодно — новые нефтедобывающие платформы вблизи острова Малый Таймыр и острова Большевик Малой Земли, проложил в воображении кабель…

И сознание сдвинулось… Точнее, раздвинулось.

На миг-мгновение, длившееся не долю секунды, не секунду и не вечность, а ровно столько, сколько нужно было для всеохватного осознания здешней самости и достигнутой целостности личности, Страхова развезло всего. Расчленило на отдельные органы, тенями которых как бы сделались окружавшие стол люди — на каждый орган по человеку и наоборот, — а потом и на отдельные клетки, готовые превратиться в чистую энергию, вспыхнуть облаком не слабее сверхновой звезды и затем обратиться в Ничто. Игла-ось-молния всеохватного страха пронзила сверху донизу это облако клеток — и все соединилось вновь. Только совершенно в новом качестве.

Пока Страхов продолжал дожевывать, втягивая в рот перышко лука, он постиг все.

Он постиг, ЧТО есть эта «атомная электростанция». Он теперь был в ней, а она в нем. И он, Страхов, был в ней самым свежим и качественным ТВЭЛом — тепловыделяющим элементом, что содержит делящееся вещество. И при этом не каким-нибудь неодушевленным ТВЭЛом, несознательной и несвободной частью целого, а частью, подобной части голограммы, то есть части, содержащей в себе целое. Он был частью свободной и осознающей свою свободу как осознанную необходимость быть необходимой частью… Конечно, это была не «атомная электростанция», а нечто куда более важное и нужное для всех.

Вспыхивали в мозгу Страхова мириады разноцветных искорок, сливались в вихри, в медленные, завораживающей красоты струйные молнии и уходили в бесконечное пространство к понизительным станциям, а от них по незримым кабелям дальше в тот мир, знакомый Страхову мир, где все было совсем материально, где все постоянно строилось, добывалось, покупалось и быстро выбрасывалось, чтобы еще более усилить покупательную способность, основанную на добыче-добывании и строительстве…

Он, Страхов, был «ТВЭЛом», а веселые хорошие люди за столом работали сейчас каскадом понизительных станций и ТБ. Кроме нескольких человек — Владимира Алипковича, Билла Гейтса, Глеба Деританина, Дауда Кердашева, Романа Фриксельберга. Они были как бы самой АЭС и ее диспетчерами в одном лице, вернее в нескольких лицах, создававших единство голограммы…

Страхов постиг, что

В МИРЕ БОЛЬШЕ НЕТ НИКАКИХ НАСТОЯЩИХ ДЕНЕГ, А ЕСТЬ ТОЛЬКО ЛЮДИ

Что в действительности больше нет никаких в обычном понимании банков, потому что банки больше не нужны, а счета на одних концах цепи просто пополняются в серверах государственных и кое-каких частных корпораций, а на других — на личных карточках-идентификаторах как бы сами собой, реагируя на «изотропное излучение» финансового солнца-АЭС.

Он постиг, что все деньги при наступлении Равновесия обрели новое качество — они преобразились в импульсы, излучаемые нервной тканью, новой областью головного мозга особой касты людей — элиты, богатых.

Всем самым богатым и очень богатым людям однажды пришлось объединиться, когда они осознали, что вот-вот наступит хаос. Что они тогда осознали? Что все деньги, которые они имели, все финансовые потоки, которые они контролировали, вдруг исчезли с серверов, со всех электронных и прочих носителей, выпарились из объективной реальности и превратились в субъективную. Преобразились в особые, новые потенциалы их головного мозга, создав в нем — от ствола мозга до коры — новые нейронные структуры. И все эти частные, персональные структуры по всему миру мгновенно оказались связанными в единую сеть, потому что в мире уже не существовало капиталов, не влияющих на другие капиталы и не реагирующих на влияние других капиталов. Все действительно богатые и контролирующие свои финансовые потоки люди осознали, что если они сейчас быстро, моментально не объединятся во всеобщей и разумной финансовой медитации, то рискуют «сжечь» друг другу мозги и впасть в глубокую шизофрению, расщепляющую сознание.

Бедная Фатима Обилич! Она хотела узнать великую тайну глобального финансирования, его истинные источники… И для такой мелкой цели… Увы ей!

Вот она, тайна нового законного финансирования — за этим деревянным столом, с лучком, творожком и свежеиспеченным хлебом! Никаких трансов, а просто транши, никаких отрешенных лиц, никаких неподвижных нирванных полутрупов… Финансовая медитация — просто легкий завтрак с парным молоком и с легкой мозговой разминкой… И он Страхов — «ТВЭЛ», необходимый для работы великой гармоничной системы.

Вот они — самые богатые люди планеты. Здесь и там, в Южной Америке — в том далеком географически, но соседнем, как другая чашка весов, «юго-западном массиве». Нет теперь никакого противостояния Запада и Востока, Севера и Юга. Есть только юго-западный и северо-восточный массивы, связанные, как петли в знаке бесконечности. Система координат изменилась, и создана новая мировая гармония.

Вот они — самые богатые люди планеты. Вот чем они теперь богаты! Славными квазидеревенскими домиками и экорезервациями без мелких периметров… а с одним большим, раздольным периметром, энергетическое ограждение которого не может преодолеть ни одно живое существо…

Две запретные зоны на земном шаре, где содержат «новых прокаженных» — отличный миф!

Кто там, за пределами новой прекрасной зоны, в лабиринтах бесчисленных замков-вилл-коттеджей с жесткими периметрами крысятников, среди пентхаусов и Bentley-Swarovski, — кто в том сверкающем, как битые бутылки, мире брендов и корпоративных войн может в это все поверить и все это постичь?

Что значат «власть» и «богатство» в их старых понятиях здесь? Что получили и что быстро и разумно освоили самые богатые люди планеты, которым посчастливилось жить в канун Равновесия и проснуться живыми в утро Равновесия?.. Вот почему вдруг исчез, испарился в одночасье журнал Forbes! О чем ему теперь было писать? О чем? Кто бы сообщил в редакцию о парапсихологическом характере инвестиций и законченной виртуальности прибылей, которые как будто не дают ничего, кроме окон с наличниками и старых джинсов Super Rifle? Вообще ничего! Ничего, кроме радости жизни, лучка и молочка — и увлекательных финансовых медитаций по благоустройству мира, которыми действительно не скучно заниматься всю оставшуюся жизнь.

Прекрасный перевернутый мир! Самые богатые теперь наслаждаются своей прекрасной новой бедностью в своей тихой резервации… ну разве что с символическими медными крышами… И здесь же теперь новая Валхалла — место великого пира героев, которых не забыли вместе с их семьями. Вот почему вдруг исчез, испарился проект GOOGLE Earth!

— Первый транш прошел, отлично! — услышал Страхов голос Алипковича. — Саша!.. Извините, что запанибратски… Мы понимаем радость открытий… Но нужно сосредоточиться еще немного.

— Извините, — кивнул Страхов и внутренним взором увидел, как медленная, потрясающей красоты струйная молния достигает цели — некого сервера в системе Sotechso…

Может быть, он сумел бы показать Фатиме Обилич, как кредитуются, а иногда и безвозмездно финансируются проекты и комплексы Sotechso… но только при личном контакте, при близком контакте третьего типа… а такой контакт отныне был невозможен — и знали об этом они оба… Да и зачем? Не нужно, не нужно ей это все знать… Бессмысленно… Он вдруг вспомнил ее взгляд в те мгновения, когда они оба зависли над последней пропастью….

Он явственно увидел ее глаза, и кровавый окоем ноздрей, и вспухшие, но почему-то бледные губы…

Супераутсорсер Фатима Обилич растаяла, и он увидел вдруг, как в GOOGLE Earth, эти два глобальных финансовых массива, этот растянутый по полушариям Земли и его собственного мозга знак бесконечности с перемычкой, превратившейся в кабель. И увидел, что эти сгустки света — массивы в Бразилии и в Сибири — медленно вращаются, закручивая свои рукава, как циклоны при взгляде из космоса… а в центре каждого из них как бы сонно и мутновато открывается глаз бури — глаз бездны… Два глаза — северо-восточный и юго-западный.

И он почувствовал, что его губы шевелятся не только потому, что все еще жуется, втягиваясь в рот, свежая луковая стрелка, а потому что невольно изрекаются им некие слова… что-то, что он должен ответить Фатиме Обилич после того, как в его воображении шевельнулись ее вспухшие губы. «…и дни его, яко трава…» — пробормотал он, пугаясь, что это уже совсем не из «Дао Дзэ Дуна».

— «И да созиждутся стены иерусалимские…», — услышал он окончание пятидесятого псалма

Только это сказала не супераутсорсер Фатима Обилич, а бывший олигарх Владимир Алипкович.

И он увидел две маленьких зеленых молнии, которые скрестились и в одно молниевое мгновение распространились по глобальному знаку бесконечности мерцающей, вспыхивающей кое-где в узлах и постепенно гаснущей сеткой.

Страхов постиг, что такое «Дао Дзэ Дун» в эпоху Равновесия, когда атрофировались все идеологии и мировоззрения.

— Конечно, Саша, — подтвердил, вставший теперь у его левого плеча Алипкович. — Это просто стабилизирующий фактор. Он вносит в упорядоченную самоорганизующуюся систему необходимый элемент хаотичности, беспорядка. Форматированный беспорядок необходим для поддержания жестко упорядоченной структуры. Верно?

— Я понимаю, — кивнул Страхов и только теперь осознал, что все произошло почти мгновенно, раз он еще даже не успел втянуть в рот до конца и прожевать свежее и очень вкусное луковое перышко

— Второй транш прошел, — объявил Алипкович. — Практически без потерь… Уровень помех не выше двух десятых процента. Отличный результат для первого раза. По-моему, даже лучший среди первых результатов. Поздравляем с успешным началом, Александр Васильевич!

Его поздравили, он кивнул… но почему-то вдруг стало чуть больно от счастливой поздравительной улыбки Лизы… А сын — молодец, он просто отвернулся…

Страхов закрыл глаза и вновь увидел два глаза бесконечности-бездны.

— Лучше я отвечу на ваш естественный вопрос устно, — сказал Алипкович. — Вникать туда пока не стоит… Даже для нас… Пока мы с этим не разобрались и не все в этом мире контролируем. Скажем так, естественный процесс возникновения побочных эффектов. Понимаете, Саша?

— Фонд Юнга? — сказал Страхов.

— Тоже самоорганизующаяся система… только «Само…» с большой буквы, — многозначительно отметил Алипкович.

Оказалась, самая великая тайна мира могла быть постигнута только устно, вот что удивительно!

— Да, трудно сдержать «естественный вопрос»… — деликатно проговорил Страхов.

— Это нормально, вы же — герой, и это — естественный вопрос героя, — тривиально прокомментировал Алипкович.

Потом он немного помолчал ради важной и необходимой паузы, поставил опустевшую медную кружку на стол, шаркнул одной ладонью по другой, как бы смахивая крошки и сказал:

— Вот, Саша. Каждый большой творец-изобретатель с этим сталкивается. Нобель. Кюри. Тесла. Оппенгеймер… Сахаров, наконец…

Страхов невольно воспользовался новой паузой:

— Самое интересное теперь, с чего все начинается, а не чем кончается.

— В точку! — Алипкович восхищенно поднял указательный палец. — Именно так. Потому что все всегда начинается с благих намерений. Это непреодолимо, как закон тяготения. Мы… нас много было, когда мы создали Фонд Юнга. Вы сами прекрасно знаете, что это был самый влиятельный гуманитарный фонд до Равновесия. Билл ведь тоже тогда вложился серьезно. Мы вкладывались в образование, в развитие идей Равновесия, их изучение. Мы хотели всех сделать героями, которые преодолевают мир потребления и строят новую реальность. Какую, спросите?.. Мы — нормальные люди, мы сами не знали какую в точности, но чувствовали, что она будет лучше и она нужна. Можете считать нас новыми коммунистами… Мы зато не марксисты, и отлично знаем, в чем мы немощны… Юнг со своей аналитической психологией и Кемпбелл со своим динамичным анализом мифов дали основы оптимальной деятельности. Согласитесь, вполне достоверные… Ведь вы сами на этой базе работали.

— Ну, если оставить за скобками Евангелие, — заметил Страхов. — Тору тоже… И, как я понимаю, Коран, хотя в исламе плохо разбираюсь.

— Во-первых, не забывайте, что здесь это легко поправимо, достаточно небольшой настройки, а в-вторых, — Алипкович менторски поднял указательный палец, — вы всегда на правильном пути, Александр, но чуть-чуть торопитесь. Вы же хотите узнать конкретные истины, и ваше желание — закон, потому что, не удовлетворив его, ни вы, ни мы уже не продвинемся дальше…

Итак, Фонд Юнга. Оказалось, что мы скинулись миром, не подумав, что окажется слишком много. Слишком большой первичный капитал. Слишком большая гравитационная сила. Капитал, он обладает силой гравитации. Как любое небесное тело… В день Равновесия он просто взял и оторвался от нас. Дальше легко додумать.

Страхов додумал, и его бросило в жар.

— Значит… — Он пытался в это не поверить, но уже понял, что придется поверить. — Никому не подконтрольный капитал, который инвестируется сам, куда хочет. Самоинвестируемый капитал…

— Точнее не скажешь, — с одобрительной улыбкой кивнул Алипкович.

Он окинул взглядом стол, взял пальцами золотистый листок сыра и откусил его уголок.

— Это и есть «черная дыра»? «Глаз бури»? — заполнял Страхов последние лакуны незнания.

— Еще одно точное попадание, — подтвердил Алипкович и откусил второй уголок. — Он продолжает подсасывать энергию, то есть наши деньги, и это неизбежное зло. Наши неизбежные жертвы, скажем так, золотому тельцу. В центре каждой галактики есть «черная дыра», засасывающая материю и свет на веки вечные. Так устроено с начала сотворения Вселенной. Видимо, необходимый противовес. Но не забывайте о законе сохранения… Все поглощенное должно где-то появиться, пусть и в переработанном… я бы сказал, обновленном состоянии.

— Значит, проект «Царство Небесное»… — Страхов нарочно запнулся, памятуя совет не торопиться вперед.

Алипкович маленькими отрывочками доедал сыр и смотрел на Страхова изучающе. Он тоже умышленно не торопился.

— Только одно важное замечание, — сказал Алипкович, доев и начав потирать друг о друга слегка замасленные пальцы. — Проект «Царство небесное» запустили мы, — признался он, глядя себе на пальцы. — Мы сами… Тогда во всем мире произошел внезапный кризис веры. Почти апокалипсис… Вы сами это помните. И мы тогда решили создать некое материальное воплощение древней мечты. Путеводную звезду. На всякий случай. На будущее. Не только для потомков… Может, и для себя. Будущее всегда чревато сюрпризами. Вот сюрприз и случился, когда проект также оторвался от нас… Вместе с другими гуманитарными проектами, которые финансировались Фондом…

— Всем показывали по телевизору собор Святого Петра, храм Христа Спасителя в Океане Бурь. Эти лунные базы-монастыри в кратерах…

— Копии, — уточнил Алипкович.

— Ну да, копии… — согласился Страхов.

— А что вас так беспокоит, не пойму? — первый раз непонимающе посмотрел Алипкович на Страхова.

— Футбол… — коротко произнес Страхов.

— А-а… — с облегчением вздохнул Алипкович. — Ну, не путайте Божий дар с яичницей. На Луне все настоящее… Все, что показывали тогда, действительно строилось. Большие, очень большие средства. Только мы не знаем, какой размах это приобрело теперь. И приобрело ли… Я могу быть уверен только в одном. Что синагог на Луне точно нет. Зачем они на Луне? Строит ли Фонд копии мечетей?.. Купол Скалы, например. Или Аль-Аксу. Красивое название, очень подходит для Луны — Мечеть Отдаленнейшая… Честно, скажу, не знаем. При всех наших возможностях мы теперь не представляем себе, что происходит на исламских территориях после энигмы… Они все там были так привязаны к земле. Вот что можно вполне допустить — то, что там появился второй Тибет… Где-нибудь …

— А заселение монахами… Духовенство, епископы… или ламы — они ведь все должны были улетать отсюда, с Земли.

— Пусков в свое время было немало, — сказал, снова кивнув, Алипкович. — Наверно, кто хотел, улетел… А что, у вас созрело решение?

Решение!

Страхов ясно видел, что все решено за него, а его уже просто-напросто затягивает в «черную дыру».

Он коротко, судорожно огляделся и увидел всех как бы за незримой, но непреодолимой стеной.

Все уже произошло. Между тем… За этим легким завтраком.

Он уже проскочил сквозь горизонт событий, не успев осознать это…

Точка невозврата сверкнула позади и уже погасла… А он даже не заметил вспышки.

— Саша, вы очень многое можете сделать здесь, и вы это сами уже знаете, — с легким и объяснимым оттенком сожаления, но одновременно и с необъяснимым оттенком воодушевления сказал Алипкович, помолчав перед этим ровно столько, сколько было необходимо. — Вы вернули себе отнятое у вас, а остальным открыли новый мир… А пройти сквозь горизонт «черной дыры» — куда более серьезный шаг. Возможно, благодаря вам мы узнаем что-то очень важное. Необходимое для поддержания гармонии.

Он немного помолчал, даря нужную паузу, и добавил:

— Или ее иллюзии, что не исключено. Не вы один жаждете прострелить этот шарик собственной головой и вырваться за пределы единого для всех мифа… Но в эту минуту вы пытаетесь сделать неверный вывод. Опять торопитесь… Вы действительно свободны в своем выборе. Даже за горизонтом событий. Вы же не бездушная материя, которая просто поглощается «черной дырой» — и все…

— Я только с семьей попрощаюсь… — сказал Страхов.

— Только не преувеличивайте, — с улыбкой предупредил Алипкович тоже оттуда — из-за непреодолимой стены.

Лиза и сын были по другую сторону стола. Лиза тогда сразу отошла, уступив место Алипковичу — явно это было особым требованием.

Теперь Страхов подошел к ним и сначала поцеловал Лизу в висок:

— Оказывается, осталось еще одно важное дело. Мне нужно отлучиться.

Странно было: рассудок подсказывал, что сейчас он уйдет от них навсегда, если «черная дыра» — это «черная дыра». А сердце было уверено, что заслуженная вечность уже наступила и мгновение остановилось…

— Конечно, — счастливо улыбнулась Лиза, оперлась ладошками на его плечи, приподнялась на носках и тоже поцеловала его в висок.

Запах летней реки еще не покинул ее.

– Ты же герой, а героя всегда ждут. Не волнуйся, я подожду, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Страхов. — Мы тут с Андрюшкой отойдем. У нас мужской разговор.

— Ну, конечно, герои должны разговаривать с сыновьями наедине… Третье правило героя, — с веселой ехидцей заметила Лиза.

— А первые два? — не удержался Страхов, уже вполовину повернувшись к сыну.

— Вернешься, посвящу, — махнула ручкой Лиза, уже прощаясь с другого берега реки. — Ты их уже выполнил.

Страхов отошел с сыном в сторону на полдюжины шагов. Он искоса глянул в сторону стола. Никто не обращал на них внимания. Община варилась занималась привычными общинными ритуалами. Убирали со стола, шутили между собой. Здесь шла своя жизнь, которую он мог бы выбрать… до горизонта событий.

— Андрюха, только между нами… — сказал Страхов. — Мне нужно слетать на Луну.

Лицо сына посуровело, во взгляде появился большой вопрос, а потом вопроса не стало.

— Я так и думал, па, — кивнул он. — Все только начинается…

— Ты это… — Страхов все никак не мог избавиться от банальной фразы, древнего штампа «Береги мать» и найти ему более живую замену.

— Я понял, па. Не надо. — Сын ткнул кулаком Страхову в живот. — Мы не пропадем. Подождем. Ты же опять нас заберешь, верно?

— Да? — поразился Страхов тому, что сын видел дальше него, видел искомую реальность, пусть и смутно, в проекции, но — видел. — Ну да! Верно… Как только устроюсь. Ну, давай.

— Давай, па, — поддержал сын. — Действуй… Главное, кураж.

— Какие ты слова знаешь! — восхитился Страхов и посмотрел на жену.

Лиза уже была там, за мембраной. Он махнул ей рукой, похлопал сына по шее — и двинулся обратно, в обход стола.

— Па! — окликнул его сын.

Здесь, в этом мифе обращаться назад позволялось — со временем все мифы становятся более гуманными.

Он задержался, повернулся, посмотрел на сына.

— Ты круто делаешь реальность, па. Я тобой горжусь, — сказал он так громко, что не могли не слышать все. — Только не напрягайся… Если что, я могу еще этот лицей потерпеть…

Страхов только махнул рукой.

— Можем прогуляться по хорошей погоде… Тут четыре километра, — сказал Алипкович. — А можем проехаться, если хотите. Вы еще любите конные прогулки?

Иногда по воскресеньям они с Лизой отправлялись в Битца или на Лосиный Остров отдохнуть в седле.

— Ну, я не лихой ездок, — еще не определился Страхов.

— Да у нас и кони не горячие, не арабы с кабардинцами, — ответил Алипкович. — Прогулочные, как и у вас в парке.

Все уже решено.

— Хорошо, — кивнул Страхов. — Разомнусь… А то ведь долго сидеть придется, да?

Алипкович деликатно подтолкнул его в плечо — пора в дорогу.

— Там подвигаетесь, даже сами полетаете в невесомости, если захотите… Комфортный салон, — обнадежил он. — Время полета, как и полвека назад, то же — несколько суток. Отсюда чуть дольше обычного. Мы — не на оптимальной широте. Принципиально новых носителей пока нет. Да и задач под них нет. Здесь, на Земле, теперь работы вон сколько, сами видите.

Они поднялись на холм той же дорогой. Потом пошли по деревенской улице. Обратный путь отличался тем, что Страхов прошел мимо дома, перед которым волной поднимался лес, а позади — светлел свежей зеленой гладью луг.

Когда они подходили к длинной срубной конюшне — лошадей здесь, видно, хватало на всех, все могли отправиться на общую приятную прогулку — высокий русый подросток, которого Страхов не видел за общим столом, уже выводил навстречу двух поседланных коней, серого и гнедого.

Подросток поздоровался, передал поводья старшему и пошел в сторону деревни, не попрощавшись со Страховым. Это немного обнадежило его.

Алипкович встал между конями, взяв поводья в разные руки:

— Кого берете? Рекомендую гнедого. Он мягче. Ларс. Имя под масть не подходит, конечно. Но уж так получилось. Только не дергайте, он мягкоуздый.

Все уже было решено…

— Давайте Ларса, — принял Страхов и сел в седло, заметив, что и оно, и путлища, и поводья — все как будто новенькое.

Они двинулись шагом к лесу. В лесу их встретила широкая дорога без обычной для такой дороги автомобильной колеи. Дорога тоже была как новенькая, слегка поросшая, судя по виду, засеянной ровненькой травой.

— Мы эту дорогу редко используем, — пояснил Алипкович. — Ну что, прибавили? Рысью?

— Можно, — принял Страхов.

Ларс и вправду шел очень мягко: Страхов невольно начал строевой рысью, привставая и облегчаясь в седле «вестерн», но, быстро присидевшись на учебной рыси, приятно расслабился.

— Символично, да? — весело заметил Алипкович. — Ну, как без этого? Разве обойдешься?

Страхов только кивнул в такт езде. Конечно, символично. Темный конь во снах и мифах везет куда? Ясно куда.

Дорога повела на пологий подъем — и вдруг лес расступился, и перед Страховым открылась огромная поляна, а на поляне кристаллически засверкало тысячегранное инородное тело. Спил башни Фостера.

Отсюда он выглядел как столичный стадион. Или как десятиэтажный стеклянный тысячегранный пень.

Алипкович перешел на шаг, а через пару сотен метров сказал «Приехали».

Сошли не сразу, мудрец-проводник дал посмотреть.

— А почему всю не снесли? — поинтересовался Страхов, имея в виду превращение «новой зоны» в девственную экологическую резервацию.

— А ее не сносили, — сказал Алипкович. — Просто убрали отслужившие уровни. Теперь она выполняет только одну функцию.

Он спустился на землю. Страхов последовал за ним.

— Теперь придержите, — сказал Алипкович.

Страхов взял поводья.

Мудрец-проводник поднял руку, как будто приветствуя кого-то в бывшей башне.

И тут Страхов невольно осадил назад вместе с конем.

Башня стала расширяться. Грани расступились, открывая темные щели между отдельными секциями. Из кристаллического «стадиона» — прямо из его центра — полезла вверх фаллическая конструкция. И когда она вылезла в небо метров на тридцать, Страхов догадался, что это — космическая ракета, облаченная в ажурные фермы и уже готовая показать грандиозный, ослепительный стриптиз. Из щелей, между секциями здания, стал куриться парок. Все трансформации происходили бесшумно.

— Ну вот, дальше сами. Давайте коня, — сказал Алипкович.

Страхов передал ему поводья и стал молча смотреть в спокойные, добрые глаза проводника.

— Никакие инструкции не нужны, — сказал мудрец-проводник. — Идите прямо и следуйте указателям. Все автоматизировано. Оденут, проводят, усадят, накормят. Будут вопросы — не стесняйтесь, задавайте. Система ответит и поддержит. Ускорения не бойтесь, все продумано для нетренированного человека. Нетренированные, кстати говоря, теперь лучше адаптируются. Это наше главное ноу-хау. Тошнить в невесомости тоже не будет. Мы учли возможный выбор и сделали нужные инъекции… Все остальное, как при Гагарине и Армстронге. «Поехали» и все такое…

— «Это маленький шаг одного человека, но огромный шаг всего человечества», — пошутил Страхов речью Армстронга, первым ступившего на Луну.

— Вот-вот, — серьезно воспринял Алипкович. — Вы это уже один раз доказали. В общем… Саша, извини, я — опять на «ты». Еще вопросы и пожелания есть? Все-таки большое дело…

— Владимир…

— Сейчас без отчества, — перебив, предупредил Алипкович.

Немногим раньше Страхов вспомнил одну из новых глобальных легенд-образов — «Солярис» атеиста Станислава Лема. И одноименный фильм верующего режиссера Тарковского. Тот момент, когда герой, пытаясь избавиться от своего прошлого и призрака своей жены, сажает его/ее в ракету и отправляет вон. В пустоту… Там, в той реальности, придуманной Лемом, это было безнадежным занятием.

— Тебе страшно узнать, что ты не первый, Саша? — с древней грустью во взгляде сказал Алипкович. — Это не так. Каждый герой всегда первый. Героев никогда не считают, не пересчитывают. Они — всегда штучный товар.

Страхов, отвернувшись от космодрома Фостера, стоял лицом к лицу с проводником. Позади них был лес.

— Тогда у меня все, — сказал он.

— Тогда у меня последнее слово, — сказал Алипкович. — Даже просьба, Саша. Если ты там у них найдешь веру, привези ее сюда. Это и будет твой Прометеев подвиг. Волшебный эликсир и все такое. По Юнгу или без Юнга — какая разница!

Страхов понял и кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Тогда вперед, — велел Алипкович. — Пожелания счастливого пути не будет. Для тебя это — вредный предрассудок. Просто суеверие.

И Страхов повернулся спиной к лесу, коням и проводнику — и пошел к космодрому.

Космодром постепенно надвигался на него, заслоняя небо и разбиваясь на отдельные блоки с указателями и пояснительными надписями. Страхов вошел, поднялся на лифте, разделся, принял душ, взвесился, быстро обследовался на каком-то всемогущем сканере, снявшем с него виртуально-прозрачный, с разноцветными потрохами слепок.

Лакеи-манипуляторы одели его в удобный сиреневый комбинезон и белые кроссовки— полусапожки, не позволив — посредством тревожных сигналов и троекратных приказов «не двигаться» — самому дотронуться ни до одной застежки.

Потом Страхов на коротком фуникулере был доставлен в довольно просторную кабину с круговым, то есть цилиндрическим иллюминатором, который его удивил и порадовал: надо же, все будет видно!

Мягкий, женский голос с усиленно роботизированным акцентом — «Правильный психологический прием», — подумал Страхов — вежливо попросил его сесть в монументальное технологическое кресло. Он устроился в нем, и оно слегка опрокинулось назад, придав космонавту полулежачее положение.

Сзади на коленчатой ноге выдвинулся перед Страховым экран с аскетическим пультом из трех кнопок, и на экране появилось меню завтрака с изображением блюд, предлагаемых к выбору.

Страхов сравнил континентальное меню со столом в беседке и понял, что есть совсем не хочет.

— Я уже позавтракал, — сказал он, и на экране картинка покорно сменилась на предложение выбрать меню обеда.

Предложение кончалось строкой выделенной красным цветом:

ЕСЛИ ВЫ ИУДЕЙ ИЛИ МУСУЛЬМАНИН, ПОЖАЛУЙСТА, ПОДТВЕРДИТЕ В ТЕЧЕНИЕ ПЯТИ СЕКУНД ОДНОЙ ИЗ ДВУХ ВЕРХНИХ КНОПОК

Под каждой из двух кнопок была надпись на своем языке — иврите или арабском.

«Здесь не соскучишься», — подумал Страхов и еще подумал, что, может, Алипкович и не знает всего о том, что делается на Луне…

Меню предлагало на первое борщ, консоме или суп-мисо, а на второе свиную отбивную, филе тунца и разные суши. «Похоже, дзен-буддисты там тоже в кратерах освоились», — предположил Страхов, предпочтя борщ с отбивной.

А следом появилась программка ужина с вариантами итальянской и мексиканской кулинарии. «Что, придется а ля карте на всю неделю заполнять?! — слегка даже испугался Страхов. — Это ж мы до вечера не взлетим!»

Но, покончив с выбором ужина, он понял, что сейчас будет взлет. Его обвили пристяжные ремни, и на экране в виде разноцветной аппликации появилась надпись на многих языках. В центре красная на русском гласила легендарное, но абсолютно достоверное

ПОЕХАЛИ!

Как Страхов и предполагал заранее, он невольно произнес эту священную команду вслух.

Два поплавка на водной глади были неподвижны. Два человека, сидевшие на берегу, — тоже. Но ожидали они сосредоточенно не только вечернего клева. Мошкара вилась вокруг них, но на кожу не садилась.

Наконец, один из рыбаков, Владимир Алипкович, печально вздохнул и повел плечами.

«Вот и все, — подумал он. — Фонд ответил… Только пуск задержался еще ровно на…».

«Как всегда, — перебил его товарищ по рыбалке. — Задержка каждый раз нарастает ровно на один оборот. Секунда в секунду по внешнему времени. Может, мы когда-нибудь поймем, в чем тактика. Но ответ как всегда симметричный…»

«Тактика… Фонд просто оценивает тактику героев и адаптируется, — уверенно подумал Алипкович. — Потому что каждый раз они подставляются под удар все более осознанно. Количество должно перейти в качество. Вот и вся тактика».

«И что, мы как всегда сидим и ждем? — риторически подумал его сосед и посмотрел в умиротворенно темнеющее весеннее небо. — Или что-то еще делаем?»

«Мы что-то еще делаем, — заметил Алипкович. — Мы веруем и трепещем… Как всегда».

«Вот что на этот раз?» — иронически поинтересовался его сосед.

Оба они было повернули друг к другу головы, но многозначительно переглянуться не успели, потому что оба поплавка вдруг одновременно покачнулись.

Больше не нужно было укрывать себя и развивать огонь, согласно указанию великого стратега партизанской войны. Страхов постиг, в чем смысл его новой свободы и по какой причине ему стало так хорошо и больше не хочется ни о чем думать. Никогда со времен детства он не чувствовал такого бескрайнего простора, как теперь, в этой герметичной кабинке.

Еду подавали не перемолотую и спрессованную в тюбиках, как он предполагал по старой памяти, думая, что аппетитную сервировку придется держать в воображении, а — точь-в-точь, как показали до того в красивых картинках. То есть на особых тарелках под направленным воздушным давлением, чтобы все не разлеталось в невесомости. Изящные манипуляторы, фиксировавшие направление взгляда, схватывали кусочки и кормили «с ложечки». Борщ черпала механическая химера — «ложка-вилка». Улетевшие частицы тут же засасывал хоботок зоркого «пылесоса». Необычно, но привыкнуть можно.

Пару раз он задал себе вопрос, почему не мог не полететь на Луну. Почему полетел? Чтобы удрать в никуда, видя, что, как бы он ни пытался изменить реальность, каждый раз он все равно становится частью одной из уже существующих, созданных кем-то — Фондом? Алипковичем? Гейтсом? — программ по ее реструктуризации… Или чтобы увидеть хоть одного человека, не создающего никакой реальности, а просто верящего в ту, которая ничего большего не требует… и, значит, требует от него Страхова только одного — того, что он не знает, где взять… веры… Разве что на Луне?

И наконец, он постиг, что от него требуется просто насладиться дорогой, вспомнить настоящее назначение дороги: пока ты в ее власти, она дает тебе право не думать ни о чем и не делать больше ничего.

Он смотрел сверху на Землю, отгоняя от себя иллюзию, будто перед ним — запоздалое изображение планеты с портала GOOGLEEarth.

«Это настоящая Земля, — часто приходилось ему убеждать себя, — и доказательство — в том, что ее нельзя приблизить».

И когда за ужином он увидел внизу, где-то в южноамериканской Гайане, крохотную вспышку, он понял, что она случилась сейчас, в режиме live, у него на глазах, а не раньше, в записи. Эта звездочка вспыхнула не в соседней галактике миллион лет назад, а в его жизни. И звездочка не погасла, а стала подниматься ввысь, к нему.

Он понял и совсем не испугался, и это состояние души успело приятно удивить его. Он даже порадовался тому, что его уже не остановят криопаузой, не заставят сделать лишний, бесполезный виток. Что будет не холод и тьма, а жар и свет. Роскошный солнечный жар и великолепный ослепительный свет.

ЭПИЛОГ

Немногие на Земле заметили короткую золотистую вспышку в небе.

Борис Эйхерманн, обернувшись к окну в своем офисе, вдруг вспомнил старое доброе прощание — «В следующем году в Иерусалиме!»

Анна, даже не глядя в окно своей квартиры, вдруг вспомнила ту самую льдинку в коктейле... И вечер в галереи «Академии».

Фатима Обилич, еще накануне взяв один день отпуска, весь этот день смотрела в небо на вершине своей Тверской пирамиды и под вечер, увидев на небе теплый всплеск света, вдруг приложила руку к животу и вздохнула.

Китаянка Пин и европейская девушка, возненавидевшая свое прозвище, но еще не полюбившая свое имя… Они не знали, что их разделяет только пластиковая стена. Они повернулись друг другу и чему-то улыбнулись.

По дороге через поле остановились женщина и подросток.

— Смотри, смотри, звезда падает! Загадай желание! — весело сказала она, чувствуя, что ее желание вот-вот исполнится, и нужно этим желанием скорее поделиться с сыном.

— Не надо, ма… Это уже было, — совсем не грубо ответил подросток. — И вообще, это все — суеверие.

Он все смотрел в небо, хотя звезда давно пролетела и погасла. Но теперь она как будто летела в нем самом — стремительной обжигающей точкой, и он уже знал, что вот-вот должно случиться. И он остро почувствовал, что сейчас он один на Земле. Тот, кто знает, что должно случиться со всем этим миром вокруг. Один во Вселенной. Он впервые в жизни ощутил, как это – быть в одиночестве. Перед Тем, Кто все еще видит тебя с небес…

И повторил строго, по-взрослому, пряча тайну глубоко в сердце:

— Просто суеверие…

Content

Дао Дзэ Дун

Пролог

Часть первая. ЗОЛОТОЙ МИЛЛИАРД и ТРУДОУСТРОЙСТВО ТРУПОВ

Часть вторая. СЕРЕБРЯНЫЙ МИЛЛИОН и АУТСОРСИНГ СПАСЕНИЯ ДУШ (начало части)

Часть вторая. (Окончание)

Часть третья. МЕДНАЯ ТЫСЯЧА и ЭМИГРАЦИЯ В «ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»