Виктор Александрович Иутин

Опричное царство

Действующие лица

РЮРИКОВИЧИ

ИВАН IV ВАСИЛЬЕВИЧ – царь и великий князь всея Руси

его сыновья: царевич Иван, царевич Федор

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ – князь угличский, брат Ивана IV

ВЛАДИМИР АНДРЕЕВИЧ – князь старицкий, двоюродный брат Ивана IV

его дети: Василий, Евфимия (от первого брака)

Мария, Евдокия, Анастасия, Юрий, Иван (от второго брака)

Прочие представители царской семьи:

МАРИЯ ТЕМРЮКОВНА ЧЕРКАССКАЯ – вторая жена Ивана IV, кабардинская княжна

МАРФА ВАСИЛЬЕВНА СОБАКИНА – третья жена Ивана IV

АННА АЛЕКСЕЕВНА КОЛТОВСКАЯ – четвертая жена Ивана IV

ЕВДОКИЯ БОГДАНОВНА САБУРОВА – первая жена царевича Ивана

ЕФРОСИНЬЯ АНДРЕЕВНА ХОВАНСКАЯ – мать старицкого князя Владимира

ИУЛИАНИЯ ДМИТРИЕВНА ПАЛЕЦКАЯ – жена угличского князя Юрия

ЕВДОКИЯ РОМАНОВНА ОДОЕВСКАЯ – вторая жена старицкого князя Владимира

Князья ШУЙСКИЕ

Старшая ветвь:

ПЕТР ИВАНОВИЧ – боярин, воевода, герой казанских походов и Ливонской войны

его сыновья:

ИВАН ПЕТРОВИЧ – боярин, воевода

НИКИТА ПЕТРОВИЧ

МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА – двоюродная сестра П. И., жена князя И. Д. Бельского

Младшая ветвь:

ИВАН АНДРЕЕВИЧ – боярин, воевода, опричник

Ветвь Горбатых-Шуйских:

АЛЕКСАНДР БОРИСОВИЧ – глава Боярской думы

его дети:

ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ

ИРИНА АЛЕКСАНДРОВНА – супруга князя И. Ф. Мстиславского

ЕВДОКИЯ АЛЕКСАНДРОВНА – супруга боярина Н. Р. Захарьина

Князья БЕЛЬСКИЕ

ИВАН ДМИТРИЕВИЧ БЕЛЬСКИЙ – глава Земской боярской думы, воевода

его сестры:

АНАСТАСИЯ ДМИТРИЕВНА – жена боярина В. М. Захарьина

ЕВДОКИЯ ДМИТРИЕВНА – жена боярина М. Я. Морозова

Князья СИЦКИЕ

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ – воевода, опричник

его дети: Юрий, Конон, Василий, Федор – опричники

ВАРВАРА ВАСИЛЬЕВНА – жена опричника Ф. А. Басманова

ЗАХАРЬИНЫ

ДАНИИЛ РОМАНОВИЧ – боярин, воевода, советник царя

жена: Анна; дети: Федор, Анна, Иван

НИКИТА РОМАНОВИЧ – земский боярин, воевода, брат Д. Р. Захарьина

его сын: Федор

АННА РОМАНОВНА – сестра Н. Р., Д. Р. Захарьиных, жена В. А. Сицкого

ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ – опричный боярин, двоюродный брат Н. Р., Д. Р. Захарьиных

его дети: Протасий, Федор, Иван – опричники

МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА – жена Михаила Темрюковича Черкасского

Ветвь Яковлевых:

ИВАН ПЕТРОВИЧ – окольничий, опричный боярин, воевода

ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ – опричный боярин, воевода

БАСМАНОВЫ

АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ – глава опричнины, боярин, воевода, советник царя

его сын:

ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ – опричник, воевода, фаворит царя

ШЕРЕМЕТЕВЫ

Братья:

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ БОЛЬШОЙ

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ МЕНЬШОЙ

НИКИТА ВАСИЛЬЕВИЧ

ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ

ДУХОВЕНСТВО

МАКАРИЙ – митрополит (1542–1563)

АФАНАСИЙ – митрополит (1564–1566), бывший духовник царя

ФИЛИПП – игумен Соловецкого монастыря, митрополит (1566–1568)

КИРИЛЛ – митрополит (1568–1572)

ПИМЕН – архиепископ Новгородский, союзник Басмановых

ГЕРМАН – архиепископ Казанский

ИОВ – игумен Старицкого Успенского монастыря, ученик и последователь Германа

ПАИСИЙ – игумен Соловецкого монастыря, ученик и последователь Филиппа

КОРНИЛИЙ – игумен Псково-Печерского монастыря

ВАССИАН (МУРОМЦЕВ) – монах, помощник Корнилия

ПАФНУТИЙ – епископ Суздальский

ЕВСТАФИЙ – духовник царя

БОЯРЕ, ВОЕВОДЫ

ИВАН ФЕДОРОВИЧ МСТИСЛАВСКИЙ – князь, глава Думы, земский боярин

ИВАН ПЕТРОВИЧ ЧЕЛЯДНИН – глава Думы, земский боярин

АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ КУРБСКИЙ – князь, воевода, боярин (бежал в 1564 г.)

МАЛЮТА СКУРАТОВ-БЕЛЬСКИЙ – опричник, палач, любимец государя

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ ХВОРОСТИНИН – князь, воевода, опричник

МИХАИЛ ИВАНОВИЧ ВОРОТЫНСКИЙ – князь, глава Думы, земский боярин

ПЕТР ИВАНОВИЧ ЩЕНЯТЕВ – князь, герой казанских походов и Ливонской войны

ИВАН ИВАНОВИЧ ПРОНСКИЙ – князь, земский боярин

БОРИС ХЛЫЗНЕВ-КОЛЫЧЕВ – воевода (бежал в 1562 г.)

МИХАИЛ ЯКОВЛЕВИЧ МОРОЗОВ – земский боярин, воевода

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ ХИЛКОВ – князь, воевода, герой казанских походов

МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ РЕПНИН – князь, боярин, воевода, герой Ливонской войны

ВАСИЛИЙ ЮРЬЕВИЧ ГОЛИЦЫН – князь, воевода

ОПРИЧНИНА

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ ВЯЗЕМСКИЙ – князь, советник царя, союзник Басмановых

МАЛЮТА СКУРАТОВ (Г. Л. Бельский) – палач, фаворит и советник царя

БОРИС ФЕДОРОВИЧ ГОДУНОВ – придворный, приближенный царя

МИХАИЛ ТЕМРЮКОВИЧ ЧЕРКАССКИЙ – князь, боярин, воевода, шурин царя

ВАСИЛИЙ ГРЯЗНОЙ – опричный голова, любимец царя

ПРОЧИЕ

ДЕВЛЕТ-ГИРЕЙ – крымский хан

МАГНУС – датский принц, герцог Эзельских островов

НИКОЛАЙ РАДЗИВИЛЛ – канцлер великий литовский

ГРИГОРИЙ ХОДКЕВИЧ – великий гетман литовский

САИН-БУЛАТ – касимовский хан на службе у царя

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ ВИСКОВАТЫЙ – дьяк, глава Посольского приказа

АНДРЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ ЩЕЛКАЛОВ – дьяк, глава Посольского приказа

АРНУЛЬФ – иностранец, царский лекарь

БОМЕЛИУС – иностранец, царский лекарь

МИХАИЛ ЧЕРКАШЕНИН – атаман донских казаков

ВАСИЛИЙ ШИБАНОВ – слуга князя А. М. Курбского

НИКИТА ФУНИКОВ – казначей

Часть первая

Предтеча

Глава 1

В богатом тереме боярина Александра Горбатого-Шуйского с самого утра была суматоха – ожидали знатных гостей. Бабы уже подмели и вымыли дом, протерли от пыли всю утварь, а в светлице стоял длинный широкий стол, укрытый цветной узорчатой скатертью. Стол пока пустовал, как и четыре резных кресла рядом. Ждала своего часа серебряная посуда, хранящаяся в металлических ларцах, ждали приготовленные и оттертые до блеска чарки, ковши, двузубые вилки и ножи с эмалированными черенками.

В задумчивости боярин Александр Борисович хаживал по своему терему, подметая ковры полами длинного домашнего кафтана. С тех пор, как выдал замуж всех дочерей, как умерла жена, дом опустел, будто ушла сама жизнь, полная красок, оставив лишь тишину горниц в тереме старого князя. Молодая девка с длинной русой косой, пряча глаза, выпорхнула из светлицы, где стоял стол – видать, посуду доставала из ларцов. Боярин уже давно ощущал, что перестал заглядываться на женщин. В былые годы ни одну мимо себя не мог пропустить, бедная супруга знала о том, но смиренно молчала. Прости, голубушка!

Над столом в красном углу стояли старинные семейные иконы в серебряных и золотых окладах. Тускло поблескивала лампадка. Вглядываясь в лики святых, князь трижды широко перекрестился. Какие-то иконы он помнил с детства, другие уже принес в этот угол он сам. Одна из икон, как говорила матушка, принадлежала прадеду. Когда-то, более века назад, он поддержал Василия Темного в борьбе за московский стол и был в почете. Ныне правнук Василия Темного, нынешний государь, всеми силами борется с боярскими семьями, помогавшими его дедам удержать за собой Москву – справедливо ли это? Боярин унял всколыхнувшуюся было внутри ярость и стал осматривать разложенную на столе богатую посуду. Почти вся подписана и напоминает о заслугах и военных победах князя и его семьи. Да только что с того, коли у власти другие, недостойные ее ни по происхождению, ни по заслугам!

Перед приездом гостей князь переоделся в парадный кафтан, отороченный соболем, шитый серебром и золотом, обул остроносые червленые сапоги с каменьями, расчесал и уложил пышную пепельную бороду. Не менее пышно и богато был одет и его молодой сын Петр, также вышедший встречать гостей.

Первым прибыл Иван Дмитриевич Бельский, один из самых знатных людей в государстве. Темно-красного бархата кафтан, распахнутый опашень из соболя, пояс с рубинами и жемчугами, тяжелая сабля в богатых ножнах, шитые шелками сапоги – так был одет этот зрелый, крепкий муж, сын Дмитрия Федоровича Бельского, долгие годы возглавлявшего Боярскую думу, троюродный племянник царя, потомок знатного рода Гедиминовичей. Слуга поймал сброшенный с его плеч опашень. Александр Борисович и его сын троекратно поцеловались с гостем и пригласили в дом.

Следом, чуть задержавшись, прибыл еще один могущественный и знатный князь – Иван Мстиславский, в великолепном лисьем опашне, с серебряными наручами на рукавах зеленого бархата ферязи. Пояс и сафьяновые сапоги также переливались блеском различных бесценных камней…

Иван Федорович был женат на дочери Горбатого-Шуйского, потому Александр Борисович с особой теплотой поприветствовал зятя, спросил, как поживает Ирина и внуки, в частности интересовался Федюшкой, старшим из детей Мстиславского. После приветствия князья уселись за пышно накрытый стол. Рядом с отцом сидел и отрок Петр, последний мужчина в роду Горбатых-Шуйских. Александр Борисович с недавних пор всюду берет его с собой, готовя к грядущей службе.

Стол и вправду был богат – тут и щучьи супы, и лебеди запеченные, и осетры с икрой, фаршированные капустой и яблоками зайцы, различный мед, вина. Но застолье не было праздничным – собрались именитые бояре, дабы обсудить сложившуюся в государстве ситуацию.

Недавно Иван Дмитриевич пережил опалу и с тех пор лишился своего могущества. Дело в том, что польский король звал Бельского на его «отчину», напомнив, что дед князя был выходцем из Литвы, да еще и потомком Гедимина, а значит, был в родстве с королем Сигизмундом. Иван Дмитриевич, расценив обстановку при дворе, решился ехать, но царю стало известно об этом раньше. От смерти князя спасли заступничество митрополита и боярская порука – за него внесли десять тысяч рублей, немыслимую сумму. Знатные вельможи с помощью денег спасали друг друга, ибо все они меж собой повязаны, а теперь, в силу обстоятельств, сплотились еще больше, и государю было все сложнее бороться с ними, знать это понимала, но воспринимала как должное. И думали они все, что так будет всегда.

– Дурные вести, – начал Мстиславский, – князя Курлятева с его семьей постригли в монахи. Никто и вступиться не смог.

– Всей семьей? Сроду не было такого на русской земле, чтобы разом весь род под корень! – оторопел возмущенно Горбатый-Шуйский. – Бывало, стригли главу рода со старшим сыном, преемником, но чтобы вот так, и дочерей, и жену… Беззаконие!

– Что нам с того? – вопрошал Бельский. – Покровитель Сильвестра…

– Пущай так, – согласился Иван Федорович, – токмо в борьбе с Захарьиными он был бы полезен.

– Захарьины от врагов мигом избавляются! Данила Захарьин теперь всех, кто на его пути стоит, втаптывает безжалостно, силясь изничтожить! – недовольно протянул Александр Борисович, разрывая пальцами утку. Гнев переполнял его. После он затих, переводя шумное и частое дыхание.

Захарьины! Вот кому принадлежит истинная власть после отставки Сильвестра и Адашева! Вот кто стоит за великой кровью и расправами, учиненными над многими дворянскими родами, имеющими отношение к Адашеву! Вот кто посадил на места управленцев своих людей! Казначей Фуников – их человек! Дьяка Посольского приказа Висковатого купили, назначив его хранителем царской печати! Наследники, дети государя, полностью в их власти. В ближней думе у государя они и их родичи. Быстро, словно чумовое поветрие, оказались они всюду и уже без малого два года правят страной! Доколе будет сие?

– Князья Воротынские в опале, – продолжал Мстиславский. – Ну, их-то государь никогда не жаловал, остерегался. Вот и теперь, стоило Михаилу Воротынскому заявить о правах на свои наделы, тут же опала…

– Ничего, найдем тех, кто поруку за них заплатит, – сказал Бельский как о давно решенном деле.

– Суть не в том, что поручимся за них, – подался вперед старый князь, – а в том, что Михаил Воротынский, как только скончалась вдова его старшего брата, заявил о своих законных правах на эти земли, которые, по недавнему земельному уложению[1], проведенному государем, перешли в казну, а не разделились меж братьями.

Мстиславский и Бельский не пострадали от этого нового уложения, в отличие от Одоевских, Трубецких, Воротынских и многих других семей, указанных в уложении, но это было началом значительного ограничения боярства. Одной из причин попытки измены Бельского было как раз это уложение – никто не собирался мириться с этим.

– Государь затеял со знатью войну. Напрасно! Кто, кроме нас, способен поддержать его в столь трудное время? – с усмешкой проговорил князь Горбатый.

– Те, кем он себя окружает, – ответил Мстиславский, – Захарьины очень могущественны сейчас.

Александр Борисович с отвращением сплюнул. Бельский усмехнулся, поглядев на него.

– А ведь ты, Александр Борисович, родня им, дочь свою за Никиту Романовича выдал! – с ехидностью заметил Бельский. – Стало быть, незазорно тебе, Рюриковичу, с ними родниться, стало быть, величие их и значимость признаешь!

– А Петр Шуйский, сродный брат супруги твоей, – искоса взглянул Александр Борисович на Бельского (Мстиславский, насторожившись, застыл – речь шла о его родной сестре), – исправно служит, видный воевода, государь жалует его, хотя и не любит наш род, но все же он крепко стоит!

– В Думе влияния все одно у него нет! – В ответе Ивана Дмитриевича было слышно, что высказывание сие задело его за живое.

– Я тебе не о том! – раздраженно выговорил Горбатый-Шуйский. – Я толкую, что в грядущем походе на Литву тебе надобно проявить себя, дабы государь уверовал в тебя сызнова!

– Ведаю, – буркнул, опустив глаза, Бельский.

Александр Борисович откинулся в кресле, взглянул куда-то наверх перед собой, задумался, губы его чуть тронула грустная улыбка.

– Походы, – проговорил он будто о давней мечте, – стены Казани, резвый конь, степной ветер, горький запах травы… – И вдруг словно опомнился, опустил глаза: – Не годен я ни на что ныне…

– Горевать некогда, – вытирая пальцы о рушник, проговорил Бельский, – а тебе, Александр Борисович, и вовсе не к месту. Благодаря заслугам былым и имени своему можешь ты не на ратном поле против недругов бороться, но в Думе. А недруг у нас один – Данила Захарьин. Другие не страшны, ибо без него – никто. Не станет Данилки, не станет и Захарьиных. При Адашеве и Сильвестре много дворянских родов ко власти пробилось, скоро начнут считать себя подобными нам, родовитым князьям. Тому не бывать!

Мстиславский сидел, молчал, двигая челюстями. И ведь верно, иного выхода, кроме как бороться, нет. Ибо незаконно, как они считали, отбирали у них то, что принадлежало им по праву рождения – власть.

* * *

Холопы с раннего утра расчищали двор от снега. Ефросинья Андреевна, мать старицкого князя Владимира, ждала в гости сродного брата, Василия Федоровича Бороздина. Для этого она приказала накрыть стол в маленькой горнице, дабы ни одна душа не услышала их разговор. Даже невестке и внукам запретила выходить из своих покоев. Боялась ее вторая супруга сына, равно как и первая. Вскоре после того, как в Смутное время болезни государя не удалось Владимиру престол московский занять, отправила она его прежнюю жену, Евдокию Нагую, в монастырь. Вскоре женила сына на другой Евдокии, а об ушедшей в монастырь супруге велела забыть, хотя и оставила она Владимиру двоих детей – сына Василия и дочь Евфимию. Крепко полюбил Владимир новую супругу, благо уже четверых детей родила ему, теперь, видно, снова беременна.

Ефросинья была мрачна, черный вдовий плат укрывал ее голову. Она носила его с тех пор, как в темнице умерщвлен был ее муж Андрей Старицкий. Он был убит матерью Иоанна, и пусть змеи этой уж давно нет среди живых, к ее сыну, нынешнему государю, она испытывала чувство неизгладимой ненависти и, кажется, мечтала отомстить сполна всему корню Елены Глинской. В жилах внуков ее, наследниках Иоанна, течёт и кровь Захарьиных, оттого ненависть ее к царевичам умножалась вдвое. Как мечтала она очистить государев двор от этой своры безродной! Это случится, когда сын ее станет царем. Господи, дай сил дожить до того!

Бороздин, как и обещал, прибыл с «тем самым человеком», который должен был отправиться в грядущий государев поход на Полоцк. Грузный, низкорослый, Василий Федорович взошел на крыльцо и, сняв шапку, троекратно поцеловался с сестрой, а затем представил ей своего спутника – высокого мужчину с жиденькой черной бородой и глубокими залысинами.

– Борис Хлызнев-Колычев, воевода в государевом войске.

Ефросинья учтиво кивнула в ответ и, поправив плат на голове, пригласила гостей в дом. Перекрестившись у образов, сели за стол. Наглухо закрылась дверь.

– Владимира нет, уехал в полк, – объявила Ефросинья, сидя во главе стола.

– Ведаем, – отмахнулся с безразличием Бороздин и тут же принялся за еду. Не скромничал и Хлызнев, жевал быстро, жадно. Ефросинья пристально изучала его, боясь, как бы не был он подосланным государевым лазутчиком.

– Да не сумуй, Ефросинья, – сказал Бороздин, угадывая мысли сестры, – не был бы я в нем уверен, не сидел бы он здесь! Уж поверь!

Но Хлызнев даже не обернулся – понимая, что речь идет о нем, он продолжал есть.

– Ну и как нынче государь к походу готовится? Кто идет? – деловито поинтересовалась Ефросинья, искоса глядя на гостя. Обычно бабам не следовало задавать подобные вопросы, но Хлызнев знал, что это за женщина, поэтому ответил с такой же деловитостью:

– Великое войско собирается. «Павлины» государь хочет везти…

– Пушки то, – пояснил Бороздин.

– На кой мне пушки ваши? – с гневом вопросила княгиня. – Кто в поход сбирается, поведайте!

– Князья Бельский, Мстиславский, Шуйский, Серебряный, Щенятев, Курбский, братья Шереметевы, – перечислял Хлызнев, – татарские царевичи, ногайские…

– А из Захарьиных есть кто? – с блеском в глазах спросила Ефросинья.

– Только лишь родня их – Яковлевы, Горенские, Телятевские. Все в свите государевой. Подле него и Михаил Темрюкович, брат царицы…

– Царицы, – протянула Ефросинья, и в лице ее явно читалось презрение. Царь год назад женился на Марии Темрюковне, дочери кабардинского князя. О ней всякое говорили. Черноволосая красавица с хищным взглядом и злобной улыбкой мало походила на добродушную и мягкую покойницу Анастасию. Всем видом своим выражавшая похоть, царица Мария с упоением улавливала каждый мужской взгляд, обращенный на ее сочное тело, и скалилась, сверкая своими черными глазами. Ефросинья, как и многие другие, считала ее дикаркой, недостойной быть русской православной царицей.

– Я слышала, эта дикарка еще и беременна, – со злобой проговорила Ефросинья, проведя пухлой морщинистой рукой по узорчатой скатерти.

– Все одно, кроме Владимира престол занять некому! – успокоил ее Бороздин.

– То дело еще не решенное! – отмахнулась княгиня и снова пристально взглянула на Хлызнева. – Ведаешь, зачем позвали?

Он безмолвно кивнул.

– Едва войско засобирается выступать, тотчас отправляйся в Литву, к самому гетману Радзивиллу, да доложи ему о том, что поход учиняется. Глядишь, успеет силы собрать. И потом доложи, что средь бояр есть друзья короля Сигизмунда. Когда Иоанна отобьет от Полоцка, скажи далее, что хотят бояре нового царя на стол посадить, и тогда…

Ефросинья остановилась, едва речь должна была зайти о городах, которые так хотела заполучить Литва. О том позже! Усмехнулась краем рта и взглянула на брата.

– Ежели случится большое сражение и царь погибнет, все будет намного проще. Москву возьмем сами и Захарьиных оттуда выбьем…

– Так полки наши все с Владимиром ушли, как же? И он сам… Как бы не погиб зря.

– Владимира я предупрежу.

– Уж больно слабовольный он у тебя, согласится ли?..

– Согласится! – перебила брата Ефросинья. – Что-то и ты слабость духа свою показывать начал! Забыл, видать, как братьев твоих судили вместе с еретиками восемь лет назад, а после в монахи постригли! Забыл, из-за кого?

Бороздин раскраснелся, помрачнел, опустил голову. Ефросинья, переведя свой тяжелый взгляд на Хлызнева, достала откуда-то из-под стола туго набитый звенящий кошель, бросила ему:

– Только часть. Ежели до конца дело доведем, столько же еще получишь.

Хлызнев кивнул и спрятал кошель за пазуху.

– Колычевым родня? Почему тогда решился на это?

– Дальняя родня, на седьмом киселе, – ответил Хлызнев, – государством не управляю, жены, детей нет, чего ж не сделать, коли платите!

«Так даже лучше. Добросовестнее сделает», – подумала княгиня и сказала холодно:

– Добро. Но знай, руки у меня длинные. Коли услышу, что предал нас, жить не дам и в Литве достану. Понял?

– Не предам, вот вам крест! – перекрестился Хлызнев, приподнявшись с места…

Владимир заехал вечером, не застал гостей. Когда хотел было направиться на сторону жены, мать перехватила его, окликнула. Владимир медленно подошел к ней, поклонился. С раннего детства и до сих пор трепетал он под властным взглядом матушки!

– Коли сражение великое начнется, ежели король Сигизмунд войско приведет, не бросайся в бой, воинов своих береги, заведомо отводи их сюда и жди.

«Только не это! Опять!» – подумал Владимир, бледнея, почувствовал тотчас, как ослабли колени, как заструился по спине пот. Ефросинья, пронзая его немигающим взглядом страшных глаз, положила руки на щеки сына, поднесла к своему лицу и расцеловала его, добавив:

– Доверься, сын. Даст Бог, пришло время!

И, развернувшись, медленной и твердой походкой начала удаляться. Владимир не знал, что она задумала, и оттого боялся еще больше. Девять лет назад он пошел на поводу у матери и отважился предать Иоанна, возглавил мятеж, когда царь был при смерти. Много воды утекло с тех пор, и нет больше таких теплых, дружеских взаимоотношений меж ним и царем, и Владимир чувствовал свою вину перед братом. Наказания никакого не последовало, но простит ли Иоанн вновь его?

В такие мгновения Владимир ненавидел свою мать. Ему не хотелось быть царем, Старицкое княжество вполне удовлетворяло его, и теперь, когда рядом любимая супруга, дети, мысли о царском престоле вовсе его не касались. Но у матери были на то свои планы, и Владимир все больше ощущал себя заложником материнской воли, против которой он никак не мог выступить.

* * *

Ни души на узких московских улочках. Ночь казалась темнее обычного. Была поздняя осень, и только выпавший рыхлый снег размыл дороги, утопил город в грязи. Бездомный пес, перебегая от одного дома к другому, что-то обнюхивал, затем остановился и начал пить воду из большой лужи. Звук приближающихся голосов насторожил пса, и он, будучи недоверчивым к людям, поспешил уйти. Показалась группа стрельцов, несших караул меж улицами.

– Тихо так, словно вымерли все, – проворчал один.

– Чего уж тихо! Зябко! Сейчас бы пожрать горячего варева, да под овчину завалиться, а лучше закопаться в солому, да с головой, – ответил другой и досадливо сплюнул.

– В солому… к бабе бы сейчас закопаться под подол! – сострил третий, и все они дружно загоготали. Казалось, спал весь город, оттого им было еще досаднее.

Но в ту ночь в царском дворце не спал еще один человек. На коленях пред иконами стоял сам государь российский, великий князь всея Руси Иоанн Васильевич. В поклоне лицом он был опущен к самому полу, затем поднялся, дабы перекреститься. С глазами, полными преданности и мольбы, смотрел он на образа. На лбу его уже виднелись красные пятна от ударов о пол.

– Мудрый ангеле и светлый, просвети ми мрачную мою душу своим светлым пришествием, да во свете теку во след тебе…

Кажется ему в такие мгновения, что душа его, словно птица, возносится над многострадальною русскою землей и, словно гордый ястреб, осматривает свои владения. Вот его царство, его вотчина, его дом, вверенная ему предками земля, благословленная Богом, последний православный оплот во всем мире. Один путь у царства этого – к единодержавию. Когда не с кем будет делить власть. Лишь тогда удастся сокрушить вечных врагов – Литву и Крым. Следовало скорее захватить Литву – это было необходимо, и Иоанн верил: король Сигизмунд – лишь узурпатор на принадлежащих по праву ему землях. Иоанн воспринимал это как должное, ибо Полоцк, равно как и Ливония, как и Киев – исконно русские земли, владения его предков. И теперь, когда водрузил он на себя царский венец, уравняв тем самым себя с римским императором, необходимо было вернуть то, что Русь утеряла в страшный период раздробленности и татарского ига. И родится великая славянская империя, простирающаяся от Константинополя до моря Балтийского, и потянется далее, на восток, где гудят тишиной дикие сибирские степи…

В то время когда Иоанн вынашивал все эти великие планы, мечтая стать повелителем всех славян и владетелем всех православных святынь, в Европе разгорались религиозные войны, которые утопят в крови весь этот «цивилизованный», «старый» мир. Война, кою затеял Иоанн против Литвы и Ливонии, тоже в какой-то степени религиозная, ибо один из поводов предстоящих походов на Литву – это «крестовый поход» против лютеранства, так ненавидимого русским царем. Но Европа пока не глядит в сторону незнакомой им полуазиатской страны, не считает нужным делать это, но Иоанн верит – однажды они не только будут бояться Русь, но и станут просить помощи!

Но как всего этого достичь, коли кругом одна измена? Бояре, привыкшие жить по старым дедовским укладам, не понимают своего царя, не представляют этого величия страны, ибо в величии этом не должно быть их власти. Богатство, земли, размеренная служба, собственная власть в своих владениях, независимая от царя, по-прежнему их единственные цели. Интересы великой державы разнятся с их интересами, и потому так легко, ежели обделены они вниманием государя и землями, предают Иоанна, уходят в Литву, сговариваются с татарами. И все царство состоит из этих владений, владений тех, кто готов предать в любую минуту. Уже Иоанн понимал, что без упразднения боярства крепкая и сильная Россия не родится, но в то же время еще слишком рано было для таких мощных перемен – боярство вросло, как кость, в систему управления государством, без него невозможно представить саму власть, равно как и без церкви.

Надлежало окружить себя менее знатными, но верными людьми. Однако власть развращает, потому и удалены были от двора Адашев и Сильвестр. Начиная строить с Иоанном новую Россию, они также предали его в трудный час, и этого он не смог им простить.

Перекрестившись, продолжил Иоанн:

– Запрети всем врагом, борющимся со мною. Сотвори их яко овец, и сокруши их яко прах пред лицем ветру, соблюди меня, грешника, от очию злых человек!

Надлежало все изменить. В корне. Он строит свое царство, новое царство. Царство православия и самодержавия. И уже предвидел, что придется пролить реки крови. И он был готов к тому.

Глава 2

– Эти чертовы прохвосты никогда не договорятся меж собой, никогда! – разражался криком великий литовский канцлер Николай Радзивилл. – Я должен быть в Литве, командовать войсками в столь опасное время, а я просиживаю свою задницу вместе с этими тупоголовыми баранами в Польше!

Он тяжело ступал по вычищенной от снега дорожке к крытым саням, поддерживая полы длинной медвежьей шубы. За ним, невольно наблюдая за неуверенным шагом канцлера, шагал молодой, талантливый посол Михаил Гарабурда. Они покидали очередное заседание литовской и польской знати, где стоял давний вопрос об их объединении в одно мощное государство, способное противостоять московитам и шведам.

Наконец Радзивилл, кряхтя, взобрался в сани и стал поторапливать Михаила.

– Закройте к черту эти двери, холодно! Ух! – потирая руки, говорил канцлер. – Ладно. У меня здесь припрятана бутылка великолепного теплого вина.

Сани тронулись. Гарабурда следил, как канцлер толстыми пальцами откупоривал бутылку, вглядывался в обрюзгшие черты заплывшего лица, характерные для тех, кто слишком много пьет.

– Как трясет-то! Не пролейте, – проговорил Радзивилл, протягивая Михаилу наполненный вином серебряный бокал. – Когда они уже осознают, поймут и примут, что если Литва и Польша объединятся, то шляхта заберет у нас все. Король бездействует, ждет, когда мы сами попросим об этом. Тому не бывать, пока я жив!

– В минуты сомнения вспомните о том, что благодаря нам двоим Ливония наша. – Гарабурда поднял бокал. – Ведь именно за нее мы и воюем! Я однажды спровоцировал безмозглого мужлана Кетлера на конфликт с Москвой, а вы одним росчерком своего пера сделали его подданным короля Сигизмунда! После подписания договора с вами в марте сего года Ливония уже стала нашей. Бескровно, заметьте!

– Но все бы ничего, если бы в нашу войну не влезала вся Европа…

– У Европы своя война, между гугенотами и католиками, им не до нас. А что касается Швеции и Дании – их однажды очень легко можно натравить на Москву, а после договориться с ними, возможно, уступить какие-то территории…

– Я был бы более рад нашим достижениям, если бы вся Ливония беспрекословно перешла под крыло Литвы. Новый король Швеции Эрик решил воспользоваться нашей войной с Россией и присвоить некоторые города Ливонии себе. Кажется, русский царь готов уступить ему некоторые города, в частности Ревель, лишь бы не вступать в войну с еще одним соседом. Но Литве нужна вся Ливония, поэтому у нас разгорается настоящий конфликт и со Швецией, что очень затруднит наше положение.

– Не умалчивайте о том, что англичане приложили руку к отношениям Швеции и России! – кивнув, произнес Гарабурда. – Всей Европе уже известно, что Англия привозит морем в Нарву оружие и припасы! Уже не раз германский император призывал королеву прекратить поставки, но, как знаете, она отвергла все обвинения! А после того как шведский король Эрик отдал Ивану Эзель с прилегающими землями, теперь и шведы свободно торгуют в Нарве. Нынче Швеция начала войну с Данией, и уже Москва поставляет английское оружие Швеции. Им есть чем с нами воевать! Еще немного, и Эрик с Иваном поделят между собой Ливонию!

– Царь Иван очень гибкий и хитрый, словно лиса. Каким бы тираном он ни был, он делает все возможное для возвышения своего государства. Необходимо натравить шведов против России. Благо датчане, у которых Эрик отобрал Габзаль и Леаль, вступили в войну с ними на нашей стороне, но трусливый датский король не желает воевать с Россией. И что мы видим? Уже полгода шведы и московиты топчутся на наших землях, жгут и грабят все на своем пути! До крупных городов они еще не добрались и не доберутся! – уверенно заявил Радзивилл, осушив бокал. – При московском дворе есть и мои шпионы, которые докладывают мне о бесчинствах, что творит этот тиран. К примеру тех, кто был близок к так называемому предателю Адашеву, он вырезал целыми семьями, отбирая их имения. Не щадит ни женщин, ни детей, словно они иноземные варвары. Тех, кого обходит стороной смертная казнь, отправляют в монастыри, но и там их настигает гибель. Московское боярство с надеждой смотрит в нашу сторону, и уже многие уезжали во владения короля Сигизмунда! Помню рассказы отца, когда на службу к Сигизмунду Старому пришел недовольный властью Елены Глинской Семен Бельский. Он привел с собою многих приближенных своих, но затем сгинул в татарских степях. Кстати, племянник Семена Бельского, Иван, один из глав Боярской думы и родственник царя, тоже намеревался бежать в Литву. Но кто-то донес на него. Я с интересом наблюдал за происходящим и уже думал, что не избежать смерти находчивому боярину, но вскоре за него вступилась вся московская знать – многие князья, бояре и архиепископы поручились за его верность и заплатили огромную сумму. И вот вскоре Иван Бельский снова заседает в Думе. Видимо, царь понял, что знать ограничивает его в избавлении от неугодных ему людей, и велел поручаться их своими жизнями.

Гарабурда пристально глядел на Радзивилла, ожидая, что тот выдаст еще.

– Я верю в силу нашего доблестного воинства, – протянул канцлер с ухмылкой. – Возьмите, к примеру, орех. Может, скорлупа у него тверда, но, если внутри он сгнил, будет ли представлять он ценность? Как правило, гнилой орех легче всего раздавить. Так и в Москве. Ясно видно, что бояр и воевод притесняют при дворе царя. Тем легче сеять смуту средь них. Как можно одержать победу тому царству, внутри которого льется кровь тех, кто должен ее защищать? Московия – гнилой орех, пожираемый гадами изнутри, поэтому скорлупа ее не выдержит нашего напора. А натравить на нее Швецию и Данию – дело времени. К тому же не забывайте, что крымские татары ежегодно совершают разорительные набеги на русские земли…

– И вы намерены слать знатным русским воеводам предложения идти на службу к королю Сигизмунду, тем самым обескровливая их военную мощь?

– Мы уже это делаем!

Едва воевода сказал это, сани резко остановились. Ошалело оглядываясь и удерживая рукой едва не упавшую шапку, Радзивилл спросил злостно, как только дверь отворилась:

– Что там стряслось? Почему стоим?

– Перехватили посланника, пан Радзивилл, – докладывал дворянин, расширенными от ужаса глазами глядя на канцлера, – в Вильно прибыл некий русский воевода, уважаемый в Москве человек. Вас ищет…

И замолчал. Радзивилл, уже чуя беду, в ожидании глядел на него.

– Воевода принес весть. Русский царь осадил Полоцк, – молвил сопровождавший их дворянин и тут же осекся.

Весть эта прозвучала как гром среди ясного неба. Радзивилл и Гарабурда, застыв, глядели друг на друга, и вдруг канцлер рявкнул:

– Скорее! В Вильно! Скорее!

Едва дверца захлопнулась, сани тронулись.

«Вот тебе и гнилой орех», – подумал досадливо Гарабурда. Полоцк, древний, хорошо укрепленный город, был важной торговой артерией и цитаделью на пути к Вильно, сердцу Литвы. Потерять его было нельзя ни в коем случае.

* * *

Воздух, казалось, был пропитан тяжелым запахом пороха. Пушки били по Полоцку уже третий день, и уже был виден клубящийся черный дым от пожарищ. Мощные деревянные стены, укрепленные валами и землею, выдерживали удары снарядов, но башни во многих местах уже были разрушены. Впервые за эти три дня наступила тишина, замолчали легкие пушки и мортиры. Молчали и ни разу не выстрелившие огромные пушки «Павлины», вкопанные в землю.

Иоанн глубоко вдохнул морозный воздух и въехал на пригорок верхом на закованном в броню жеребце. Наверняка тем, кто стоит на стенах, хорошо виден его сверкающий шлем и панцирь. Он огляделся на раскинувшуюся под неприступными мощными стенами русскую рать. Хоругви и стяги со Спасом возвышались над ними. Давно уже не собиралась такая огромная рать! Рядом с Иоанном ногайские мурзы и татарские царевичи, перешедшие на службу к царю – Саин-Булат, Бек-Булат, Кайбула. Много их теперь при дворе. Пусть басурмане, но куда вернее многих русских бояр!

В сопровождении конных стражников подъехал красавец Владимир Старицкий, сродный брат государя. Он подозревал, что мать устроила какой-то заговор, и когда из стана сбежал Борис Хлызнев-Колычев, ему стало страшно – что, если это дело рук матери? Как быть? Владимир стоял подле Иоанна и молча глядел на него. Иоанн бросил в его сторону короткий косой взгляд и вновь, отвернувшись, стал глядеть на город.

Медленно подняв руку, он махнул ею, и в сопровождении двух конных ратников из лагеря в сторону полоцких ворот двинулся переговорщик, дьяк. Воеводы и сам государь были уверены, что гарнизон после столь мощного обстрела будет более сговорчивым. К тому же иного пути, кроме как сдаться, у них нет, ведь у государя более тридцати тысяч воинов, более ста пятидесяти пушек, в то время как в Полоцке не более полутора тысяч наемников, которые вряд ли за Сигизмунда захотят умирать здесь. Захват Полоцка неизбежен.

Государь долго готовился к походу, копил средства и запасал провиант, дабы у войска не было нужды в грабеже. Поход готовился тайно, литовских купцов и даже простых путников брали в плен, дабы они не смогли уйти и доложить королю Сигизмунду, что русский царь во главе мощного войска отправился в поход на Полоцк. Помимо того, Иоанн и его окружение позаботились о том, чтобы никто из соседних государств не вмешался в их войну.

Царь взглянул на стоявшего неподалеку боярина Алексея Басманова. Когда-то он храбро бился под Казанью, затем участвовал в Судбищенской битве, успешно воевал в Ливонии и уже год как возглавляет посольства на переговорах с Литвой, Данией и Швецией. Отдав Дании мелкие ливонские острова, он добился союза и торговли с ней. Сын Алексея, Федор, служит в государевом полку, сопровождает всюду Иоанна. Государь обернулся. Вот он, сидит в седле с прямой спиной и крепкой грудью, с бритым лицом, из-под шлема выбилась прядь кудрявых черных волос, прикрыла дугообразные, совсем не мужские брови, под коими блестели черные, коварные глаза. И глаза эти встретились со взглядом Иоанна, и царь заметил, как юноша тут же побледнел, словно вот-вот рухнет с седла без чувств.

«Нужны мне новые, верные люди», – подумал царь и вновь поглядел вперед. Там посол его уже звал командующего городом Станислава Довойну на переговоры. Иоанн не хотел уничтожать город и намеревался обойтись малой кровью. Но чутье его и понимание общей обстановки подсказывали ему, что без того не обойтись. Он краем глаза взглянул на молчавшие гигантские пушки…

Царь уже пытался заставить Полоцк сдаться на словах, еще до того как его войско окончательно рассредоточилось вокруг города. Размещением полков занимался сам Иоанн, который до этого вместе с ближними боярами осматривал укрепления со всех сторон. Иоанн отправил в город запуганного польского купца, захваченного в пути на Полоцк. Ему было поручено доставить жителям и гарнизону послание о том, что московский царь обещает милость каждому, сохранение их имущества и прав, наемникам же и гарнизону позволено было уйти с миром, но только в том случае, если город сдастся без боя. Вместо того спустя время с городских стен в сторону русского войска была брошена отрубленная голова купца. Это был знак. Иоанн махнул рукой, и началась великая суета и шум под стенами Полоцка – собирали туры. Делали это смело, не боясь вылазок противника. До того как ударили первые легкие пушки и мортиры, стрелецкий отряд с приспособлениями для штурма бросился на город, завязалась упорная борьба. Очень скоро все застлал дым от пищалей и пушек. Было видно, что наемники не спешили вступить в бой, и стрельцам противостояло ополчение – перепуганное мужичье, ремесленники, неуверенно орудовавшие топорами, вилами и рогатинами, выливавшие со стен чаны с кипящим маслом, смолой. Гарнизон все же пришел им на помощь, когда стрельцы уже заняли одну из башен. Стрельцов отбросили от стен, но штурм этот был необходим. Так Иоанн и его воеводы ощупывали противника, искали слабые места. Государь не дал насладиться им той победой, ибо после того начался массированный пушечный обстрел, продолжавшийся три дня. Снаряды перелетали через стены, попадали в бойницы, сбивали орудия на стенах города…

Теперь же должны были начаться новые переговоры. Но послу никто не отвечал, а затем в воцарившейся тишине прозвучал выстрел, резкий, громкий. Посол рухнул с седла, и испуганный конь бросился к русскому лагерю, волоча за собой убитого хозяина. Пригнув головы, мчались следом охранявшие его ратники.

Ни один мускул не дрогнул на лице Иоанна. Одного его кивка было достаточно, и в невообразимо широкие, огромные жерла «Павлинов» начали закатывать ядра, кои с трудом удерживали и поднимали несколько здоровых мужиков.

От первого выстрела, казалось, рухнуло небо, вздрогнула вся земля, как по команде, дернулись лошади, невольно присели на корточки пешие ратники, закрыв уши, в коих уже поселился противный, приглушенный писк. Ядро с неимоверной быстротой, с ревом разрезав воздух, врезалось в прочную деревянную стену и… прошибло ее насквозь. Великим ликованием отозвался русский стан. А чудовищные пушки продолжали бить еще два дня…

За два дня все уже привыкли к этим громоподобным выстрелам и поняли, что если вовремя открыть рот, не так бьет по ушам. Городская стена превратилась в жалкие руины, и сам Полоцк, за исключением внутреннего замка, куда отошел весь гарнизон, был объят пламенем.

На подступах к замку укрепился гарнизон, не позволяя жителям выйти из горящего города и не давая войти в него русским. Более того, жителей под страхом смерти начали насильно вгонять в замок. Противников надлежало разбить, вогнать в замок, и атаку эту решили поручить воеводе из худого княжеского рода Дмитрию Хворостинину. Иоанн видел, как воевода готовится к выступлению. Он был строен, высок, подтянут, с аккуратно подстриженной светлой бородой на красивом, мужественном лице. Государю рекомендовал его Василий Глинский, дядя царя, в чьем полку служил юноша.

Во главе конного отряда, под стягами, ворвался Хворостинин в горящий город, и русские всадники, закованные в броню, зловеще озаряемые пожарищами, стремительной атакой смяли и опрокинули врага. Уцелевшие сломя голову стремились в замок, но Хворостинин не стал их преследовать и велел обратиться к горожанам со словами:

– Мы здесь для того, чтобы не позволить вам стать живым щитом для тех, кто еще пытается защищать замок! Следуйте за нами в наш лагерь, под защиту нашего государя! Он милостив и не хочет, дабы из вас кто-то еще погиб!

Ратники возвращались в лагерь. Испуганные, измученные, исстрадавшиеся в страшном пушечном огне, жители вышли следом за ними нестройной, гомонящей толпой, уповая на милость того, чья броня издали сверкала позолотой – русского царя.

Обернувшись к Телятевскому, Иоанн приказал:

– Вели их разместить в лагере и накормить.

Кормить и размещать пришлось тысячи человек, но и к этому царь был готов. Афанасий Вяземский, недавно поступивший на придворную службу, умело занимался провиантом – его привел Алексей Басманов – и он сделал все, дабы никто не остался голодным. И люди, поняв, что им уже не угрожает смертельная опасность, немного окрепли духом и уже обдумывали, как будут восстанавливать уничтоженное хозяйство. Дети с пригорка наблюдали за пушками, которые еще шесть дней продолжали бить по замку. Казалось, с каждым днем он таял, превращаясь в груду руин.

Непонятно, на что надеялся Станислав Довойна и почему так долго тянул со сдачей замка, но как только русское войско начало готовиться к штурму полуразрушенного замка, литовский воевода вывесил белый флаг. Возможно, он ждал, что на помощь ему придут Радзивилл и король с большим войском, но этого не могло произойти. Радзивилл еще на пути в Вильно велел объявить о сборе посполитого рушения и едва ли не сразу двинулся на дорогу между Полоцком и литовской столицей. Под его знаменами собралось не более двух с половиной тысяч воинов, и отправляться на помощь осажденному городу было для него и его войска смерти подобно. Потому он беспомощно стоял и ждал, ежедневно получая донесения о ходе осады. Издали он слышал, как гудят выстрелы пушек, и с ужасом осознавал, что Полоцк потерян.

Еще до того, как Довойна согласился на переговоры, Радзивилл отступил к Вильно и начал укреплять столицу.

Но Иоанн уже не мог продолжить поход, государство бы не потянуло тогда такие огромные расходы, и взятием Полоцка ограничился тот поход. Довойна был пленен, наемникам разрешили со своими знаменами уйти. Отступающие воины успели узреть страшную картину – Иоанн велел утопить в реке всех оставшихся в городе иудеев. Ратники толпами сгоняли их в воду, стариков, женщин, детей и зрелых мужчин. Жуткие звуки рыданий и криков стояли над уничтоженным русскими снарядами Полоцком…

Иоанн с войском возвращался в Москву. Начался новый этап Ливонской войны.

Глава 3

Перед тем как выступить в Москву, Иоанн изъявил желание заехать в Старицу к брату Владимиру. Выслушав от государя это решение, князь побледнел сначала, а после натянул улыбку и поклонился:

– Мой дом всегда открыт для тебя, государь!

Тут же он послал вперед своих людей, дабы начали готовиться к приезду государя, а сам ежеминутно думал, как бы мать не испортила все! И вдруг государь заявил, что хочет впереди себя послать и своего человека, дабы ничего не было упущено. Тут и выпал шанс проявить себя Федьке Басманову. Иоанн лично подозвал его и приказал ехать в Старицу. Выслушав с трепетом сей приказ, Федька тотчас рванул с конной стражей в сторону Старицы.

– Что так невесел ты, Владимир? – спрашивал царь у ехавшего рядом брата.

– Жалею, что не пригодился тебе я в этой победе, – находчиво отвечал Владимир, взглянув на царя.

– Пригодился! Для общего числа пригодился! Радуйся, что сам цел и люди твои тоже!

Постепенно чем ближе была Москва, тем больше редело войско, полки отходили к назначенным местам, кто на север, кто на юг, кто по городам. С Иоанном была его свита – родственники Захарьиных и нынешней жены, князья Черкасские, и все они, те, кого так ненавидит мать Владимира, должны были приехать в Старицу. И тут Владимир подумал – не для того ли едет государь, чтобы как-то ужалить Ефросинью? Владимир еще не представлял, чем кончится этот визит, и с каждым днем изводил себя еще больше.

Старица встречала государя колокольным перезвоном, толпившийся люд падал на колени перед конем Иоанна, будто видели они божество. Государь и его свита въезжали в доспехах, с музыкой, со знаменами. У ворот высокого резного княжеского терема уже встречали придворные и беременная супруга Владимира. Среди духовенства приветствовал государя архимандрит Успенского монастыря Иов, уже начинавший благословлять подходящих к нему членов царской свиты. Ближние бояре Владимира держали укрытый цветастым полотенцем поднос, на котором уложен был пышный хлеб с солонкой. Иоанн слез с коня, перекрестился вместе со свитой, обернувшись к Успенскому собору и вкусив кусочек хлеба, поприветствовал супругу Владимира троекратным поцелуем. Владимир робко стоял подле государя, не в силах пошевелиться, словно не он был хозяином здесь, а сам Иоанн. Может, именно это и хотел показать ему государь?

В толпе не видно было Ефросиньи. С раздражением Владимир спрашивал у бояр, где его мать. Те ответили, что едва пришла весть о желании государя погостить здесь, она уехала по монастырям на богомолье.

«Тем лучше!» – подумал Владимир и поглядел на царя. Тот улыбался, принимая хвалу и поздравления с победой. По устланной бархатной дорожке прошли в терем. Там Иоанну представили детей Владимира – десятилетнего Василия и девятилетнюю Евфимию от первого брака, двухлетнюю Марию и годовалую Евдокию – от второго. Младенцев царь на руки не брал, лишь коротко поглядел в их личики и сухо поцеловал каждого в лоб. Старшим дал поцеловать руку. Милости такой был удостоен не каждый, и тем Иоанн подчеркнул свою родственную связь с ними. После он велел принести подарки членам княжеской семьи – платки, ковры, серебряную посуду и иконы в драгоценных окладах.

Далее все направились в монастырь на службу, кою проводил Иов. Иоанн с удовлетворением заметил, что архимандрит хорошо знает свое дело, и удивился, как в столь молодом возрасте он уже управляет монастырем? Владимир сказал, что Иова поставил во главе монастыря прежний архимандрит, Герман, который с тех пор возглавляет епархию в Казани. Иоанн знал Германа и с почтением кивнул, как бы одобряя его выбор.

После службы было застолье. Иоанн и Владимир сидели друг возле друга во главе стола. Не замолкали свирели, дудки и домры, вино и мед лились рекою, а стольники не успевали подносить жареных лебедей и кабанов. Иоанн был улыбчив, жаловал чашами вина бояр Владимира и некоторых членов своей свиты.

– Добро, Владимир! Хорошо встретил! – говорил Владимиру на ухо Иоанн, улыбаясь. Князь уже чувствовал, как напряжение спало, он повеселел от вина и от того, что все было так хорошо.

– Только мне непонятно, где княгиня Ефросинья?

В груди у Владимира что-то ёкнуло, улыбка медленно сходила с его уст, он обернулся и увидел, что Иоанн пристально смотрит прямо ему в глаза, смотрит тяжело, холодно.

– Прости, государь, уж давно она уехала по окружным монастырям на богомолье, верно, и не знает, что ты нынче тут! – ответил Владимир и, отвернувшись, припал к чаше с вином. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Иоанна, затем краем глаза увидел, что царь отвернулся и, подозвав Ивана Яковлева, что-то принялся ему говорить на ухо. Тот кивнул и отошел.

– Надоели они мне все. Вели нам накрыть в горнице, хочу с глазу на глаз с тобой говорить! – сказал царь Владимиру. Князь от волнения поднялся сам, готовый было броситься и самолично накрывать стол, но рассмеявшийся Иоанн остановил его фразой:

– Что же ты, слуг не имеешь? Прикажи кому-нибудь!

Сокрушенный Владимир покраснел от стыда и подозвал своего стольника.

Вскоре государь и князь покинули общее застолье и удалились в тихую, но просторную горницу, где уже для них стояли блюда с различной снедью и кувшины с вином и медом. У дверей с обратной стороны с саадаком встал Михаил Темрюкович, шурин государя.

Иоанн и Владимир сидели друг напротив друга. Прочь отосланы были даже слуги, и князь наливал сам.

– Грядут новые времена, Владимир, – говорил Иоанн, откинувшись на спинку резного кресла.

Владимир молчал, не зная, что отвечать.

– Будущего с боярами и удельными княжествами просто не может быть. Иначе войну нам не выиграть. Мне помощь в том нужна.

– Я всегда готов помогать тебе, государь! – с готовностью отозвался Владимир.

– Возможешь? Не поступишься? – Иоанн снова сделался суровым.

– Нет, – ответил Владимир и опустил глаза. Снова это тяжелое молчание!

– Господь завещал любить родных и близких, и я не намерен отступать от этих заветов. – Иоанн взял серебряный кубок и отпил из него. Помолчав, добавил: – Только ежели они мне останутся верны.

Владимир безмолвно глядел на царя, плечи его отчего-то поникли, в животе почуял тяжесть и тошноту.

– У прадеда нашего, Дмитрия Донского, тоже был сродный брат. Ежели помнишь, его также звали Владимиром Андреевичем. Он во всем помогал князю Дмитрию, и, думается, без Владимира Андреевича не было бы у него столько побед и свершений. Однажды Владимир Андреевич отказался от притязаний на великокняжеский стол и после смерти Дмитрия еще долго поддерживал его сыновей до конца своих дней.

Владимир понимал, к чему клонит Иоанн – того же самого царь ждал и от своего брата.

– Сей великий муж будет нам примером, – ответил Владимир, стараясь придать голосу своему твердости.

Иоанн улыбнулся и отпил из кубка, закинув голову. Когда убрал он кубок от лица, то от улыбки не осталось и следа, лишь тяжелый, пристальный взгляд.

– Бориска Хлызнев был в Старице перед походом? – спросил он. Владимир уложил руки на стол, дабы не рухнуть с кресла от начавшегося головокружения. Откуда он знает? Что же сказать ему? Он смотрит пристально, ждет ответа.

– Сего предателя я в своих владениях не видал, – откашлявшись, молвил князь. Иоанн продолжал глядеть на брата, словно заново изучая его лицо. Затем сказал внезапно:

– Верю тебе. Верю, ибо хочу хоть кому-нибудь еще верить. Гляди, вокруг меня одни предатели.

– Верь мне, государь. Многие лета тебе! – сказал Владимир и поднял свой кубок. Поднял и царь. Когда выпили, Иоанн медленно поднялся из-за стола.

– Устал я. В баню надобно сходить да спать лечь. Благодарю тебя за прием, князь старицкий!

Иоанн обнял Владимира и расцеловал его в обе щеки, после чего медленно покинул горницу. Владимир, оставшись один, постоял какое-то время, затем его шатнуло, он уперся рукой в стену и, икнув, обильно изверг себе под ноги содержимое своего желудка. Краем глаза увидел, что в дверях застыли слуги, и князь, преодолевая новый позыв, стрелой вылетел из горницы.

Когда выходил во двор, дабы подышать воздухом, уже смеркалось. Пир был окончен, и над Старицей воцарилась ночная тишина. В висках гулко стучала кровь, и Владимир не сразу услышал, как его робко окликнул один из дьяков:

– Княже, дьяк твой Савлук, сын Иванов, в хищениях замечен, пока ты был в походе, мзду брал, простым людям в своем приказе помогать отказывался. Нами уж схвачен он, скажи же теперь, что делать с ним.

– Под стражей держите, опосле решим, – отмахнулся князь, дабы дьяк поскорее отстал. Благо загаженных сапог в темноте не увидел, а то срам! Откланявшись, тот ушел, и Владимир еще какое-то время стоял один в тишине.

Уже потом, после бани, в чистых одеждах лежал он в своих покоях, глядел в темный потолок и наблюдал, как за окном мелькает свет от пламенников – это вокруг дома ходила вооруженная стража, охранявшая покой государя.

– Ежели что-то раскроется, он меня более не простит, – проговорил себе шепотом Владимир и тяжело вздохнул, подавив в себе желание предаться слезам. Надобно унять материнскую жажду власти и стать верным помощником Иоанна, каким был для Дмитрия Донского его брат Владимир.

«Так и будет!» – решил для себя князь и почуял, что страх и волнение немного отступили. Уверенный в этом исходе, Владимир отвернулся к стене и тут же забылся глубоким, спокойным сном.

Иоанн тем временем направлялся из бани в приготовленные для него покои, распаренный и уставший. Тенью с саблей у пояса всюду царя сопровождал Федька Басманов. Иоанн остановился, обернувшись к нему. Федька впился в государя взглядом своих больших черных глаз, и во взгляде этом было столько любви и обожания, что Иоанн невольно улыбнулся.

– Тебе отдохнуть надобно, ступай, – сказал он тихо и ласково. Федор склонил голову, тряхнув черными длинными кудрями, и ответил:

– Дозволь, государь, быть подле покоев твоих и оберегать тебя.

– Добро. – Иоанн кивнул и направился дальше.

– Государь! – окликнул его Федька. Иоанн остановился, но не обернулся.

– Княгиня Ефросинья была тут, нарочно уехала, когда узнала, что прибудешь ты, государь!

Помолчав, Иоанн ответил:

– Ведаю…

И продолжил свой тяжелый, усталый шаг.

* * *

Государь выделил для своих сыновей отдельный двор. У них даже была своя дума, в коей сидели ставленники Захарьиных. Управляли двором и следили за обучением и воспитанием царевичей Василий Михайлович Захарьин и князь Василий Сицкий, шурин Данилы и Никиты Захарьиных.

Двором царевичей они распоряжались подобно хозяевам, оградив мальчиков от всего и вся, что, конечно, также осуждалось знатью.

Данила Романович в свободное от дел время приезжал к племянникам, ибо все делалось под его строгим надзором. Он, потучневший в последние годы, выходил из возка гордо и чинно, оправляя бархатную ферязь, шитую серебром, в остроносых низких сапогах его сверкали каменья. Подобно отцу, он рано начал лысеть и седеть, потому, дабы выглядеть моложе, коротко стриг пепельную с черными прядями бороду. Василий Михайлович и Василий Сицкий встречали его на крыльце с теплыми объятиями.

– Как отроки? – задавал он привычный вопрос.

– Грамоте учатся добротно, – отвечал Сицкий, высокий и плечистый, с окладистой рыжей бородой. Данила Романович, молча и шумно дыша, прошел мимо. Было видно, что принес он дурные вести. Сели за стол в светлице, где для дорогого гостя уже было накрыто. Данила Романович отдал слуге ферязь и в узком коротком кафтане с драгоценными пуговицами сел во главе стола, оправив узкие рукава, также шитые каменьями. Сицкий и Василий Михайлович восседали напротив, ждали.

– Царица Мария родила отрока, – помолчав, проговорил Данила Романович.

– И что? Помехою он нам пока быть не сможет, – отмахнулся Василий Михайлович и усмехнулся, но Сицкий и Данила Романович были суровы.

– Еще, – продолжал глава клана Захарьиных, – за Александра Воротынского поручились митрополит, бояре, в том числе князь Мстиславский.

– Коли они друг за друга поручаться смогут всегда, никого ослабить не выйдет!

– Митрополит стар, ему недолго осталось, а там своего митрополита поставим, – проговорил Василий Захарьин. Он говорил про бывшего царского духовника Андрея, который уже давно был союзником и другом их семьи. Год назад он постригся в Чудов монастырь под именем Афанасий.

Данила Романович оправил рукой бороду и уложил руки на подлокотники кресла.

– Мы долго шли к этому, долго, – проговорил он, устало вздохнув и опустив глаза. Вдруг он взглянул исподлобья на Василия Захарьина и протянул:

– Чую новых врагов наших. Недоброе чую…

Сицкий и Василий Михайлович переглянулись и в недоумении посмотрели на Данилу Романовича.

– Брат, отчего же ты столь печален? Главный враг наш, старицкий князь, коего могут поддержать бояре, в наших руках, везде в Старице наши прикормленные люди, – проговорил Василий Захарьин.

– Иван Шереметев Большой, наш родич, прославленный воевода, проиграл Алексею Басманову тяжбу, кою тот сам против него затеял! Сегодня утром Иван был взят под стражу за какую-то клевету!

Эта новость прозвучала громом среди ясного неба. Шереметев, старший брат целой четы успешных полководцев, казался самой крепкой фигурой в державе, ибо не было войны, кою бы он пропустил в те годы, тело все его покрыто шрамами, полученными в кровавых боях. Помимо прочего – родич Захарьиных и наследников. И теперь так просто после тяжбы с Басмановым – под арест! Впервые очень явно почуялась шаткость положения Захарьиных. Данила Романович же продолжал:

– Дьяк Висковатый, наш верный друг, по-прежнему находится в Дании с посольством. Все переговоры с иностранцами здесь продолжал Алексей Басманов. Он же участвовал в походе, он же был жалован государем. И сын его теперь в государевой свите… А тут еще и другая новость – в Старице был заговор! Заговор против нас и государя! Хлызнев бежал в Литву по указу Ефросиньи и Владимира, дабы король Сигизмунд им помог победить Иоанна! Всюду враги!

Глаза Данилы Романовича налились гневом, он схватил чашу с вином и осушил ее.

– Я столько лет потратил на то, чтобы мы всем правили. Столько сил… столько крови пролил! И я не намерен отступать! – выдавил он из себя с гневом и ударил кулаком по столу.

– Может, ты напрасно кручинишься, брат? – спросил Василий Захарьин.

– Я чую, как мы слабеем! Слабеем с каждым днем! Я чую! – выкрикнул со стиснутыми зубами Данила Романович, в бороде его виднелись клоки пены.

И тут все трое задумались, задумались крепко. Алексей Басманов, видимо, новый человек, коему доверяет государь. Они знали его как решительного военного, не знающего жалости к противнику, достигающего нужной ему цели любыми путями. Недавно он стал боярином, затем возглавлял все переговоры с иностранными послами. Такой своего не упустит, и в придворной борьбе с ним будет сложно тягаться!

– Можем ли мы посадить на престол Ваню… царевича? – сказал вдруг Василий Захарьин. Сицкий с недоумением поглядел на него.

– Ежели государем станет отрок, наш близкий родич, то равных нам не будет! – продолжал он.

– И как же ты собираешься это сделать? Государя убить вознамерился? – спросил Сицкий шепотом.

– Да, – пожал плечами Василий Захарьин. Говорил он об этом так же просто, словно размышлял о продаже коня. Сицкий застыл в своем кресле, а Данила Романович, подумав, усмехнулся и сказал:

– Для начала надобно нам старицкого князя устранить, и я уже знаю, как Савлук Иванов, наш человек, сидит под стражей, но скоро его освободят и помогут бежать. Именно он и расскажет государю, что бежавший из-под Полоцка Бориска Хлызнев был в Старице, и это чистая правда.

– Опять старая княгиня что-то помышляет! – со злостью предположил Сицкий.

– Мы выяснять не будем, просто покончим раз и навсегда со всем этим семейством. Государь, видно, простил своего братца, да зря, – продолжал Данила Романович, – устраним Владимира, а после за Басмановых возьмемся…

Данила Романович говорил это, будучи уверенным, что сила Захарьиных при дворе осталась и останется прежней, и не ведал, не видел того, насколько он ошибался…

* * *

В полутемных покоях, богато уставленных иконами, дорогой посудой и книгами в кожаных переплетах, сидел старый митрополит Макарий. За расписанным витиеватыми узорами слюдяным оконцем слышался гомон и шум митрополичьего двора, но слышался приглушенно, будто из-под воды. Макарий сидел в резном кресле, укрытый тьмой, похудевший и согнутый, как сухая палка. Длинная седая борода, поредевшая, свисала до самых колен.

Сильно сдал в последние годы! Сейчас особенно сильно ощущается ветхость плоти, а с тех пор, как погибли Адашевы, как удален был Сильвестр, как началась расправа над их сторонниками, кою Макарий не смог пресечь, еще сильнее ощущается ветхость духа. Сдаваться нельзя, в столь тяжелое время Руси нужен надежный пастырь, он нужен знати, которая считает его своим заступником. И он все еще может словом своим повлиять на государя, хотя и он, и сам Иоанн чувствовали и понимали – после расправы над Адашевыми и Сильвестром меж ними выросла стена непонимания и недоверия. Стена между ним и тем самым мальчиком, коему он, расчесывая локоны, сказывал о величии царской власти, коего поддерживал против недругов его, коему помогал в его начинаниях, коего венчал на царство. Когда в последний раз они виделись? Едва ли не полгода назад, когда Макарий благословлял Иоанна в поход на Полоцк.

Макарий поглядел на свои худые трясущиеся руки, покрытые пятнами, с трудом сжал и разжал немеющие пальцы. Надобно было собираться с силами и идти – сегодня мастера Иван Федоров и Петр Мстиславец начали работу на открывшемся доднесь Печатном дворе, первом во всей Руси. Сколько сил и средств было вложено Макарием в его создание! Иоанн был глубоко заинтересован в сем деле и также приложил к этому руку. Кажется, это их последнее совместное свершение.

Макария, одетого в черную рясу и белый клобук, к крытому возку вели под руки. Все было плотно оцеплено стражей, дабы никто и краем глаза не увидел, насколько немощен владыка. Тронулись. В возке напротив Макария сидел его секретарь Димитрий, долгие годы уже верой и правдой служивший митрополиту.

– Как голова? Болит? – с заботой вопрошал он, глядя на прикрывшего глаза Макария, опиравшегося двумя руками о навершие резного посоха.

– Она теперь болит всегда, – тихо отвечал старец, не открывая глаз, – что слышно, где Иоанн?

– Государь отбыл в Александрову слободу, в Москве лишь повидал царевичей, супругу и новорожденного сына…

Владыка поднял веки и внимательно взглянул на Димитрия. Александрова слобода… Макарий не понимал, почему Иоанна так тянет в это место и почему он так не любит Москву, свою столицу. Конечно, в слободе он часто останавливался со своей покойной матерью, но почему она заменяет государю город его праотцев…

– Молвят, младенец с рождения уродлив и болен, – продолжал Димитрий, – с похода вернулся больным и брат государя Юрий.

Макарий осенил себя крестом и прошептал какую-то короткую молитву. Юрий болен и из-за уродства своего, вероятно, скоро умрет, так и не оставив наследников. У него был сын, умерший младенцем. После этого Ульяна, жена князя, уже не могла понести от супруга. Вымирает корень великого князя Василия, с трудом дает ростки. Дай Бог, дабы подрастающие сыновья Иоанна женились в скором времени и дали московской династии новые ветви…

По-другому обстояли дела у Владимира Старицкого. Его вторая супруга, кстати, сродная сестра Андрея Курбского, беременна каждый год и рожает здоровых детей. Быть может, именно им суждено продолжить род Ивана Калиты?

Возок прибыл в Китай-город на Никольскую улицу, где среди низких резных теремов возвышался свежевыстроенный печатный двор. К приезду владыки разобрали весь мусор и подмели стружку. Владыку ожидала целая толпа зевак, кою удерживали плотным строем стрельцы, а также делегация бояр. Макарий без чьей-либо помощи, опираясь на посох, вышел из возка и осенил крестом ликующую чернь. Разодетые в атлас и парчу бояре поклонились в пояс, и каждый приблизился к дрожащей, холодной и худой руке митрополита.

Во главе делегации был Иван Петрович Челяднин, старый и опытный боярин, коего в последние годы Иоанн в свое отсутствие оставлял управлять столицей. Это был полный, низковатый, седобородый старец со смиренным лицом, и лицо это было маской, ибо на деле человек был хитрый и беспощадный к врагам. Макарий знал его давно, еще с тех пор, как Иван Петрович вел дружбу с Федором Воронцовым, соратником Макария, потому не удивился, когда донесли ему, что Челяднин вместе с Захарьиными стоял во главе заговора против Глинских, когда Москва погибла в великом пожаре – мстил за казненного Воронцова и за свое унижение, когда вымаливал он прощение за грехи, коих не совершал… Теперь же, спустя годы походов и воеводств, сей боярин крепко стоит у власти и, несмотря на незнатность его происхождения, пользуется почетом среди прочих бояр.

Рядом с ним стоял Никита Романович Захарьин, брат покойной супруги государя, еще молодой и самоуверенный, веривший, что сила, коей обладает нынче их семья, будет навеки с ними. Это лишь до поры, пока управляет всем его брат Данила, в этом Макарий был уверен. Еще он знал, кто стоит за падением и гибелью его друзей – Адашева и Сильвестра. Знал, но не винил Никиту, ибо ведал, что сие – дело рук Данилы Романовича.

За спиной Никиты стоят родственники Захарьиных – Иван и Василий Яковлевы, те, что были в свите государя под Полоцком. Они же – назначенные им регенты при царевичах. Макарий, отвернувшись и не дав им своей руки, прошел дальше. В стороне стоял седобородый, но все еще крепкий воевода Петр Щенятев, только что вернувшийся из-под Полоцка. Сей достойный муж был героем войн с Казанью, Швецией и Ливонией, и теперь также стоял в Думе на первых местах. Владыка в знак уважения удостоил его улыбкой.

У входа в печатный двор, склонившись, стоял мастер Иван Федоров. Макарий помнил его еще учеником датского печатника, с тех пор минуло больше десяти лет, и владыка видел, как Федоров заматерел, в бороде и жидких длинных волосах уже виднелась седина, а в глазах все больше читалась какая-то отрешенная усталость. Позади него робко стоял юноша, который жадно глазел на подошедшего столь близко митрополита. Макарий дал поцеловать руку Федорову и прошел вместе с ним внутрь. Во тьме, едва разгоняемой свечами, стояли станки, а на столах – приготовленные различные инструменты.

– Благослови, владыко, нас на создание книги печатной, коей суждено стать первой на Руси, – произнес Федоров и склонился вместе с помощником.

Макарий уже давно поручил мастеру напечатать «Апостол», писанный евангелистом Лукой, и теперь наконец сие будет исполнено. Макарий осенил склонившихся мастеров крестом и прочел над ними молитву.

– Бумагу хорошую закупили? – спросил он тихо и мягко.

– Французскую, владыко! – отвечал мастер. Макарий удовлетворенно кивнул и покосился на робкого юношу.

– Это мастер Петр из Мстиславля, помощник мой верный, – представил его Федоров.

– Добро, – кивнул Макарий и, оглядев уставленную станками мастерскую, печально улыбнулся, – вам дано еще много времени, чтобы созидать и творить, ибо Господь нас…

Владыка внезапно замолчал и задумался – мысль потеряна, это случалось все чаще и чаще. Это было для него еще досаднее, чем дряхлость тела, ибо он очень жалел свой умирающий светлый и великий ум. Мастера в ожидании глядели на него, и Макарий произнес:

– Надеюсь взять в руки первую книгу. Сие моя главная мечта, ибо великое дело, книгопечатание, вверенное вам, мое самое главное детище…

С этими словами он, еще раз перекрестив мастеров, двинулся к выходу – силы иссякли, нужно было срочно уезжать.

– Владыка совсем одряхлел, – прошептали меж собой бояре, – того гляди, и помрет скоро…

– Не приведи господь! Это же наш главный заступник. Государь лишь к нему прислушивается, – отвечали другие.

А Макарий, едва закрылась за ним дверца возка, откинулся тяжело назад, уронив посох, и тяжело задышал. Секретарь тут же налил малинового квасу изможденному митрополиту:

– Выпей, владыка, выпей!

Возок тронулся, и Макарий, дрожащими руками взяв чашу, жадно припал к ней и, отпив, закрыл глаза. Димитрий принял чашу обратно и заговорил:

– Вредно тебе, владыко, разъезжать всюду! Дела и из палат своих вершить можешь, того гляди, плохо станет, упадешь, расшибешься. Сегодня дел еще много.

И, взглянув на Макария, заметил, что тот лежит недвижно, сомкнув уста и очи. Разом бросило Димитрия в жар, подумал страшное, но затем увидел, как подымается от слабого дыхания впалая грудь старика, и успокоился.

Митрополит всея Руси, больше похожий на тень свою, чем на самого себя, спал…

Глава 4

Солнце нещадно палит, и в небе нет ни единого облака. Пахнет травой. Величественные, бескрайние русские луга тянутся за окоем, туда, где вдалеке темнеет лес. Справа, на холме, стоят деревянные избы, в коих кипит жизнь – это слышно по хозяйскому шуму инструментов и блеянию скота, это видно по печному дыму. Какая-то полная баба с красным платком на голове, вскинув на плечи коромысло с двумя ведрами, шла в сторону реки. Мимо нее промчались галдящие детишки. Завидев вдалеке, на соседнем холме, целую ватагу богато одетых всадников, баба остановилась и, подняв сложенную лодочкой ладонь, начала глядеть. Они стояли на месте, но вот один выехал вперед и остановился у склона холма.

Нога в красном сафьяновом сапоге упиралась в железное, крытое серебром стремя. Поводья лежали в руках, облаченных в бархатные перчатки. Иоанн оглядывал эти просторы, вдыхая полной грудью запах свежей весенней травы. За спиной всхрапывали кони многочисленной свиты и вооруженной стражи. Государь развернул коня в другую сторону и стал глядеть туда, где уже видна была великая степь. Там, за ней, Дикое поле, бескрайнее, безжизненное пространство, откуда в русскую землю издревле приходили кочевники – половцы, печенеги, монголы и теперь татары. Здесь – граница его, Иоанна, царства, а за ней – пугающая тишиной местность, будто каждому, кто вступит туда, уготована смерть.

Иоанн мечтал заселить Дикое поле, поставить там новые города и крепости, но сделать это невозможно, ибо крымские татары еще сильны и приходят грабить каждый год. Перед тем как уехать из Москвы, Иоанн отправил в Крым посла Афанасия Нагого. То, что при дворе Девлет-Гирея будет находиться русский посол, во многом облегчит достижения мира с Крымом, к тому же свой человек в стане врага бесценен.

Иоанн вновь развернулся и, не спеша, повел коня в сторону дальнего леса. Тут же сзади послышался нарастающий конский топот – след в след двинулась стража и свита…

После возвращения из Полоцка, увидев новорожденного сына и жену, царь тотчас отправился объезжать свои владения. Вернее, не свои, а пашни, деревни и имения бояр из разросшегося рода князей Оболенских. Курлятевы, Ноготковы, Телепневы, Горенские, Тюфякины, Репнины – все они, происходящие от одного рода, одного предка, Михаила Черниговского, составляют костяк боярской власти.

Другие земли принадлежат потомкам ярославских князей, из которых в Думе сидят Кубенские, Щетинины, Шаховские, Охлябинины, Ушатые, Сицкие. Третьи земли заселены выходцами из ветви ростовских князей, и один боярин, Семен Ростовский, когда-то предал своего государя, когда был он в болезни, поддержал старицкого князя Владимира и до сих пор остается его верным другом, а значит, предаст еще раз. Минуло почти десять лет, но Иоанн ничего не забыл!

Князья стародубские, нижегородские (среди коих ненавистные с детства Шуйские), десятки семей, сотни имен, нерушимая связь…

И вот все эти деревни, леса, пашни, имения – это все их владения, их вотчины, богатое наследство от предков – удельных князей, перешедших на службу к московским государям. И, слыша от дьяка – «сие места князя Ноготкова, тянется на тридцать верст, включает четыре деревни, пашню, лес…», Иоанн все больше думал о том, что с этих гнезд их так просто не согнать, ведь они сидят здесь с незапамятных времен и, конечно, не собираются ничего менять. Казне нужны эти деревни, пашни, леса. Иоанну же нужно уничтожить эту прочную, закостенелую традицию раздробленности.

Иоанн долго изводил себя этой мыслью, уже знал, у кого и какие земли надобно забрать, но еще не придумал как.

Злость и раздражение терзали его душу. И лишь нахождение рядом Феди Басманова помогало государю. Крепкий, уверенный, с большими темными глазами, столь проникновенными, что трудно отвести взгляд. Его отец заслугами своими и верностью завоевал расположение государя, сын же его располагал к себе чем-то иным. Порой, когда объезжали земли, Иоанн, ехавший во главе всех, оглядывался в поисках любимых черт лица, тут же находил преданный взгляд темных глаз, и становилось легче.

Иоанн понял, что его тянет к этому юноше, внутри появилось то сладостное чувство, коего он уже давно не испытывал…

Лагерь по обыкновению разбивали у рек, ставили шатры и вооруженных ратников, как во время похода. В тот день Иоанн спал один в богатом шатре, прогнав слуг. Весь день томился мыслями о Феде и ныне велел его позвать.

– Господи, прости душу мою за великий грех! – шептал государь, крестясь. Наконец в шатер несмело вступил Федор, в длиннополом кафтане с широкими рукавами, подвязанном в поясе кушаком.

– Звал, государь? – спросил он тихо.

– Звал, Федя, проходи, садись. – Иоанн указал ему рукой на свое ложе и чуть отодвинулся в сторону. Осторожной, словно у кошки, походкой Федя прошел по коврам и сел к нему.

– Худо мне, Федя, – проговорил Иоанн тихо, – кругом одни изменники! Враги кругом! Нет души родной рядом, коей довериться могу.

Он говорил это, а сам чуял, как слабеет голос, как пересыхает во рту, а нутро словно полыхает огнем. Федор глядит прямо в очи и говорит так же мягко:

– Есть, государь. Мне верь. Я рядом, я весь твой. Что хочешь, сделаю! Преданнее пса буду тебе! Не дрогнет, государь, рука и отца родного ради тебя убить!

Лицо Иоанна перекосилось, зубы сжались до скрипа. Он грубо, как любил, схватил Федора за его кудрявую шевелюру и прижал к себе. Иоанн зажмурил глаза, силясь не открыть их, а в голове все глуше и глуше звучала мысль о страшном содомском грехе, который Господь ему не простит…

С тех пор Федор зачастую ночевал в шатре государя, и позже, когда вернулись в Москву, приходил к нему в покои. И, лежа с ним рядом, ласкал и говаривал, как любит Иоанна, как предан ему и готов на всё. И царь, забывшись, делился с этим чернооким юношей государственными тайнами, жаловался, советовался, и Федор, внимательно слушая его, повторял одно и то же:

– Только прикажи. Я готов за тебя предать огню весь этот грязный мир, дабы на пепле его ты, великий, создал новый, подобный Царству Божьему, как ты и хотел…

Так мужеложство, упомянутое в рукописях многими современниками Иоанна, стало еще одним его великим грехом, который, несмотря на раскаяние, он еще, вероятно, долгие годы продолжал совершать. Федор же отныне стал верным спутником и советником государя, а с ним вместе и его отец, Алексей Басманов, уже заполучивший доверие царя.

Поездка Иоанна была прервана вестью о болезни новорожденного сына. Предчувствуя недоброе, он вернулся в Москву, но к этому времени младенец умер, и государь узрел его лишь в гробу. Царица Мария была безутешна, стонала и рыдала так страшно и громко, что придворные, слышавшие эти звуки, думали, не вселился ли в царицу бес. Иоанн, уже переживший смерть многих своих детей, был более спокойным, но в спокойствии том была подавленность и горечь утраты. Похоронив сына, Иоанн вместе со всем двором тут же вновь отправился в Александрову слободу. По приезде туда он услышал весть от Василия Захарьина, что в слободу отправляется сбежавший из заключения старицкий дьяк Савлук Иванов, который спешит донести государю о «неправдах» своего господина и его матери.

Заговор Владимира и его матери! Снова! Иоанн ждал этого, ибо давно не верил своей родне, но боль от предательства и боль от смерти сына сломили государя. Его знобило, дрожью ходили руки, порою тряслась до стука зубов нижняя челюсть, а внутри волнами накатывал неизмеримый гнев.

И Савлук, этот сухощавый плешивый дьяк, прибыл и упал на колени перед государем, не осмелившись поднять глаза. Иоанн восседал в черном бархатном кафтане, отороченном мехом черной белки, к трону прислонен был резной посох из слоновой кости. С ужасом заметил Савлук, что низ посоха, что упирался в пол, был не тупым, а сверкал сталью и был похож на наконечник копья. Царь молчал. Василий Захарьин, находившийся тут же вместе со свитой, велел дьяку говорить.

– Не вели казнить, великий государь, да только весть я тебе недобрую принес. И дабы не смог я того содеять, князь Владимир Андреевич и мать его заковали меня, но сумел сбежать, и ныне стою пред тобой, дабы сообщить, что перед походом твоим победоносным на Полоцк был в Старице Бориска Хлызнев, предатель и перебежчик. Хотели они дружбу учинить с литовцами, помешать тебе взять Полоцк, а после содеять переворот и посадить на престол старицкого князя Владимира!

Зашумели бояре возмущенно, скрыл довольную улыбку в своей бороде Василий Захарьин, Иоанн же по-прежнему сидел недвижно, холодно глядя на дьяка. Савлук привирал, делал это нарочно – все, как ему указал Данила Захарьин. Ведали, что государь разбираться не станет и на новый выпад от брата и его властолюбивой матери ответит тут же. Савлуку за это обещано было теплое местечко на службе в одном из приказов в Москве и хорошее жалованье.

Иоанн выгнал всех, и никто не увидел, как он пережил эту весть, оставшись наедине. Но в тот же день, не выходя из покоев, он велел собирать судебную комиссию, а Старицу приказал оцепить, дабы никто не смог сбежать.

Александр Горбатый-Шуйский получил послание об этом уже в тот же день и торопливо написал Бельскому и Мстиславскому, которые должны были быть во главе комиссии, дабы содеяли все, лишь бы спасти Владимира и его семью от расправы – такого выгодного претендента на престол нельзя было терять!

Митрополит тем временем ложился спать. Сегодня снова была слабость, хотя и сумел провести службу. Тяжко!

– Нет, – сидя за столом в одном подряснике, проговорил Макарий сам себе, – государству надобен сильный владыка, но не я…

Все чаще он мечтал о возвращении в Пафнутиев монастырь, что под Калугой – там, где уже более полувека назад принял он постриг.

«Надобно государю молвить, что оставляю я митрополичий стол, не могу более», – думал Макарий и, сухой, высокий, тяжело передвигая ногами, направился к расстеленному ложу своему.

Не слыхал он торопливого бега Димитрия, лишь когда отворилась настежь дверь и на пороге показался задыхающийся секретарь, Макарий почуял неладное.

– Беда, владыко! Старицкого князя, – прерываясь, с одышкой, докладывал Димитрий, – в измене обвиняют… Государь войско послал окружить город, велел… велел суд учинять…

Макарий вдруг как-то разом сделался суровым, и во взгляде его отразилась прежняя твердость. Нет, нельзя допустить раздора в царской семье! И он, Макарий, нужен сейчас державе, как никогда! Как же можно уйти сейчас с митрополичьего стола?

– Все судьи в слободу едут? – спросил он, сдвинув густые седые брови.

– Да, владыко! Государь всех там ждет. Тебя тоже…

– Ведаю! Вели закладывать, рано утром выедем!

Димитрий, поклонившись, вышел и закрыл за собою дверь. Макарий оглянулся на образа и широко перекрестился. До рассвета он так и не уснул – молил Бога о государе и его брате и дабы Господь дал ему сил не допустить кровопролития и новой усобицы на русской земле!

* * *

Вести о раздоре в царской семье быстро расходились по городам среди знати, ибо происходящее в слободе, куда для допроса вызвали Владимира и его мать, имело огромное значение для положения дел в государстве. Михаил Яковлевич Морозов, шурин Ивана Бельского, участника суда, узнавал все из первых рук, находясь на воеводстве в Смоленске.

Среди судей были Иван Мстиславский, Иван Бельский, Иван Пронский, Данила Захарьин и митрополит Макарий. Весь июль тянулось дело, наконец Владимир сознался, что знается с недовольными властью боярами, что Хлызнев был у него в гостях перед отъездом в Литву и теперь ждал государева решения. Владения, слуг и прочих придворных у него отобрали. Молвили, что Данила Захарьин прилагал многие усилия, дабы очернить и уничтожить государева брата, митрополит же, напротив, рьяно настаивал на прощении и помиловании (говорили, что в те дни от дряхлости его будто не осталось и следа). Наконец Иоанн согласился простить брата и вернуть ему удел, но с условием, что придворных в Старицкое княжество он назначит сам, из своих людей, дабы не было больше крамолы, да и чтобы сам Иоанн узнавал о положении дел в княжестве мгновенно от доверенных людей. Еще одним ударом государь решил навсегда усмирить Ефросинью, коварную, властолюбивую старуху, питавшую ненависть к Иоанну еще с его детских лет. Ее постригли в Воскресенский монастырь, что в Белоозере. Впрочем, постриг этот не означал, что княгиня должна была в смирении и лишениях гнить в келье – напротив, с ней отправили двенадцать верных боярынь, коих еще наделили окрестными землями, а самой Ефросинье позволялось выезжать из обители на богомолье.

– Князь Владимир Андреевич вернулся в Старицу и ныне здравствует, – докладывал Морозову верный ему гонец. Морозов удовлетворенно покачал головой и отпустил его. Большой, крепкий, с окладистой седеющей бородой, он встал из-за стола, на коем уложена была карта города и окрестных городов, подошел к иконам, перекрестился крепкой, пудовой рукой.

– Обошлось, Господи! Заступился!

Для знати было важно существование удельного князя, коего при случае можно было посадить на престол. Он был для них живым знаменем, потому Мстиславский и Бельский тоже вступались за Владимира. Морозов, представитель старинного боярского рода, родственник Бельского, одного из самых знатных и могущественных людей в государстве, был на стороне знати. Год назад выплатил государю огромную сумму, дабы заручиться за шурина, знавшегося с Литвой.

Жалобно скрипели половицы под его широкими сапогами. Боярин подошел к окну, стал глядеть. Внизу среди группы детей боярских стоял другой воевода Смоленска – Никита Васильевич Шереметев. Улыбчивый, высокий и худощавый, он умел расположить к себе людей. Морозов к этому родичу Захарьиных относился с опаской и недоверием, а когда Иван Бельский узнал, что Шереметева отправили в Смоленск под начало Морозова, велел приставить к нему шпионов, что боярин и исполнил.

– Ладно, братцы, добро, ежели что в разъездах станет видно, стрелою сюда! Смоленск, конечно, Полоцком прикрыт теперь, но мало ли что литовцы удумают! – говорил Никита Васильевич, отпуская ратников. Одного тронул за локоть и сказал: – Перед выступлением зайди ко мне, Никифор!

Крепкий ратник с рыжей бородой кивнул и, уложив на плечо копье, пошел вслед за всеми. Оглянувшись по разным сторонам, Никита Васильевич прошел в свой терем, отдал слуге ферязь, скинул с ног пропахшие потом пыльные сапоги, переобулся в домашние. Сел за стол, отослал всех прочь и, оставшись один, достал из-за пазухи скомканную грамоту. Она была уже вскрыта – боярин читал ее ранее, но вновь взглянул на аккуратное письмо, писанное литовскими секретарями самого гетмана Радзивилла. В ней гетман призывал воеводу помочь ему в борьбе с кровавым и несправедливым царем, дабы Никита Васильевич передавал в Литву все известия о передвижениях русских войск, а затем, когда потребуется, сдал литовцам Смоленск.

Никита Васильевич задумчиво поглядел в окно и схватил себя за бороду всей пятерней. Ивана Большого, старшего брата его, в Москве посадили на цепь, словно изменника лютого – это Никита Васильевич не мог и не хотел принять. И виной тому Басманов. Алексей Басманов, коего Никита Васильевич помнил еще с казанских походов, набирает силу при дворе. С ним – Афанасий Вяземский, коего ранее не было ни слышно, ни видно, а ныне он, как и сын Басманова, всюду сопровождает государя. Недоброе творится в Москве, да и брата надо было спасать! И в то мгновение, когда Никита Васильевич, отягощенный всеми этими мыслями, искал выход, ему подбросили эту грамоту. В ней он и нашел решение всему – зачем служить неугодному государю, который по одному наущению поганых советников бросил в темницу его старшего брата? С тех пор Иоанн сделался для Никиты Васильевича первым врагом, он возненавидел его и желал ему смерти. И теперь, когда смертный враг государя обратился за помощью к воеводе, грех этим не воспользоваться!

И Никита Васильевич стал писать Радзивиллу ответ, в коем сообщал, что согласен послужить королю Сигизмунду. Вечером вызвал Никифора, передал ему сверток бумаги и велел доставить его к ближайшему литовскому разъезду.

– Сие для гетмана Радзивилла. А это тебе, – и сунул ему за пояс небольшой кошель, набитый монетами, а после добавил: – Столько же получишь, когда вернешься назад. Иди!

И, когда ратник ушел, снова стал оглядываться, словно затравленный зверь, и зашел в избу.

Ратник Никифор, обезоруженный, той же ночью стоял перед Морозовым. На столе боярина лежала вскрытая грамота Шереметева – ее боярин уже прочел, а также кошель с деньгами. Никифор, эта огромная детина, стоял перед воеводой, опустив голову. Сзади два ратника упирали ему в спину копья. Михаил Яковлевич тяжело глядел на него.

– Что он еще сказал?

– Ничего, Михаил Яковлевич, как есть, все сказал! – Никифор быстро осенил себя крестом и снова опустил голову. Кошель Морозов оставил себе, а грамоту велел передать в слободу вместе с письмом, в коем боярин докладывал об измене Никиты Васильевича Шереметева.

– А что со мною будет? – промычал гнусаво Никифор, с надеждой глядя на боярина.

– Тоже в Москву поедешь, пусть государь решает твою судьбу!

– Нет, помилуй! Помилуй! – Никифор бухнулся на колени, стал плакать и умолять боярина сжалиться. Ратники крепко схватили его под руки, держали, но он вырывался и плакал.

– Заткните ему глотку! – поморщившись от раздражения, приказал боярин.

Тем же вечером люди Морозова взяли Шереметева под стражу и ждали известий из Москвы.

* * *

В Великих Луках тем временем на воеводстве был другой брат Ивана Большого Шереметева – Иван Меньшой. Вскоре и там стало известно о заключении Никиты Васильевича, о его послании Сигизмунду, и весть эта легла новым пятном на семью Шереметевых. Иван Васильевич ходил мрачный, словно в воду опущенный. Тут же написал Феде, самому младшему брату, в Козельск, где он стоял младшим воеводой, дабы сохранял мужество и продолжал делать то, что должен. Тут же справился о беременной супруге, написав в Москву, а после сидел за столом, закрыв лицо руками. Было темно – свечи он велел не зажигать.

Их род обезглавлен. Два старших брата, главы семьи, сидят в заключении с позорным клеймом изменников. Как бы и его, и юного Федю не наказали заодно! Что же делать?

– К тебе князь Иван Шуйский, господин, – после стука в дверь доложил слуга. Шереметев не ответил, сидел в том же положении. Наконец снова скрипнула открывшаяся дверь, послышались тяжелые шаги и голос:

– Здравствуй, Иван Васильевич! Чего в темноте засел?

Вяло поднявшись, Шереметев поприветствовал князя и велел слуге зажечь свечи.

– Отобедаешь со мной? – спросил тихо Иван Меньшой.

– Благодарю, я сыт, – садясь за стол, говорил Иван Андреевич. Шереметев, глядел на него, словно изучая. Заматерел! Стал крупным, дородным, хотя был еще молод. На узком, скуластом лице его особенно выделялись холодные голубые глаза. Темно-рыжую бороду он коротко и аккуратно выстригал, голову брил наголо, как и многие в то время.

– Из Москвы пришел наказ зимою начать наступление на Вильно, ежели литовские послы откажутся принять мир.

– Откажутся! Все сейчас для того делают, дабы ослабить нас! – уверенно проговорил Шереметев. – Что ж, коли такое известие пришло, надобно готовиться. Кто во главе полков?

– Дядька мой, Петр Шуйский. Из Полоцка основное воинство выступит, кому-то из нас надобно с ними соединиться…

– Верно, ты хочешь пойти, Иван Андреевич?

– Ежели прикажут, – развел руками Шуйский.

– Дозволь мне. Дозволь я пойду! – глядя ему в глаза, говорил Шереметев. – Ты ведь слыхал, что с моими братьями произошло? Мне надобно искупить вину нашей семьи перед государем… Дозволь мне сие совершить!

– Я слыхал об этом и… будет, как прикажет государь, я ничего не могу содеять! – с легкой растерянностью отвечал Иван Андреевич.

Иван Меньшой, стиснув зубы, опустил голову и шумно выдохнул. Помолчав, Шуйский сказал:

– Не кручинься, Иван Васильевич. Все будет, как угодно Богу. Помнишь, кто я? Я сын казненного государем боярина. Казалось бы, семейству нашему не сыскать государевой милости, но вот – я пред тобой, служу, и благо скоро служить станут мои сыновья. Только лишь верностью своей можешь спасти вашу семью.

– Прав ты, Иван Андреевич, я запомню это. Спасибо тебе!

Они еще обсудили некоторые ратные дела, касаемые подготовки возможного выступления и обороны города, и после этого Шуйский покинул Ивана Меньшого, дабы осмотреть укрепления и рассредоточение по городу ратников. Дав на ходу несколько приказаний, поднялся на стену, огляделся. Тихо. Вдали над лесом собирались густые тучи, пахло осенью и скорым дождем. Ветер нервно гладил на плечах князя лисий полушубок. Устремив свое внимание на начинавшуюся грозу, воевода думал о своей жизни…

Вспоминал детство. Бегство из Москвы в темную зимнюю ночь после казни отца, жизнь со слугой Тимофеем в глуши, воспитание рядом с крестьянскими детишками, работа на земле. Покойного старика Тимофея он вспоминал часто. Что было бы с князем, если бы однажды Тимофей бесстрашно не бросился царю в ноги, моля о прощении своего воспитанника? Спустя годы, умирая, он заклинал Ивана служить государю верно.

Иоанн не умел прощать, но был милостив, потому позволил Ивану служить, но лишь сыном боярским, к тому же за скромное жалованье. Это было настоящем унижением для него, и ратники за спиной его посмеивались (в лицо боялся кто-то что-либо сказать!). Лишь спустя несколько лет он получил место в свите государя. Здесь свою роль сыграл его дальний родственник Петр Шуйский, прославивший себя победами в Ливонской войне. Боярин решил поддержать обездоленного родственника, и лишь благодаря победам своим и доверию со стороны государя ему удалось спасти Ивана от унижения и нищеты. Это было очень вовремя, ибо у Ивана к тому времени уже было трое сыновей – Андрей, Василий и Александр.

Однажды Иван сказал Петру Шуйскому:

– Я рано потерял отца. Знай же, Петр Иванович, ты стал для меня вторым отцом. Из грязи меня вытянул, из позора…

– Шуйские всегда друг за друга стояли, – с привычной ему жесткостью произнес Петр Иванович, – плечом к плечу! Спина к спине!

Тогда Петр Иванович познакомил его со своим старшим сыном – Иваном. Тогда они, два Ивана, подобно братьям, обнимались, едва не плача от счастья.

– Глядишь, может, сведет вас потом судьбинушка! Стойте друг за друга горой! – наставлял Петр Шуйский, приобняв молодцев за плечи, будто оба были ему детьми…

Жизненный путь свел Ивана Андреевича с другим знатным и важным в государстве человеком – Иваном Бельским. Во времена малолетства государя их отцы, находясь на вершине власти, враждовали меж собой, и ненависть эта передалась их наследникам. Не упустили они возможности затеять местнический спор меж собой, который государь, все еще испытывавший к Шуйским неприязнь, решил в пользу Бельского, и Иван Андреевич попал в опалу. Проклиная Бельского, молодой князь пережил опалу и снова, благодаря Петру Шуйскому, вернулся на службу. Однако вражда меж ним и Бельским никуда не ушла…

Вместе с Петром Ивановичем и его сыном Иван Андреевич участвовал во взятии Полоцка. Они оставались в захваченном городе, а Ивана вместе с Иваном Меньшим Шереметевым отправили в Великие Луки на воеводство.

– Прощай! Глядишь, увидимся еще! – сказал ему на прощание Петр Иванович и крепко обнял…

Подобно пушечному выстрелу прозвучал раскат грома, и полил сильный дождь. Иван Андреевич с минуту постоял на стене, отвлекшись от мыслей, затем, дав еще некоторые наставления стражникам, удалился.

Глава 5

Осенью стало известно, что прибудут литовские послы, но Иоанн едва ли верил, что война окончится, и усиленно готовился к походу на Вильно. На содержание армии, отправлявшейся, помимо прочего, в дальний путь, тратились огромные средства, а по мере того, как совершенствовалось оружие, дорожало и его содержание. Подготовка занимала очень длительное время, и она уже шла задолго до того, как прибыли послы.

В ноябре после длительной болезни умер слабоумный брат государя Юрий. У него был один сын, да и тот скончался младенцем, поэтому Иулиания, вдова князя углицкого, приняла решение после похорон мужа уйти в монастырь.

В полутемных покоях лежал Юрий Васильевич, тускло освещенный свечами, укрытый саваном по самую шею. На груди его лежала икона, на лбу – венчик. Иоанн сидел подле одра младшего брата и глядел на него. Казалось, смерть украсила его, черты лица, упокоенные и торжественные, выровнялись. Аккуратные брови, как у матушки Елены, дугами тянулись над закрытыми глазами, сомкнутый рот виднелся в жидкой бороденке.

– Мой несчастный брат, – тихо произнес Иоанн и уложил свою длань на холодный лоб мертвеца. Помолчав, царь добавил: – Несчастный брат. Все ждали твоей смерти в детстве, ибо не думали, что ты сможешь жить. Господь отмерил тебе тридцать один год. Более тебе не придется мучиться…

Он вспомнил его перекошенный слюнявый рот и снова испытал отвращение к нему, так знакомое с детства. Нет, он никогда не любил его, в детстве старался всячески избегать, и был рад, когда его наконец увезли в Углич – подаренный отцом удел. Как Юрий плакал тогда! Мычал жалобно, тянул к Иоанну руки, силясь обнять, дабы его не увозили от единственного родного ему человека. Юрий любил его по-детски преданно и восторженно вскрикивал при встрече со старшим братом, норовил броситься ему на шею (благо удерживали придворные), чем смущал и гневил Иоанна. Однако Иоанн никогда не изливал на него свой гнев, относился снисходительно и… продолжал всячески избегать.

И теперь его не стало. Нет «слабоумного» Юрия больше. Иоанн, закрыв глаза, прочитал над ним молитву, попросил прощения, поцеловал в венчик на лбу и, перекрестившись, вышел.

За дверью стояла тихо переговаривающаяся толпа придворных и бояр, и среди них – Иулиания. Иоанн остановился перед ней, княгиня поклонилась ему и не подняла глаз. Кажется, она была единственным человеком, который любил нежно и преданно государева брата, и теперь вся скорбь и неимоверная печаль были отражены на ее бледном лице. Иоанн вспомнил день их свадьбы, когда всматривался он в Иулианию, пытался найти хоть каплю отвращения к слабоумному, жалости к себе, красивой девушке, выдаваемой замуж за уродца. Но и тогда она светилась от счастья, с любовью глядя на сидевшего рядом с ней нарядного Юрия…

Расцеловал ее Иоанн и дал свое царское благословение, обещая, что в монастырских стенах вдова ни в чем не будет нуждаться. Улыбка чуть тронула губы Иулиании, и она, поклонившись, поцеловала руку государя…

Митрополит Макарий, несмотря на дряхлость, провел службу на похоронах Юрия и, придя после в свои палаты, рухнул в ложе без чувств. Димитрий вместе со слугами переодевали лежащего обессиленного старика.

– Владыко, пора на покой. Проси государя отпустить тебя, – молил секретарь, сидя у ложа старика. Макарий, утонув в своем ложе, пусто и устало глядел в потолок.

– Как же без меня, Димитрий? Кто за бояр заступаться будет? Кто Печатному двору поможет? Скоро «Апостол» отпечатают… Много дел у меня еще!

– Ты и без того великое множество дел содеял, владыко! Слишком много содеял, остальное оставь продолжателям!

– Видать, прошел мой век, – грустно улыбнувшись, проговорил Макарий и замолчал. Потрескивали свечи, тускло освещавшие его покои – в последнее время он не любил много света, и скудный свет этот отражался в холодных выцветших глазах старика.

– Монастырь… Пафнутиев монастырь. Тишина кельи, служение Богу, – бормотал Макарий тяжело, – хочу уйти туда. Уйти из Москвы, оставить это бремя, дабы никого более не видеть здесь, не слышать. Алчность, похоть, ложь… я так устал читать это в лицах…

– Может, квасу, владыко? – осторожно спросил Димитрий. Макарий будто не услышал, продолжал говорить: – Надобно было после смерти Адашевых и изгнания Сильвестра уйти туда, но разве мог я оставить Русь без духовного пастыря? Разве мог позволить Иоанну губить бездушно слуг своих? Но друзей своих, Сильвестра и Адашева, я не спас. Не сумел спасти, испугался…

В глазах его блеснуло, и по морщинистой щеке скатилась слеза. Всхлипнул Димитрий, утирая лицо владыки.

Вскоре митрополит участвовал в великом крестном ходе из Успенского собора в Сретенский монастырь. Лил дождь, и сквозь пелену льющейся с небес воды видны были многочисленные иконы и хоругви. С пением несли святыни мимо толпы горожан, и впереди процессии, опираясь на посох, мужественно и молча шел Макарий. После этого он слег с простудой.

В Москве наступила зима. Первый снег укрыл грязные улочки города, лег шапками на крышах домов и куполах церквей. Тогда же Макарий написал Иоанну, что намерен оставить митрополию и удалиться в места своего пострижения – Пафнутьев монастырь. Ожидая ответа государя, Макарий не покидал ложа и либо глубоко спал, либо просил Димитрия читать ему Евангелие. Молча слушал он писанное, уже давно известное ему наизусть, но, кажется, даже сейчас, на закате жизни, открывал в нем что-то новое – либо удовлетворенно кивал, либо улыбался счастливо, будто находил, наконец, долгожданные ответы на вечные вопросы.

Весть о том, что государь решил навестить его, не удивила старца, и он велел подготовиться к сему. Его обмыли, причесали и уложили душистыми мазями бороду, облачили в рясу, на голову водрузили белоснежный куколь с вышитым серафимом. Накрыли небольшой стол – скромно, даже по-монашески скудно – в блюдах и чашах лежали различные ягоды, сушеные грибы, яблоки, медовые соты, хлеб.

Государь прибыл с двумя сыновьями – девятилетним Иваном и шестилетним Федором. Мальчики робко вступили во владычьи покои, где восседал за столом большой седобородый костистый старик, упиравшийся двумя руками о резной посох. Непривычно для них пахло здесь старостью, непривычно скудно был обставлен стол. И они глядели на древнего старца изумленно, с трепетом.

– Благослови меня и детей моих, владыко! – просил Иоанн, стоявший позади сыновей. Макарий со слабой улыбкой кивнул и подозвал мальчиков. Каждого большой, все еще крепкой рукой перекрестил, прочитав короткую молитву. Иоанн же с почтением поцеловал эту руку и проговорил с мольбой:

– Пришли я и сыновья мои просить тебя, владыко, не оставлять своего стола, не покидать Москву, дабы не осиротели мы без духовного пастыря нашего.

– Изберут нового, как и прежде было, – отвечал Макарий, не поднимая глаз на Иоанна. Государь выпрямился, шумно вдохнул тяжелым носом воздух и кликнул кого-то. В покои тихо вошел Василий Захарьин и тут же поклонился владыке. Митрополит исподлобья тяжело глядел на вошедшего. Иоанн подтолкнул к нему сыновей, и Захарьин, бережно дотронувшись до русых головок царевичей, вышел с ними за дверь, оставив царя и митрополита наедине.

За оконцем завывал зимний ветер. Здесь же, в этом полумраке, было тепло и тихо. Иоанн медленно обошел стол и сел в кресло напротив Макария. Какое-то время они молчали, не глядя друг на друга и не притрагиваясь к еде.

– Ведаю, что разлад меж нами, – прервал тишину Иоанн, – ведаю от чего. Не можешь принять того, что соратники твои стали изменниками. Думаешь, я не страдаю от сего? Думаешь, не приходит ко мне по ночам Лёшка Адашев? Не хотел я смерти его, хотя и был он изменником…

– Изменники и ныне у ноги твоей, – ответил Макарий, исподлобья взглянув на государя. Иоанн горько усмехнулся и подался вперед:

– Ведаю! Токмо не дают мне наказывать их так, как они того заслуживают! Заступаются друг за друга. И ты за них заступаешься.

– Разве не пристало быть милосердным христианскому царю? – тут же выпалил Макарий.

– Хочешь, дабы я по Христову ученью левую щеку после правой подставлял? Не бывать сему! – отрезал Иоанн и, вскочив из-за стола, принялся мерить покои шагами. Макарий недвижно сидел, опустив веки.

– Ты же всегда был сторонником просвещения, много содеял для этого, – тяжелое дыхание порой прерывало речь государя, – отчего же ты не хочешь помочь мне построить новую Русь? Ту самую, где выше царя не будет никого, где никто не посмеет посягать на его безграничную власть, где у бояр не будет силы, способной противостоять этому!

– На крови Русь построить решил? – не поднимая век, молвил митрополит.

– А разве есть иной путь? – Лик Иоанна был страшен от злобы, от оскаленных зубов, от вытаращенных глаз. – Все империи строились на крови и…

– И погибли за великие грехи свои, – перебил его Макарий и впервые взглянул на царя своими холодными выцветшими глазами, – нет, у Руси должен быть иной путь. Путь, созидающийся на любви к Господу и друг другу. Вспомни Византию! Целую тысячу лет они только и делали, что резали друг друга, позабыли соборные деяния, мечтали лишь об обогащении своем, продались латинянам и, в конце концов, оставленные всеми, погибли. Господь не покарал их, нет! Он оставил греков с тем, с кем они захотели быть, – с сатаной, и позволил ему сожрать их! Ныне Русь несет крест Византии. Константинопольский патриарх признал тебя царем, потомком цезарей. В твоем царстве оплот православия! Кончены распри, дед и отец твой объединили все русские земли, кроме тех, что остались под Литвою! Удельные князья стали твоими боярами, твоими подданными! Они нужны тебе, и ты им нужен! Вы, словно заблудшие овцы, идете на поводу у волков, у прихвостней сатаны, стремящегося вновь рассорить вас!

Побледневший Иоанн замер, в глазах его блеснули слезы. В голосе Макария ожило прежнее могущество, во взгляде – присущая ему твердость.

– Ты в окружении иных врагов, с юга татары, на западе лютеране – в них есть сатана! И они будут все делать, дабы уничтожить тебя и Святую Русь! Господь не оставит ее, не оставит тебя, ежели все будет согласно заветам Его! Примирись с братом, примирись с боярами, без них у тебя не будет тех, кто сможет с тобою вместе защищать и приумножать державу!

Царь молчал, и Макарий решил, что достучался наконец до него. Иоанн вдруг нервно и скупо улыбнулся и, взглянув куда-то в сторону, проговорил:

– Найдутся люди, я сам выберу их. Изменники же будут нести должное наказание и поныне. Верные будут обласканы. Все как и прежде. Но новая Русь родится, и сие будет истинное царство Господа, царство любви и благодеяния. Боярам и удельным князьям нет в нем места. И церковь примет и поддержит деяния мои!

Макарий молчал, вновь опустив голову. Новая Русь, новое царство, в котором и ему, сыну прошлого столетия, тоже нет места. Он молвил тихо:

– На все Божья воля…

Иоанн понял, что больше им не о чем говорить. Он попросил благословения и, получив его, ушел. После того вошел Димитрий и, окинув беглым взглядом нетронутые на столе яства, бросился к Макарию.

– Что ты ответил государю, владыко?

– Ничего пока, – вновь устало и отрешенно заговорил старец, – ежели надобно так, ежели это крест мой, митрополичий сан понесу до гроба. Недолго осталось…

За узорчатым слюдяным окном, завывая, ревел зимний ветер…

* * *

– Васька, неси еще кипятку, зябко! – хрипло приказал слуге лежавший под шкурами Андрей Курбский и закашлял. Князю нездоровилось, видать, простыл, когда выходил вместе с разъездом, да к тому же сказываются переживания, мучающие его уже который год. Падение и гибель Адашевых, его друзей, не давали ему покоя.

После взятия Полоцка Курбский был отправлен воеводой в Юрьев, в коем и сидит уже почти год. Никакой благодарности и подарков от государя после той победы он не увидел и, кроме того, был отправлен в Юрьев, туда, куда перед смертью был отправлен Адашев.

Курбский боялся смерти, как и все люди. Раньше, во времена походов на Казань, в нем было больше удали, он мог с оголенной саблей лететь на врага впереди целого полка, не боялся боли и ран. А сколько лошадей было под ним убито! О, это были славные годы.

Теперь же, когда погибли друзья (несправедливо, как считал Курбский), появился этот животный страх смерти. Князь слишком любил себя и дорожил тем, что имел.

Может, постоянное ожидание опалы сыграло роковую роль в том, что он не смог овладеть недавно городом Гельметом? Да, когда его потрепанный литовскими пушками полк возвращался в Юрьев, Курбский уже думал и ждал, что теперь его непременно казнят. Но Иоанн молчал, и молчание это вызывало еще больший ужас и трепет.

– Княже, принес я, травы заварил целебной, – сказал с заботой появившийся Васька Шибанов. Он протянул господину чашу с горячим отваром.

– Спасибо, Вася, ступай, – кивнул Курбский и, приподнявшись в ложе, начал осторожно пить. Когда с горьковатым отваром было покончено, князь, кутаясь в овчину, поднялся – надоело лежать. На столе грудились различные бумаги, карты, в кожаных переплетах лежали небольшой стопкой книги – князь был очень грамотен, любил чтение и письмо. Из-под этой груды он достал вскрытую грамоту. На ней была печать с изображением герба Великого княжества Литовского.

Недавно он получил письмо от гетмана Ходкевича, в котором он призывал князя перейти на службу к королю Сигизмунду. Взамен были обещаны богатые и обширные владения, почет и, главное, безопасность. Курбский был слишком умен и жаден, чтобы поддаться сразу на столь туманные обещания – ему нужно было знать точно, чем станет он владеть в случае побега. В нем было еще кое-что, что не давало князю тут же сбежать – совесть и… страх. Он тут же вспомнил Дмитрия Вишневецкого, доблестного воеводу, соратника Данилы Адашева. Горячий, буйный, он бежал в Литву, где вскоре пал жертвой интриг – литовцы выдали его турецкому султану, и тот казнил Вишневецкого, подвесив крюками за ребра…

Курбский, поглядев задумчиво на сломанную печать, вновь спрятал грамоту. Как он сможет оставить беременную супругу, сына? И гнев государев непременно обрушится на родичей князя, имеющих значительное состояние. И царь отберет все – он был уверен.

Взяв кочергу, Курбский присел у печи и поворошил в ней горящие угли. От горячих камней струилось тепло. Князь с тоской вспоминал время, когда страной управляли Адашев, Сильвестр и Макарий. Тогда Иоанн был истинным пастырем народа своего, просветителем державы. А что теперь? Безбожные придворные, захватив власть, омыли ум и сердце государя ядом, убедили отвергнуть и уничтожить советников, и руками государя продолжают лить кровь на русской земле – Курбский знал обо всех действиях против знати! Советники! Словно горящее колесо набирает ход – и вот вскоре остановить его уже невозможно – так они создают деспота! Сами же кровью умоются от деяний своих!

Не выдержав, Курбский бросил кочергу на пол и, повернувшись к иконам, перекрестился:

– Прости меня, Господи, раба Твоего! За содеянное мною и то, что будет содеяно – прости и помилуй!

Он вздрогнул, когда неожиданно скрипнула дверь, но, обернувшись, увидел слугу Ваську и облегченно выдохнул:

– Чего тебе?

– Прости, княже, к тебе воевода Дмитрий Хилков прибыл. Говорю ему, мол, занедужил Андрей Михайлович, а он слушать не хочет!

– Зови! – махнул рукой Курбский и велел подать кафтан.

Герой казанского похода потучнел в последние годы, уже и обычная ходьба вызывала у него одышку. Красный от мороза, он вошел в избу Курбского, снял шапку и, перекрестившись на иконы, подставил свои холодные щеки для поцелуя. Трижды расцеловавшись с пришедшим, Курбский пригласил его к столу, куда Шибанов принес только что горячего сбитня, ягод и квашеной капусты.

– Прости, не ждал тебя, нечем попотчевать, – виновато указав на скудный стол, проговорил Курбский и прокашлялся.

– Ты, верно, забыл, как я под Казанью целыми днями не ел, – с кряхтением усаживаясь за стол, проговорил Хилков, – а вот от горячего сбитня с мороза не откажусь…

Сели за стол, выпили меда, из чаши капусту брали руками.

– Временно назначили меня воеводой к тебе в Юрьев, – чавкая и шумно сопя, говорил Хилков. Он жевал, и с челюстью вместе двигалась борода, к коей уже прилипли кусочки капусты.

– Благо хоть временно, – ответил Курбский, отвернувшись, – надолго ли я тут?

– А что тебе не любо? Воевода Юрьева значится наместником Ливонии.

Курбский обернулся к нему:

– А ты вспомни, куда Адашева перед его смертью отправили? Сюда, в Юрьев! Вот теперь и я здесь! Наместник Ливонии! Хороша оказанная мне милость государя после того, как я под пулями и ядрами туры ставил у стен Полоцка! И что же? Вместо благодарности и позволения отпустить меня домой, в Москву, почти год уже сижу в Юрьеве!

– А слыхал ли ты о заговоре Владимира Старицкого? – прищурившись, спросил Хилков.

Курбский усмехнулся:

– Не верю я в тот заговор! Не такой человек Владимир, чтобы за власть бороться! Мать его, полоумная старуха, могла бы, а он нет! Правильно Иоанн сделал, что постриг ее в монастырь!

– Верь, не верь, а, говорят, следствие не окончено! Ищет государь по-прежнему виновных! А ты – сродный брат супруги князя старицкого! И с тебя спрос будет! – чинно разливая в чарки медовуху, молвил Хилков. Едва Курбский потянулся за своей чаркой, Хилков схватил его за рукав и, сверля тяжелым взглядом, сказал:

– И мне интерес с того есть, дабы тебя предостеречь, ибо и мы с тобой родичи! Почитай, ныне вся родня в ответе за деяния одного из семьи!

– Чего? – с презрительной усмешкой проговорил Курбский и вырвал свой рукав из пальцев Хилкова, а сам подумал: вот зачем ты, боров, приехал ко мне, за шкуру свою трясешься!

– А ты вспомни казни после падения Адашевых? – горячо отвечал грузный боярин, подавшись вперед. – Сатины, Шишкины – все, кто родня им были, всех государь вырезал! Семьями целыми на плаху отправлял! Вспомни Кашева и Курлятева, коих и монашеский постриг не спас от расправы – в кельях задушены по приказу государя! Кончился ли сей кровавый список иль пополнится новыми именами?

– Так ведомо, как они на плаху попали! Все они при Адашеве службу несли, да абы как! Там украдут, там обманут, там кого-то разорят – и все себе в сундуки, как с цепи сорвавшиеся! – неожиданно для себя выпалил Курбский, говорил и не верил, что оправдывает Иоанна, к коему давно испытывает страх и ненависть. – Иван Шишкин, родич Адашевых, наместник Стародуба, хотел эту крепость литовцам продать! Благо заговор вовремя раскрыли!

– Я не об том! Каждому по заслугам его – да будет так! Только вот один изменник – а на плахе все! – утверждал Хилков, певуче протянув слово «все». – Я просто указал тебе, как целые роды страдали из-за деяний одного проходимца!

Курбский понимал все это давно и теперь сидел на скамье словно придавленный. Почему-то именно сейчас перед глазами была казнь Данилы Адашева и его сына. Он вспомнил старика Мефодия, едва пережившего гибель своих воспитанников. Где он сейчас? Ни слуху о нем за два года…

– То деяние государевых советников! – продолжал Хилков, со злобой стиснув зубы. – Лишив родовитую знать влияния и власти, хотят они нас искоренить! Сие скоро случится, ежели мы ничего не содеем! Только советники и сами могут меж собой резаться начать. Новая сила при дворе у Алексея Басманова. Но нам все одно – хрен редьки не слаще!

– Не могу более слушать это! – схватившись за голову, воскликнул Курбский.

– И мое сердце кровью обливается, – ласково пел Хилков, – род мой от самого Всеволода Большое Гнездо идет, а безродные родственники государевы нас, Рюриковичей, словно зайцев травят! Не могу я в страхе жить, у меня два сына! Что делать станем?

Курбский медленно выпил и пристально взглянул собеседнику в глаза, пытаясь понять – заодно с ним Хилков, или его нарочно из Москвы прислали, дабы загубить Андрея Михайловича? Нет, лицо осунувшееся, измученный, жалобный взгляд, словно у зверя загнанного.

– Одно могу сказать, Дмитрий Иванович, коли пойму я, что угрожает нам гибель, я придумаю, как нам спастись! Не брошу тебя!

– Храни тебя Христос! – с великой радостью в глазах воскликнул Хилков и перекрестился замасленными перстами…

Когда ушел он, Курбский еще думал о нем, способен ли этот толстяк предать его. Но затем уверил себя, что боярин слишком глуп и недальновиден, чтобы стать частью заговора…

Курбский понял, что однажды придется решиться на побег. Он с тоской поглядел на свои ратные доспехи, висевшие на стене. Заботливо погладил прохладную сталь брони. В них убежать не получится – больно тяжелые. Эх, бронюшка! Сколько раз спасала от стрелы, от вражьей сабли!

Князь подошел к столу, начал собирать в одну стопку многочисленные исписанные листы – это его размышления о власти, религии, о роли самодержца в судьбе Руси. Здесь же, на этих листах, излита его злоба – бумага стерпела все то, о чем князь умалчивал с людьми. Все эти свитки и листы он упрятал за печку, а после уселся напротив нее и снова стал задумчиво глядеть на раскаленные угли.

Гетман Ходкевич хочет, чтобы князь, прежде чем назвал цену свою за побег в Литву, был полезен королю Сигизмунду. Курбский понял, чего от него хочет литовский воевода, и вскоре сел писать ему ответное письмо.

Глава 6

Прибывшие в столицу в декабре 1563 года литовские послы встретились с дьяком Висковатым, Данилой Захарьиным и другими боярами. Как рассчитывали в Москве, литовцы сами попросят мира и пойдут на любые уступки, но с первых минут переговоров они проявили свою жесткость – требовали отдать Литве Новгород, Псков и многие другие земли, на что Висковатый, усмехаясь, отвечал:

– Тогда для надежного мира пусть ваш король отдаст нам Киев, Волынию с Подолией. Известно, что в древние времена и Вильна принадлежала России – ее мы тоже требуем себе!

Литовские послы начали возмущаться, говорить о том, что такие требования недопустимы. Они знали, что в случае провала переговоров русские возобновят боевые действия, и, кажется, совсем не боялись этого, будто были уверены в своих силах. Тогда Данила Захарьин поднялся с места и начал говорить раздраженно, тыча пальцем в сторону послов:

– Что говорить с ними? Их лукавый король не хочет именовать нашего государя царем, не признает за ним этот титул! И, кроме того, намеревается владеть Ливонией, где в давние времена были земли предка государева – Ярослава Мудрого!

Литовская делегация возмущенно зашумела. Переговоры заходили в тупик. Висковатый, устав от споров, заявил:

– Государь наш согласен заключить с вами перемирие на десять лет, если все завоеванные в ходе войны земли Ливонии останутся под его властью…

Было ясно, что условия, выставляемые обеими сторонами, никого не устраивают, и собирались уже послы уехать, как случилось то, что заставило их задержаться. Произошла потеря не только для Российского государства, но и для Иоанна лично – скончался митрополит Макарий.

Трижды ударил Успенский колокол на колокольне Ивана Великого. Плачущий и молящийся народ толпился возле Успенского собора, где уже было выставлено тело умершего.

Первым туда явился Иоанн – царь должен позволить начать церемонию. Лицо его было серым и каменным, было видно – скорбит государь. Макарий когда-то во многом заменил ему родителей, и теперь Иоанну казалось, будто хоронит он родного отца.

Архиереи и другие священнослужители толпились во мраке у стен. В тишине у освещенного алтаря были только двое – царь и усопший. Да, в последние годы меж ними был разлад, но сейчас все это было не важно. Государь хоронил близкого себе человека. Последнего, коего он по-настоящему чтил и любил. Глядя на укрытое по грудь бархатным покровом тело, Иоанн вспоминал, как еще мальчишкой, притесняемый боярами, плакал на плече митрополита, как старец, расчесывая волосы ему, рассказывал о величии царской власти, вспоминал отцовскую нежность в глазах Макария, когда Иоанн венчался на царство, когда обручался со своей первой супругой Анастасией. Вот бы снова увидеть эти глаза! Но лицо митрополита было укрыто шелковым покровом с изображением херувимов и вышитым посередине крестом. Царь перевел взгляд – за гробом стоял пустовавший трон митрополита с подушкой и посохом его. Иоанн поцеловал покров на лице Макария, прошептав:

– Я остался совсем один… Я остался один…

Когда Макария еще не предали земле, епископы уже обсуждали – кто займет митрополичий престол? А в марте на свет появится одно из главных детищ Макария – напечатанный Иваном Федоровым «Апостол». Владыка совсем немного не дожил до сего важнейшего события в истории российской культуры, для коей он так много содеял…

Но пока литовские послы в спешке отъезжали в Вильно, дабы сообщить королевскому двору о смерти влиятельнейшего в Москве человека, русское войско готовилось к выступлению.

Полоцк

– Иван! Прикажи, дабы постромки проверили! Не то снова пушки увязнут, отвалятся, не поднять их!

Громкий голос Петра Шуйского, больше похожий на рык, был слышен издалека – нарочно отдавал приказы не слугам, а сыну, дабы сам всему усерднее и скорее учился. Он уже стоял на крыльце, широкий, грозный, нахлобучив соболью шапку на глаза, укутавшись в медвежью шубу. Обводил глазами закованных в броню крепких ребят, что уже ждали в седлах. Над ними стоял густой пар от мороза. Знамена и хоругви вздымались над отрядом.

Едва из Москвы пришел приказ о выступлении, Шуйский передал его своим младшим воеводам Семену и Федору Палецким, Ивану Охлябинину и прибывшему недавно из Великих Лук Ивану Шереметеву Меньшому – двигаться с войском к Минску, соединившись пред этим под Оршею с войсками Василия Серебряного, выступавшего из Вязьмы. Шуйский торопился, и воеводы за спиной его сетовали, что точного плана наступления нет, но в лицо ему высказать того никто не решился…

– Все готово, отец! – Сын Иван стоял внизу, преданно, с обожанием глядя на родителя. Ничего не ответив ему, Петр Иванович, взявшись рукой в широкой перчатке за рукоять висевшей на поясе сабли, стал медленно спускаться с крыльца. Вычищенные от снега деревянные ступени жалобно поскрипывали под его остроносыми сапогами. Проходя мимо сына, мельком подумал о том, каким вырос статным – истинно благородная кровь! И храбрости не занимать. Одно худо – удали много, но сие пройдет с годами.

– Отец! Дозволь мне с тобой? – несмело попросил юноша, когда Петр Иванович остановился перед своим боевым конем и взялся руками за луки седла. Отстоявшись, сунул сапог в стремя и с кряхтением влез на коня, который, почуяв тяжкий вес хозяина, храпнул и мотнул головой.

– Такого приказа не было! – возразил он наконец. – Сиди в Полоцке, жди вестей. Матери с Никиткой напиши, скажи, дабы молились обо мне.

И, взявшись обеими руками за поводья, тронул коня, увлекая за собой весь полк. Воевода не увидел, как сын с досадой глядит ему вслед, с трудом унимая свой юношеский пыл. Не было ни прощания, ни объятий – того, чего Иван так ждал от отца.

Отец был строг с ним ровно с тех пор, как Иван вырос, покинув мамок. Порой он ощущал себя пристыженным, когда отец позволял себе отчитать его при ратниках – и тогда сын ненавидел его! Он не ведал, что Петр Иванович, будучи строгим, пытался воспитать в сыне достойного мужа, верного своему отечеству, своему делу и слову. И, несмотря на всю эту строгость, любил своего старшего сына.

Вскоре всадники скрылись за закрывшимися городскими вратами.

– Стало быть, они проходят здесь? – спрашивал лазутчиков Николай Радзивилл. Он указывал широкой волосатой рукой на один из участков расстеленной на столе карты.

– Здесь, пан гетман, – склонили головы два низкорослых парня в изгвазданных грязью платьях. Радзивилл хмыкнул и оглянулся назад. За его спиной стояли другие воеводы, в том числе гетман Ходкевич. Все облачены в шубы, надетые поверх панцирей. Радзивилл взмахом руки отослал лазутчиков и подошел к Ходкевичу.

– Стало быть, верно князь твой указал? – спросил он, задумчиво потирая седеющую черную бороду.

– Стало быть, верно, пан Радзивилл, – склонил голову Ходкевич и усмехнулся краем губ – от канцлера, как всегда, пахло винными парами.

– Все равно не доверяю я ему… как его?

– Курбский…

– Курбский! А что, ежели неправдой хочет погубить нас? Либо мы их остановим, либо потеряем столицу… Тогда заведомо можно считать войну проигранной. Шляхта откажется Литве помогать, об объединении не будет и речи…

– Не можем мы поступить иначе, пан Радзивилл, не можем не довериться ему! – возразил Ходкевич и широкими шагами приблизился к столу.

– Здесь их и встретим! – Он указал пальцем на местечко Чашники, что под Витебском. – Коли победим, так остановим их продвижение в Литву. Ратников у них не столь много, видать, идут на соединение с другими полками. Но бить надо именно этот полк, ибо ведет его Петр Шуйский, их живое знамя! Здесь задушим их! А коли сумеем пленить воеводу, тогда царь Иоанн и его высокомерные бояре по-другому с нами заговорят!

– Здесь леса, очень хорошо, – Радзивилл тер свою бороду, не отрывая взгляда от карты, – можно устроить засаду. Так понесем меньшие потери.

– Выпало много снега, – кивал Ходкевич, – это нам на руку. К тому же они торопятся на соединение, не успеют опомниться, как окружим их.

– Да будет так! Выдвигайтесь! – решительно скомандовал Радзивилл, и, когда воеводы начали покидать его шатер, он приблизился к накрытому столу, где уже ждали графин с его любимым вином и серебряные кубки. Налив, тут же выпил залпом. Ходкевич стоял, сложив одетые в кожаные перчатки руки на рукояти сабли, глядел на стареющего канцлера, медленно убивающего себя пьянством.

– У меня восемь детей. Что станет с ними, ежели я паду в этой битве? Петр Шуйский силен, – вытерев бороду, пробормотал канцлер.

– Мой отряд будет прикрывать вас, пан Радзивилл, – заверил его Ходкевич с усмешкой, – вы скорее будете сражены вином, нежели вражеским клинком.

Радзивилл знал о прямоте своего верного помощника, любил его острые шутки.

– Вели выступать. Пора! – коротко усмехнувшись, приказал он и налил себе еще вина.

Битва при Чашниках изменила ход Ливонской войны. Нерасторопность русских воевод, плохое знание местности и, конечно же, прямая измена (вероятно, не одного Курбского) в рядах московского командования предоставили литовцам возможность остановить наступление русских и не дать завершить войну с благоприятным для них исходом.

Сначала по стройно идущему вдоль проторенной дороги полку ударили с двух сторон из пищалей литовские стрельцы. Все брони (по ужасной ошибке Шуйского) были в санях, ибо в столь глубоком снегу тяжко и долго шло бы закованное в панцири войско, поэтому, сраженные пулями, русские толпами валились с ног. Кровь текла ручьями, растапливая снег, отовсюду летела брызгами. Всадники, успокаивая лошадей, вертелись на месте, кто-то мчался взад-вперед – началась суматоха.

Петр Шуйский, застыв на месте, потерял дар речи, просто стоял и глядел ошалело, как гибнет его войско. Иван Шереметев Меньшой, вспомнив о положении своей семьи, переборол всякий страх и, вырвав саблю, начал скакать вокруг толпившихся ратников, веля им выстроиться и готовиться к обороне. Одна из пуль звонко стукнула по его шлему, и оторвавшаяся бармица вялым тряпьем свисла на плечо.

Звуки рожков и труб слились в один неясный гул, когда из леса со всех сторон вылетела тяжелая литовская конница, облаченная в панцири, и стала обхватывать противника в клещи. Тут русские воодушевились, завязалась рубка. В вихре поднявшейся снежной пыли дрались конные ратники на танцующих лошадях. Хруст костей, стоны и крики раненых, свистящая и булькающая кровь, ржание лошадей – на дороге в тихой лесной глуши начался настоящий ад. Вот кто-то из русских ратников, бросив оружие, схватившись за взъерошенную голову, бежит с перекошенным от ужаса лицом, проваливаясь в снег.

Петр Шуйский к тому времени лежал в снегу, придавленный своим убитым конем – его изрешетили пули. Кажется, при падении в стремени свернулась нога, и теперь он не мог ею пошевелить.

– Сломал ногу, что же это! – вопил он, чуть не плача. Шлем откатился прочь, от пояса оторвалась и пропала в снегу сабля в покрытых каменьями ножнах.

Воевода Семен Палецкий бился с двумя литовскими боярами одновременно. Одного все же сумел ткнуть саблей в шею и отбить удар второго, но подоспевший литовский пехотинец ударил его пикой в бок, спасла кольчуга. Палецкий отвлекся от своего главного противника, и тот вовремя засапожным ножом ударил его в горло. Палецкий, хрипя от ярости и боли, уронив саблю, зажал то место, откуда била толстой струей кровь, и в то время уже двое сумели пробить его пиками и поднять наверх. Его брат Федор увидел, как Семена держали на пиках, видел, как умирал он, заливая противников кровью, и хотел было броситься к нему, но вражеская пуля попала ему в нижнюю челюсть и разорвала ее. От боли он рухнул с седла и был затоптан насмерть пронесшейся литовской конницей.

Молодой воевода Охлябинин видел, как раненный пикой в плечо Шереметев покидал поле боя, и понял, что ему не совладать с напирающим врагом. Обессиленный, он дал литовским ратникам избить и повязать себя, но зато остался в живых.

Поражение русских было неизбежным и необратимым. Чуть поодаль, у старых раскидистых сосен, наблюдал за битвой Радзивилл. Ветер трепал перья фазана на его меховой шапке. Его охватил ужас от того, что он видел. Это была настоящая кровавая бойня. Вымазанные кровью ратники рубили друг друга, дрались, катаясь в снегу, хватаясь окровавленными скользкими руками за лица и бороды противников. Метавшиеся испуганные лошади влачили за собой убитых всадников.

– Пан Радзивилл! Мы взяли в плен воеводу Охлябинина! – доложил подъехавший гетман Ходкевич, на лице его была счастливая и гордая улыбка.

– Где Шуйский? – не взглянув на него, сурово спросил Радзивилл.

– Пока не можем знать…

– Ищите! Он нужен мне живым!

Тем временем Петр Шуйский уже успел покинуть поле боя. В снегу, возле трупа его коня, осталась лежать шуба, парчовая ферязь, шлем, великолепная броня, пояс с каменьями. Кольчугу сбросил по пути. Он, не проиграв ни одного сражения, уполз, пораженный страхом, уполз брюхом по снегу, волоча за собой сломанную ногу. Позади себя он еще долго слышал затихающий шум битвы, но вскоре все смолкло. Прислонившись к сосне, он сел отдышаться. Зимний лес молчал, безмятежно на легком ветру качались укрытые снегом ветви деревьев. В небе кричали вороны – спешили на великий пир…

Петр Шуйский глядел, задрав голову, на воронью стаю и вдруг зарыдал. Схватившись руками за полуседые кудри, всхлипнул и завыл от отчаяния, стыда и страха. Где-то там, за перелеском, бродят литвины, которые наверняка вздернут его, ежели попадется он им в руки. Но оружия нет, отбиваться нечем, да и как драться со сломанной ногой?

Холод сковывал тело, била крупная дрожь, но лоб был покрыт испариной, словно после бани. Поначалу Петр Шуйский решил, что останется здесь, у этой сосны, но вскоре начало смеркаться, где-то вдалеке завыли волки, видимо, тоже почуяв кровь. Нужно было уходить! Найдя толстую длинную ветку, воевода поднялся и, опираясь на нее, побрел, не зная куда.

Когда уже совсем стемнело, а тело промерзло настолько, что перестало слушаться, вдалеке наконец показалась деревня. Над домами стоял печной дымок, в окнах, затянутых бычьим пузырем, слабо горел свет лучины. Вскрикнув, князь бросился туда, падая на ходу и с глухим рычанием поднимаясь вновь – от голода, холода, страха и боли он совсем обезумел. Какой-то мужик шел в темноте с вязанкой дров на плечах, увидел его и остановился настороженно. Заметил его и Шуйский, хромая, бросился к нему по глубокому снегу, но, вскрикнув от боли, рухнул вниз лицом. Мужик, отложив вязанку и вынув из-за пояса топор, приблизился к нему. Шуйский тем временем, кряхтя, силился встать, щурясь, пытался разглядеть подошедшего. Плечистый, низкого роста, одетый в овчину, голова не покрыта, широкая черная борода всклочена.

– Христом Богом молю, помоги! – забывшись, выпучив глаза, заговорил по-русски Шуйский. – Нет сил, замерз! Дай кров и еды! Не забуду, отплачу!

Услышав русскую молвь, мужик отступил, насторожившись. Видимо, тогда князь понял, что совершил ошибку – в Литве русских не жалуют, ибо прослышаны все о жестокостях в Ливонии, о тирании московского царя.

– Нет, не выдавай меня никому. У меня в сапоге деньги, возьми их, но не выдавай, – примирительно подняв одну руку, второй князь полез в сапог. Едва ли не все тогда носили в том месте ножи-засапожники, и мужик, испугавшись, решил ударить первым. С глухим стуком топор ударил Шуйского по макушке и глубоко воткнулся в череп, и тут же обильным потоком из ушей и ноздрей князя хлынула темная кровь. Он завалился на спину, сильная судорога била его ноги. Тяжело дыша, мужик отстоялся, выждав, когда тот затихнет.

Ноги в сафьяновых остроносых сапогах еще дергались, когда крестьянин принялся стаскивать эти самые сапоги. Из правого, в который полез князь, выпал небольшой мешочек с деньгами. Схватив сапоги и кошель, позабыв в снегу топор и дрова, бросился домой, где рассказал жене о том, что удалось ему пережить. С удивлением рассматривала тощая, измученная женщина эти самые сапоги, заглядывала мужу через плечо, когда он развязывал мешочек. Там было несколько золотых и серебряных монет.

– Припрячь куда-нить, да подальше, – велел мужик своей оторопевшей жене, отдал ей сапоги и деньги, а сам из сеней заглянул в горницу. На печи спали трое его ребятишек, укрывшись овчиной. В углу горела лучина, тускло освещавшая их скудное жилище. В то мгновение мужик подумал, что отныне заживет по-другому – с монетами и такими-то сапогами!

Вскоре пошел к соседу, коему рассказал о недавнем происшествии, но о деньгах и сапогах, конечно, не обмолвился ни словом. Затем позвали других соседей. Собравшиеся мужики двинулись к лежавшему на том же месте трупу. Возле головы его, повернутой вбок, чернела в снегу растекшаяся лужа крови.

– Знатно ты его, – протянули мужики. Обыскали, нашли лишь висевший на шее серебряный крестик и едва из-за него не подрались. В итоге решили, что за него для всей деревни поровну купят скотины, еще не ведая, что ничего не смогут за него получить. После размышляли, куда деть труп. Решили бросить в заброшенный колодец – уже много лет вместо воды там болото…

Тяжело всплеснулась застоявшаяся вода, пошумела и вскоре затихла…

Тем временем Василий Серебряный, узнав о разгроме основного русского войска, решил отступить со своими полками в Смоленск. Но, уходя, озлобленный, велел опустошать все литовские деревни, попадавшиеся на пути. Население нещадно вырезали, брали в плен, хаты поджигали.

Оставляя после себя лишь убитых и груды пепла, Василий Серебряный пришел в Смоленск с богатой добычей и сотнями пленных…

Уцелевшие после битвы ратники, бросив убитых и обоз, возвращались в ближайшие города. В Великих Луках Иван Андреевич Шуйский со стены наблюдал, как к городу приближалась ватага потрепанных всадников. Некоторые едва держались в седле. Среди них был Иван Шереметев Меньшой, настолько бледный, что князь подумал, будто его привезли мертвым.

– Открыть ворота! – приказал он и стал стремительно спускаться вниз.

– Что случилось? Где войско? – спрашивал он въезжавших всадников, еще не осознавая, что поход окончился разгромом.

– Не ведаем, Иван Андреевич, – едва различимо отвечал ратник с рассеченным лицом. Сабля, видимо, прошла от левой брови наискось. Все, что было под уцелевшим правым глазом, походило на кровавое месиво, кожа свисала лоскутами, нос отрублен, губы рассечены и обнажают гнилые зубы.

– Нет больше войска нашего. Воеводы Палецкие на моих глазах погибли, – вторил ему ратник в залитых кровью доспехах, – ворота не закрывай, Иван Андреевич. Много нас идет сюда…

– Не закрывать ворота? – с гневом выкрикнул князь. – Почему бросили остальных? Почему не объявили сбор оставшихся ратников? Где знамена ваши?

– Не ругай их, князь, то моя вина, – едва слышно проговорил Иван Шереметев, – не смог воинов собрать, силы уж совсем оставляют меня. Древко пики в плече у меня обрубленное, рубаха вся в крови под броней, уж по ногам течет…

Иван Андреевич, скрипнув зубами, махнул рукой и отвернулся…

Еще весь день приходили жалкие остатки полка – раненые, подавленные, привозили с собой истекающих кровью товарищей. Никто не говорил меж собой, все пытались молча пережить сие потрясение.

А Радзивилл еще долго искал Петра Шуйского, пока наконец воины не забрели в ту самую деревню, не увидели на пригорке обильно залитый кровью снег. Начали вызывать местных жителей, которые, испугавшись, показали, куда они бросили тело убитого московита. За телом прибыл сродный брат Радзивилла, воевода Николай Радзивилл Рыжий, известный своей суровостью и беспощадностью к врагам. Увидев труп Шуйского, велел тут же искать его губителя. Жители не собирались выдавать своего соседа, пока Радзивилл не пригрозил за такое беззаконие сжечь каждый третий дом в деревне. Вскоре убийца Петра Шуйского под вопли своей жены умирал вздернутым за шею на ближайшем дереве…

Оледенелый труп привезли в лагерь Радзивилла. Накрытый рогожей, он лежал в снегу. Вокруг собрались и прочие литовские воеводы. Кто-то из них закрывал свое лицо платком. Хмуро глядя на труп, Радзивилл велел раскрыть его. Ратник отдернул край рогожи, и все увидели вздувшееся, изуродованное лицо покойника. Ни у кого не было сомнений в том, что это Шуйский.

Поглядев на него, Радзивилл велел переодеть его в достойную одежду и отвезти в Вильно, где он должен быть похоронен с полагающимися почестями. С этими словами он удалился в шатер. Все прекрасно понимали, что до почестей для вражеского полководца ему нет никакого дела – он тешил свое самолюбие. Пусть горожане увидят поверженного противника таким, какой он есть сейчас – медленно разлагающийся, с расколотой головой и изуродованным лицом. К тому же наверняка Москва будет требовать его тело себе – лишняя возможность утереть московитам нос!

Брезгливо морщась, Ходкевич велел убрать труп, после чего зашел в шатер Радзивилла. Канцлер был хмур.

– Поздравляю с победой, пан Радзивилл. Теперь мы сможем вернуть Полоцк, – улыбнувшись, проговорил торжественно гетман. Радзивилл молчал, даже не взглянув на него – он был мрачен.

Снаружи подул ветер, заколыхавший полы шатра. Начиналась метель…

* * *

При дворе весть о разгроме главного русского войска встретили со скорбным молчанием. Собрание Думы было тяжелым, бояре сидели, не смея и слова сказать. Государь покинул собрание, тяжело опираясь на посох, словно тащил на себе невидимую ношу.

Алексей Басманов и Афанасий Вяземский были подле него теперь всегда, следовали за ним всюду, словно тени.

– Не Господь отвернулся от тебя, великий государь! Изменники – их рук дело, – шептал Вяземский.

– Кто-то из воевод выдал пути войска, иначе засады бы не было! – вторил ему Басманов. Иоанн, не отвечая им, вошел в покои. Спальники и прочие слуги, пригнув головы, тихо исчезали. Подойдя к иконостасу, Иоанн разжал пальцы руки, держащей посох – жезл со звонким стуком упал на пол. Царь рухнул на колени и проговорил громко:

– Господь Всемогущий! Настави меня и помилуй! Ежели есть среди меня недруги, предавшие меня и крестное целование, покарай их гневом Своим! В Твоей власти они! Прости душу мою, пастыря их, ибо ведаю, буду на Страшном Суде и за их зло в ответе…

Переглянувшись, его советники бросились к нему и упали на колени рядом.

– Как же, государь? В твоей власти все подданные! Ты – помазанник Божий на престоле русском. Тебе судить их! Именем Господа нашего, да избави землю свою от них! Казни их без милости! Вырезай семьями, дабы семя зла не дало всходы!

– Готовы быть в войске твоем, избавляющим царство твое от боярской измены, ибо царство твое есть царство Бога! Им нет места здесь! – говорил Вяземский, кланяясь не иконам, а царю.

– Лишь Ванька Шереметев, брат двух изменников, остался в живых! Отлеживается в Великих Луках, раны зализывает! Вели, государь, ему в Москву прибыть, тут его спросим, почему из всех воевод лишь он уцелел! – молвил шепотом Басманов.

Иоанн начал подниматься с колен. Басманов и Вяземский тут же услужливо попытались подхватить его под руки, но Иоанн отмахнулся от них. Вяземский подал посох. Схватив его цепкой рукой, Иоанн перевел дух. Угрожающе двинулась нижняя челюсть, заходила борода. Он медленно обернул к Басманову свой страшный лик, отчего боярин невольно отступил назад.

– В Москву? А кто у меня с Литвой воевать будет? Кто? – выкрикнул с гневом Иоанн и тяжело задышал. Затем добавил уже спокойно: – Пусть лечится, но человека к нему приставьте, дабы следил. И за младшим их братом Федором тоже…

– Сделаем, великий государь! – склонил голову Басманов.

– Сделай, а потом с Федькой отправляйся в рязанские имения свои. Посол Афоня Нагой предупредил, что крымский хан в поход собирается. Мне в Рязани добрые воеводы нужны. Тебе за Рязань головой отвечать!

Басманов опешил, еще не поняв, является это знаком оказанной чести или же опалы. Но Иоанн отправил Басманова туда не из-за прежних его боевых заслуг, не из-за ратных умений, а для того, чтобы на время увезти от двора его сына Федю, ибо уже многие подозревают об их содомной связи. Видимо, что-то подозревает царица, к коей государь перестал заходить. Замечал – едва видит Мария Темрюковна издалека Федьку Басманова, тут же черные глаза ее загораются неистовым пламенем. Не зря она ненавидит его! Надобно обезопасить себя…

Басманов, уняв смятение, вновь покорно склонил голову:

– Исполним, великий государь!

Глава 7

На Масленицу вся Москва гуляла, несмотря на сильные морозы.

Город наводнила толпа. Крикливые торговцы развернули свои лавки, надеясь на высокую прибыль. Румяные бабы в цветастых платках расхаживали с целыми связками баранок на шеях. Нищие сидели под стенами храмов и соборов, молясь и кланяясь до земли, выпрашивая милостыню. Юродивые, полуголые, в грязных лохмотьях, ходили рядом, что-то бормоча себе под нос.

Город наводнила толпа. Между лавками расхаживали иностранцы и дородные горожане. Поодаль у Москвы-реки только что окончился кулачный бой – снег был разворошен, местами в кровавых каплях.

Сквозь плотную толпу гуляющих горожан проезжал небольшой конный отряд с криками «дорогу!». Это ехал со своими слугами князь Михаил Репнин. Многие узнавали его, почтительно уступали дорогу, кто-то приветствовал его, но князь был хмур и не отвечал на приветствия.

Он приехал в Москву по приглашению самого государя. Связано ли это с тем, что князю подбросили письмо от гетмана Ходкевича? На письмо князь не ответил, хотя происходящим в стране был очень недоволен. И теперь он направлялся в царский дворец, превозмогая великое нежелание. В неспокойное время прибыл князь в столицу – на днях казнен был князь Дмитрий Оболенский за «великую измену», земли его отобраны в казну. Михаил Петрович был раздосадован гибелью родича.

Никому еще не пришло в голову, что Иоанн начал задуманное и взялся за искоренение разросшегося рода Оболенских, к коему князь Репнин тоже принадлежал…

На дороге князя показались скоморохи в ярких и нелепых костюмах, в шутливых масках. Они вели на веревке огромного бурого медведя, наигрывая в бубны и сопелки. Приближались, приплясывая и кувыркаясь, звук их веселой музыки был все громче. Высокий мужской голос напевал:

Идет любчик мой горой, несет гусли под полой,

Сам во гусельки играет, проговаривает:

«Ах, девки, к нам! Детишки, к нам!»

Медведь сел на землю, два скомороха прыгали вокруг него. Толпа начала обступать их, кто-то уже сажал удивленных и смеющихся детей на плечи, кто-то, расталкивая всех, стремился вперед. Где-то уже слышна была ругань.

– Куды лезешь? А ну, полезай назад!

– Ща тресну тебе по сопатке, сам назад откатишься!

Тем временем музыка смолкла, скоморохи отошли в разные стороны, а тот, что напевал песни, подошел к медведю. Священнослужители, которые появлялись рядом, бежали от этого места, осеняя себя крестом. Репнин ругался, стиснув зубы – никак не проехать во дворец, придется через толпу.

– Ну что, Михайло, – окликнул медведя скоморох, – покажи нам, как танцевать нужно под сопели, дабы люд московский веселить!

Заиграли дудки, медведь, кивая головой, встал на задние лапы, присел на одну, другой начал притоптывать, затем принялся поочередно поднимать то одну заднюю лапу, то другую. Оглушительный хохот слышался отовсюду.

– Чего встали? Поехали дальше! – раздраженно скомандовал ратникам Репнин, но те не сразу тронулись с места – знали, что скоморохи нечистые, и счаровать могут, и проклятие нанести одним лишь взглядом. Репнин тронул коня, но скакун, сделав несколько шагов, заржал испуганно, попятился назад, чуя хищного зверя, да и сам медведь вдруг встал на четыре лапы, зарычал, запыхтел.

– А ну, убирай отсюда зверя своего! – крикнул Репнин поводырю. – Не видишь, конь шарахается?

Скоморохи, дабы не растерять смущенную толпу, продолжали играть, уступая князю дорогу. Один оказался совсем близко к стремени князя, и Михаил Петрович, презиравший скоморошьи чертовые пляски, не упустил возможности ткнуть его сапогом в лицо. Скоморох с детским визгом покатился в снег, затем сел и сделал кувырок вперед. Он схватил горсть снега, на котором отпечатался след княжеского коня, прошептал что-то над ладонью и отбросил снежный комочек. В толпе некоторые заметили это и зашептали тревожно:

– Никак проклял князя!

Репнин, не обернувшись, продолжил путь во дворец…

Существует устойчивая легенда, что князь Репнин был приглашен на пир Иоанна, где поразился всеобщей разнузданностью и безумием застолий, где и погубил себя, храбро презрев сие и назвав государя «скоморохом». Думается, в этой легенде, где государь отплясывает в скоморошьей маске и убивает Репнина за то, что тот отказался танцевать с ним, слишком много преувеличений. Но конфликт, видимо, действительно был…

В светлой палате стояли накрытые столы, уставленные всевозможной серебряной и золотой посудой с разнообразными блюдами, ковшами, кружками и кубками в каменьях. На золотых блюдах стольники разносили жареных лебедей. Домрачеи веселили гостей музыкой.

Здесь была вся знать, за исключением тех, кто стоял по городам или был в опале. Захарьины сидели по левую руку от государя, Вяземский и татарская знать, сверкающая богатейшими одеждами, – по правую. Репнин заметил Александра Сафагиреевича, урожденного Утямыш-Гирея, сына покойной Сююмбике и казанского хана Сафы-Гирея. Юноша в младенчестве был казанским ханом, теперь же это знатный вельможа при дворе московского царя. Репнин помнил его еще испуганным черноглазым мальчишкой, только что прибывшим в Москву из Казани. Теперь же это был располневший, холеный юноша с редкими черными волосами на щеках. Он, разговаривая с Вяземским, что-то жевал умасленным ртом и смеялся, щуря свои узкие степные глаза. Присмотревшись, Репнин заметил нездоровый цвет его лица, темные мешки под глазами, и невольно подумал – да царевич губит себя с малых лет чревоугодием и вином! Князь оказался прав – через два года в возрасте двадцати лет Александр умрет и, как знатный человек с царской кровью, будет похоронен в Архангельском соборе рядом с могилами великих князей московских…

Были среди гостей и братья покойной Сююмбике – Иль-мурза и Ибрагим-мурза. Сыновья Юсуфа, заклятого врага Иоанна и великого князя Василия, теперь были в почете при дворе, служили русскому царю и владели городом Романовом и окрестными землями. В далеком 1555 году Юсуф был убит собственным братом, который, захватив в Ногайской орде власть, отправил племянников Иля и Ибрагима русскому царю в качестве пленников, дабы доказать ему свою верность. Иоанн с почетом встретил мальчиков, и с тех пор они верно служат ему. Потомки Иль-мурзы положат начало одному из богатейших родов императорской России – роду Юсуповых…

Татарская знать, считавшаяся родовитее любого боярина Рюриковича или Гедиминовича, заполонила царский двор. Бесчисленные царевичи, потомки сбежавших на службу к московским государям вельмож, не заседали в Думе, но водили полки, имели свои наделы и собственное татарское войско. И двор полон не только знатью – на кухнях служили даже татарские повара, в обязанности которых в основном входила обжарка мяса…

Молодой чашник, держа серебряный кубок обеими руками, оказался перед Михаилом Петровичем.

– Государь жалует тебе чашу со своего стола, поминая храбрость твою под Полоцком!

Многие из гостей покосились в его сторону. Пристально, откинувшись в высоком кресле, глядел на него Иоанн, облаченный в узкий черный кафтан с золотыми пуговицами. Поднявшись, Репнин поклонился государю, медленно осушил кубок и, утирая седеющие усы, мягко опустился на скамью.

Двери распахнулись, и в палату с шумом и грохотом бубна вошли скоморохи с медведем – те самые, коих князь встретил по дороге во дворец. Тут же священнослужители, присутствовавшие на пиру, поднялись со своих мест и, откланявшись государю, тихо ушли. Набожный Иоанн, любивший скоморошьи забавы, понимал, что церковь порицает это, и позволял священнослужителям покидать застолье, когда приходили скоморохи. Репнин, увидев их, заметно насторожился, решив поначалу, что ему это чудится. Для многих же нахождение медведя в дворцовой палате, полной людей, было странным. Татарская знать заметно оживилась, увидев дикого зверя.

А высокий мужской голос запел весело:

Ах, у нашего сударя света батюшки, У доброго живота, всё кругом ворота! Ой, окошечки в избушке косящатые, Ах, матицы в избушке таволжаные, Ах, крюки да пробои по булату золочены! Благослови, сударь хозяин, благослови, господин, Поскакати, поплясати, про все городы сказати, Про все было уезды, про все низовые, Про все низовые, остродемидовые! Хороша наша деревня, про нее слава худа! Называют нас ворами и разбойниками.

Некоторые из бояр, услышав эту песню, стали переглядываться меж собой смущенно. Иоанн с удовольствием улавливал эти стыдные взгляды «воров и разбойников» и с прищуром усмехался краем губ.

Музыка и песни смолкли, и мужичок, что напевал песню, вышел вперед, поклонившись. Медведь недовольно ворчал, опустив огромную голову.

– Здравия тебе, великий государь! Пришли по зову твоему тебе на потеху! Дозволь, государь, медведь станцует для тебя!

Иоанн махнул рукой, и вновь заиграла веселая музыка. Вяземский о чем-то шепнул ему на ухо, и он кивнул. Домрачеи начали подыгрывать скоморохам, гости немного привыкли к дикому зверю. Медведь, встав на задние лапы, начал поочередно их поднимать – как до этого танцевал в городе. Гости взорвались криками и хохотом, кто-то начал также пританцовывать на своих местах, кто-то хлопал руками в такт. Но не все присутствующие были довольны происходящим. Это, как правило, были старые бояре, такие как Александр Горбатый-Шуйский. Он сидел на своем месте, с презрением оглядывая происходящее вокруг. Недоволен был и Михаил Репнин.

Афанасий Вяземский вдруг начал вызывать гостей из-за стола, притопывая каблуками щегольских червленых сапог. Медведя увели, теперь лишь повсюду кувыркались и прыгали скоморохи. И вот тот самый, коего толкнул в городе князь Репнин, оказался перед своим обидчиком. Князь пристально уставился на него, пытаясь разглядеть истинные черты лица его, скрытые под толстым слоем белил и краски.

– Пошел прочь, нечисть! – Репнин угрожающе подался вперед, взявшись за висевший у пояса кинжал.

– Что же и ты не танцуешь, Михаил Петрович? – услышал он вопрос вставшего рядом Афанасия Вяземского. От него сильно несло вином.

– Я сюда не скоморошничать пришел!

– А зачем же ты пришел? – лукаво усмехнулся Вяземский. Репнин тяжело уставился на него. Высокий, худой, с редкой черной бородкой, с крупной родинкой на щеке. Откуда же вылез ты, окаянный? Как подле государя оказался?

– Сам государь велит тебе танцевать! – не дождавшись ответа, говорил Вяземский, отступив в сторону и открывая Репнину вид на сидящего в кресле Иоанна. Оказалось, царь не сводил холодного взгляда с князя. Репнин, скрипнув зубами, сжал кулаки.

– Надевай! – велел Вяземский, положив перед ним скоморошью кожаную маску, на коей вырезаны были глаза и широкая улыбка. Маска была страшной, словно с улыбающегося лица сорвали нос, зубы, вытянули язык и глаза. Репнин с гневом сбросил маску со стола и поднялся.

Казалось, музыка смолкла мгновенно, и всеобщее внимание обратилось на князя. Репнин переводил взгляд с одного лица на другое, не замечая в них ни глаз, ни ртов, как на той самой маске, что валялась на каменном полу.

– Дерзишь противиться воле великого государя нашего? – проговорил Вяземский с угрозой. Репнин чувствовал, как внутри быстро, на износ, билось сердце. И вдруг вспомнил казненного родича своего Дмитрия Оболенского, его обездоленную вдову, и слова, полные злости, сами полились из него:

– Воле государя я никогда не противился! И кровь за него свою не раз проливал, и против татар, и против ливонцев! Но скоморохом на потеху ему не стану! Что праздновать ныне? Войско наше разбито в Ливонии! Татары собираются в поход на Рязань! А вы празднуете! Глядите, скоро праздновать будет негде, когда Москву враги наши бесчисленные уничтожат!

Он уловил лица татарских царевичей – одни в изумлении глядели на него, у других от гнева загорелись их черные глаза. Перевел взгляд на ненавистных всей знати Захарьиных и их родичей, что ныне состоят в опекунском совете – Телятевских, Яковлевых, Сицких. Взглянул на опустившего очи Челяднина и на изумленного Горбатого-Шуйского. Готовые разорвать друг друга в придворной борьбе, они молчали сейчас, глядя на престарелого воеводу, дерзнувшего бросить вызов самому государю.

– Отчего же ты думаешь, что мы против врагов своих бессильны? – раздался вдруг громкий и сильный голос государя.

– Вижу, государь, – ответствовал Репнин, но уже чувствуя, как силы покидают его, – пока невинных казнить будешь, не одолеем мы никого!

– Кто же невиновен был, Мишка? – улыбаясь, вопрошал Иоанн.

– Родич мой, Дмитрий Оболенский, казненный тобой накануне!

За столами послышался недовольный ропот и шелест тихих голосов.

– Верую, до конца он был верен тебе, но был, видать, оклеветан, впрочем, как и многие! – Репнин покосился на Вяземского и на Захарьиных.

– Многие! – усмехнулся Иоанн. – Что ты знаешь о верности, князь? Нет ли в доме твоем грамоты от литовских панов или польского короля?

Репнин замер и, чтобы не упасть от накатившей внезапно слабости, уперся руками о стол, свалив чарки и пустой кубок. Откуда государь знает, кто доложил? Но не ведал он, что грамоту ту подбросили ему люди государя, чтобы был весомый повод объявить его изменником. Репнин поднял глаза и вздрогнул. На каменном лице Иоанна было то самое хищное выражение лица, коего боялись, перед коим трепетали.

– Той грамоты нет у меня! – хрипло ответил Репнин, вспомнив, что сжег ее едва ли не сразу, как она появилась у него.

– Лжешь, пёс! – Иоанн вскочил с места.

– Обыщи дом мой, ежели веры нет! Ты позвал меня на свой пир, дабы воздать мне за ратные заслуги мои под Полоцком, но получил я лишь унижение!

Репнин медленно выходил из-за стола, прихрамывая – сказывалась старая рана, полученная в стычке с войском Кетлера в Ливонии, где князь был ранен в ногу арбалетным болтом.

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас за дерзость твою, нечестивый раб! – вскричал Иоанн с нахлынувшим вдруг на него гневом. Грудь его высоко и часто вздымалась, на губах выступила пена.

– Я не раб тебе, но слуга! Прощай, великий государь! – с честью сказав последние слова, ответил Репнин и, откланявшись, начал покидать палату. Всеобщее внимание теперь было приковано к государю, явно оскорбленному действиями князя. Вяземский, дабы прервать гнетущую тишину, велел оторопевшим домрачеям играть, скоморохов выслал вон. Музыка полилась, но никто не слушал ее. Угощений было много, но никто их не ел, все смущенно прятали глаза друг от друга и боялись взглянуть туда, где стояло государево кресло. Иоанн сидел в нем, тяжело и часто дыша, стиснув пальцами подлокотники.

– Я вас всех истреблю! Всех изведу! – рычал он сквозь зубы.

Участь Репнина была решена, пусть он и не расставался со своей вооруженной стражей денно и нощно. Все чаще он был в церквях и храмах, видимо, укрываясь от царского гнева, коего он с мукой ожидал. И однажды он решился на побег в Литву. За день верные слуги все подготовили к тому, и князь пошел помолиться в старой церквушке на окраине Москвы.

Всецело отдавшись молитве, он не сразу услышал шаги за спиной, лишь почувствовал, как холодное, обжигая, входит в его спину и достает до сердца. Другой удар пришелся в шею.

Когда слуги Репнина, ожидавшие его у порога церкви, услышали крики священнослужителей, то тут же вбежали внутрь и увидели князя лежащим на залитом кровью помосте алтаря. Тревожно забил церковный колокол, невольно собирая жителей окрестных деревень.

В это же время разгневанный Иоанн решил покончить с изменой Шереметевых…

Лязг замков и затворов разбудил спящего на гнилой соломе престарелого Ивана Шереметева Большого.

– Вставай, Ванька, поднимайся, стервец, – услышал он и узнал голос государя. Кряхтя, узник сел. Он смердел от грязи, отросшие длинные волосы спадали на лицо, в разные стороны топорщилась спутанная седая борода. Звякнула цепь, приковывающая его руки и ноги к стене.

– Здравствуй, великий государь, – едва слышно проговорил он и закашлял. Казалось, он заточен здесь уже целую вечность и невольно считал дни до своей скорой, как он думал, кончины.

– Среди многих бояр ты слыл богачом. Где все твои богатства? – насмешливо спрашивал Иоанн. Узник все еще не мог разглядеть царя сквозь туман, застлавший его взор.

– Я руками нищих передал их к моему Христу Спасителю, – прохрипел узник и потер опухшие глаза, дабы хоть немного начать видеть. Наконец очертания проявились. Лучина зажглась и слабо осветила лишь лицо Иоанна.

– Вспомнил о душе своей? Что же ты забыл о ней, когда ссорил меня с крымским ханом? Уж не по повелению ли Жигимонта творил сие? – Голос царя был низок и грозен. Шереметев молчал.

– Что же ты братьев своих не смог научить, что верность нужно сохранять отчизне и государю своему?

Шереметев с изумлением поднял свой взор на царя. Иоанн улыбался.

– Да, про Никитку говорю. Не кручинься, Ванька, он за грехи свои сам ответит. За свои ты настрадался вволю. Помню заслуги твои!

Узник что-то промычал, разомкнув сухие слипшиеся губы, и покосился на стоявшую у двери кадку с водой. Уж давно стояло оно там, но нарочно цепи оков были коротки настолько, что старик не мог дотянуться до воды. Иоанн, поймав его взгляд, обернулся и сделал несколько шагов к кадке. Зачерпнул оттуда ковшом и поднес его к лицу Шереметева. Кряхтя, потянулся узник к ковшу, обтекаемому столь желанной водой, но Иоанн отвел руку так, что узнику вновь было не дотянуться до ковша. Наклонившись над жалким, разбитым стариком, который и забыл об упомянутом брате – лишь тянулся к этому вожделенному ковшу, Иоанн произнес:

– Долго ли мне еще вас, кичившихся родовитостью своей, от измены отучать? Словно черви, поганите вы Русь изнутри. Из-за вас она, за сохранность кою я в ответе пред Богом и пращурами своими, слаба! А вам, безродным, чего кичиться? Захарьины, Шереметевы, Адашевы… Власть всех портит! Я исправлю сие…

А узник, словно и не слушая его, продолжал со стоном тянуть истерзанную руку к ковшу. Иоанн, насытившись его мучениями, поднес ковш к его губам и сам стал поить. Захлебываясь, Шереметев глотал холодную, настоявшуюся воду, она текла по его бороде и грязным лохмотьям, в кои он был одет. Иоанн пристально следил за этим, от омерзения стиснув зубы.

– Я пастырь ваш, все вам прощаю! И Бог вам простит, когда вы заслуженные муки испытаете при земной жизни. Спаситель за всех людей терновый венец надел. И шапка Мономаха моя истинно терновый венец, – говорил он полушепотом, затем отбросил опустевший ковш и, отойдя к дверям, добавил: – Прощаю тебя! Сегодня снимаю с тебя опалу и освобождаю от заключения. Запомни – больше вашему семейству я измены не прощу…

Тем временем часы жизни Никиты Шереметева были сочтены – государевы люди без особых усилий смогли задушить его, ослабленного заточением и голодом. Единственное, что он мог, ослабленный, – глядеть беспомощно в глаза своему убийце. Так он и застыл – с приоткрытым оскаленным ртом и выпученными остекленевшими глазами.

Иван Шереметев Большой едва ли не сразу после освобождения совершит постриг и уйдет в монастырь, где и окончит свою жизнь спустя много лет. Теперь блюсти честь семьи и служить государю обязаны были оставшиеся два младших брата бывшего боярина – Федор и Иван Меньшой…

Убийства Оболенского, Репнина и Шереметева, случившиеся подряд в столь малое время, взбудоражили знать и церковь. Горбатый-Шуйский, как самый старший из знатнейшего рода на Руси, как глава Боярской думы, и здесь решил все взять в свои руки – начал собирать бояр в своем доме, где, расхаживая перед гостями, разодетыми в пестрящие богатые одежды, молвил:

– Доколе кровь наша будет литься? Служим государю мы исправно, верно, живота своего не жалея! Не заслужили мы, князья Рюриковичи, такой участи! А ежели он думает, что сможет нас казнить аки рабов своих, то и здесь надобно напомнить ему то, что сказал недавно князь Репнин: мы не рабы ему, а слуги!

– Пока что, – сказал кто-то из бояр, некоторые поддержали его смехом.

– Репнин за это головой поплатился! – выкрикнул сидевший в углу князь Микулинский.

– Всех не перережет! – отмахнулся стоявший у стены Петр Щенятев, стареющий знатный вояка. Зашумели бояре. Горбатый-Шуйский поднятием руки успокоил всех и проговорил громко:

– На том и решили – государя надобно осадить! Для пущей важности привлечем на свою сторону митрополита, ибо церковь ропщет из-за убийства князя Репнина в храме!

К тому времени бывший царский духовник Андрей уже был избран митрополитом. Данила Захарьин торжествовал – теперь в его руках находится и церковь. Знать же была уверена, что митрополит будет их вечным заступником.

И вот некоторые из бояр, что были дома у князя Горбатого, пришли к митрополиту Афанасию и упали пред ним на колени, моля о заступничестве. Привыкшие к величавости покойного Макария, глядят они на него с усмешкой – низкий, полноватый, со скудной седеющей бородкой. Он же глядит на них со смятением и страхом.

– Великий государь есть господин наш, нам ли идти против воли его? – вопрошал он слабым голосом. Бояре, с презрением глядя на него, медленно поднялись с колен. Князь Горбатый, будучи выше митрополита на целую голову, взирая на него с высоты своего роста, проговорил приглушенно:

– Предшественник твой всегда осуждал кровопролитие и заступался за невиновных до конца дней своих. Здесь преступников нет. Врагов твоих тоже… Пока что…

Афанасий был начисто сломлен старым боярином и, опустив глаза, согласился заступиться за них.

На следующий день было назначено заседание Думы. Бледный, осунувшийся митрополит сидел впереди знатных бояр, опустив глаза. Иоанн, величественный и грозный, в богатых одеждах восседал на троне, глядел на вышедшего в середину палаты Горбатого-Шуйского. Боярин от имени всех бояр и духовенства высказывал царю, что убийства подданных без суда необходимо прекратить, что пращуры бояр клялись служить московским государям, и они, потомки их, хотят того же, но только ежели все будет по справедливости.

– На совместном нашем правлении испокон веков держится Русь, так должно быть поныне! – заканчивал свою речь Горбатый-Шуйский, крепкий, с отороченной соболем ферязью на плечах. Иоанн понял, кто главная сила средь знати, и так же понял, что князь Горбатый должен быть уничтожен. Снова Шуйские! Снова они! Проклятый род!

Тихо в просторных палатах. Бояре затаили дыхание, сидят, глядят на неподвижного Иоанна. Подождав с минуту, царь ответил медленно и спокойно:

– Будь по-вашему! Но ежели вновь начнутся измены, а вы станете друг друга прикрывать, деньгами жизни свои вымаливать… Тогда не быть мне царем вам!

С этими словами он поднялся с трона и начал покидать палату. Рынды с золотыми топорами проследовали за ним. Едва успели бояре встать со своих мест и поклониться ему.

– Спаси нас, Боже, от гнева царского, – прошептал митрополит и украдкой перекрестился.

Пытаясь усмирить свой гнев, Иоанн велел сказать царице, что ночью зайдет к ней. Она встретила его полуобнаженной, в черных глазах ее искрило желание.

– Скучала, мой государь… Ложись…

Но Иоанн, стиснув зубы, взял ее грубо, так и не дойдя до ложа. Схватив царицу за пышные угольные волосы, Иоанн овладел ею, развернув ее спиной к себе и бросив на огромный персидский ковер. Улавливая ее запах, трогая кожу, он вдруг почувствовал мгновенное отвращение, до тошноты. Вскрикнув с гневом, он отбросил ее в сторону и, поднявшись, стрелой вылетел из ее покоев.

– Мой государь! – услышал он жалобное за спиной, но вскоре захлопнул за собой двери. Придя в свои покои, он рухнул на колени перед киотом и стал распевать псалмы, кланяясь до пола. После очередного поклона он так и остался лежать лицом на холодном полу. Гнев клокотал в груди по-прежнему, хотелось крови, хотелось слышать мольбы о пощаде. Сейчас больше всего он хотел их гибели. Истребить, всех!

– Найду я на вас управу, найду! Уничтожу! – прорычал он, брызжа слюной. Он так тяжело и часто дышал, что спальники, спрятавшись за дверями, с испугом подумали, что государь умирает. Но вскоре он замолк и поднялся. Лицо его будто сразу обрюзгло, на лбу обильно выступили крупные капли пота, глаза, окруженные черными тенями, были пусты, из приоткрытого рта, обнажившего нижний ряд зубов, слышалось редкое сиплое дыхание. Шаркая ногами, он с трудом дошел до своего ложа и, рухнув в него, забылся мертвецким сном.

Спальники, дрожа от страха, в темноте стягивали с него мягкие домашние сапоги…

Глава 8

Юрьев

Прохладная апрельская ночь была тиха. Из темного угла с иконами доносился шепот – это горячо молился князь Курбский. За его спиной скрипнула дверь.

– Лошадь готова, торба с припасами у седла, – тихо доложил верный Васька Шибанов, – веревку я уж перебросил через стену. Пока темень, княже, поторопись!

Курбский полуобернулся к нему и кивнул. Сегодня была знаковая ночь – побег, к коему он готовился так долго, состоится! Не мог он сбежать до тех пор, пока не уверился, что не станет беднее в новом доме своем. Польский король обещал обширные земли в Литве – староство кревское с селами, Ковель, Вижва, Миляновичи с прилегающими тридцатью селами. Не зря князь просил так много! Недавно стараниями его литовцы одержали победу над князем Шуйским под Чашниками. И Курбский не жалел об этом.

Испытывая неприязнь к Иоанну, узнавая о недавних убийствах в Москве, князь все больше верил в свою правоту. Тирана надобно остановить! И уж тем более нельзя позволить ему выйти к Балтийскому морю, владеть Ливонией и литовскими землями.

Одно настораживало князя – беременная жена и сын, находящиеся в ярославской земле. Выдержит ли супруга столь тяжелый путь? Ох, спаси, Господи! Васька должен успеть увезти их!

Молитву князя прервал сильный кашель. Вдохнув, услышал, как пискнуло в груди. Он снова болел, сраженный ежедневными переживаниями. Эх, тяжко в дороге больному будет!

Курбский перекрестился и беглым взглядом осмотрел горницу. Там, за печкой, по-прежнему спрятаны его тайные бумаги. На стене висит его великолепная броня. К черту! Князь бросился к печке, вынул все спрятанные бумаги и бросил их в огонь без сожаления. Вспыхнувшая бумага ярко озарила полутемную горницу. Перед тем как выйти прочь, князь задержался взглядом на доспехах своих, отражавших в темноте кровавые отблески пламени.

Глубокой ночью на улицах ни души. Пламенники освещают город в редких местах, и Курбский знал, как лучше и безопаснее пробраться к стене. А еще он знал, что в последнее время стража плохо стоит в карауле – ходи куда хочешь, главное, выбрать нужное время и место. Заведомо решив бежать, воевода Юрьева не пресек это, а значит, ничего не сделал для безопасности города.

Толстая веревка свисала по крепостной стене, едва не доставая до земли. Оглянувшись опасливо, Курбский поплевал на ладони, схватился за веревку и, упершись ногами в стену, полез наверх. Взобравшись на стену, князь глянул вперед. Поодаль, у чернеющего в темноте соснового леса, стояли две лошади, а возле них верный Васька. Нужно было торопиться! Сложнее и страшнее было слезать с обратной стороны, несколько раз срывалась нога, скользила по камню. Пока лез, изодрал в кровь ладони, спрыгивая, едва не вывернул ногу. Чертыхаясь, хромающий князь направлялся к лошадям. Васька уже был в седле. Взобравшись на коня, князь воровато оглянулся и сказал Ваське:

– Скачи через Псков, в Псково-Печерской обители встреться с Вассианом Муромцевым, что при игумене Корнилии служит, передай ему это…

И протянул ему небольшой сверток. Васька кивнул. Курбский поглядел на него и добавил:

– Дай знать, что везешь жену и сына ко мне, сделаю все, дабы направить вас на безопасный путь и встретить. А теперь скачи, ну!

Васька тронул коня, проехав немного, затем развернулся и с грустью взглянул на своего господина, словно силясь что-то сказать. Курбский почуял, как перехватило дыхание, и тут же навернулись слезы.

– Ну же, вперед! – раздраженно прикрикнул он, ударив ладонью по шее своего коня. Васька рванул с места, подняв пыль. Курбский стоял еще какое-то время, глядел ему вслед, затем, когда Васька скрылся в темноте, тронул коня. Было тихо, и в тишине этой спал город Юрьев за каменным поясом стен. Взглянув через плечо напоследок на город, Курбский перекрестился и пустил коня рысью.

Игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий сидел за стольцом, густо залитым свечным воском. Несколько огарков освещали рабочее место игумена. Костлявые пальцы еще крепко держат перо, но силы на исходе. Оправив длинную седую бороду, Корнилий потер уставшие глаза и снова принялся за работу.

Более тридцати лет он стоит во главе обители. Сколько было содеяно! И летописные своды писались им и благодаря ему, и иконы, и колокола лили, и создали богатейшую библиотеку. При нем на территории монастыря возникли новые церкви, при нем обитель опоясалась мощной крепостной стеной. Царь любил Корнилия и заботился о его обители, вкладывая в нее огромные деньги. Но Корнилий старался в последние годы не бывать в Москве и не говорить с государем даже через послания – сказалась кровавая расправа над Адашевыми и их сторонниками. Порой Корнилий корил себя за то, что ничего не сделал для их спасения, но затем успокаивал себя тем, что даже митрополит Макарий ничего не смог сделать. Вновь подумав об этом, игумен отложил перо, поднялся и тяжело зашагал к киоту. Там прочитал молитву и перекрестился, прося прощения у Бога и у Адашевых.

– Нет, виновен я в бездействии. Грех себя утешать бессилием. То гордыня моя, прости меня, Господи! – шептал он. Затем замолчал, глядя на видневшиеся в темноте образа. Сгорбленный седобородый старик глядел на них с мольбой и жалостью и не сразу ощутил, как по морщинистой худой щеке скатилась слеза. Поднявшись, горбясь и склонив голову, словно под невидимой ношей, зашагал к своему стольцу, утерев мокрую щеку.

За спиной глухо скрипнула дверь – это вошел Вассиан Муромцев, верный секретарь игумена уже долгие годы.

– Владыка, здесь слуга князя Курбского Василий Шибанов… Раненый…

Корнилий обернулся к нему и посмотрел бесстрастно в ожидании объяснений. Вассиан прикрыл дверь кельи и, подойдя к игумену, наклонился над его ухом.

– Князь Курбский отправил Ваську ко мне с посланием, в котором рассказал, что не может более служить тирану и, опасаясь опалы его, сбежал в Литву. Просил тебя, владыка, помолиться за него.

Корнилий слушал и все больше хмурился.

– Отчего он раненый? Где он?

Вассиан снова бросился к двери, выглянул в нее, позвал кого-то и открыл настежь. На пороге с окровавленной рукой показался белый как молоко Васька Шибанов.

– Дозволь ему в моей келье переночевать, от раны оправиться, – просил шепотом Вассиан.

– Я утром уйду, – пошатнувшись, с усилием проговорил Шибанов. Корнилий переводил взгляд то на него, то на своего секретаря.

– Пусть остается, – твердо ответил игумен, – вели накормить его. Приду помолюсь над раной, завтра начнет заживать.

Шибанов и Вассиан с благодарностью поклонились Корнилию.

– Ступай, сыне, ступай, – сказал он ласково Шибанову и, отвернувшись от них, снова принялся за свои труды.

Вот и Курбский сбежал, храбрый, достойный муж. Корнилий должен был осудить его за отступничество от веры и отечества, но… не мог. И последние кровавые вести из Москвы все больше способствовали этому.

Ваську накормили, промыли и вновь перевязали рану, уложили спать в теплой келье.

– Кто ж тебя так? – убирая деревянную кадку с окровавленным тряпьем, спросил Вассиан.

– На лихих людей нарвался, смог убежать, вот только стрелой задели в руку, – отвечал со слабой улыбкой Васька и махнул здоровой рукой, – дело молодое, до свадьбы заживет!

И когда Вассиан потушил свечи и лег спать, он еще долго видел в темноте этих лихих людей в лесу. По разбойничьему свисту, по говору понял, кто, и бросился наутек. Попасться было никак нельзя, ибо нужно было доставить послание Вассиану и добраться до жены и сына князя, дабы спасти их. Несся так, что едва не загнал коня и даже не сразу заметил, как чиркнула по предплечью стрела – слышал лишь свист других, летящих мимо.

Утром он ощутил слабый прилив сил, хоть еще голова шла кругом. Вассиан предложил ему отлежаться еще день, но Шибанов отказался, начал собираться в путь. Игумена он больше не увидел.

– Передай от меня владыке мою благодарность и поклон, – сказал Шибанов Вассиану, затягивая кушак.

– Передам, – отвечал с улыбкой Вассиан, передавая гостю небольшую торбу с куском хлеба и кувшином творога. Шибанов, принимая ее, трижды перекрестился.

Вассиан провел его до самых ворот и перекрестил. Шибанов, вскочив на отдохнувшего коня, взглянул напоследок на главную псковскую обитель и пустился в путь. За спиной он еще долго слышал радостный и богатый разнообразием звуков колокольный перезвон…

Он был схвачен вечером того же дня на одной из застав – о бегстве Курбского стало известно очень быстро. Тут понял – ни убежать, ни отбиться от ратников не удастся, поэтому сдался им без борьбы, кляня себя за то, что не смог выполнить приказ господина. Все одно он бы не успел этого сделать – семью Курбского схватили в то время, когда Шибанов раненый лежал в монастыре. Беременную супругу и малолетнего сына сам Иоанн распорядился бросить в холодную и сырую темницу. Богатства князя и его земли тут же были отобраны в казну.

Существует красочный, описанный многими авторами эпизод, как Шибанов сам привез царю послание Курбского, и тот, пробив ногу Васьки жалом своего посоха, слушал чтение этого послания, не обращая внимания на мучения несчастного слуги. Все это, конечно, красивая легенда, не более – Иоанн бы ни за что не тратил своего времени на какого-то холопа, да и сам Курбский не отправил бы Ваську на верную смерть, ведь он наверняка надеялся спасти свою семью.

Ваську в застенке пытали страшно, следил за этим Афанасий Вяземский. Он же докладывал обо всем государю:

– Не сказал ни слова, великий государь…

– Значит, пусть там и сдохнет, – заявил Иоанн. Васька не сказал под пытками ничего о своем господине и умер с чистой совестью. Об этом везде стало известно очень быстро, и вскоре Вяземскому пришло тайное послание от монахов Псково-Печерского монастыря, прикормленных рукой Алексея Басманова, в котором они докладывали, что сей преступник после бегства своего господина ночевал в монастыре в келье Вассиана Муромцева, секретаря игумена Корнилия, который сам это дозволил. Вяземский поспешил доложить государю и об этом. Иоанн был глубоко задет этой вестью, навсегда уничтожившей его взаимоотношения с Корнилием.

«Вот и церковь предает меня», – думал царь, отослав тут же всех прочь. Сжав кулаки, сумел унять вскипавшую ярость и гнев. Пока он не смел поднять руку на столь влиятельного священнослужителя. Нужно лишь время…

Вскоре Иоанну доставили послание Курбского. Сам Висковатый зачитывал ему написанное. Сидя в кресле, задумчиво глядя перед собой, Иоанн слушал:

– «Царю, некогда светлому, от Бога прославленному – ныне же, по грехам нашим, омраченному адскою злобою в сердце, прокаженному в совести, тирану беспримерному между самыми неверными владыками земли. Внимай! В смятении горести сердечной скажу мало, но истину. Почто различными муками истерзал ты Сильных во Израиле, вождей знаменитых, данных тебе Вседержителем, и Святую, победоносную кровь их пролиял во храмах Божиих? Разве они не пылали усердием к Царю и отечеству? Вымышляя клевету, ты верных называешь изменниками, Христиан чародеями, свет тьмою и сладкое горьким! Чем прогневали тебя сии предстатели отечества? Не ими ли разорены Батыевы Царства, где предки наши томились в тяжкой неволе? Не ими ли взяты твердыни Германские в честь твоего имени? И что же воздаешь нам, бедным? Гибель! Разве ты сам бессмертен? Разве нет Бога и правосудия Вышнего для Царя?.. Не описываю всего, претерпенного мною от твоей жестокости: еще душа моя в смятении; скажу единое: ты лишил меня святые Руси! Кровь моя, за тебя излиянная, вопиет к Богу. Он видит сердца. Я искал вины своей, и в делах и в тайных помышлениях; вопрошал совесть, внимал ответам ее и не ведаю греха моего пред тобою. Я водил полки твои и никогда не обращал хребта их к неприятелю: слава моя была твоею. Не год, не два служил тебе, но много лет, в трудах и в подвигах воинских, терпя нужду и болезни, не видя матери, не зная супруги, далеко от милого отечества. Исчисли битвы, исчисли раны мои! Не хвалюся: Богу все известно…»[2]

Иоанн слушал, глаза его глядели в одну точку, лишь иногда на губах возникала странная улыбка, затем внезапно пропадала.

– «Мы расстались с тобою навеки: не увидишь лица моего до дни Суда Страшного. Но слезы невинных жертв готовят казнь мучителю. Бойся и мертвых: убитые тобою живы для Всевышнего: они у престола Его требуют мести! Не спасут тебя воинства; не сделают бессмертным ласкатели, Бояре недостойные, товарищи пиров и неги, губители души твоей, которые приносят тебе детей своих в жертву! – Сию грамоту, омоченную слезами моими, велю положить в гроб с собою и явлюся с нею на суд Божий. Аминь. Писано в граде Вольмаре, в области Короля Сигизмунда, Государя моего, от коего с Божьей помощью надеюсь милости и жду утешения в скорбях».

– Сучий сын, – усмехнулся государь, когда письмо было кончено. Собравшись с мыслями, Иоанн велел писать Курбскому ответ:

– «Во имя Бога всемогущего, Того, Кем живем и движемся, Кем Цари Царствуют и Сильные глаголют, смиренный Христианский ответ бывшему Российскому Боярину, нашему советнику и Воеводе, Князю Андрею Михайловичу Курбскому…

Почто, несчастный, губишь свою душу изменою, спасая бренное тело бегством? Если ты праведен и добродетелен, то для чего же не хотел умереть от меня, строптивого Владыки, и наследовать венец Мученика? Что жизнь, что богатство и слава мира сего? Суета и тень: блажен, кто смертью приобретает душевное спасение! Устыдись раба своего, Шибанова: он сохранил благочестие пред Царем и народом; дав господину обет верности, не изменил ему при вратах смерти. А ты, от единого моего гневного слова, тяготишь себя клятвою изменников; не только себя, но и душу предков твоих: ибо они клялись великому моему деду служить нам верно со всем их потомством.

Я читал и разумел твое писание. Яд аспида в устах изменника; слова его подобны стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы ко врагу нашему, если бы мы не излишне миловали вас, недостойных! Я иногда наказывал тебя за вины, но всегда легко и с любовью; а жаловал примерно. Ты в юных летах был Воеводою и советником Царским; имел все почести и богатство…

Хвалишься пролитием крови своей в битвах: но ты единственно платил долг отечеству. И велика ли слава твоих подвигов?.. Говоришь о Царствах Батыевых, будто бы вами покоренных: разумеешь Казанское (ибо милость твоя не видала Астрахани): но чего нам стоило вести вас к победе? Сами идти не желая, вы безумными словами и в других охлаждали ревность к воинской славе. Когда буря истребила под Казанью суда наши с запасом, вы хотели бежать малодушно – и безвременно требовали решительной битвы, чтобы возвратиться в дома, победителями или побежденными, но только скорее. Когда Бог даровал нам город, что вы делали? Грабили! А Ливониею можете ли хвалиться? Ты жил праздно во Пскове, и мы семь раз писали к тебе, писали к Князю Петру Шуйскому: идите на Немцев. Вы с малым числом людей взяли тогда более пятидесяти городов; но своим ли умом и мужеством? Нет, только исполнением, хотя и ленивым, нашего распоряжения… Если бы не ваша строптивость, то Ливония давно бы вся принадлежала России. Вы побеждали невольно, действуя как рабы, единственно силою понуждения. Вы, говорите, проливали за нас кровь свою: мы же проливали пот и слезы от вашего неповиновения…

Что было отечество в ваше царствование и в наше малолетство? Пустынею от Востока до Запада; а мы, уняв вас, устроили села и грады там, где витали дикие звери…

Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим Сильных во Израиле; их кровию не обагряем церквей Божиих: сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников – и где же щадят их? Много опал, горестных для моего сердца; но еще более измен гнусных, везде и всем известных…

Хвала Всевышнему: Россия благоденствует; Бояре мои живут в любви и согласии: одни друзья, советники ваши, еще во тьме коварствуют…

Угрожаешь мне судом Христовым на том свете: а разве в сем мире нет власти Божией? Вот ересь Манихейская! Вы думаете, что Господь Царствует только на небесах, Диавол во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! везде Господня Держава, и в сей и в будущей жизни… Ты пишешь, что я не узрю здесь лица твоего Эфиопского: горе мне! Какое бедствие! Престол Всевышнего окружаешь ты убиенными мною: вот новая ересь! Никто, по слову Апостола, не может видеть Бога! Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что и последняя искра Христианства в тебе угасла: ибо Христианин умирает с любовью, с прощением, а не с злобою. К довершению измены называешь Ливонский город Вольмар областию Короля Сигизмунда и надеешься от него милости, оставив своего законного, Богом данного тебе Властителя. Ты избрал себе Государя лучшего! Великий Король твой есть раб рабов: удивительно ли, что его хвалят рабы? Но умолкаю: Соломон не велит плодить речей с безумными: таков ты действительно…»

Так и началась переписка, продлившаяся вплоть до смерти Курбского в далеком пока от того дня 1583 году. Сколько еще впереди ядовитых слов, сколько мыслей о сущности государства и религии, сколько уличительных речей! Их письма, наполненные ненавистью друг к другу, станут литературным памятником столетия спустя.

Глава 9

В сентябре в Москву прибыли послы от германского императора и магистра Тевтонского ордена в Священной Римской империи. Иоанн верил в то, что переговоры будут касаться совместной борьбы против Польши, и магистр Вольфганг в письме много говорил о союзе с Москвой. Но прибывшие послы говорили лишь об одном – чтобы царь выпустил из плена бывшего магистра ордена в Ливонии, старика Фюрстенберга. С трудом сдерживая бешенство, Иоанн отвечал:

– Снова вижу, что с вами, немцами, договариваться ни о чем нельзя. Еще недавно ваш магистр писал мне, что хочет заполучить Пруссию и готов повести полки против Литвы. Теперь же вы пришли говорить со мной о другом, и не услышал я ни слова о нашем союзе. А магистру вашему передайте – ежели отнимет он у Сигизмунда Ригу и Венден, то отдам ему старца Фюрстенберга.

Переговоры зашли в тупик. Фюрстенбергу суждено было умереть через несколько лет в плену, а германцы так и не вступили в войну с Сигизмундом.

Сразу же после завершения переговоров с германцами Иоанн решил наконец ослабить клан Захарьиных. Он был властителем всего, что жило и стояло на русской земле, и больше всего ревновал саму власть. Все, кто возносился подле него, тут же начинали этой властью злоупотреблять – Шуйский, Воронцов, Сильвестр, Адашев. Не избежали этой участи Захарьины, и Иоанн не собирался им этого прощать. Данила Захарьин был у них главой семьи, его люди и друзья повсюду и сейчас, пожалуй, нет могущественнее человека во всем государстве. Иоанн понял это давно и решил, что сейчас настало время лишить Захарьиных столь сильного предводителя.

Он пришел тут же по зову государя, и Иоанн, любезно улыбаясь, сказал ему:

– Сейчас мне опытные воеводы нужны в борьбе с Литвой. Отправляйся в Вязьму в полк князя Бельского.

Данила Романович опешил от столь неожиданного приказа. Уже много лет он никуда не выезжал из Москвы, ибо принимал участие в управлении государством. А теперь на кого все оставить? На Василия? Не справится он! Никита в Кашире стоит с полками. Выходит, не остается никого! Враги Захарьиных тут же сделают все против них, раздавят! Нельзя ехать!

– Как же так, государь? – Данила Романович бухнулся на колени перед сидящим в кресле Иоанном и хотел было сказать, что не время ему сейчас покидать Москвы, недругов много у государя, наследников надобно воспитывать, и еще многие мысли роились в его голове, но увидел каменное лицо Иоанна, его тяжелый взгляд и осекся. Пришлось покориться. Последним ударом для Данилы Романовича было то, что Иоанн не позволил ему целовать свою руку, лишь сказал кратко:

– Ступай!

Данила Романович вышел из государевой палаты словно в воду опущенный. Как же быть, что делать? Это была настоящая опала. «Заигрался ты, заигрался», – думал он с досадой и клял себя, что перестал быть осторожным.

Пока боярин прощался с домочадцами, давал брату Василию и шурину Сицкому последние указания, при дворе стало известно, что к Полоцку подошло литовское войско во главе с паном Радзивиллом…

Литовский лагерь утопал в проливных дождях. Земля раскисла и превратилась в вязкую жижу, которая засасывала едва ли не по колено. Новые стены Полоцка слепо высили перед литовцами во тьме. Изредка били по стенам пушки, город так же отвечал выстрелами, но на приступ литовцы не решались. Вскоре стало известно, что воеводы Пронский и Серебряный выступили из Великих Лук и медленно двигались в обход литовского лагеря, дабы ударить противнику в тыл, но проливные дожди задержали и их. Литовцы впали в уныние, спасали себя крепкой брагой, превозмогая этим тоску, страх смерти, холод, дождь и болезни.

Нещадно пил и пан Радзивилл – вместо того, чтобы руководить осадой и готовить войско к штурму. Казалось, он и сам понял, что город ему не взять.

Среди прочих командующих в его войске был Андрей Курбский. Говорят, в дарованных королем землях он тут же установил железный порядок, слуги боялись его, а соседи ненавидели – и уже в столь короткий срок пребывания в Литве. Мало того, что он отступник, так еще и просто гнилой человек. Радзивилл не верил ему, в глубине души презирал и не желал отправляться с ним в поход, но Курбский просил об этом самого короля – пришлось уступить. Молвят, на новых землях своих уже успел рассориться с соседями, слуги и холопы не любят его за гнусность и вспыльчивость. Да и в самом взгляде его, голосе и жестах есть что-то отталкивающее.

Едва Полоцк взяли в осаду, Курбский тут же начал призывать командование начать штурм в ближайшее время. Из-за недоверия к нему Радзивилл тянул, и это стало его ошибкой – вскоре начавшиеся сентябрьские проливные дожди ухудшили их положение. И старому гетману ничего не оставалось, кроме как сидеть в своем шатре у жаровни и пить вино.

– Позовите Курбского! – приказал он, когда уже изрядно выпил. – Призывал к штурму более всех, теперь поглядим, чего скажет!

Курбский вошел в его шатер, промокший насквозь. Слуги гетмана сняли с него истекающий водой лисий полушубок, изгвазданные грязью сапоги, переобули в легкие сапожки без каблуков. Лишь затем он предстал перед канцлером литовским.

– Садись к огню. – Радзивилл указал на пустовавшее напротив него кресло. Курбский сел в него, с наслаждением протянул озябшие сырые ноги к теплу. Радзивилл не мигая глядел на гостя, и Курбский по чуть косому взгляду и тупому блеску в глазах понял, в каком состоянии находится гетман. Ему стало мерзко.

– Теплого вина? – спросил Радзивилл.

– Лучше сразу к делу, – отрезал Курбский. Гетман чуть опешил, но, вовремя спохватившись, проговорил чуть заплетающимся языком:

– Что ж, тогда слушай. Ты опытный воевода и недавно призывал нас к штурму. Я хотел посоветоваться с тобой об этом.

– Полоцк имеет крепкие стены, царь снес при взятии города прежние и построил новые, еще более крепкие. Насколько знаю, в Полоцке воеводой сидит князь Петр Щенятев. Мы вместе командовали полком при взятии Казани. Нынче могу сказать одно – время упущено. Моральный дух войска слаб, много больных, а это значит, что штурм – верная смерть для всех нас.

Он замолчал, глядя на Радзивилла. Гетман задумчиво хмыкнул, отставил кубок и вновь впился глазами в князя Курбского.

– Еще недавно ты горячо призывал нас начать штурм, а теперь говоришь иначе! Из Великих Лук против нас идет ваше войско, хотят зайти нам в тыл. Стало быть, нужно либо брать город и ждать их уже за стенами, либо быть атакованными с двух сторон! И ты говоришь – штурмовать Полоцк нельзя?

– Время упущено! – твердо повторил Курбский. – Теперь князь Щенятев раздавит нас, словно блох. И, ежели в вас осталась хоть капля благоразумия, вы послушаете меня, ибо я знаю русских воевод, знаю, на что они способны, я осведомлен об обустройстве стен Полоцка, ведь я однажды уже брал его!

Радзивилл опустил голову и молчал, о чем-то крепко задумавшись. Затем послышалось его бормотание:

– Вчера пришло известие, что войско гетмана Сапеги было разбито наголову под Черниговом русскими войсками. С моря нас атакует Дания, с суши – Швеция. Нет, не застану я нашей победы, нет… Сколько смертей!

– Потому нам следует отступить, – перебил его Курбский, в голосе его чувствовалось раздражение, – велите завтра же войску отойти за Двину. Соберем силы и зимой вновь ударим!

Радзивилл еще поглядел на него с минуту, во взгляде его все еще читалось недоверие.

– Я подумаю над вашими словами. Ступайте, князь, – проговорил он, отвернувшись. Не прощаясь, Курбский поднялся, отдал слугам легкие домашние сапожки, вновь обул свои грязные сырые сапоги, промокший насквозь полушубок и вышел из шатра в темноту, где все еще лил дождь.

На следующий день войско отступило от Полоцка, открыв дорогу на литовскую крепость Озерище. Воеводы Пронский и Серебряный молниеносно подошли к ней и взяли в осаду, дожидаясь обоза и пушки. Курбский знал, что московитов нужно отбросить в ближайшее время, и тогда вновь возможна осада Полоцка. Он просил у Радзивилла войско, дабы обойти и ударить московитам в тыл, но Радзивилл вновь не поверил ему, и вновь упустил драгоценное время.

Спустя месяц крепость была взята русскими…

* * *

Когда из Великих Лук на помощь Полоцку выступил полк Пронского и Серебряного, из Вязьмы на их место срочно отправился полк Ивана Бельского. Среди прочих воевод под его командованием был и Данила Романович Захарьин.

Один из главных врагов знати теперь ощутил на себе их неприязнь. С его мнением не считались, в его сторону не глядели, не поднимали глаз, когда проходили мимо. И однажды Бельскому пришло послание от князя Горбатого: «Нынче главный волк в руках твоих. Пора покончить с этим». Сжигая послание в жаровне, Бельский осенил себя крестом, опасливо покосившись на иконы. Князь понимал, чего от него требовал один из самых могущественных бояр в государстве.

Подкупить двух человек из окружения Захарьина было проще простого, да так, что никто не узнал имя Бельского. Далее им вручили отраву, и князь ждал.

В Великих Луках Захарьин внезапно слег. После обильной рвоты и сильной лихорадки, продолжавшейся едва ли не неделю, он больше не мог встать – отказали ноги. Его лечили опытные европейские лекари, но ему становилось только хуже. Вскоре сам Иоанн узнал о болезни шурина и велел ему возвращаться в Москву.

И вскоре Данилу Захарьина по раскисшим дорогам везли в крытой повозке домой. Добирались тяжело и долго.

Наконец, во тьме повозка медленно въехала во двор Данилы Романовича. Дождь лил стеной. Холопы, освещая себе путь пламенниками, молча затворили за повозкой ворота. Подвезли прямо к крыльцу, чтобы не намочить больного. Когда носилки внесли в сени, раздался вой жены. Данила Романович лежал высохший и бледный, словно засушенный мертвец. Борода и волосы разом поседели. Он не видел того, что наконец приехал домой, не видел плачущей жены, кою сдерживал брат Василий Михайлович – он был в беспамятстве. В темной горнице, что за дверью сеней, на печке сидели молча дети боярина – сыновья Федя и Ваня, дочь Аннушка. Они наблюдали два дня страшную суматоху – матушка гоняла девок, те до блеска намывали дом (непонятно для кого), варили какую-то стряпню, стелили боярину ложе. И теперь их не пускают встретиться с отцом, велели сидеть тихо, а нынче из сеней слышали материнский плач. Притихли, словно испуганные птенцы, молчат, уже понимая, что с отцом плохо.

Едва живую Анну, супругу Данилы, увели, приехал Василий Сицкий. Встретился взглядом с Василием Михайловичем и тут же все понял, почуял, как внутри разом что-то оборвалось. И только смог выговорить и без того понятное:

– Совсем плох?

Василий Михайлович кивнул и жестом отозвал шурина в маленькую горницу. Заперев дверь, стояли и глядели друг на друга растерянно.

– Что делать станем? Он умирает, – шепотом проговорил Василий Михайлович.

– Он что-нибудь вообще сказал? Был в памяти? Что с ним произошло?

– Ничего не сказал, Никиту зовет…

Никита Романович прибыл тотчас – приехал верхом, промокший насквозь. Дворовые девки шарахнулись от неожиданности, когда увидели его, внезапно ворвавшегося в сени – высокого, широкогрудого, с русой коротко стриженной бородой. Не успел даже скинуть на руки холопов промокшую атласную ферязь, бросился в горницу, где лежал Данила. Вошел и тут же словно остолбенел. Утопая в подушках, лежал на широкой перине высохший старик. У многочисленных образов горели свечи, и от угара в горнице едва было чем дышать.

– Откройте хотя бы окно! Живо! – заревел в исступлении Никита Романович. Тут же мимо него прошмыгнула какая-то девка, низко опустив голову, отворила окна, и в душную, пропахшую свечным угаром горницу ворвался свежий воздух и запах дождя.

Затем, не замечая ничего вокруг, Никита Романович приблизился к ложу, на котором лежал Данила, больше похожий на тень свою, чем на самого себя.

– Никита… Это ты?

– Я, Данила, я, – шепотом отозвался Никита Романович и замолчал от внезапно перехватившего дыхание кома в горле. Дотронулся до холодной высохшей руки брата и глядел в его огромные темные глаза – казалось, лишь в них еще искрилась слабым огоньком жизнь.

– Вот и я… умираю, – проговорил невнятно Данила Романович, было видно, что язык не слушается его, – они смогли уничтожить меня. Но все это не важно… Тебе теперь вести нашу семью. Будь сильным, не дай пасть роду нашему…

Никита Романович молчал, глаза его застлала пелена слез. Он никогда не считал себя главой семьи и всегда знал, что не сможет быть таким, как Данила. Откуда взять силы на это?

– И еще, – продолжил Данила Романович, – береги жену и детей моих. Первую жену и трех детей я уже схоронил… Ты их сбереги… Будь им вторым отцом…

Никита закрыл глаза и кивнул. По щекам его скатились слезы.

– Рано я ухожу… Думал, застану, когда Ванечка, племянник наш, царем станет. Пусть учат их, как при мне учили… За этим тоже следи… Государя будущего тебе взращивать, – с усилием прошептал Данила Романович и глянул в сторону.

– Пришли… опять пришли, – выдохнул он и задышал часто, хрипя. Никита Романович с недоумением оглянулся – горница, конечно, была пуста.

– Адашевы… Два брата… и отрок… стоят… и смотрят… – заговорил Данила Романович и затрясся в сильной лихорадке, – я загубил… загубил…

– Лекаря! – громко позвал Никита Романович, не отрывая взгляда от страшной картины – оскалив зубы и выпучив свои огромные глаза, Данила Романович трясся, и на поредевшую седую бороду его клочьями летела пена. Два иностранных лекаря вбежали в горницу с какими-то склянками, начали хлопотать вокруг умирающего. Никита Романович опомнился, когда, пятясь, вышел за дверь. Там отдышался, вытер испарину со лба, обтер лицо от слез.

– Господин, – услышал он за спиной. Это стоял Гаврила, конюх Данилы, сопровождавший его в походе. Гаврила, широкий и низкий, как бочка, глядел виновато на Никиту Романовича, затем не выдержал, опустил глаза.

– Чего тебе?

Гаврила бухнулся на колени, зарыдал:

– Не уберегли… не уберегли! Там отравили его… там! Двое слуг пропали, Семен и Михайло… Едва с ним плохо стало, пропали, словно сквозь землю…

Никита Романович невольно скрипнул зубами. Так и знал, что свои предали! Подкупили их, иуд! И не достать теперь, ищи-свищи их по свету! А может, и их самих уже изничтожили. Никита Романович чувствовал, как его душит закипающая злоба, но он смог совладать с собой и промолвил лишь плачущему на коленях конюху:

– Ступай…

Тем временем, закрывшись в горнице, князь Сицкий и Василий Захарьин все еще обсуждали будущее их семьи.

– Наверное, Никитку оставит вместо себя, – предполагал Сицкий.

– Никитка больно добр и мягок, умом недалек, не замена Даниле! Ему поручить управу нашим родом? Ну уж нет! – негодовал Василий Михайлович.

– Что тогда делать станем? – спросил Сицкий. Помолчал Василий, подумал, хлебнул прямо из кувшина кваса и, вытерев рыжую бороду, выговорил:

– Слыхал, что Басмановы Рязань отстояли, татар многих побили, самого крымского хана назад в степи прогнали… Слыхал ведь?

– Слыхал, – с недовольством отозвался Сицкий.

– Теперь нам нужно либо с ними, либо против них… Но без Данилы…

– Ну? – не вытерпел Сицкий, подавшись вперед.

– Дочка у тебя есть невенчанная? – Василий Михайлович глядел на него пристально, испытующе. Сицкий молчал, уже понимая, к чему клонит родич.

– Сын Басманова тоже молод, да не венчан. Сватать будем…

– Отчего ж мою? У тебя тоже дочь имеется! – выкрикнул с возмущением Сицкий.

– А того, что твоя старше! К тому же ты князь…

– И чего?

– И того! Не препирайся, выбирать не из чего! Я своей дочери применение найду, не переживай!

Сицкий поостыл, замолчал. Василий Михайлович снова жадно хлебнул из кувшина и докончил мысль:

– Сведем дочь твою с Федькой Басмановым… Жену упреди…

– А верно молвят, что Федька-то с государем содомским грехом… – проговорил Сицкий, но Василий Михайлович шикнул на него, топнув ногой:

– Молчи, глупец! Молчи!

Сицкий понуро опустил голову. Не хотел с Басмановыми безродными родниться, да еще дочь свою отдать молодому Басманову, за коим содомский грех… Прости Господи!

Двумя днями позже Басмановы с победой возвращались в Москву. Их встречала рукоплещущая толпа, радостно со всех колоколен звенели колокола. И, будто желая придать сему мгновению истинное счастье, наконец вышло солнце. Но грязь была всюду, в ней увязали лошади и обоз. Алексей Басманов ехал впереди вооруженного отряда всадников, облаченный в боевые доспехи, но без шлема. Одной рукой он держался за поводья, другая, раненная при обороне Рязани, висела на перевязи. Победа нынче далась тяжело, хоть боярин и воевал всю свою жизнь – и против Казани, и против Ливонии.

Нынче не победить было нельзя. Государь не зря отправил их с Федором туда, едва узнав, что крымский хан собирается с походом на рязанские земли. Алексей Федорович понимал, что государь ждал от него и Федора либо победы, либо их гибели в бою. Ждали хана все лето, но он не шел. Осенью с застав тут же доложили Басманову в Рязань, что появились крымчаки. Тогда-то боярин и решил испытать своего сына – приказал возглавить отряд для атаки на передовые отряды татар. Федор, ни слова не сказав, облачился в доспехи, вооружился, обнялся с отцом на прощание и ушел. Алексей Федорович тем временем занимался укреплением города, в который с окрестных деревень со своим добром спешили перепуганные мирные жители. Федор одержал победу, вернулся, захватив пленников, коих тут же отправили в Москву, и начал помогать отцу. Огромное войско хана вскоре оказалось под стенами Рязани, которую хан пытался беспрерывно взять штурмом три дня. Тогда-то и ранен был Алексей Федорович шальной стрелой в боевую правую руку…

Рязань бы пала, не подойди к городу посланное Иоанном войско из Москвы. Оно ударило в тыл татарам, и в это время Басмановы организовали вылазку. Поняв, что его войско гибнет, крымский хан отступил, неся огромные потери. Тогда Алексей Федорович увидел своего сына в бою – обрызганный с головы до ног чужой кровью, оскалив зубы, он неистово рубил противника, и черные глаза его горели безумным огнем…

И вот Федор ехал рядом, так же без шлема, откинув на плечи свои смоляные волнистые волосы. Прямая спина, на губах довольная улыбка. Алексей Федорович искоса взглянул на сына. Видный молодец! В бою был хорош, токмо лишь не бережет себя. Сколько раз в гуще сражения оказывался, когда остальные ратники позади были – не дрогнул нисколько! Добрый воин, образованный муж, но есть одно – греховную связь с государем надобно закончить! Сором какой! Наверное, уже слухи потекли при дворе, по углам шепчутся!

– Ты так не сияй, с войны едешь, улыбку спрячь! – бросил сыну в сердцах Алексей Федорович и тут же упрекнул себя за сказанное – чего придрался? То от злости, что сын позорит семью. Одно ясно – надобно женить! Только на ком?

Но мысли сейчас о другом. После этой победы Басмановы прочно встанут при дворе. Другое дело, что придется, видимо, грызться с Данилой Захарьиным, он силу свою не умалит, власть не отдаст. Ничего, и на эту семью управа найдется!

В Москве они предстали перед государем, и тот наградил победителей золотыми медалями. Алексей Федорович посматривал на сына и на царя. Федор так и запылал румянцем, засверкали его глаза, когда Иоанн позволил им целовать свою руку. Государь же не выдал радости от встречи с Федором. Заметил Алексей Федорович, как приуныл его сын тотчас.

Далее в другой палате началось богатое застолье в честь победы над крымским ханом. Тогда-то Басмановы узнали о побеге Курбского, после коего притихла вся знать, узнали, что скончался день назад Данила Романович от хвори неведомой. Алексей Федорович почуял, как за его спиной словно выросли крылья, мол, нынче нашей власть при дворе будет!

После пира тайными переходами Федора Басманова привели в покои к Иоанну. Царь в одной нижней рубахе сидел на своем ложе, спустив на пол голые ноги. Исподлобья испытующе глядел на Федора.

– Думал, не позовешь, – тихо проговорил Федор, стоя перед государем. Сжал пальцы в кулак, чтобы не было видно, как их бьет мелкая дрожь.

– Нельзя тебе больше сюда ходить. Кончено, – проговорил Иоанн. Федор замолчал, потускнел как-то и опустил голову. Чуял сердцем, что окончилось все.

– Понял я теперь, что ты и отец твой верные слуги мои. В том, что я хочу содеять в скором времени, надобна ваша помощь. Помощь тех, кому я могу доверять…

– До гроба мы слуги твои, государь!

Не выдержал Федор, бросился к ложу государя, упал на колени и стал целовать ноги Иоанна.

– Все ради тебя сотворим! Кого угодно достанем! Враги твои выть будут! – шептал между поцелуями Федор. Иоанн отдернул ногу от лица Басманова.

– Ступай, – бесстрастно велел государь. Федор с застывшим побледневшим лицом медленно поднялся с колен и, опустив голову в поклоне, попятился спиной к дверям. Едва за ним закрылась дверь, Иоанн опустил голову, оставаясь сидеть.

– От всех грязных действ откажусь я, Господи, от всех услад, лишь будь со мною, – прошептал он, – помоги землю русскую сохранить, последнюю обитель истинной веры… Храни и меня, пастыря народа православного…

* * *

Братья Василий и Иван Голицыны, столь редко встречавшиеся из-за постоянной службы, вновь разъезжались на воеводство по разным городам – старший Василий отправлялся в Одоев, а младший Иван в Дедилов. По обыкновению, встретились в отчем доме, дабы проститься друг с другом.

На расчищенный от снега двор они въехали верхом, бок о бок – статные, пышущие здоровьем и молодостью. Дворовые девки с улыбкой глядели на братьев и смущенно прятали глаза. На дворе тут же стало шумно от гомона ратников, сопровождавших князей, от суеты холопов, от ржания коней.

Друг за другом Иван Юрьевич и Василий Юрьевич поднимаются по деревянной лестнице, и в самом шаге и осанке видна их княжеская стать и породистость. Голицыны – одни из самых богатых и родовитых князей в русском государстве. Полтора столетия назад их предок Патрикей Наримунтович, внук Гедимина, выехал на службу к московскому князю Василию I и женил своего сына Юрия на княжеской дочери. Их потомство дало начало многим знатным родам: Булгаковым, Щенятевым, Куракиным и Голицыным.

С тех пор Голицыны, как относительно близкие родичи московских государей, всегда были на первых местах, владели обширными землями, водили полки, сидели в Думе. Отец Василия и Ивана, Юрий Михайлович Булгаков-Голицын, ездил в Казань сажать на престол Шах-Али, а после он привез красавицу Сююмбике в Москву. До последних дней своих он служил государю, будучи наместником Пскова. После смерти Юрия Михайловича его молодые сыновья начали нести службу…

С дороги мылись в бане. Иван был крепче и шире старшего брата. Лоснящийся от пота, он сидел на лавке, прислонившись спиной к прогревшейся бревенчатой стене, с наслаждением чувствуя, как тепло пробирает до самых костей, выгоняя из тела всю усталость и грязь.

– Когда выезжаешь, брат? – спросил он, не открывая глаз.

– Надобно бы сегодня, но, думаю, все же завтра днем поеду, – улыбаясь чему-то, ответил сидящий рядом Василий. Иван приоткрыл один глаз и лукаво покосился на брата. Он понимал, о чем тот говорил.

– К Сицким пойдешь? Молвят, не лучшее время, княгиня недавно брата схоронила. Слыхал ведь, Данила Романович умер?

– Другого мгновения не будет! Бог знает, как долго буду я в Одоеве. Жениться пора. Моей будет Варька! Моей! – решительно произнес он, все еще улыбаясь. Усмехнувшись краем губ, Иван прикрыл глаз и произнес:

– Тогда ждать тебя не стану, сегодня сам поеду. Тебе надобно бы в дорогу собраться, а голова нынче другим занята, какая уж тут служба…

Василий обернулся к брату, поглядел на него с минуту, дотянулся до бочки с холодной водой, зачерпнул ковшом оттуда воды и плеснул ею в лицо Ивана.

– Ты что! – Иван вскочил со скамьи, утирая лицо. Так и глядели они друг на друга, сведя брови, затем оба разразились хохотом.

– Ну держи тогда, жених! – сквозь смех Иван черпнул из бочки воды и также окатил брата. Затем оба уселись на скамью, смех начал утихать. Переглянулись уже без улыбок, поняли, что вспомнили одно – как мальчишками мылись в бане, также плескаясь водой, и получали от отца нагоняй. Ныне взрослые, куча забот – служба, хозяйство обширное, и отца уж нет…

Со двора Василий Голицын выехал один и тут же рысью пустил коня по заснеженным московским улочкам. По дорогой сбруе и попоне на жеребце, по собольей шубе на всаднике, из-под которой виднелась атласная узорчатая ферязь, прохожие понимали, что едет знатный господин, и почтительно расступались.

Варька! Варенька! Голицын знал ее еще маленькой девочкой, когда Сицкие всей семьей приходили гостить у покойного Юрия Михайловича Голицына. Василий Андреевич Сицкий, ставший тогда видным боярином из-за родства с царицей Анастасией, будучи женатым на ее сестре, был тогда частым и желанным гостем в доме старого князя. Тогда-то Вася, будучи еще совсем юношей, увидел эту светловолосую скромную девочку с глубокими голубыми глазами. Ее многочисленные братья никогда не любили с ней играть, и Вася первым тогда подошел и заговорил с ней, пытаясь развлечь заскучавшую девочку. Их детская дружба запомнилась им и переросла в нечто большее. После смерти отца братья Голицыны хоть и редко, но приходили в гости к Сицким, и там Василий увидел свою подругу детства повзрослевшей и похорошевшей девушкой. За столом ни дочери, ни жена князя Сицкого не сидели, но Варя выходила к ним, и Василий видел, как покрывались жарким румянцем ее щеки, как сверкали глаза, кои она тут же с улыбкой прятала под ресницами. Любит! Тоже любит! Не смея заговорить с ней, не смея прикоснуться, Василий страдал, желая ее, и мучился от истомы, сковывавшей его тело. И уезжая на воеводство по разным городам, денно и нощно думал и мечтал лишь о ней.

Ныне решил, что нужное мгновение настало. Без сватов, без прочих традиций придется обойтись, нет времени! Князь Голицын был слишком уверен в себе, да и как иначе? Благородных кровей, родич государя, да еще и сын покойного друга князя Сицкого…

Заветный терем и двор, при приближении к которым сердце билось все чаще и чаще, были переполнены людом. Поначалу Василий не придал этому значения, лишь привстал в стременах, дабы разглядеть получше, но, приближаясь, понял, что Сицкие готовятся к отъезду – холопы выносили из дома сундуки с рухлядью, ковры, сгрудили все это на расстеленные ковры. Суматоха царила страшная. Князь Голицын приостановил коня и пустил его шагом, все еще в недоумении наблюдая за всем этим.

Два старших сына князя Юрий и Конон руководили сборами, раздавали приказы. Юрий заметил подъехавшего Голицына и кивнул ему с отрешенной и натянутой улыбкой.

– Те сундуки сразу в сани, да сверху накройте! – крикнул он в сторону и, сплюнув, направился к гостю.

– Здравствуй, Василий Юрьевич, – произнес он без особой радости. Не слезая с коня, Голицын поздоровался в ответ.

– Вот вишь, уезжаем. Куда, чего – одному Богу известно. Батя за государем едет куда-то. Сказано было – со всем двором, – с недовольством протянул Юрий Сицкий, оглядывая суматоху на дворе.

– Надолго, видать? – задал растерявшийся Голицын свой глупый вопрос, уже понимая, что сейчас им не до сватовства. Юрий пожал плечами и обернулся к гостю:

– Ежели ты к отцу, так нет его.

– Нет. Не к отцу, – не глядя на него, отвечал Голицын, держа поводья одной рукой – другой нервно утер красные от мороза щеки. Он знал, что старшие братья догадывались о привязанности молодого князя к их сестре Варе, потому не боялся говорить напрямую с ними.

– К Варе, – с какой-то грустью протянул Юрий и опустил глаза. Голицын почуял неладное и глядел на Юрия, едва сохраняя спокойствие.

– Что? Что с ней?

Помолчав, Юрий похлопал коня Голицына по крепкой груди и нехотя ответил:

– Сосватали Варю. За Федьку Басманова… Так что ты к Варе… не ходи более…

Еще не веря, Голицын усмехнулся нервно, затем в груди его что-то сжалось, перехватило дыхание. Этого не может быть! Он молчал, не в силах выдавить из себя ни единого слова.

Варя, опухшая от слез и мрачная, помогала матери со сборами, и в окне случайно завидела стоявшего у двора Василия. Застыв на мгновение, хотела было броситься во двор к нему, но услышала строгий голос матери:

– Дел мало? Куды собралась?

Анна Романовна, постаревшая и полнотой своей похожая на купчиху, исподлобья глядела на дочь. Из-под черного плата на голове выбилась прядь седых волос.

– Матунька, пусти к нему… Попрощаться, – шепотом попросила Варя, и глаза ее тут же наполнились слезами. Анна Романовна опустила глаза, затем, видимо собравшись с духом, ответила:

– Не ходи, дочка. Не терзай сердце свое… Поздно уж… Решено все.

Слезы катились по щекам Вари, она поглядела в окно и не увидела там князя Голицына. Уехал! Догнать! Хоть в последний раз поглядеть на него. Без слов Варя бросилась в сени, услышав лишь невнятный материнский окрик. Без шубы и с непокрытой головой выскочила на двор, и тут же была поймана братом Юрием.

– Пусти! Пусти! – кричала она и била его в грудь, а он сжимал ее все крепче и приговаривал:

– Ну все… ну все… Варенька…

Обессилев, она уткнулась ему в плечо и зарыдала в голос. Юрий, обнимая ее, оглянулся на застывших вокруг слуг и крикнул:

– Чего глазеете? Работать!

– В дом веди ее, холодно, – услышал он голос матери, стоявшей в дверях на крыльце.

Но князь Голицын не видел этого. Он гнал коня, нещадно стегая плетью. Пронесся по улицам, едва не наезжая на прохожих, миновал одну улицу, другую, ворота, посад и вскоре выехал из Москвы. Все дальше и дальше уходил он по снежной дороге. Досада и злоба душили его, слезы застилали и жгли очи. Вовремя опомнился, остановил взмыленного коня, когда уже ни Кремля, ни посада было не видать, упал на шею своего жеребца, обнял ее и захохотал безудержно, не в силах остановиться. Когда выплеснул из себя эту великую обиду, стало немного легче. Медленно слез с коня, едва не упав – ноги подкосились, – схватился за седло. Зачерпнув снег, умылся им и выдохнул, закрыв глаза.

«Сегодня же уеду. Сегодня», – пронеслось в его голове. Постояв немного, князь Голицын вновь зачерпнул снега, запихал его себе в рот и, жуя, взмыл в седло.

* * *

В начале декабря в великолукские земли вторглись литовские ратники под командованием самого Андрея Курбского. Ему надлежало ратной службой доказать верность королю и право на дарованные ему земли. На собственные средства собрав вооруженный отряд, князь совершил набег.

Курбского переполнял гнев. Он, конечно, осознавал, какая судьба будет ждать его семью, ежели Ваське Шибанову не удастся спасти их. Ему не удалось, он умер под пытками в застенках Кремля, и теперь беременная супруга Курбского и их маленький сын страдают из-за его поступка.

С тем числом воинов, коим командовал Курбский, он не взял бы ни один город, и это князь тоже осознавал. Он не собирался идти на Москву и спасать свою семью – понимал, что невозможно – ему просто хотелось хоть как-то отомстить Иоанну.

Потому, войдя в земли своей родины, князь велел грабить деревни и монастыри, попадавшиеся по дороге.

Курбский дал разгуляться ратникам вволю. Стенания и плач, крики воинов, блеяние уводимого скота, едкий запах дыма от горящих домов. Зарубленные мужики лежат в окровавленном снегу. Полураздетую молодую девку, едва живую, смеясь, тащат три ратника. Жалобно мычащую корову тянут на веревке, а за ней с плачем бежит, спотыкаясь в снегу, простоволосая баба. Из церквушки литовцы тащат иконы и различные сосуды, скидывают в общую кучу награбленного. Вскоре и над деревянной церковью появился дым и языки пламени.

Стоявший поодаль Курбский бесстрастно глядел на это, восседая на боевом коне. Ни удовлетворения, ни сожаления он не чувствовал и потому сам удивлялся пустоте, что заполнила его душу.

Долго и много грабить Курбскому не дали – вскоре навстречу ему выступил сам Иван Бельский с большим полком, и Курбский, с трудом увозя награбленное, уходил назад, оставляя за собой выжженные дотла деревни, церкви и монастыри. Приходя на пепелище, видя обугленные остатки домов и трупы, Бельский до скрипа сжимал зубы.

– Далеко ушел, не догоним. Далее леса лишь, грабить ему более нечего, – сказал престарелый князь Оболенский, подъехав к коню Бельского.

– Да, надобно вернуться в Великие Луки, – согласно кивнул воевода и поправил на голове свой великолепный сверкающий шлем, – но прежде вели похоронить убитых…

Страшные вести ждали князя, когда вернулся он в Великие Луки. Из Москвы доложили, что царь оставил столицу, взяв весь двор, казну и уехав в Александровскую слободу. Князь подумал поначалу (как, впрочем, и многие), что государь отправился на богомолье в какой-либо дальний монастырь, но смутило одно – Иоанн взял с собой все свои сокровища и казну. Еще ничего не понимая, князь Бельский, полный тревоги, тут же отправился в Москву.

Глава 10

Не бывало доселе такого на русской земле – царь покинул столицу, целое государство просто-напросто лишилось своего правителя. Роптала Москва, горячо обсуждали горожане на улицах это событие.

– А я гляжу – сто возов. Не сто – тыща! И в возах добра навалом. Сундуков драгоценных не счесть! И в крытых санях сам государь с государыней, а за ними войско целое…

– Почто оставил нас государь? Почто Господь так наказал нас? – выли бабы, собираясь у Успенского собора. Над площадью тревожно били колокола.

– Кто ж нас теперича от татар да от Литвы защитит? – крестились седобородые мужики, утирая скупые слезы.

Начавшиеся вскоре сильнейшие метели разогнали люд по домам. Но и в домах молились у икон, бились о пол в поклонах, скорбно молчали всей семьей за столом и плакали. А снег продолжал мести, далее вытянутой руки ничего не видать.

– Дурное знамение сие! – молвили горожане, поддаваясь еще большему страху.

Дума, находясь в полном смятении, не могла заниматься управлением. Молча глядели бояре на пустовавший трон, слыша в тишине палаты завывания зимнего ветра за окнами. И хотели было обвинить друг друга в случившемся, но языки не поворачивались вздорить. И самое главное – никто не осмеливался нарушить воцарившееся меж царем и его подданными молчание, ждали хоть единого слова от государя, не смея более открыть рот.

И государь первым прервал его, но не обратившись к боярам, а написав послание митрополиту. Афанасий тут же велел собраться всем боярам на своем дворе. Знать, сломя голову, спешила на владычный двор и стояла толпой под хлеставшим безжалостно снегом, коим тут же покрылись бороды, шапки и шубы. Тут же стоял и митрополит, в задумчивости опустив очи. Мощный голос дьяка озвучивал писанное в послании, едва перекрикивая гул ветра. Но бояре услышали то, что должны были услышать. Царь досконально припоминал все грехи и измены многих бояр, князей и воевод, о коих, казалось, он давно забыл. Но Иоанн не умел забывать и теперь хлестал этими обвинениями по лицам стоявших на владычном дворе, да побольнее колючего снега. Не забыл Иоанн упомянуть, что как только пытался он воздать по заслугам тому или иному изменнику, то бояре тут же заступались за него, не давая тем самым свершиться справедливому воздаянию. Более всех досталось Шуйским, которые обвинялись в старых грехах – расхищении казны и земель в годы малолетства Иоанна. Все разом взглянули на Александра Борисовича Горбатого как самого старшего представителя рода. Старик слушал молча, исподлобья обратив тяжелый взгляд на дьяка.

Послание оканчивалось словами, что из-за сих грехов и измен, не в силах мириться с этим, царь оставляет трон и отказывается от власти. Чтение оборвалось будто на полуслове, дьяк замолчал, и все тут же словно захлебнулись в наступившей тишине – а дальше-то что? И зашумели бояре, силясь решить меж собой, как поступить.

– Надобно ехать к государю, просить вернуться! – требовали одни.

– Владимира Старицкого на царство! – кричали другие. И снова, как и десять лет назад, когда при смерти был государь, двор разделился на два лагеря. Более всех к присяге Владимиру призывали бояре Дмитрий Шевырев и Петр Головин, шурин князя Горбатого. Еще не ведали, как скоро поплатятся за сии слова…

И не ведал никто, что в то же время посланники государя зачитывали перед столпившимся на площади народом еще одно его послание, в коем Иоанн сообщал, что народ опале не подлежит и по-прежнему любим государем, а уехал он из-за изменников-бояр, не в силах справиться с ними. Едва замолчали дьяки, толпа, словно огромный злой пес, в морду коего тыкнули палкой, взвыла с гневом:

– Дайте их нам! Разорвем!!

– Хватай их!!

– Держи иродов!

– Сами их во имя государя казним!

– Государя лишили, псы!

Но пока люди еще стояли, не двигаясь с места, не решаясь переступить последнюю черту. И на митрополичьем дворе обо всем узнали. Стража со всего города была вызвана на площадь, дабы сдержать толпу. Стрельцы выстроились цепью и стояли стеной перед бушующей чернью, ясно осознавая, что, ежели хлынет толпа, их снесут, раздавят, размажут. Стоят молодые стрельцы перед толпой, чуя от многолюдства жар и смрад, и трясутся от страха.

Бояре вернулись в думную палату, дабы отогреться и обсудить, как спасти себя от гибели и Москву от бунта. Молчали те, что хотели видеть Владимира Старицкого царем, понимали, что народ уже не примет его, и осознали, как государь обставил их всех, не оставив выбора. И каждый понимал, что нет иного выхода, кроме как ехать к государю и просить его вернуться. И решились, велели запрягать сани. С боярами митрополит отправил архиепископа новгородского Пимена и архимандрита Левкия, в надежде, что государь, ежели прогонит бояр, хотя бы примет священнослужителей.

Десятки саней, сопровождаемые конной стражей, спешно выехали из охваченной волнениями Москвы. В дороге метель прекратилась, но снега навалило так много, что кони вязли по грудь. Некоторые боярские сани встали, провалившись в снег.

– Подсобить, Александр Борисович? – крикнул Никита Захарьин из своей повозки, заметив, что сани князя Горбатого так же встали, а он сам хаживал рядом и ждал, когда распрягут и выведут из снега лошадей. Князь Горбатый, оглянувшись, махнул зятю рукой и отвернулся.

Никита Романович закрыл дверцу и глубже укутался в шубу. Давеча узнал, что родичи – князь Сицкий со старшими сыновьями и Василий Михайлович уехали вместе с двором государя. Подбиваются, стало быть, под новых государевых любимцев! Не зря Сицкий дочь свою за Федьку Басманова выдать задумал! Что ж, пущай так. Никита Романович еще не осознал, но уже начинал предчувствовать семейный разлад. Родичи вливаются в новое окружение, в котором ему нет места.

К слободе добирались едва ли не целый день и приехали, когда сгустилась тьма. Вскоре показалась крепкая бревенчатая стена, укрепленная землей и обнесенная глубоким рвом. Крепкие ворота были закрыты – государь никого не ждал. Бояре не решались войти, вставали лагерем, велели разводить костры, ждали отставших в пути. Лошади, улавливая далекий волчий вой, настороженно водили ушами, нервно всхрапывали. И знать, закутанная в длиннополые шубы, стояла у костров, ежась и протягивая к огню руки.

– Надобно бы обмолвиться как-то с государем, а то чего зря стоять, морозиться, – пританцовывая ногами, молвил князь Щенятев.

– Да уж, поди, знают, что мы тут, – отмахнулся Мстиславский, кутаясь в медвежью шубу.

– Надобно бы посланников митрополита впереди себя послать. Нас-то навряд пропустят, опальные мы, – проговорил Бельский и высморкался в снег.

– Добрая мысль, – закивали согласно бояре. Никита Романович молча глядел на пламя, все еще обдумывая свою дневную мысль о родичах, и чуял, как в душу его медленно пробирается злость. И все нет-нет да посмотрят на чернеющую во тьме громаду слободской стены.

Пимен, архиепископ Новгородский, уже ведал, что его с Левкием пошлют впереди всей делегации.

– Ранним утром пойдем, – решили меж собой и укрылись в шатер. Левкий, престарелый архимандрит, сильно притомился в пути и занедужил, потому, кратко помолившись, лег спать. Пимен же сидел у жаровни, грел немеющие пальцы и думал о том, какую бы выгоду извлечь из сего. Да, своими богоугодными делами он добился того, что государь заметил его и щедро оплатил расходы на основание Тихвинского Успенского монастыря. Но всего этого мало. Пимен, проворный и расчетливый, понял, что для того, чтобы иметь всё, надобно быть доверенным лицом государя, заручиться его поддержкой.

И слышал, и помнил, кто среди толпы бояр на владычном дворе более всех выкрикивал имя Владимира Старицкого! Их-то Пимен и решил назвать государю, дабы Иоанн поверил ему…

Утром, едва рассвело, бояре, стоявшие толпой перед стенами слободы, глядели, как в открывшиеся ворота проходили священнослужители. Стража молча наблюдала за этим. Едва Пимен и Левкий прошли, ворота закрылись вновь. Кто-то из бояр вздохнул, кто-то перекрестился. Челяднин, стоявший поодаль от всех, поглядел искоса на стены и усмехнулся. Унижает государь, время тянет, но впустит! За долгие годы нахождения при дворе боярин отлично выучил государя. И оказался прав – из слободы прислали гонца в сопровождении значительного отряда закованных в доспехи всадников. Некоторые из бояр невольно подумали, что всадники едут совершить кровавый приказ государев – их было столько, что они в считаный миг могли вырезать всех. Так, Иоанн одним махом мог бы расправиться со всеми неугодными ему слугами. Но большинство с дерзостью взирали на выезжающих из слободы ратников, ибо уверены были – не посмеет государь тронуть их.

Всадники остановились и построились полукругом перед боярским лагерем. Вперед выехал один из них, но без копья, лишь у пояса болталась сабля. Многие уже узнали его, и Никита Романович, узрев, тоже узнал, и внутри у него будто что-то оборвалось – это был Василий Михайлович Захарьин, его сродный брат. Остановившись, он бесстрастно вынул из-за пояса грамоту, развернул ее и зачитал, что государь готов принять лишь некоторых, и среди них – Мстиславский, Бельский, Щенятев, Челяднин, Пронский. Зачитав это, Василий Михайлович развернул коня и двинулся обратно к воротам, увлекая за собой ратников. Никита Романович так и глядел ему вслед, молчал, и лишь из носа его все чаще выходили облака пара.

Названные бояре, перекрестившись, прошли в ворота и ужаснулись – там был настоящий военный лагерь: расхаживали вооруженные стрельцы, всюду разведены костры, у которых грелись многочисленные воины. Суматоха была страшной. Плотный строй ратников, окружив боярскую делегацию, провел их в государев терем.

Иоанн встретил бояр, сидя в обычном кресле, и одет он был в черный кафтан, больше походящий на рясу. Непокрытая голова его была обрита наголо. Взгляд был иным, более тяжелым и пристальным, и бояре, сраженные этим взглядом узковатых голубых глаз с отечными мешками, поспешили упасть перед царем на колени. Стража закрыла двери и встала подле них за спинами бояр.

– Что же вы снова бородами полы предо мной подметаете? – шутливо спросил Иоанн. – Не царь я вам больше…

– Прости нас, рабов твоих, – отвечал Мстиславский, исподлобья взглянув на царя, – смени гнев на милость, вернись в Москву и царствуй. Все приехали, стоят пред воротами, хотят увидеть очи твои…

– Царствуй, – с издевкой повторил Иоанн, – царствуй… А как царствовать? Как вам годно, боярам-крамольникам?

– Держава и власть твоя, государь, и дана тебе Богом, – промолвил Бельский и склонил голову ниже.

Царь внезапно вскочил с кресла. Он стоял во весь рост, и бояре чувствовали, как своим тяжелым взглядом Иоанн будто все сильнее пригвождает их к полу. Над склоненными боярскими головами прозвучал глубокий и сильный голос:

– Ты, верно, не помнишь, Иван Дмитриевич, но твой отец застал время моего малолетства, когда бояре отравили мою мать и хотели лишить меня власти. Они позволяли себе слишком много. Теперь же глава сего рода вновь возомнил себя сильнейшим в державе моей, властью над которой, как ты сказал, наделил меня Бог! Ну и как же царствовать, коли такие слуги считают себя равными мне?

Бояре молча переглянулись. Понимали они, что речь идет об Александре Борисовиче Горбатом-Шуйском, столпе Думы и государства, старшем из рода Шуйских ныне. Понимали они, что могущество боярина давно злит государя, и, дабы он мог полноправно управлять Думой, столь могущественные вельможи должны быть уничтожены.

– Молчите, – продолжал Иоанн, торжествуя, – просите смилостивиться над вами и вернуться в Москву. А как быть с изменниками? Не я сам, они выгнали меня из столицы! Ведь они извели жену мою, собирались и меня самого извести! А вы вечно заступаетесь за них, митрополита просите…

Опустив головы, бояре молчали, не осмеливаясь вымолвить ни слова.

– Но, – прервал тишину Иоанн уже более тихим и ровным голосом, – для отца моего митрополита Афанасия, для вас, богомольцев наших, архиепископов и епископов, соглашаюсь паки взять свои государства; а на каких условиях, вы узнаете. Ступайте, но двое останутся здесь до вынесения последнего решения моего. Петька Щенятев и Ванька Бельский, вам быть здесь.

Князья Щенятев и Бельский согласно склонили головы…

В странном оцепенении бояре собирались в Москву, словно предчувствовали великую беду. Понимал Мстиславский, что первая голова, которая ляжет на плаху, будет Горбатого-Шуйского, его родственника и мудрейшего из бояр. Но обратного пути не было. Иван Федорович, подходя к саням, поймал его взгляд и понял – старик обо всем догадался. Грустно улыбнувшись, Горбатый-Шуйский кивнул зятю, мол, все верно делаешь, затем развернулся и направился к своим саням, низко опустив голову.

«Что я мог содеять? Ноне обрек я родича своего на верную смерть», – возникла тяжкая мысль в голове Мстиславского. Отстоявшись, князь тряхнул головой и уселся в свою повозку. Едва тронулись лошади, он тут же забылся вязким, глубоким сном.

* * *

– Одеться принеси, Фома! – кликнул холопа Иван Петрович Челяднин, едва завершив утреннее умывание. Холоп убрал лоханку с водой и подал чистый рушник, дабы боярин отер мокрое лицо, бороду и руки. Одетый лишь в длиннополую белую рубаху, Иван Петрович стоял на медвежьей шкуре и ежился от утреннего холода, наслаждаясь им. Фома помог снять обмоченную рубаху, надел на господина свежее белье, порты, просунул ему руки в рукава атласного длинного кафтана.

Пока его одевали, Челяднин все думал о недавнем возвращении государя в Москву. Давно не видел он такого народного ликования – люд падал ниц, прямо в грязный снег, плакал, славя и благодаря Бога за то, что вернул им государя. И с того дня у всех на устах одно слово – опричнина, странное слово, обозначающее новый порядок в государстве, коим «великодушно согласился» править Иоанн. Едва прибыв, он тут же заявил, что намерен жестоко бороться с изменниками и вскоре их будет ожидать заслуженное воздаяние.

На обмотанные портянками ноги боярина надеваются высокие червленые сапоги с высоким зеленым каблуком, на плечи легла меховая красного бархата ферязь. Задрав бороду, Иван Петрович ждет, когда Фома застегнет ему все пуговицы, тщательно вычищенные, сверкающие. Иоанн разделил государство на две части и правит опричниной. Слово «опричь» означает «кроме». Теперь что получается, власть истинная только та, которая «кроме», а оставшаяся боярам – какая же? Этого еще никто не мог понять тогда.

Челяднин слышал каждое слово дьяка Висковатого, зачитывающего перед Думой указ государев:

– «…В опричнину по воле государя отойдут города Можайск, Вязьма, Козельск, Перемышль, Белев, Лихвин, Ярославец, Суздаль, Шуя, Галич, Юрьевец, Балахна, Вологда, Устюг, Старая Руса, Каргополь, Вага, из улиц московских – Чертольская, Арбатская с Сивцевым Врагом, половина Никитской, слободы… Остальная же часть государства Российского, по воле государя нашего Иоанна Васильевича, принадлежит земщине, то бишь думе Боярской»…

Стало быть, государь державу на две части разделил. Одну взял под свое управление, другую оставил под управой бояр. Зачем и для чего – никто еще не понимал. Согласившись на условия Иоанна, знать безмолвно с опаской и удивлением взирала на новые законы и порядки.

Во главе Думы Иоанн оставил князей Бельского и Мстиславского. Чем и как они будут управлять и станет ли государь участвовать в этом управлении, тоже никто не знал. Страна оцепенела.

«Не вовремя. Ох как не вовремя!» – сетовал Челяднин, думая о тяжелом положении государства, понемногу истощаемого войной и едва ли не ежегодным голодом и мором. Мысли эти приводили боярина в бешенство. Задумавшись, не сразу услышал приближающиеся торопливые шаги за дверью. В горницу ворвался запыхавшийся Семен, верный слуга Ивана Петровича. Он стоял в распахнутом тулупе, красный с мороза, лоб был мокрым от испарины. Боярин, заканчивающий одеваться, хмуро взглянул на него и как-то сразу все понял.

– Беда, Иван Петрович.

– Ну? – с раздражением вопросил Челяднин, выпучив глаза.

– Схвачены бояре Салтыков, Василий Серебряный, Плещеев. – Семен говорил быстро, прерываясь из-за одышки. – Александр Горбатый-Шуйский с сыном Петром, их родичи Петр Петрович и Михаил Петрович Головины, Дмитрий Шевырев… Казначей Петр Горенский бежал из Москвы… Поймали уж…

«Началось», – подумал Иван Петрович и медленно перекрестился. Пора было торопиться на заседание Думы. Настолько боярин был зол, что даже не взглянул на бросившуюся было к нему жену Марию – увидела страшный лик мужа и сама остановилась, зажала рот своими маленькими пухлыми ручками. Уже когда выходил на крыльцо, слуги на плечи ему накинули пышную песцовую шубу.

Садясь в сани, Иван Петрович думал о том, что бороться с новыми порядками надобно. Но как? Осмелится ли кто? Пальцами сжимал навершие резного посоха своего, изображающее волка. Удастся ли спасти схваченных? Едва ли…

Позже он узнал, что в Юрьеве был удушен старый воевода Дмитрий Хилков – государь подозревал, что князь был причастен к бегству Курбского.

Дума заседала без царя, обсуждали послание Иоанна, в котором он предлагал выкупить лишь троих – Салтыкова, Плещеева и Серебряного, причем за огромнейшую сумму – двадцать пять тысяч рублей! Скорбно переглянувшись, бояре согласились и обещали в скором времени собрать ее. С тем отправили послание государю, и на следующий день Салтыков, Плещеев и Серебряный были освобождены. Прочих арестованных приговорили к смерти…

А из отобранных в опричнину городов по приказу государя в Москву стекались служилые люди и дети боярские. В специально отведенных палатах дьяки принимали и опрашивали приезжих, что-то записывая. Алексей Басманов, Афанасий Вяземский и Михаил Темрюкович молча наблюдали за этим, внимательно всматриваясь в каждое лицо.

– Отец и мать кем были? – спрашивал дьяк у худощавого мужика с гнилыми зубами.

– Из дворян…

– Где жили?

– Из Шуи тятька… Мамку не помню, рано померла…

– С кем из князей суздальских знались?

– Ни с кем, токмо жили тамо…

– Женат?

– Жену схоронил…

Михаил Темрюкович и Вяземский вопросительно взглянули на Басманова, тот кивнул, дьяк что-то отметил, и мужик, держа у груди обеими руками шапку, откланялся и уступил место следующему.

– Отец, мать кем были?

– Из дворян. Отец на службе у князя Оболенского был…

– Ступай, – не подняв глаз, отмахнулся дьяк и что-то зачеркнул в своих списках.

Следующим подошел невысокий, крепкий мужик. Рыжая кудрявая борода росла лопатой, рябое лицо, крупный, чуть вздернутый нос. Басманов равнодушно осмотрел его с ног до головы, а потом заглянул ему в глаза – холодные, страшные.

– Имя? Род?

– Григорий… Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский… Из дворян… С боярами и князьями не знался, – отвечал он низким, чуть хрипловатым голосом. Басманов вновь утвердительно кивнул.

Более тысячи человек Иоанн отобрал в свое «опричное» войско – людей, никак не связанных со знатью. Ежели кто из членов семьи проживал на территории «земщины», надлежало отказаться от нее.

Одетые в одинаковые черные кафтаны, будущие опричники на площади приносили клятву, произнося ее перед государем и его окружением:

– Клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине и не молчать о всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется против царя и великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На том целую крест…

И целая вереница этих черных кафтанов целовала протянутые священнослужителями кресты, склоняя голову перед Иоанном, поодаль возвышающимся в седле.

Настал назначенный день казни осужденных бояр. Ветер, завывая, гонял по земле снежную пыль. Народ заполнил площадь. Плаха уже ждала «изменников». Князей Горбатых-Шуйских привезли в клетках, истощенных голодом и лишениями.

Отрок Петр, бледный и измученный, поддерживал отца под руку, направляясь к плахе. Старый князь, сильно одряхлевший за время заточения, мало походил на дородного и важного боярина, которым он был еще не столь давно – в рваной сермяге, кряхтя, сгорбленный князь шел за сыном, шаркая худыми босыми ногами по снежной липкой пороше. Ветер трепал его поредевшую бороду и клочья седых волос на лысой голове. Обрюзгшее, постаревшее лицо его было спокойным и невозмутимым. Сын же его старался держаться бодро, но страх выдавала трясущаяся нижняя челюсть.

Медленно поднялись они на плаху, крестясь. Когда палач поднял топор, толпа завопила, кто-то пытался прорваться ближе, но стрельцы, стоявшие плотной цепью, удерживали толпу. Медленно на непослушных ногах отрок Петр приблизился к плахе, но отец неожиданно сильно и цепко удержал его за руку.

– Помилуй, сын, – едва слышно проговорил старый князь, и на потухших, словно остекленевших глазах его появились слезы, – дозволь мне первому лечь на плаху. Дозволь не видеть тебя мертвым… Живи хоть минуту дольше меня…

Сын отошел, стиснув зубы и опустив голову.

Взмах топора, глухой стук упавшей на дощатый настил отрубленной головы, журчание и свист крови, подобный взрыву рев толпы. Отрок Петр, трясясь и стуча зубами, пошатнувшись, приблизился к упавшей голове отца, бережно поднял ее и заглянул в лицо. Теплая кровь заливала синие от холода босые ноги Петра. Он поцеловал еще шевелящиеся уста казненного, закрыл полуприкрытые веки над бегающими глазами и аккуратно уложил голову у плахи. Вскоре отрубленная голова последнего мужчины из рода Горбатых-Шуйских упала рядом…

Трупы казненных остались на площади и ночью. Завывал ветер, в темноте высились очертания собора Покрова Пресвятой Богородицы и кремлевской стены. Мрачный Никита Захарьин шел мимо кольев, на которые были насажены головы Александра и Петра Горбатых-Шуйских, Петра и Михаила Головиных. Поодаль на виселице раскачивалось тело пойманного казначея Петра Горенского. Недалеко от виселицы насаженным на кол сидел труп Дмитрия Шевырева. Говорят, несчастный умирал полдня и скончался лишь недавно. Даже темнота не могла скрыть их обезображенные лица с выклеванными воронами глазами.

Дома без чувств лежала ослабевшая от горя супруга Никиты Романовича, одна из дочерей казненного старого князя. Она была на сносях, и Никита Романович, наблюдавший днем за казнью, а после, видя страдания любимой жены, едва справлялся с накопившейся в душе злобой.

Не в силах более видеть это, Никита Романович направился к ожидавшим его саням. Напоследок все же оглянулся – мертвые уже таяли в мрачной мгле ночной площади.

Василий! Вот на кого он был зол сейчас! Перед глазами все еще стояли стенания беременной жены и изуродованные птицами лики казненных, и казалось, что именно один Василий был виновен в этом. Одна мысль назойливо стучала в голове – он заискивает перед государем и его новым окружением, он принимал участие в создании нового, разделенного на две части государства, он вместе с советниками и наушниками царя отправил на казнь этих господ…

Дворовые Василия Михайловича Захарьина поначалу с испугом приблизились к воротам, когда в них неистово били, но, когда узрели, кто стоит снаружи, тут же отворили их. Никита Романович влетел на двор, растолкав всех. Он был похож на ощетинившегося волка – всклочена борода и волосы, сжатая челюсть оскалена. Ни шапки, ни шубы на нем не было, ибо он был настолько разгорячен, что над ним столбом стоял пар.

– Василий! Выходи! – крикнул он, озираясь по сторонам черными от гнева, словно неживыми глазами. Дворовые не смели остановить родича своего господина, так и стояли вокруг, беспомощно глядя на него. Никита Романович бросился к терему, взмыл на крыльцо и дернул дверь. Заперта.

– Выходи! Живо! – крикнул он снова и начал бить в дверь кулаком, да так, что скоро на ней стали появляться кровавые пятна. Сторожевые псы словно обезумели, лаяли взахлеб, слуги и дети Василия пугливо выглядывали в закрытые окна.

Наконец дверь отворилась, и на крыльцо, кутаясь в медвежью шубу, лениво вышел Василий. Никита Романович стоял, переводя дыхание, исподлобья с гневом глядел на брата. Видно было, частенько гуляет – лицо обрюзгло от бессонных ночей, да и сейчас по маслянистому блеску в глазах стало понятно, что он пьян. Оглушительный лай начал понемногу стихать. Василий перевел взгляд на черные капли, медленно падающие на крыльцо с руки Никиты.

– Зачем пришел? Дворовых моих напугал, собак дразнишь, – невозмутимо произнес Василий, вскинув брови. Никита Романович не вытерпел, схватил брата за ворот его медвежьей шубы и повалил его с крыльца прямо в снег. Собачий лай разразился с прежней силой. Не успел Василий опомниться, как Никита Романович был уже сверху, держался за ворот шубы и глядел пристально своими безумными почерневшими глазами.

– Чем довольствуешься, бес, что празднуешь? Чем государя надоумили, псы? Что творите? – кричал он в лицо Василию, и тот не выдержал, завизжал:

– Что стоишь, бей его!

Дворовые, опасаясь до того прикоснуться к родичу хозяина, бросились на него, словно сорвавшиеся с цепи псы. Град ударов посыпался со всех сторон, и Никита Романович не понял, как вскоре лежал в снегу на спине и руки его кто-то держал.

– А ну стой! – послышался крик и звук вырванных из ножен сабель – это его слуги вошли на двор, обнажив клинки. Но их было всего трое, дворовых Василия в несколько раз больше, и они тоже обнажили оружие. Василий, отряхивая от снега шубу, примирительно вскинул руку вверх.

– Не будем проливать кровь! – крикнул он и приказал дворовым: – Поднимите его!

Никиту Романовича подняли, руки его уже никто не держал. Он стоял, пошатываясь и сплевывая кровь из разбитых губ, но во взгляде его была все та же ненависть и твердость.

– И когда же ты стал за знать душой болеть? – Василий Михайлович, усмехаясь, исподлобья смотрел брату в глаза. – Уж не с тех ли пор, как женился на дочери князя Горбатого? Видать, забыл ты, с кем Данила долгое время боролся, кто был его врагом. А кто брата твоего отравил? Да не гляди на меня так, ты ведаешь, что отравлен он был своими же слугами, коих подкупили земские!

Чем больше говорил Василий, тем явнее усмешка на лице сменялась гневом. Внезапно он схватил Никиту за ворот кафтана, тряхнул и прошипел, приблизившись к его уху, брызгая слюной и дыша бражным духом:

– Почему я скорблю о смерти Данилы более тебя? Ведь ты был ему родным братом, а не я! Слаб ты, Никита, слаб, недальновиден, тщедушен! Не тебе во главе семьи нашей быть! А я все содею, дабы силу нашу сохранить, дабы в чести быть пред государем! И не тебе судить меня, пес!

Василий оттолкнул Никиту, да так, что едва сам не упал, качнулся, но устояв, тяжело взошел на крыльцо. Никита Романович глядел ему вслед, даже не почуяв, как на плечи его с заботой легла шуба. Василий вдруг, остановившись, обернулся:

– При государе скоро новая Дума будет. И я там буду. А во главе Думы встанет брат царицы Михаил Темрюкович… Я за него дочь свою сосватал. Весною свадьбу сыграем, когда Федя Басманов на дочери князя Сицкого женится. На свадьбу не зову. И знать тебя не хочу боле…

– Не брат ты мне! – проговорил Никита Романович тихо, все еще с гневом глядя на Василия. Тот не ответил, поднялся по крыльцу и вошел в открытую дверь терема.

– Поедем, Никита Романович, – осторожно проговорил Микула, когда-то служивший покойному Даниле и теперь всюду сопровождающий нового господина. Никита Романович не ответил, развернулся, медленно направился к открытым воротам. Садясь в сани, он закряхтел – ныли ребра и ушибы на руках. Хорошо отделали, нечего сказать.

Сани тронулись, и Никита Романович закрыл глаза. Он чуял и понимал – наступало иное время не только для него, лишившегося близких родичей, но и для всей страны. Семья их, как и целое государство, разделена на две части, и казалось, что уже никогда не воссоединить их вновь. Напротив – они будут бороться, и выживет сильнейший.

Наступало иное время. Время, полное крови.

Часть вторая

Время крови

Глава 1

Май 1566 года. Александровская слобода

По обыкновению, царь творил в темноте. Ставни окон его покоев были всегда закрыты – и днем, и ночью. Для верности даже шторы из плотной ткани висели. Комнату освещали лишь свечи у многочисленных образов и на столе, испачканном воском.

Глаза царя закрыты. Напевая что-то, он быстро писал по бумаге, затем останавливался, снова напевал, зачеркивал, затем вдруг замолчал и внимательно взглянул на исписанный лист. Он понимал, что создает нечто важное, и уже представлял, как творение его будет звучать в исполнении его церковных певцов[3].

Завтра нужно непременно вызвать распевщика Федора Христианина, помогающего Иоанну работать над стихирами[4]. Не что иное, как музыка, отвлекает царя от мрачных и скорбных мыслей об одиночестве и вечной измене. Да и в самой державе неспокойно. На юге ежегодно зверствуют крымские татары, на западе война за Ливонию против Литвы затягивается, и обе стороны уже готовы на переговоры. В начале весны года начался мор в Великих Луках, Смоленске, Новгороде, унесший тысячи жизней.

Опричнина, введенная государем, видимо, сдержала бояр от предательств – испугалась знать его воинов, облаченных в черные кафтаны! Много усадеб изменников уже пожгли, заткнули их рыла плетьми, никто уж рот не осмеливается открыть! Все делают, как велит государь! Сколько сильных семейств Иоанн выслал подальше, забрав их родовые вотчины в опричнину и дав взамен необжитые, дикие земли Казани! Рязанские, стародубские, ростовские князья, потомки Рюрика – большинство из них, крамольных, не смогут теперь сеять смуту на Русской земле!

Не забыл царь и о своем брате, старицком князе Владимире. Комиссия во главе с верным земским боярином Иваном Петровичем Челядниным совершила обмен владений князя, дав ему Звенигород, Стародуб, Дмитров. Старицкое княжество же вошло в опричнину. Владимир Андреевич сразу согласился стать дмитровским князем, помня, что брат однажды простил его, поэтому не стал испытывать судьбу и вскоре перебрался со своим многодетным семейством в новые владения.

И вроде бы все налаживается – с литовцами близятся переговоры, боярские головы и не подумывают об изменах. Но тут случается неслыханное – митрополит Афанасий оставляет кафедру и возвращается в свой Чудов монастырь. Свой уход совершил он в то время, когда Иоанн отправился на юг осматривать новые крепости. Сказал, мол, немощь и болезни не позволяют боле занимать стол митрополичий, но понимал царь, что старик здоров и, видимо, уход его есть несогласие с государевыми делами. Струсил он и просить дозволения царского на то! И если бы долгие годы Афанасий не был рядом с государем в лице духовника, то гневу царскому не было бы предела. Но Иоанн в тот же день велел вызвать в Москву казанского архиепископа Германа, чем дал понять, что отпускает Афанасия…

Отложив бумаги и письменные принадлежности, государь, облаченный в черный кафтан, похожий на рясу, покинул дворец. Майская ночь была теплой, приятно пахло весной, но царь уже разучился радоваться таким мелочам.

Колокол звал к заутрене. К этому времени Иоанн был уже в храме. Началась служба. Закрыв глаза, Иоанн повторял дословно каждую молитву. Неспокойно на земле Русской без митрополита-батюшки, осиротел народ. Но государь, истинный пастырь его, найдет ему замену.

* * *

Архиепископ Герман покидал казанскую землю впервые за двенадцать лет…

За годы, проведенные в Казани, Герман одряхлел. Сказывался и климат, и тяжесть того дела, которое было уготовано ему. Сколько было содеяно вместе с прежним архиепископом казанским Гурием, учителем и соратником Германа. Благодаря им в казанской земле распространялось православие, строились храмы и монастыри. Гурий умер два года назад, и Герман был избран архиепископом вместо него. Работы было еще много, и Герман тосковал по ушедшему наставнику и помощнику своему. Дала знать о себе старость – он высох, сгорбился, борода его стала совсем белой – от княжеской родовитой стати не осталось и следа. И даже спустя столько времени с тоской вспоминал он Старицу, где был когда-то архимандритом местного Успенского монастыря, думал о давнем друге своем, князе Владимире Андреевиче, который, как он узнал, давно уже в Старице не живет. Конечно, связь они потеряли, переписываться было бы делом сложным, да и лишним, но старец по-прежнему с теплотой вспоминал о нем.

Счастлив был узнать Герман и об ученике своем Иове, который успешно управлял Старицким Успенским монастырем до сих пор, что по-прежнему оставался набожен, кроток и смиренен, что обитель он так же облагораживает и обустраивает, как в свое время делал и Герман.

Занятый преобразованиями в далеком от Москвы крае, Герман не всегда вовремя узнавал о происходящих в стране событиях. И вскоре потянулись в эти пустые, малозаселенные низовские земли возы многочисленных княжеских семейств. Герману докладывали, что князья были лишены родовых вотчин и прибывали в казанские земли без имущества, которое они не имели права с собой взять. И ведь это были потомки ярославских, ростовских и стародубских князей – Шастуновы, Кубенские, Щетинины, Охлябинины, Шаховские, Палецкие, Ромодановские. Одни из самых знатных и богатых, уже не один век обладающие обширными землями, сидящие на первых местах и участвующие в управлении государством, высылались прочь и селились на пустынных берегах Волги. Герман с недоумением и душевной болью взирал на это и ждал скорого отъезда в Москву, дабы во всем разобраться.

И ныне, в сие неспокойное время, его звали в Москву, ибо совет епископов и сам государь восхотели, дабы был он митрополитом всея Руси. Герман не хотел этого, считая себя недостойным столь высокого сана. Но не ехать было нельзя, и потому архиепископ велел собираться спешно.

Германа провожал со слезами и простой люд, и казанское духовенство. И сам он покидал этот все еще чужой для него край с тяжелым сердцем. Кони, запряженные в возы с обозом, уже ждали, опустив головы и прижав уши. Ждали в седлах и ратники, сопровождавшие архиепископа в столицу. Герман прошел мимо гомонящей толпы, благословляя всех, и торопливо сел в свой закрытый возок. Тронулись. Кончено.

В дороге Герман чутко задремал, то и дело просыпаясь, когда возок его подбрасывало на кочках и ухабах. Мысли были о княжеских семьях, высланных «на низ», лишенных земель, богатств и чести. Как же вышло сие? Как?

– Уйди с дороги! Уйди! – послышалось снаружи, и возок внезапно остановился. Герман, сбросив с себя паутину тяжелых мыслей, настороженно начал выглядывать в окошко. Дорогу им преградил воз, видать, очередного высланного князя, и ратники, не давая ему приблизиться к архиепископу, угрозами пытались его отогнать. Герман, схватив посох, торопливо вышел из своего возка.

– Владыко! Благослови, владыко! – услышал он тут же и направился вперед, приказывая ратникам отступить. Герман увидел тех, кто остановил его поезд – невысокий плешивый старик с редкой бороденкой и его сын, плечистый и крупный. Оба, глядя на Германа, упали пред ним на колени. Герман приблизился к ним, а старик, глядя на него широко раскрытыми глазами, прошептал:

– Не серчай на меня, глупца. Уведал, что сам архиепископ Герман навстречу поедет ко мне, хотел токмо одного от тебя – благословения семьи моей.

Герман поднял глаза на воз старика и увидел выглядывающих оттуда баб – старуху и двух девушек. Глядели они на него тяжело, словно выжата из них была вся жизненная сила, а сами они были растоптаны и уничтожены.

– Как имя твое?

– Федор, князь Пожарский, – пылко ответил старик, – а это мой сын Михаил… На суздальской земле издревле было наше имение. Ныне отобрано все в опричнину, а нас без всего в Жарскую волость отправили. Ничего не дали забрать… Едем на пустую землю с тремя слугами… Холопы все там остались… С имением… С землями…

На глазах старика выступили слезы, и он всхлипнул, опустив плешивую голову.

– Деды мои испокон веков там жили. А меня оттуда как собаку… А я ведь Казань с государем брал! Казань, – и, закрыв лицо грубыми руками, он зарыдал, совсем опустившись к земле. Сын бережно держал его за плечи, успокаивая. Герман прочитал молитву над ним, перекрестил, едва унимая охватившее его волнение. Утирая слезы, пошатываясь, старик направился к своему возку, и сын придерживал его. Герман, опершись руками о навершие посоха, наблюдал, как их возок трогается с места и, объезжая обоз архиепископа, едет дальше.

Спустя полвека внук этого несчастного старика спасет Россию и новую династию. Но все это будет потом…

Прибыв в Москву, Герман расположился во владычных палатах. Он был недоволен. Недоволен тем, что ему велели расположиться здесь, во владениях владыки русской церкви, в центре Москвы, которой он тоже был недоволен. Слишком шумно, многолюдно и грязно. Нагромождение домов, толпы горожан. В далеком Свияжске и даже Казани намного тише и аккуратнее. Грустно оглядевшись в своих богато уставленных покоях, Герман перекрестился у образов в богатых окладах и взглянул в открытое окно. Отсюда хорошо был виден недавно выстроенный дворец государев, появившийся словно из ниоткуда в довольно короткий срок – Иоанн, приезжая в Москву, намеренно не въезжал в Кремль, где заседало земство. Высокие и мощные стены, жестяные ворота с изображением раскрывшего пасть льва. Зверь глядел ровно на Кремль и готовился к смертоносному прыжку… А над воротами черный, страшный орел, походящий скорее на древнеримского, чем греческого…

Черный замок царя не вписывался в общий пейзаж города, навязчиво бросался в глаза, словно напоминая лишний раз о том, кто здесь истинный хозяин… Правда, во дворце Иоанн совсем не жил, предпочитая Москве уже второй год Александровскую слободу. Герман чувствовал себя неуютно и вскоре велел служкам закрыть ему окна и ставни, дабы не видел он этого ужасного дворца.

На следующий день архиепископу доложили, что боярин Иван Петрович Челяднин просит дозволения прийти к нему. Герман слышал, что Челяднин сейчас является едва ли не главой Думы, потому не смог ему отказать – ему хотелось из первых уст услышать о том, что происходит в государстве.

Архиепископ до того не видел Челяднина и мало слышал о нем. Ныне, увидев его, понял, что боярин любит роскошь – об этом говорили и великолепные персидской работы сапоги на высоком каблуке, ушитая серебром ферязь, резной из рыбьего зуба посох. Дородный и низкорослый, он вошел в покои, тут же перекрестился у образов и припал к руке архиепископа. Герман с удовлетворением оценил это, слегка улыбнувшись, и после пригласил гостя к столу. За трапезой, постной, но сытной, завязывался неторопливый разговор, и Герман все еще присматривался к боярину. Властолюбив, хитер, умеет располагать к себе людей и, видимо, способен их за собой повести.

– Во главе Думы государь оставил князей Мстиславского и Бельского, но они в Москве не бывают из-за ратных разъездов. Князь Мстиславский несколько месяцев назад приезжал похоронить свою несчастную супругу Ирину, дочь казненного боярина Горбатого-Шуйского. Государь ведь велел разграбить имения казненных бояр, – Челяднин говорил, а сам глядел перед собой в пустоту, словно видел все то, о чем молвил, – всех вырезали, даже скотину. Что не смогли унести – сожгли. Истерзанные трупы слуг и холопов висели на воротах и деревьях… Я был там. Помню, как ветер гонял по окровавленному снегу перья зарубленных птиц и пух от разрезанных перин, а имение стоит сожженное, от ветра недогоревшие доски скрипят…

Вдруг он опомнился и взглянул на Германа, лицо которого выражало ужас и смятение от услышанного.

– Видимо, не пережила княгиня такого горя после казни отца и брата. Умерла. Вот князь Мстиславский похоронил супругу и уехал в Епифань, возводить новую крепость… А я, стало быть, – боярин развел руками, – остался во главе Думы и… государства. Вернее, той части его, что не вошла в опричнину…

Герман молчал, крепко задумавшись обо всем этом. Ежели и заслуживали изменники смерти, то для чего нужна эта резня и варварство? Еще не совсем понимая суть опричнины, Герман уже всем сердцем начинал ненавидеть ее.

– Казни – это еще полбеды, – продолжал Челяднин, сложив свои холеные руки на стол перед собой, – а вот убийства изменников на улицах, в приказах и даже церквах куда страшнее. И знаешь, владыко, для чего сие? Дабы жертва не успела покаяться в своих грехах! По мнению государя, их души недостойны прощения Бога, а стало быть, и спасения. Тела же их недостойны погребения, трупы, терзаемые псами и птицами, лежат на улицах и гниют у всех на глазах… Таким ведь и должно быть царство Московское, оплот православия?

Каждое слово резало архиепископа изнутри.

– Кому же государь поручил совершать эти зверства? – не выдержав, выпалил он.

– Как же? Верному войску своему, которое растет с каждым днем все больше. Раньше была тысяча. Сейчас уже пять тысяч. Ходят они, в черные рясы обряженные, словно монахи, а у пояса – кинжал.

– Откуда же берется такая сила? – в изумлении протянул Герман.

– Откуда, – усмехнулся Челяднин, опустив глаза, а затем, искоса взглянув на архиепископа, продолжил с улыбкой: – Земли, что у князей государь отобрал, им и достались. И ведь кому? Безродный сброд!

Усмешка ушла, лицо исказил гнев. Подавшись вперед, молвил полушепотом:

– Тот, у кого ранее не было ничего, ныне владеет всем! Один Ивашка, бывший дворянин, не имевший штанов, владеет отныне двустами гаками земли! И притом за землю свою они в казну не платят. Платим мы! И ведь они ныне считают себя хозяевами всюду! Они – карающая длань государя, его темная рать…

– Одного не пойму, для чего потребовалось выселять князей целыми семьями, разоренными отправлять на низовские земли? – Герман то ли от досады, то ли от усталости прикрыл глаза рукой и зажмурился.

– Для того чтобы никогда они уже не участвовали в управлении государством. Все! Дороги назад нет. Ежели и можно надеяться на какую-либо должность, то только там, в далекой казанской земле. Но разве государь не понимает, что без знати ему нельзя? На ней держится вся власть! Это сила великая, и напрасно он объявил ей войну. У него и так слишком много врагов… И внешних, и внутренних. Ныне еще больше…

Помолчали, перевели дух, испили крепкого кваса и не ощутили его горечи.

– Мы всяко пытаемся спасать друг друга, – вздохнув, продолжил Челяднин. – Вот недавно смогли уговорить государя снять опалу с Михаила Ивановича Воротынского. Один он остался из всей семьи, все братья его уж почили. Пусть разорен, земли отобраны в казну, но он жив! И государь вернул ему Одоев, Чернь, Новосиль. Полупустые, обнищавшие. Государь даже дал ему средств на обновление Новосиля, дабы князь смог выбраться из долговой ямы…

– Стало быть, осталась еще добродетель, – с надеждой проговорил Герман. Челяднин лишь усмехнулся и одним глотком осушил чашу с квасом.

– С нынешним порядком нужно либо бороться, либо ждать своего последнего часа, – ответствовал он, – что может заставить государя отменить опричнину? Только Бог для него указ, а наша святая церковь есть связь меж Богом и нами… Мы верили, что митрополит Афанасий возможет, ибо был он у государя духовником. Но он оказался тщедушен, убежал в монастырь, осознав свою слабость…

Герман молчал, не отрывая пристального взгляда от боярина.

– Ты, владыко, станешь новым митрополитом. Ведаю, что этого хочет государь, хочет духовенство. Хотим и мы, – шептал Челяднин, глядя ему в глаза, – на тебя вся надежда.

– Даже митрополит Макарий, царствие ему небесное, не сумел справиться с государем и не спас Адашевых. Он был для государя сродни отца, – протянул Герман и, сдвинув брови, добавил: – На все воля Божья. Ежели случится так, что на меня падет сие бремя, то клянусь – до конца дней своих буду врагом опричнины.

Этого и добивался Челяднин. Ликуя в душе, он еще некоторое время продолжал трапезу, затем попросил благословения и покинул владычные покои.

…С государем Герман встретился уже в ближайшие дни. Иоанн прибыл в Москву и пригласил архиепископа к себе на обед.

Стол государя ломился от обилия угощений. Герман ждал Иоанна и сидел в одиночестве, оглядывая блюда с яствами. Невольно подумал о том, что братия монастырская такого пира не вкусит никогда, а монастырским крестьянам даже во сне таких блюд не видать. Архиепископ представлял обед государев более скромным, притом что война высасывает из государства все соки, многие деревни едва не вымирают от голода. Глядя на зажаренных лебедей и запеченных осетров, он все больше думал о том, что многое бы отдал, лишь бы вернуться в казанские земли, подальше от Москвы…

Иоанн, войдя, тут же смерил Германа взглядом. Выразительные, умные и светлые глаза, лицо худое, смиренное, борода седая, стриженная. Поднявшись, Герман поклонился государю, и они оба сели за стол друг против друга.

– Я давно слышал о тебе, – начал Иоанн, – трудами твоими приходит вера православная в казанскую землю.

– Благодарю, государь. То был мой долг, не боле, – отвечал Герман, глядя Иоанну в глаза. Он и сам впервые видел царя. Так вот каков он, всесильный властитель Русской земли. Крепкий, высокий, с бритой головой и густой рыжевато-черной бородой. Тяжелый «византийский» нос прибавлял его лицу некую величественность, узковатые глаза под густыми низкими бровями смотрят тяжело и пристально. «Видать, плохо спит», – подумал невольно Герман, заметив под глазами мешковатые круги.

Перекрестившись (тут архиепископ ненароком заметил обилие драгоценных камней на перстнях, которыми были унизаны все пальцы Иоанна), государь цепко схватил жареную утку и неожиданно легко разорвал ее надвое, лишь хрустнули кости.

– Помнится, ты и в Старице управлял обителью при моем брате Владимире, – проговорил Иоанн, бросив утку в блюдо, что стояло перед ним. Жир стекал по его пальцам.

– Все так, – ответил Герман и почуял внезапно спиной легкий холодок. Вспомнил о непростых отношениях меж братьями, вспомнил, как пытался смирить несчастного Владимира, когда тот возжелал царского венца. Иоанн, пристально глядя на архиепископа, едва заметно улыбнувшись, опустил глаза и продолжил разделывать пальцами свою утку.

– Каждой обители нужен свой пастырь. Скажи, отче, посильной ли была твоя ноша все эти годы? – Иоанн отрывал кусочки белого мяса и отправлял себе в рот. Герман наблюдал за этим, ни разу не притронувшись к еде.

– Господь посылает нам испытания лишь те, кои мы способны вынести, – отвечал архиепископ.

Прожевав, Иоанн отхлебнул из кубка и, утерев усы, спросил:

– Способен ли ты вынести еще большую ношу?

– Ежели того восхочет Господь…

– Того хотят епископы и я. Быть тебе митрополитом! – Иоанн, задрав бороду, глядел на Германа, и взгляд его не выражал ничего, кроме усталости. Архиепископ подготовил ответ заранее и, высказывая его, чувствовал облегчение:

– Не хотел бы возлагать на себя сию ношу, ибо не ведаю, как смогу ужиться с тем, что происходит вокруг.

Сказал и ужаснулся – лик Иоанна вмиг изменился, глаза почернели, ноздри тяжелого носа раздувались, словно ему не хватало воздуха.

– Молви далее, – проговорил он низко, и рука его медленно потянулась за рушником. Герман унял страх и вспомнил свой недавний разговор с Челядниным, дабы пробудить в себе прежнее чувство злости.

– Обрек на страдания своих подданных, лишил родовых вотчин, чести, а многих – жизни. Убивал в церквах, на улицах, не давая им раскаяться в грехах их, а значит, обрек на вечные страдания и их души, на что не имел права!

Лицо Иоанна багровело, пальцы в перстнях добела сжали скомканный рушник.

– Суд Божий, на коем и тебе быть, должен был решить их участь, но не ты!

– Слишком дерзок ты, – с трудом унимая гнев, перебил его Иоанн.

– Отпусти меня обратно, государь. Не быть мне митрополитом. Не смогу, – молвил Герман тихо и устало.

После Иоанн рассказал Басманову и Вяземскому о своем разговоре с Германом, и те тут же увидели в престарелом архиепископе своего врага.

– То княжеская кровь в нем играет, государь, – молвил Басманов.

– Велишь схватить его? Тут же к тебе его привезем! – вторил Вяземский. Иоанн обдал его таким взглядом, что Афанасий Иванович тут же осекся, опустив голову.

Уже на следующий день государь покинул Москву, сопровождаемый отрядом своих «черных» всадников, а Германа вывезли с митрополичьего подворья в один из подмосковных монастырей, оставив при нем лишь одного слугу, и приставили к нему стражу.

Старик со смирением принял сие, дни и ночи проводил в молитвах и размышлениях, надеясь все еще, что государь отпустит его и уж ежели не в Казань, на прежнее место, то хотя бы позволит отбыть простым иноком в родной Волоколамский монастырь, где когда-то принял он постриг. Но просить что-либо Герман не стал. Слышал лишь от слуги своего, что духовенство глубоко возмущено его опалой и что вскоре в Москве состоится собор, на котором надобно было решить вопрос о продолжении или прекращении войны с Литвой. Ему, как все еще архиепископу Казанскому, надлежало там быть…

Уже месяц в Москве находилось посольство Юрия Ходкевича (брата литовского гетмана), которому было поручено убедить русского царя в заключении мира, учитывая интересы Польши. Литва обескровлена войной со Швецией, Данией и Россией, к тому же недавно скончался великий канцлер Радзивилл, и новый главнокомандующий еще не был избран. Крымский хан, которого король Сигизмунд натравливал на Россию, по указанию османского султана впутался в войну с Венгрией и не мог помочь Литве в борьбе с Москвой. Нужен был мир.

Переговоры с послами вели Алексей Басманов и Василий Захарьин. Василий Михайлович, располневший, дородный, был крайне горд собой, все вспоминал покойного Данилу, представляя себе, как гордился бы им брат сейчас! Не уронил честь и силу семьи. Иногда в голове возникали мысли о Никите, которого он не видел уже два с половиной года, и этого глупца становилось жаль, но жалость уходила стремительно, и злорадство наполняло душу Василия Михайловича, ибо ныне он глава семьи, а не глупец Никитка. Данила хотел, чтобы он продолжил идти по его стопам, но ошибся! Очень ошибся ты в брате своем, думал Василий Михайлович, даже когда садился за стол переговоров напротив литовских послов.

Ходкевич, крепкий литвин с бритой головой и длинными висячими усами, начал бить едва ли не в лоб – Литва предлагала сохранить России завоеванные ею в Ливонии земли и совместными их усилиями выбить оттуда шведов, разделив потом меж собой отобранные у них территории. Басманов и Захарьин выслушали условия Литвы и выдвинули свои, а вернее, условия Иоанна – Москва готова отказаться от Курляндии и части полоцких земель взамен на всю территорию Ливонии и Двинские земли.

– В особенности наш государь хочет заполучить Ригу, – заключил Басманов. Литовские послы, возмущаясь, ушли на совещание. Рига – это торговый путь в Европу, от которого в большей степени пополнялась литовская казна, и его потеря была немыслимой. Такие жесткие условия не устроят их, это понимали переговорщики и сам царь, но Иоанн считал, что это ему на руку – ежели Литва просит мира, значит, она слаба, и значит, у нее можно отобрать всё!

Переговоры продолжились на другой день, и Ходкевич от имени литовского посольства доложил, что с такими условиями они согласиться не смогут, но надеются, что государь и великий князь Иоанн Васильевич поможет Литве выбить из Ливонии шведов. И, возможно, если бы только царь согласился на это, Швеция не превратилась бы в следующем веке в одну из сильнейших и ведущих держав, с которой еще так долго и так упорно придется биться России. Не было бы кровопролитных боев под Нарвой, Смоленском, Полтавой, у Лесной…

Но у колеса истории своя дорога…

Переговоры зашли в тупик, и вскоре неожиданно для всех Иоанн решил озвучить условия мира литовцев перед своими подданными, дабы они и приняли решение – продолжать войну или же нет.

Июнь в Москве был жарким, город тонул в мареве, опасались новых пожаров, поэтому соломенные крыши домов поливали холодной водой. Все меньше горожане выходили на улицы. За Кремлем у реки паслись изможденные от жары коровы.

В это время в душных палатах, где витал тяжелый дух мужского пота, началось заседание в присутствии высшего духовенства и Боярской думы, на которое также было приглашено около трехсот дьяков, торговых и служилых людей. Опричные дети боярские и бояре в соборе не участвовали, и Земской думой сей шаг государев был определен как его попытка улучшить свои отношения с земством.

Едва ли не единогласно решили, что следует продолжать войну. Речи участников, в которых они клялись «головы и животы свои за государя класть», были старательно записаны дьяками, а после скреплены подписями духовенства и членов Боярской думы.

– За англицкие сукна в Нарве воевать далее будем, тьфу, – проворчал кто-то из бояр за спиной Ивана Петровича Челяднина. Сам же он, украдкой утерев потное чело, с невозмутимым видом поставил свою подпись и уступил место следующему. Встретился глазами с восседавшим среди духовенства Германом, на которого он понадеялся и проиграл. Герман поймал его взгляд, но боярин, отвернувшись тут же, продолжил шаг к своему месту.

Среди думцев был и Никита Романович Захарьин. Все чаще он появлялся на различных приемах и переговорах, все чаще Челяднин привлекал родича к управлению земской части государства. И сейчас он не отходил от старого боярина.

– Духовенство возмущено тем, что Герман изгнан с митрополичьего двора и находится под стражей, – молвил тихо Иван Петрович, – видимо, государь всеми силами пытается уладить распри с церковью, потому позволил ему быть здесь.

– Старик просится обратно в Казань, – с сожалением проговорил Никита Романович, – едва ли государь его отпустит…

– Не отпустит. С ним дело кончено, – посох боярина стучал медленно и равномерно через каждый его шаг, – но совет епископов уже выбрал нового кандидата, осталось объявить об этом и вызвать его в Москву…

– Согласится ли государь?

– Согласится! – с улыбкой протянул Челяднин. – Сейчас он пытается со всеми примириться. Со знатью, ибо начал возвращать мелким княжатам их разоренные владения, некоторым позволил вернуться из казанской ссылки. Только вот непонятно, как они смогут восстановить свое порушенное хозяйство, будучи лишенными средств к существованию? Непонятно… Собор сей собран по той же причине – позволил служилым людям и знати поучаствовать в судьбе государства. С церковью государь тоже не станет ссориться и согласится с епископами… и с нами…

– Это какой-то особенный человек? – осторожно и шепотом спросил Никита Романович. Иван Петрович снова усмехнулся и остановился – дошел до своего места на боярской скамье. Взглянув пристально в глаза собеседнику, невольно подумал о том, что давно лишен этих искр во взгляде, этой молодой удали, смелости и силы. Старость подкралась стремительно, вот и жизнь прошла. Нужно больше времени и сил, дабы сокрушить опричнину, спасти державу.

– Время покажет, Никита Романович, – ответил он и, поправив полы шитой золотыми нитками и украшенной камнями ферязи, кряхтя, опустился на скамью.

Пыль от возков и лошадиных ног, густая и вязкая, еще долго стояла над дорогой, по которой уезжало из Москвы литовское посольство. Уезжало ни с чем. Война продолжалась…

* * *

Тем временем укреплялись южные границы – строилась Засечная черта, линия укреплений, тянущаяся через все окрестные южные города-крепости. Меж ними непреодолимой преградой в ряд на многие версты лежали срубленные деревья, верхушкой и ветвями смотревшие во вражью сторону. Засеки чередовались с озерами, болотами и пологими оврагами – препятствиями, уготованными самой природой. Рабочие и беглые холопы с клеймеными лбами копали рвы, насыпали валы, вбивали в землю надолбы, ставили частокол и остроги.

Каждая засека охватывала определенную территорию. Ряжская засека защищала Муравский шлях, главную и прямую дорогу на Москву. Здесь и работал бывший слуга Адашевых, старик Мефодий.

Сухой и горячий ветер дул оттуда, где тянулась за окоем бескрайняя степь, покрытая густой, выжженной солнцем травой. Вот оно, Дикое поле. Мефодий, опершись о секиру, с задумчивостью глядел на эту бескрайнюю мертвую землю, откуда издревле сюда приходили лишь горе и смерть. Солнце нещадно пекло спину…

– Мефодий, ты чаго встал? – донеслось до его уха, и он обернулся. Мужики с черными от пыли телами, истекая потом, вкапывали в ров заостренные колья.

– Устал? – усмехнулся один молодой парень и сплюнул себе под ноги. Мефодий не ответил, схватился мозолистыми руками за древко секиры и спустился с насыпи к мужикам. Мельком глянул, как вдалеке клейменые беглые холопы вбивали широкие надолбы – препятствие для татарской конницы…

Два года он, убитый горем, скитался по монастырям, продал коня и саблю, дабы было чем питаться. Затем надолго остался в Болховском монастыре, помогал братии по хозяйству, работая за еду. Иной раз мыслил совершить постриг, но что-то останавливало его. И он понимал что. Великая ненависть к царю и горожанам, требовавшим крови во время казни Данилушки, к боярам, сгубившим братьев Адашевых. Всего этого он не забыл, да и покойные воспитанники приходили к нему во сне едва ли не каждую ночь.

– По государеву приказу строится Засечная черта на южных окраинах, – отпуская Мефодия, говорил ему настоятель. – Коли нужна тебе еще работа, ступай туда, а я дам тебе с собой грамоту, мол, послан ты от нашей обители. Там ты нужнее сейчас.

И Мефодий послушно ушел участвовать в воздвижении этой линии укреплений. Надеялся, что нечеловеческий труд поможет отвлечься от всех этих тяжких мыслей. Но и это не помогало.

«Видать, я уже мертв», – говорил он сам себе, когда осознавал, что в душе и сердце, кроме ненависти, ничего более не осталось.

Молвили, будто в пограничные отряды можно прийти служить, и Мефодий задумался о ратном деле, благо рука еще крепка.

И он вскоре, договорившись со старши́ми, руководившими строительством, получив от них нужные бумаги (благо его знали и уважали, ибо работал он хорошо), отправился в одну деревню, где селились служившие на пограничных заставах ратники. Приказчик смутился его седин, но крепость тела и твердый, настойчивый тон старика вынудили приказчика принять Мефодия. Ему выделили место в избе с остальными ратниками, выдали оружие, коня и легкий доспех. От всех он держался отчужденно, ни с кем не заговорил.

Позже в селении и баба появилась – одинокая вдова, стал у нее жить, по хозяйству помогать. Вроде и показалось сначала, что оттаяла душа, но потом и баба надоела, и Мефодий все чаще стал выезжать на сторожи[5].

На заставах было не более десяти человек. Приходилось постоянно объезжать окрестности в поисках следов вражеской конницы. Едва таковые находились – надлежало тут же одному всаднику скакать к станичному голове, а всем прочим продолжать идти по следу.

Мефодий замечал, как тут же робели молодые ратники, едва они вступали на степную землю. Старику же казалось, что страх ему отныне неведом, ведь он уже пережил самое страшное в жизни…

И так текли годы.

…Нападение татарского отряда на их стан началось ночью, когда ратники вернулись с разъездов. Во тьме степная тишина казалась еще более зловещей, но костры разводить воспрещалось.

Когда Мефодий понял, что надобно обороняться, было уже поздно. Успел только пихнуть молодого ратника в грудь и сказать:

– Упреди всех! Скачи, живо!

Не ведал, успел ли уйти парень, ибо был тотчас схвачен арканом за шею и повален на землю.

– Тиха будь! – угрожающе проговорил насевший на Мефодия татарин и принялся связывать его. Трех ратников тоже повязали, остальных зарубили.

Это был отряд из войска крымского мурзы Ширина, устроившего набег на южные окраины Московского царства. Пограбив селения и набрав много пленников, он ушел обратно в степи, так и не встретив сопротивления.

Вместе с этими пленниками в Крым уходил и Мефодий, еще не ведавший, что ждет его далее…

Глава 2

Работа шла ладно, впрочем, как и всегда, под чутким надзором игумена Филиппа. Он и сам не чурался участвовать со всеми, более того, любил и умел работать руками.

– Паисий, ровнее клади! – кричал он, наблюдая за своим помощником и другом монахом, а тот скалился от натуги и стыда – перед братией всегда чуял стыд, когда Филипп поучал его.

Ставили новую мельницу у прорытого год назад речного канала, и Филипп все боялся не успеть достроить, знал, что надобно ехать в Москву на Земский собор. Ведал, что Паисий займет его место, пока игумен будет отсутствовать, потому и всячески его наставлял, не стремясь, разумеется, унизить. Просто Филиппу хотелось, дабы все было сделано по совести, слаженно, надежно.

Сухой, но жилистый, Филипп отер взмокшее чело и воткнул топор в лежавшее рядом неотесанное бревно. Молодой монах поднес ему ковш с водой, окрашенной брусничным соком. Филипп испил и отдал опустевший ковш, поблагодарив.

Нет, не мог он, как раньше, быть поглощенным ремесленным делом. Не хотелось ехать в Москву. В последний раз он там был на собранном Макарием Стоглавом соборе пятнадцать лет назад, и то было первое его пребывание в столице после того, как он юношей, опасаясь за жизнь свою, ушел из дома по ночной неизведанной дороге, приведшей его к игуменству дальнего от Москвы Соловецкого монастыря. Тяжело было видеть тогда столицу, ибо все это возвращало его к прошлой жизни, от которой он так стремился уйти, не простив себе бегства и не простив того, что больше никогда не увидел свою мать. Теперь же надобно было вернуться туда снова.

В начале весны умер Сильвестр. Филипп сам причастил его и читал молитвы, наблюдая за агонией старика, а после отпевал его тело. Помнил глаза Сильвестра, когда тот говорил Филиппу: «На заклание в Москву пойдешь», и невольно страх одолевал все больше…

С Большой земли уже, конечно, дошли вести о создании опричнины, о казнях и уходе митрополита Афанасия. Но все это было так далеко и незримо, а теперь надлежало ехать туда и стать свидетелем всех этих событий.

Филипп не любил внешний мир. Здесь, на отчужденной соловецкой земле, нашел он себя и душевный покой. По необходимости отъезжая в столицу, Филипп старался поскорее уехать, настолько он ненавидел греховность внешнего мира, преисполненного жестокостью, похотью и ложью…

Оглянулся. Вот он, Соловецкий монастырь, его обитель, которой отдал он свою молодость, свою жизнь. Купола соборов и часовен, выстроенных в большинстве своем именно Филиппом, возвышаются среди пустынного острова, омываемого Святым озером с одной стороны и холодным Белым морем с другой. И над этой пустотой ударил колокол, зовущий к обедне, и звон его еще долго висел в этой безмятежной, отрешенной тишине.

Крестясь, братия укладывала на землю инструменты.

– Не успеем мельницу поставить, ехать уж надобно скоро, – промолвил недовольно Филипп, когда Паисий прошел мимо него. Инок обернул к игумену свое вытянутое лицо, излучающее саму невинность и свет:

– Выдюжим, владыко, уж сколько строим тут, рука не дрогнет. Все будет как подобает…

Филипп улыбнулся и похлопал его по плечу. Игумен верил Паисию, верил он также в то, что Паисий, будучи хорошим хозяйственником, позаботится об обители.

Чем ближе спускались они к монастырю, тем шире открывалось для взгляда его обширное хозяйство. Тонкими серебряными нитями меж озерами тянулись прорытые Филиппом водные каналы, над которыми во множестве возвышались мельницы. Тут и там виднелись недавно выстроенные амбары, житницы, поодаль тянулся вверх черный дым над оружейными мастерскими. К гавани со стороны моря приставали лодки – монахи торговали солью, рыбой, медом и другими товарами. Все это было его заслугой. И он так боялся, что старания его падут прахом после того, как он покинет обитель…

Работы закончились вечером, и после этого Филипп решил уединиться. Отмывшись в недавно поставленной бане, еще пахнущей свежим деревом, он отправился в место, уже долгие годы являющееся для него скитом, где он мог побыть наедине со своими мыслями и Богом. Не сказав ничего братии, игумен отправился туда. Место это было в трех верстах от монастыря на укрытом сосновым лесом холме. После рабочего дня страшно гудели уставшие ноги (сказывался возраст!), и подниматься по крутому склону было едва ли не мукой, но Филипп с молитвой на устах мужественно превозмогал страдания.

В тишине, под сенью сосен, Филипп безмолвно молился. Ни одного слова он не проронил здесь за все эти годы, словно боясь нарушить чей-то покой. И без слов, столь ненужных здесь, он слышал и понимал Бога. Сегодня он здесь в последний раз – Филипп хорошо понимал это. И потому долго сидел, погруженный в молитвы и размышления, словно насыщался силой этого места перед отъездом в Москву…

Уже под утро он вернулся в обитель. Надобно было собираться…

…Судно ждало Филиппа. Волны Белого моря с тихим плеском ласково лизали берег. Перезвон колоколов строенных Филиппом соборов ныне провожал его в путь. Вся братия монастыря вышла проститься с ним. Для всех было ясно, что владыка уже не вернется…

Он шел твёрдой поступью, прямой и статный, придерживая рукой треплющуюся от ветра длинную седую бороду. Бегло всматривался в лица монахов, так же бегло осматривал виды обители, в которой прожил всю свою жизнь. У лодки, что должна была доставить игумена к судну, Филипп остановился. Толпа в черных рясах безмолвно смотрела на него. В тишине слышался плеск волн о берег, крики чаек, да гул отражающегося от стен монастыря ветра. Филипп с минуту глядел на братию, не силясь сказать что-либо, словно в горле застрял какой-то горький ком.

– Любите друг друга, братья! Веруйте, да не оставит вас Бог!

И медленно перекрестил…

Филипп плыл в лодке, все дальше отдаляясь от берега. Над морем стоял густой туман, и вскоре берег и очертания монастырских стен и куполов соборов скрылись в белой мгле, и единственное, что осталось на виду – поставленный Филиппом на маленьком клочке земли высокий поклонный крест. Вдали от берега, окруженный водой, он встречал и провожал путников. Теперь возвышающийся в тумане крест провожал и самого Филиппа. Игумен стоял на корме лодки и не мог отвести взор от креста, и он долго не пропадал из виду, все так же и стоял, будто над самой водой, совсем один в густом тумане.

Перекрестившись, Филипп прошептал тихо, чтобы кормчие не услышали:

– Господи, ежели уготовано нести мне крест свой, да не оставь меня. Не оставь меня, Боже…

* * *

Под сводами Успенского собора густо витал дым ладана и свечей. От великого множества людей было нестерпимо душно. Толпа тянулась и далее, на паперть собора и площадь – со всей Москвы и ближайших городов и деревень съехался люд на первую службу нового митрополита Московского…

Филипп стоял у алтаря в белоснежной мантии с белым клобуком на голове, и свет, лучами падающий на него из окон собора, создавал вокруг него яркое сияние, видное издалека. И те, кто стоял у самых дверей собора, кто краем глаза видел это сияющее белое пятно, молвили с восторгом:

– Гляди! Гляди! Митрополит наш словно святой!

Низкое пение хора отражалось от стен и куполов, заполняя собой все пространство. Некоторых, не выдержавших духоты и душевного волнения, выносили без чувств.

В первом ряду, крестясь, стояли Иоанн, Мария Темрюковна, царевичи. Позади них Басмановы, Вяземский, Василий Захарьин с сыновьями. По другую сторону стояли члены Боярской думы. Филипп не глядел ни на кого, продолжал служить, но голову не покидали мучительные мысли…

Слишком долго пустовал митрополичий стол. Поэтому Филипп, едва прибыв в Москву, был вызван на собор епископов, где должен был присутствовать и государь.

Уже приходил к нему боярин Челяднин, который говорил с ним о бедах в державе, о том же молвили и другие священнослужители, с кем разговаривал игумен, слышал об участи архиепископа Германа, и уже понимал он, что опричнина есть зло. Знал, что его хотят возвести на митрополичий стол, но, подобно Герману, решил, что не примет сей сан, пока есть опричнина. Должен ведь государь услышать его!

И все чаще вспоминался покойный Сильвестр…

И вот, стоя перед государем и всем духовенством в Успенском соборе, он выслушивал всеобщее решение – быть ему митрополитом. Иоанн, восседая на троне, пристально и тяжело глядел на Филиппа. Изменился же он за пятнадцать лет! Постарел…

– Государь, – молвил Филипп, все еще надеясь, что ему удастся отказаться от этого тяжкого бремени. – Не хотел бы я для себя сего сана. Прошу, не вверяй бремени великой ладье малой…

– Так постановил собор. – Иоанн жестом указал на восседающее на лавках вдоль стен высшее духовенство.

– Да будет так, – твердо продолжил Филипп и взглянул государю в глаза. Мало кто мог выдержать взгляд Иоанна, но игумен смотрел пристально, и казалось, будто с этими взглядами две непоколебимые силы схлестнулись.

– Но умири же совесть мою, да не будет опричнины! – высказал громко Филипп, и со всех сторон донесся всеобщий ропот. – Да будет единой держава, ибо всякое разделенное царство, по глаголу Всевышнего, запустеет…

Велев ему умолкнуть, Иоанн в гневе покинул собор, и епископы решили просить его принять их решение. Филипп ждал своей участи, пока вокруг него кружили вихри неясных и тревожных новостей. Уже понимал – духовенству нужен сильный лидер, способный противостоять Иоанну – и вот он есть. Боярам нужен сильный митрополит-заступник, тот, кто будет живым знаменем в их противостоянии с царем.

Наконец пришло известие от государя. Согласился. И Филиппа снова позвали на собор епископов, но Иоанна там уже не было. Новгородский архиепископ Пимен, тот самый, что ездил уговаривать Иоанна не оставить престол, заявил, что составлена грамота, под которой следует подписаться всем священнослужителям, присутствующим на соборе:

– Да откажется избранный нами митрополит от вступления в опричнину государеву и вмешательства в дела мирские! И да не оставит он стол свой, коли государь не в силах будет выполнить просьбы его!

Филипп понял – это было условием согласия Иоанна, по которому новоизбранный митрополит обрекал себя на угодливое царю и опричникам молчание. И взгляд его встретился со взглядом Германа, которому также нужно было там находиться. Уставший взгляд старика, смирившегося со своей судьбой, с жалостью и сожалением взирал на Филиппа, и он прошептал едва слышно:

– Господи, вот мой крест…

…Густой сизый дым ладана курился из кадила, мерно качающегося в руке Филиппа. Сквозь этот дым, обернувшись к толпе, он видит Иоанна. Государь поглощен службой, голова его опущена, глаза прикрыты. Зато Мария Темрюковна исподлобья тяжело глядит на Филиппа своими черными глазами, и ему не по себе от этого взгляда, в коем видна вся ее грязь…

На лица сподвижников государевых он старался не глядеть вовсе.

Среди знати Филипп не видел Ивана Петровича Челяднина, еще не ведая, что боярин выслан из Москвы на воеводство в Полоцк и что Земская дума обезглавлена…

Земские дворяне и значительная часть бояр наконец выступили против опричнины. Видимо, они решили, что ежели государь начал считаться с их мнением, созвал собор, на котором решался вопрос о продолжении войны, и они согласились воевать за государя, несмотря на увеличение налогов в слабеющем государстве, то они имеют право бить челом перед государем, дабы он отменил опричные порядки. Тем более епископам государь пошел на уступки, позволил Филиппу занять митрополичий стол, так отчего же и их требование не останется без ответа? Молвили, более трехсот человек подписались под челобитной…

Филипп из окна митрополичьих палат видел, как в следующие дни по Москве носились в большом числе черные всадники, государево личное войско, хватали челобитчиков. Велось следствие, Москва притаилась в ожидании массовых казней. Филипп, еще не возведенный в свой сан, да и к тому же поклявшийся не вмешиваться в государственные дела, бессильно взирал на происходящее вокруг и горячо молился…

Теперь же, став митрополитом и проводя свою первую службу, Филипп все думал о том, как начать разговор с государем, дабы тот помиловал несчастных. Неизвестно, есть ли в том заслуга Филиппа, или же государь сам смилостивился, но вскоре узники были отпущены. Троих же челобитчиков, князя Рыбина-Пронского и двух богатейших костромских дворян, Иоанн казнил, их отрубленные головы, насаженные на колья, еще долго находились на площади, гнили под жарким летним солнцем. Иван Петрович Челяднин также поставил свою подпись в той роковой челобитной и поплатился за это. Иоанн, доверявший ему управление земщиной, считавший его одним из видных бояр, был разгневан на старого боярина. Очередной его выпад против опричнины потерпел поражение…

Впрочем, даровав остальным свободу и жизнь, Иоанн не простил их. Так как большинство челобитчиков были из Костромского уезда, царь приказал включить сей уезд в состав опричнины, дабы раз и навсегда пресечь там крамолу. Много костромских дворянских семей пострадало после расправы над Адашевыми, и теперь они снова попали в опалу. Вяземский с многочисленным опричным отрядом прибыл в те земли, привез своих дьяков и начал отписывать вотчины у виновных, а зимой, когда выпал глубокий, едва проходимый снег, несчастным велено было переселиться в казанские земли. Крепкий мороз и небывалая стужа сопровождали их в этом страшном пути. Под страхом смерти горожанам воспрещалось принимать у себя переселенцев, и все чаще по дороге встречались закоченевшие трупы баб, мужиков, детей, павшие лошади, свежие могилы, засыпанные снегом. Черные молчаливые всадники сопровождали их, держась в стороне. Где-то уже слышен пронзительный бабский вой – крестьянина, что приютил обмороженных переселенцев, дал им горячее питье и хлеб, опричники зарубили прямо во дворе на глазах его жены и детей…

И переселенцы, из последних сил борясь со смертью, бросая на дороге трупы своих родных, ехали дальше, в далекие казанские земли, где их ждали новые трудности. Сколько погибло их на том страшном пути, не ведал никто. Вечная им память!

Глава 3

В начале года в Александровскую слободу прибыли шведские послы. Их везли сквозь заснеженные леса, мимо захудалых деревень и болотистых озер, казалось, в самую глушь. Вскоре появились первые заставы. Ратники внимательно вглядывались в дорожные грамоты, после пропустили поезд. Вскоре показались вторая и третья заставы, и на каждой была остановка и проверка, и число ратников росло. Когда же наконец шведы достигли слободы, они дивились мощным укреплением стен, числу стражей и обилию горожан.

Послов встретили Алексей Басманов, Афанасий Вяземский и специально прибывший из Москвы для переговоров неизменный глава Посольского приказа Иван Висковатый.

Интересы двух государств совпадали. По крайней мере, у них был общий противник – король Сигизмунд. Швеция билась против Дании и Литвы уже долгих четыре года, и король Эрик нуждался в таком сильном союзнике, как Иоанн. В Москве усиленно готовились к масштабному походу на Литву, который должен был возглавить сам государь. Собиралась и готовилась рать, рекой деньги из державной казны и казны самого Иоанна утекали на все необходимые сборы. В последний раз с такой мощью ходили под Полоцк и взяли его. Устоит ли Вильно? И что скажет потом этот несчастный Сигизмунд, когда для великой русской рати откроются все дороги в Польшу? И ежели Швеция с моря поможет в том – войну можно считать выигранной. Впрочем, Иоанн уже не видел в Литве и Польше достойных соперников и считал, что через малое время он наконец получит свое и покончит со своими врагами на западных границах.

Царь же, помимо военной помощи, жаждал еще одного: он хотел заполучить Екатерину, сестру Сигизмунда, выданную за брата шведского короля. Он сватался к ней, но получил отказ и не забыл этого. К тому же все было своевременно – в шведской королевской семье наступил разлад. Эрик, никогда не признававший брак принца Юхана с польской принцессой, сестрой своего врага, приступом взял замок брата и заключил молодоженов под стражу. Иоанн был прекрасно осведомлен об этом.

Переговоры длились недолго. Шведский канцлер Нильс Гюллешерн, возглавлявший посольство, выслушал условия союза и тотчас согласился с ними.

– Пусть ваш государь считает, что принцесса уже у него в руках…

– Ежели король ваш сестру польского короля Катерину к царю и великому князю не пришлет, то о союзе не может быть и речи, – заявил невозмутимо Висковатый и подсунул послам грамоту на подпись.

– Не беспокойтесь, – миролюбиво воздев руки, проговорил улыбающийся канцлер, – уже летом мы вместе нанесем удар по общему врагу…

Когда Иоанну доложили об успешных переговорах, он довольно усмехнулся, уже представив, как поступит с Екатериной. Нет, он не возьмет ее в жены, как собирался прежде. Она будет его пленницей, над которой он будет издеваться, терзая ее плоть, и пусть Сигизмунд изойдет пеной от злости! Да будет так!

– Ступайте, – махнул Басманову и Вяземскому Иоанн, а сам откинулся на спинку резного кресла и начал глядеть на горевшие у икон свечи.

– Верно Эрик поступил со своим братом, – размышлял, задумавшись, царь, – ибо предательства от них ждешь менее всего, потому они и способны ударить в спину…

Басманов и Вяземский переглянулись. Они понимали, о ком в сие мгновение думал государь…

На следующий день государь с царицей и сыновьями отправился в любимый Кирилло-Белозерский монастырь. Иоанн с сыновьями сидел в богатом крытом возке, Мария Темрюковна ехала с боярынями позади. Верные черные всадники сопровождали государя, со всех сторон окружив поезд.

– Подтянись! – услышали верхоконные приказ. Вперед, оглядываясь, выехал их голова Василий Григорьевич Грязной. Его короткая черная борода побелела от инея, из-под надвинутой на лоб лисьей шапки углями чернели злые узкие глаза. Каждый из всадников, поймав взгляд Василия Григорьевича, тут же вытягивался по струнке, ибо был он зол и суров. Грязной, выходец из города Алексина, в прошлом году вошедшего в опричнину, тут же был принят на службу к государю, сдружился с Басмановыми и Вяземским, чем обеспечил себе карьеру, и теперь командовал личной государевой стражей.

Сопровождал в этой поездке государя и Федор Басманов. Он ехал на черном жеребце в распахнутой шубе, чуть откинув на затылок соболью шапку, из-под которой вились черные локоны…

Когда отец объявил, что женит его на княжне Сицкой, Федор едва сумел справиться с собой, а на свадьбе ни разу не разомкнул стиснутые от злобы и досады зубы. Да и сама невеста боялась поднять глаза, не глядела на своего жениха. Зато весела была ее родня – Сицкие и Захарьины, среди которых, к своему удивлению, Федор не увидел Никиты Романовича. Осушая кубки с вином, пытался затушить в себе закипающую обиду и злость. И когда уже пора было оставить молодых наедине, Варвара и вовсе зажалась, будто испуганная мышь – сидя на ложе в полутемной горнице, глядела на своего мужа, едва сдерживая слезы и дрожь.

«Из-за тебя все, – думалось тогда Федору. – Из-за тебя обречен я на вечные муки. Из-за тебя я больше не смогу быть с ним!» Выпитое вино затуманило разум и разожгло злобу еще больше, и он, сбросив с себя нарядную ферязь и пояс, сунул супруге свою ногу в шитом алым шелком сапоге.

– Сымай! – приказал грозно, и Варвара повиновалась, принялась дрожащими руками стягивать сапоги. Обезумев, Федор разорвал на ней свадебное одеяние и силой взял ее, а когда она начинала кричать от боли и отвращения, он наотмашь бил ее по лицу.

Уже после, когда невеста, быстро переодетая перепуганными девками в новое одеяние, вышла к родичам, веселье смолкло – от ее опухшего от слез и побоев лица схватилась за сердце мать, остолбенел отец и братья, а старший брат Юрий, прижав пальцами дернувшуюся было щеку, проговорил сквозь зубы:

– Зарублю, сука…

Федор слышал это, слышали и отец его, и Вяземский, и прочее опричное руководство, сидевшее на свадьбе. Дернувшегося было Юрия уняли братья, посадили за стол, и он, уступив им, сидел с опущенной головой, с хрустом сжимал и разжимал кулаки.

– За молодых! – прокричал Вяземский, с кубком встав со своего места, и заиграла музыка, и зашумели радостно гости. Невеселы были лишь жених, невеста и ее родня. Когда гости снова подходили поздравить молодых, Юрий, поцеловав сначала сестру, подошел к Федору и проговорил тихо, глядя в глаза:

– Ведай, убью я тебя.

Федор, прищурившись по-кошачьи, усмехнулся ему в лицо. Сам князь Сицкий и прочие его сыновья, проглотив обиду, с улыбками поздравили молодых. Смирение – такова их плата за вступление в опричнину. Но смерть забрала Юрия очень скоро, и многие поговаривали, что скончался он от руки мстительных Басмановых. Но поговаривали шепотом, оглядываясь.

А Федор с тех пор ушел с головой в службу и разъезды, стараясь не находиться дома и не видеть опротивевшее ему лицо нелюбимой жены. И все это время в мыслях был лишь один человек…

…Конь его поравнялся с государевым возком, и Федор с какой-то надеждой глядел на покрытое морозными узорами оконце, дабы заметить столь любимый и желанный взгляд Иоанна. Но не увидел и, развернув коня, отъехал назад, даже не глянув на проезжавший следом возок царицы. Мария Темрюковна, стиснув зубы от злости, проводила его глазами и отвернула взор, когда Федор проскакал мимо. Боярыни, заметив, как царицу наполняет злоба, решили ляпнуть хоть что-то, лишь бы не было этой страшной тишины.

– Молвят, супруга его на сносях…

Мария Темрюковна и ухом не повела, сгорбившись, обхватив себя спрятанными в длинные рукава шубы руками, глядела в оконце и тихо шептала ругательства и проклятия на родном языке.

Ехали несколько дней, останавливаясь на ночлег в попадавшихся по пути монастырях, и везде государя и его двор встречали с торжеством. Чем дальше уходили на север, тем реже встречались деревушки и монастыри. Звеня тишиной, чернели густые заснеженные сосновые леса. Десятки раз Иоанн преодолевал этот путь, испытывая радость и облегчение при приближении к любимой обители, но сейчас ему было по-особенному неспокойно на душе.

В монастыре встречал игумен Кирилл, принявший от государя и его семейства дары и вклады, отслужил в их присутствии обедню, а после, когда гости были размещены по отведенным для них кельям, был вызван Иоанном.

– Хочу прогуляться с тобой, – молвил царь устало.

В длинной шубе, что влачилась за ним по снегу, опираясь на посох, Иоанн медленно шел рядом с Кириллом по узкой, расчищенной монахами дорожке.

– Измены много, не вымести ее никак, – жаловался царь, – а у тебя хорошо здесь. Тихо. Спокойно. Воздух чистый, свежий. Живешь здесь, Богу служишь…

– И ты, государь, Богу служишь, но у каждого своя служба Ему.

Иоанн с грустью усмехнулся и, вздохнув, молвил:

– Ничего. Когда-нибудь наведу порядок в державе своей, отдам власть сыновьям и приеду сюда, но уже не как государь, а как жаждущий покоя и прощения человек. И тогда я буду счастлив, не увижу более измен, смуты и крови, проведу остаток дней в молитвах…

Кирилл поглядел на государя и на мгновение представил его без резного, из рыбьего зуба, посоха, унизанного камнями, без шитой шелком алой шапки, отороченной соболем, без этой длинной шубы, без перстней с драгоценностями. И увидел его в простой черной рясе, босиком и с непокрытой головой. И стало просто принять, что это обычный человек, искавший счастья в бегстве от давно опротивевшего ему мира, и отличало его от простого монаха лишь наличие этих богатых одеяний и кровь древних правителей в жилах. Но это тлен, и нет никого и ничего великого, кроме самого Бога.

Иоанн выглядел изможденным и уставшим – от бремени власти, от бесконечных приемов и пиров, от лжи и измен, от душевных терзаний. При нелюбимой жене он достиг пика разврата, не ограничивая себя ни в чем. Его игрища порой напоминали древнеримские оргии, после которых он, раскаиваясь, долго молился перед киотом и терзал плоть свою. И все это уже отражалось на внешности Иоанна, столь рано начавшего стареть.

– Устал от мирской жизни, – проговорил тихо Кирилл, – душа твоя жаждет покоя, оттого худо тебе. Но сие крест твой. А коли душа твоя потребует совета, на то духовники есть и митрополит…

– Филипп? – тут же всполошился Иоанн. – О чем мне говорить с ним? О смиренности и прощении? О вреде опричнины? Коли я слушать таковых стану, измена всю Русь поглотит! Не басурманам, так папе римскому продадут веру нашу! И не будет больше у нас ни монастырей, ни соборов, ни самой веры! Ничего не будет… Филипп… Он в дела государевы не лезет, вот и я его не трогаю…

Кирилл искоса взглянул на государя. Было понятно, что с Филиппом отношения царя не заладились с самого начала. Они скорее старались избегать друг друга, нежели сообща править державой. Кирилл много слышал о бывшем соловецком игумене. Такой несокрушимой воли человек не станет молчать о несправедливости, не будет лукавить и до последнего продолжит борьбу. То, что ныне молчит он – лишь до поры, и однажды царю и митрополиту вновь придется столкнуться друг с другом. Многие понимали это. Кирилл же завидовал твердости Филиппа, и в душе его было мерзко от того, что сам он, не принимая опричнину, с хлебом-солью встречал этих кромешников в черных кафтанах, любезно угощал их и дал им приют в своем монастыре.

После вечерней молитвы уставший с дороги Иоанн сразу отправился спать, но не успели слуги раздеть его, как в келью постучались, и насторожившийся царь велел открыть. На пороге стоял Федя Басманов. Взглянув на государя, так и обмер, но вовремя совладал с собой и, войдя, упал перед ним на колени.

– Дурные вести, государь… Перехвачен литовский лазутчик, с ним грамоты от гетмана Ходкевича и короля Сигизмунда…

– Кому грамоты? – вопросил, сдерживая внезапно вспыхнувший гнев, Иоанн.

– Боярам Мстиславскому, Бельскому, Воротынскому и… Челяднину.

«Измена!» – искрой вспыхнула мысль в голове Иоанна.

– Где… грамоты? – спросил царь, едва сдерживая себя.

– В слободе. Батюшка ждет твоих приказов, – чуть подняв от пола лицо, продолжал Федор. Глядя на государя, чувствуя в нем закипающую злобу, Федор не ощущал страха, как вжавшиеся в углы слуги, а, напротив, ощутил неимоверное влечение к нему и истому внутри, с которой едва справлялся.

– Собери часть людей, отправимся в слободу верхом. Царицу и царевичей поручи охранять Грязному, пущай после богомолья возвращаются, да назад не торопятся, – приказал Иоанн. Поклонившись снова, Федор мигом помчался исполнять государев приказ.

Той же ночью Иоанн в сопровождении Федора Басманова и опричного отряда покинул обитель и направился в слободу. Федор, чей конь бок о бок скакал с жеребцом государя, поглядывал на Иоанна, и когда тот обращал на него ответный взор, силился отвернуться, дабы не видно было загоравшихся в его глазах счастливых искр.

Оказалось, грамоты боярам должен был доставить бывший слуга Михаила Воротынского, некий Ивашка Козлов, бежавший во время опалы господина в Литву.

Послания с печатями литовского гетмана и польского короля лежат раскрытыми на столе перед царем. Прочь отосланы даже спальники – Иоанн читал в одиночестве. Уже который раз он перечитывал вновь и вновь, и злоба все больше переполняла его. Близко поднеся к глазам грамоты, Иоанн то презрительно усмехался, то от ярости сжимал до скрипа челюсти и громко сопел своим тяжелым носом. Как смели? Виднейших бояр склонить к измене!

Воротынского как недавно вышедшего из опалы король и гетман призывали вместе с его вотчинами, что были на границе с Литвой, отойти к ним на службу вместе с этими землями, причем Сигизмунд обещал ему еще больше замков и титул удельного князя в своем королевстве.

Челяднина, отправленного в Полоцк, Ходкевич и Сигизмунд хотели спасти от опалы русского царя и обещали ему великое жалованье и почет в Литве.

Бельскому и Мстиславскому, как родственникам своим, Гедиминовичам, король также обещал титул удельных князей, если они перейдут к нему на службу вместе со всеми дельными людьми, которых они сумеют забрать с собой. Он призывал их прекратить терпеть бесчинства и зло от «негодного» царя.

Дочитав, Иоанн сделался серьезным. Скрипнув зубами, он взглянул на разбросанные на столе грамоты и думал о том, могли ли бояре прочесть это? Если да, то почему еще не предали его? С чего вдруг и почему именно им король отправил эти письма? Сзади послышался непонятный шорох, он вздрогнул, ощетинился и оглядывался осторожно, боясь увидеть в углу подосланного убийцу. Никого…

Зачем король и гетман отправили эти грамоты сюда? Чтобы сорвать поход на Литву! А может, он уже сорван? Нет! Снова шорох! Тень скользнула по потолку! Что там, стражники уснули, что ли? Нет, нет никого, тихо.

Душа царя бурлила от злости. Ведь в посланиях гетман и король выставили его негодным правителем. Такое Иоанн никак не мог оставить без ответа.

Еще одна мысль внезапно возникла в его голове. Слишком часто в последнее время мелькало имя Челяднина. То Земский собор поддержал, чтобы опричнину отменить, теперь вот Ходкевич и Сигизмунд ему письмо отправили. Когда успел он стать самым влиятельным и богатым боярином в Москве? Любая сила, противостоящая царю, – дьявольская сила. Он враг. А что, ежели он уйдет к королю, отдав ему и Полоцк? Этого нельзя было допустить!

На следующий день Иоанн пришел в застенок, где держали схваченного Козлова. В этой холодной и непроглядной темноте, едва растворявшейся лучинами, резко пахло сыростью, испражнениями и кровью. Иоанна провели к Козлову. Он в беспамятстве висел на цепях, коими был прикован к стене. Из тьмы государю навстречу вышел Григорий Лукьянович Бельский, прозванный уже давно Малютой за свой малый рост. В застенок выпытывать показания у заключенных его отправил Вяземский, рекомендовав его государю. Но Иоанн пока еще приглядывался к нему, не доверяя в полной мере. Однако царю нравилось, как он работал – ни один еще не смог утаить от Малюты что-либо. Исправно вытягивал он из заключенных все, что нужно – щипцами, клешнями, ножами.

Малюта поклонился государю и сказал как бы виновато:

– Государь, как ты и просил, не калечили мы его. Но все, что нужно, сказал. Говорит, Жигимонт и бес этот, как его, пан гетман, с боярами не знались…

Иоанн брезгливо взглянул на прикованного к стене Козлова, наклонился над ним, осмотрел со всех сторон внимательно.

– Держи его, Малюта, но подохнуть не дай. Бояре королю и гетману ответные письма напишут, так он, голубчик, обратно их и отвезет.

– Сберегу его, государь, – проведя широкой ладонью по жидким приглаженным волосам, ответил Малюта.

Грамоты же эти бояре так и не увидели. Пока подготавливалось масштабное наступление на Литву, Иоанн писал послания. Он тщательно подбирал слова, чтобы уколоть посильнее, неторопливо обдумывая ответ, потому написание грамот для короля и гетмана заняло целый месяц. Так и восседал он в высоком кресле, опершись на посох, а дьяки, сменяя друг друга, торопливо записывали каждое его слово, бывало, переписывали заново, ежели текст государю не нравился по итогу.

Первыми, по его желанию, должны были ответить Мстиславский и Бельский, и за послание последнего он взялся в первую очередь. Не забыл он и о том, что предки Бельского принадлежали к старшей ветви Гедиминовичей, в то время как Сигизмунд – потомок младшей, потому напомнил в письме, что тому следовало бы сидеть в Польше и оставить Великое княжество Литовское Бельскому – по праву, добавив в конце:

«…А если уж тебе так угодно, брат наш, то уступил бы ты нам Великое княжество Литовское и Западную Русь, и мы будем с тобой жить как Ягайло жил с Витовтом[6], ты будешь на Польском королевстве, а я – на Великом княжестве Литовском и на Русской земле, и оба будем под властью его царского величества; а его царское величество к христианам милостив и ради своих подданных не щадит собственной персоны в борьбе с недругами… А на другое жалованье, меньше этого, нам, брат наш, соглашаться не подобает: ты же сам писал, что мы одарены от Бога достоинствами и разумом, – так подобает ли достойному и разумному быть изменником? Ты же, брат наш, советуешь нам поступить по обычаю твоих панов: они ведь привыкли служить тебе изменнически; мы же, удостоенные чести быть царскими советниками, служим и будем служить царскому величеству с верной покорностью. А насчет того, чтобы переманивать к тебе людей, – это ты лучше напиши какому-нибудь подлецу, достойному того подлого письма, которое тебе посоветовали написать твои паны, а мы мошенником быть не хотим – у нас таких казнят…»

Затем принялся за ответ Мстиславского, чей текст во многом был схож с ответом Бельского, в котором снова было упомянуто, что боярин, в отличие от польского короля, принадлежит к старшей ветви Гедиминовичей.

Более основательно царь готовил послание Воротынского. В нем он впервые возвел родословную Рюриковичей к римскому императору Августу, «обладавшему всей вселенной», в то время как Сигизмунд – незаконный правитель, «панами посаженный», «невольный в делах своих». Тут он припомнил и сердечную обиду:

«…Кто позаботится тебя помянуть, когда сестра твоя Анна не замужем и после тебя на престоле не будет сидеть достойный государь? За кого выдана замуж другая твоя сестра, Катерина, по замыслу твоих панов – разве это ровня тебе? А ведь ты и сестра твоя Катерина хотели, чтобы она вышла за нашего великого государя! Смог ли ты даже в таком малом деле поступить по своей воле, не слушаясь панов? А если ты в своих собственных делах не волен, как же тебе управлять государством?..»

В остальном также призывал отдать многие земли и остаться польским королем под правлением московского царя. От имени Челяднина Иоанн писал Сигизмунду:

«…Но подобает ли тебе, такому великому государю, подлым и мошенническим образом рассылать такие нелепицы и подписывать их своей рукой? Ведь я же, государь, уже старый человек, немного мне жить осталось; когда изменю своему государю и оскверню свою душу, ходить у тебя с войском уже не смогу, водить тебе девок в спальню – ноги тоже не служат, а потешать тебя на старости лет скоморошеством не обучен, – на что же мне твое государево предложение? Что тебе нужно от моей старости? Послал бы ты лучше это письмо каким-нибудь подлецам, достойным твоего подлого письма!»

В последнюю очередь были написаны ответные послания Ходкевичу. Там и вовсе каждое слово было пропитано пренебрежением, мол, он по происхождению ниже Мстиславского, Бельского и Воротынского, поэтому вообще не имел права обращаться к ним. Здесь Иоанн не скупился на оскорбления, вдоволь потешив себя. От него Ходкевичу было написано только два письма. Он решил, что Мстиславский не удостоит гетмана ответом, чем также желал ужалить его самолюбие.

От имени Челяднина было написано следующее:

«В своей грамоте ты назвал этого мелкого прислужника князей Воротынских дворянином и верным слугой своего государя: но подобает ли тебе, пан Григорий, человеку, украшенному сединами, так служить своему государю – называть такого мелкого прислужника дворянином и верным слугой такого великого государя? Нет! А если он, собака, оскорбляя царское величество, изливал тебе свой яд, подобно змее, то пристойно ли тебе, пан Григорий, при твоих сединах, взяв собачий рот, писать такую бессмыслицу? Наш же государь милостивый, истинно православный, заботится о нас, своих подданных, блюдет и по заслугам жалует нас своим жалованьем, и я тоже щедро награжден милостями, почестями, вотчинами и казной его царского величества. А то, что ты, брат наш, в своей грамоте лживо написал, что будто бы мой государь хотел со мной расправиться, то это нелепые или изменнические слова: никогда не бывало и быть не может, чтобы его царское величество карало кого-нибудь без вины. Я же, следуя обычаю моих предков, хочу на старости лет честно служить, а не изменять своему государю…»

И уже хотел царь отправить грамоты обратно в Вильну вместе с Ивашкой Козловым, но пришла весть, от которой Иоанн тут же вспылил:

– Козлова – на кол!

При злополучных Чашниках, где три года назад был разбит Петр Шуйский, теперь воеводы Петр Серебряный и Василий Палецкий потерпели сокрушительное поражение от литовцев, причем последний погиб в бою. Многие при дворе назвали Чашники «проклятым, позорным» местом для русской армии.

Но грамоты Сигизмунду и Ходкевичу Иоанн все же отправил и продолжил готовиться к великому походу.

* * *

Иван Михайлович Висковатый сам направился к государю в слободу – известие от русских послов в Швеции не терпело отлагательств. Все тяжелее стареющему хранителю государственной печати подниматься по дворцовым лестницам. Страдая одышкой и обливаясь потом, он порой останавливался передохнуть и перевести дух.

Донесшийся до уха его истошный женский вопль заставил его прийти в себя и стремглав подняться. Там узрел он срамное – простоволосая, одетая лишь в сорочку Мария Темрюковна выкрикивала какие-то проклятия на родном языке. Боярыни пытались оттащить государыню в ее покои, но она рвалась, дралась, нещадно хватала за волосы, все норовила выцарапать бабам глаза.

– Он обманывает меня! Он бросил меня! Бросил меня, свою царицу! Пустите! Пустите, псы! – кричала она со страшным, перекошенным лицом. Подоспевшие опричники помогли уволочь Марию Темрюковну, видимо, на женскую сторону дворца, и вскоре воцарилась тишина.

Иоанн ждал дьяка с таким видом, словно не слышал того, что происходило за его дверью. Кроме него в покоях никого не было. Дьяк поклонился и начал докладывать:

– Прибыли из шведской земли наши послы. Доложили, что король Эрик, заподозрив одну знатную семью в заговоре, велел до корня истребить ее, а вместе с ними отправил на плаху еще многих своих подданных из знати, коих подозревал в измене. Общим числом казнено больше полутысячи человек…

Иоанн бесстрастно выслушал эту весть и кивнул:

– Токмо так и надобно измену карать. Молви далее…

– Да, государь, – Висковатый вновь поклонился, – король Эрик подозревает, что крамолу замышляют против него придворные, мол, хотят его брата Юхана, того, что в заточении, королем сделать…

Дьяк увидел, как усталый и, казалось, безразличный ко всему окружающему взгляд Иоанна вмиг воспылал, и он, сжав резные подлокотники пальцами, подался вперед. Вот она, боярская крамола! А вот и крамольник брат! Все, как и у него! Он молчал, и дьяк, погодя, продолжил:

– Шведский король через послов наших просил тебя, великий государь, не забыть о союзническом долге и, когда ему будет угрожать смертельная опасность, дабы ты принял его в своей земле словно брата, тем самым защитив его и семью его от гибели…

– О союзе нашем и переговорах я не забыл, – Иоанн вновь откинулся в кресле, – но я не вижу здесь у себя Катерину, жену принца Юхана…

Царь говорил это и вдруг замолк, впившись тяжелым взглядом в престарелого дьяка. Помнится, и он был близок еще с одним крамольником – Адашевым. Все сообщники его уже давно гнили в земле, лишь Курбский сбежал в Литву. Остался лишь этот… И поста не потерял, а, напротив, возвысился. Вон как разжирел! В слободу переезжать чурается, на земской стороне сидит.

– Так с каким ответом отправить мне послов к шведскому королю? – стараясь не глядеть на Иоанна, спросил Висковатый.

Помолчав, Иоанн ответил устало:

– Ответь им, что король, его супруга и дети, ежели станется, будут под моей защитой…

В преддверии решающего похода на Литву ответить иначе было нельзя.

Осенние дожди еще не успели размыть дороги. Гремя доспехами, шла многочисленная русская рать. Стяги были спрятаны для защиты от влаги. Шли молча, были слышны лишь редкие переговоры да чавканье грязи под тысячами ног. То и дело выезжал вперед воевода Дмитрий Хворостинин, высматривал воинов, держал связь с ертаулами и посошниками. Этот молодой воевода стал опричным полководцем и нес службу на южных рубежах державы. Знать косо глядела в его сторону, и многие поговаривали, что Хворостинин по своей воле вступил в опричнину, дабы завершить многочисленные местнические тяжбы с более знатными воеводами. Сам же он ничего не говорил на сей счет, ибо был занят службой, по-настоящему доказывая, что достоин быть полководцем, несмотря на худое происхождение – он разгромил отряд крымских татар, ведших полон, а на следующий год отразил нападение самого Девлет-Гирея на город Болхов. Иоанн высоко ценил Хворостинина и назначил его головой всего войска в этом походе. Более знатные воеводы от злобы и бессилия скрипели зубами…

Шествие войска замыкали многочисленные опричники. Во главе их ехали Афанасий Вяземский и Михаил Темрюкович. Оба в панцирях да подле царя. Иоанн также ехал верхом в полном боевом облачении. Сверкала из-под черного бахтерца новая кольчуга, голову укрывал островерхий шишак, покрытый золотой росписью. Руки его укрывали перчатки; правая рука держала поводья, левая лежала на рукояти сабли, висевшей у пояса. Стремена и сбруя его могучего коня также были позолоченными, цветастый чалдар укрывал конскую грудь и спину. Покачиваясь в седле, Иоанн оборачивался вправо, с гордостью глядя на сына. Это был первый поход наследника, тринадцатилетнего Ивана. Мальчик ехал подле отца на молодом коне, также облаченный в легкий панцирь – царевича ни за что не допустили бы к сражениям. Сощурившись от мороси, летящей в лицо, юноша опустил голову. Не осталось и капли от той радости, когда он узнал, что отправится в поход с отцом. А ведь счастлив был тогда, все брата Федьку дразнил, что он, наследник, с ратью пойдет на Жигимонта, а Федя во дворце останется. Плакал младший сын государя от досады…

– Притомился? – сурово спросил царь. Юноша взглянул на него и увидел, что борода отца совсем промокла, но он по-прежнему высоко держал голову.

– Нет, государь, – ответил Иван как можно громче и тверже, насколько ему позволял его ломающийся голос.

Отец был молчалив и задумчив. Накануне похода началась новая эпидемия чумы – дурной знак! В Можайске каждый день умирают десятки человек, город наполнился трупами. Иоанн тут же велел поставить заставы на дорогах в Москву, дабы защитить столицу от мора, но болезнь все же проникла в город. Сам митрополит Филипп рьяно боролся с распространением болезни, и потому она почти не коснулась жителей Москвы. Уже когда Иоанн со своим войском выступил в поход, стало известно, что от болезни скончался святитель Герман. Молвят, Филипп отпевал его на похоронах.

Филипп же благословлял идущее в поход русское воинство и самого Иоанна с наследником, и свидетелям сего действа была отчетливо видна холодность взаимоотношений между царем и митрополитом – во взглядах, движениях и словах…

…В Твери к войску государя присоединился князь Владимир Андреевич со своим полком. Не хотел дмитровский князь в поход, что-то удерживало его дома, где жена родила снова, еще не оправилась от родов, да и новорожденная Анастасия была слаба и болезненна. Иоанн знал об этом и подумал, что бледность и растерянность брата была связана с болезнью дочери. Но не проявил теплых чувств, поприветствовал его холодно и сдержанно.

У Великих Лук к войску подошел с полками Иван Мстиславский, стоявший до этого на Оке, отражая очередной набег татарвы.

Царь с наследником, Владимир Андреевич, Мстиславский, Вяземский и Михаил Темрюкович отделились от идущего войска, въехали на невысокий пригорок, начали оглядываться. Иоанн подозвал Мстиславского, спросив:

– Огнестрельный наряд и обозы не вижу. Где они?

– Не ведаю, государь, людей я отправил разведать и поторопить, – склонив голову, отвечал Мстиславский. Вид его был усталым – уже больше месяца он «жил» в седле.

– Податники опять плату задержали! – рявкнул Михаил Темрюкович, глядя на боярина. – Или дьяки ваши земские разворовали всё, вот и пушек нет!

Мстиславский зло взглянул на него, думая о том, что в иное время разрубил бы кабардинскому царевичу голову, затем посмотрел на государя, надеясь на его заступничество, но Иоанн и не думал защищать князя. Вяземский нагло улыбался, радуясь положению, в которое попал один из руководителей Земской думы. Молчал, опустив голову, Владимир Андреевич.

Выдержав паузу, Иоанн приказал Мстиславскому:

– Вызнай, кто из дьяков посошными людьми ведает!

– Сделаю, государь, – поклонился Иван Федорович и, круто развернув коня, пустил его вниз с пригорка.

– Государь! Скоро Орша, к вечеру будем там, – доложил Вяземский. – Надо бы встать в каком-нибудь селении, дождаться лазутчиков наших с вестями да военный совет сбирать.

– Я узнаю, где встать можно. – Михаил Темрюкович оскалил белые зубы. – Скатаюсь с кромешниками по округе!

И так же стремительно спустился с пригорка.

– Ратников подтяну, – как-то сдавленно проговорил Владимир Андреевич, видно не желая оставаться наедине с царем и одним из главных опричников. Иоанн с какой-то внутренней тревогой поглядел ему вслед и отвернулся. Живой железной волной текло перед глазами русское войско, шумя топотом тысяч ног, скрипом телег и возов.

– Какая великая сила, – оглядывая рать, восхищенно проговорил Вяземский. Иоанн не ответил, перебирая поводья руками в черных перчатках, тяжело и пристально глядел перед собой в никуда.

К вечеру у поселка Красное русское войско разбило лагерь. Холодало с каждым днем все сильнее, по утрам жухлая трава уже покрывалась инеем. Нещадно вырубая окрестные леса, воины разжигали огромные костры и грелись, густо обступая их.

Срочно был созван военный совет – доложили, что навстречу русской рати выступило значительное по численности литовское войско, которое возглавил сам король Сигизмунд. Назревало крупное и кровопролитное сражение, и шансы на то, что победа будет легкой, превратились в ничто. Все воеводы, участвовавшие в походе, под покровом темноты собрались за длинным столом, установленным в государевом шатре. Холодный дождь при этом лил не переставая. Воеводы, государь и царевич сидели в шубах.

Спорили, глядели на карты, осматривали дороги, вновь спорили. Сражение было неизбежно, но без пушек нельзя было ни дать врагу бой, ни приступать к осаде городов. Холодало, дороги размокли, продвигаться все труднее, время нещадно текло, столь крупной ратью быстро расходовались припасы, а ведь сражения даже не начались. Еще, как назло, никаких известий от шведов. Вероятно, король Эрик не выступит для подмоги Иоанну.

Царь тяжело и молча глядит на воевод, в задумчивости поглаживая пальцами бороду. Тревожные мысли не покидают его, он весь поглощен раздумьями о следующем шаге, и оступиться было нельзя! Столько средств, времени и сил было затрачено на подготовку этого похода, который должен был раз и навсегда решить исход этой долгой и кровавой войны!

По левую руку от него сидел Владимир Андреевич. Князь сидел, сцепив пальцы рук перед собой и низко опустив голову, словно происходящее здесь вовсе его не касалось. Иоанн вновь пристально вгляделся в него и даже не сразу услышал обращение к нему князя Мстиславского:

– Государь? Рассуди, как быть?

– Надобно дождаться посошников, – немного погодя, ответил царь, – без пушек мы одно ничего не сможем. Пошлите назад людей, пусть возьмут жеребцов, мало ли, пушки увязли в дороге…

Крестясь у висевшей при выходе иконы Георгия Победоносца, воеводы покидали шатер. Собрание было окончено. Иоанн остался в одиночестве за пустым столом с разложенными картами и сидел в той же задумчивой позе. Что-то не так. Словно зверь, учуявший охотников и облаву, он чего-то ждал и не мог понять, откуда последует удар.

Полы шатра распахнулись – тень возникла в проеме. Это был государев брат. Насквозь промокший, бледный, с трясущейся челюстью, он предстал пред Иоанном, взглянул на него своими помутневшими стеклянными глазами, и царь тут же все понял. Не мигая и не отрывая своего страшного взгляда, в котором читалась мольба о помощи, прощении, ужас, осознание неизбежного, Владимир тяжело упал перед царем на колени.

– Не могу боле вынести сей муки, – проговорил он сдавленно и громко сглотнул, – молю лишь о прощении… Прощении, государь!

Иоанн, глядя Владимиру в его потухшие глаза, медленно поднимался с кресла.

– Заговор… Заговор, – единственное, что смог выговорить Владимир и тут же захлебнулся в рыданиях. Вот оно! Иоанн, качнувшись, приблизился к брату и хрипло выдавил из себя:

– Кто?

– Они… они… хотят меня царем сделать, – сквозь рыдания отвечал Владимир, – и король… польский… ждет… когда Москва… встанет против тебя… чтобы схватить… когда тебе… некуда будет возвращаться…

Иоанн прикрыл рукой глаза, ощутив слабость. Черные круги плыли перед глазами. Выходит, заговорщики подготавливали восстание в столице, пока Иоанн со всем войском находится в походе, и Сигизмунд ждет переворота, дабы покончить с московитами. Заговор! Снова крамола против него! Против его власти, данной самим Богом. Все приготовления к походу, планы, уверенность в победе – все вмиг рухнуло и обратилось в пыль.

Яростный, истошный вопль вырвался из груди Иоанна сам собой, и он уже ничего не видел и не понимал. Не видел, как ворвались стражники, Вяземский, Михаил Темрюкович, как перепуганный Владимир уползал от него на коленях, не помнил, как бил вырванной из ножен саблей по столу с картами…

Очнулся, когда лежал на ковре и Вяземский заботливо держал его голову на своих коленях. Было трудно дышать, в бороде виднелись клоки пены, глаза от натуги налились кровью, рука мертвой хваткой судорожно сжимала рукоять сабли. Стол был изрублен, скамьи опрокинуты…

Над серым притихшим русским лагерем крупными хлопьями летел снег. Умирающие леса темной стеной стояли по сторонам. Не дожидаясь, пока все войско известят об отмене похода, Иоанн сел на своего коня и в сопровождении опричников, царевича Ивана, Вяземского и Михаила Темрюковича, спешно покинув лагерь, отправился в слободу. Окруженный плотной стеной государевой стражи, ехал с ними и Владимир Андреевич, бросивший свой полк.

– Повоевали, твою мать, – сказал один из группы стрельцов, гревшейся неподалеку у костра. Другой злостно сплюнул и, бросив на мерзлую землю свой бердыш, отошел прочь, низко опустив голову.

Глава 4

Зима 1568 года. Новгород

Опоясанный крепостными стенами, укрытый снежными шапками на куполах соборов и крышах теремов, на берегу белого замерзшего Волхова стоял Господин Великий Новгород. Город был притихшим и малолюдным – здесь уже долгие полгода свирепствовала чума, принесенная из Полоцка, унесшая множество жизней. Но зимой, как правило, болезни и мор отступали.

Купец Путята, низкорослый, с отвисшим животом, переваливаясь, шел по заснеженным улицам города, щурясь от сверкающего на солнце снега. На плечо его взвален небольшой мешок, купец то и дело его поправлял. За спиной в отдалении он услышал колокольный перезвон, остановился, развернулся туда, откуда были видны купола Софийского собора, размашисто перекрестился трижды и продолжил свой путь…

Он день как прибыл издалека, все боялся, что чума не обошла его семью, но благо Бог миловал, все живы. Сидя за столом, первым вечером слушал слезные рассказы от жены о том, как страшно было в городе, как всюду чадили костры, сжигающие одежду и имущество зараженных, как шли в сторону кладбища длинные вереницы деревянных гробов, как не смолкал над многострадальным Новгородом тревожный колокольный звон и женский плач…

Путята должен был навестить кузнеца, тот заказывал для жены и дочерей платки, и Путята надеялся, что кузнец также не пострадал от поветрия. Зашел на немноголюдный рынок, осмотрел товары, покачал головой, дивясь высоким ценам, заодно узнал о кузнеце у людей. Те молвили, что кузнец схоронил сына, а сам живой. Путята ревниво оглядывал скудный торг – помнил рассказы дедов, мол, до покорения Новгорода Москвой здесь было не протолкнуться из-за иноземных купцов и груды товаров, а пристань была переполнена купеческими ладьями и челноками. Знал – недовольно роптали жители, терпели, стиснув зубы. Где твое былое величие, отец-Новгород?

В кузнице было сумрачно и жарко, как в бане. Багровый свет пылал из горна, освещая суровое, со сдвинутыми бровями, мокрое от пота лицо кузнеца. Волосы собраны ремешком, на теле прожженный фартук из кожи. Из-под звонко бьющего по алой заготовке молотка сыпались искры. Путята дождался, пока кузнец докончит дело, возьмет изымало и бросит заготовку в бочку с водой. От громкого шипения заложило уши, от пара тут же не стало воздуха, и Путята стремглав вылетел за дверь на свежий морозный воздух. Спустя время кузнец вышел следом, без фартука, в одной рубахе на голое тело – от него даже на улице столбом валил пар.

– Здравствуй, Архип, – сказал Путята, улыбнувшись.

– Здравствуй, – бесстрастно ответил кузнец и, зачерпнув снега, умыл им измазанное лицо.

– Много работы?

– Хватает, – нехотя отвечал Архип.

– Ты бы помощника себе взял. Иль ученика…

Кузнец лишь только глянул, тут же отвел взгляд, протер пальцами заснеженную бороду и молвил:

– Пойдем в дом…

Белянка, жена Архипа, накрывала на стол, пока дочери, четырнадцатилетняя Людмила и двенадцатилетняя Аннушка, с полными восторга глазами рассматривали привезенные Путятой цветастые платки. Крутились друг перед другом, ахали и взвизгивали от счастья, примеряли один, тут же спешили примерить другой. Архип с улыбкой любовался подросшими дочерьми. Путята же отмечал, что обе уже довольно подросли, чтобы вскоре их можно было выдавать замуж. Белянка, заметив оценивающий взгляд гостя на дочерях, прикрикнула на них, дабы отправлялись по хозяйству помогать. Хихикая, счастливые девочки, схватив подарки, выбежали за дверь. Архип расплатился с Путятой за привезенные платки и со сдержанной усмешкой наблюдал, как тот пересчитывает монеты. Новгородцы!

Накрыв на стол, Белянка удалилась – за стенкой заплакал ребенок. Видать, пошла кормить.

– Как сынка-то назвали? – спросил купец.

– Александром, – ответил Архип с легкой улыбкой. Выпили меда, притом Архип лишь губы смочил – сегодня нужно было еще работать.

– Знакомец мой, Ратмир, купец, оказался замешан в каком-то убийстве, – вещал Путята, – которого он, конечно, не совершал! Совершил другой купец, имени его не вспомню, но меж ними давно вражда была! Ну и он в Разбойный приказ, а там ему – либо плати, либо в застенок! Конечно, денег у него не было. Так ему еще и заплатить пришлось, чтобы приказ покинуть! Вот так дьяки наши дела решают! Ну, Ратмир этот по знакомым решил узнать, как быть. Но ему знающие люди говорили, мол, дело конченое, придется платить, ибо сам дьяк Григорий Шапкин, ведающий Разбойным приказом, знакомец того самого купца, что враг Ратмира, а за Шапкиным стоит сам казначей Никита Фуников.

Архип слушал о неинтересных для него судьбах купцов рассеянно, но сама сущность работы в приказах заставляла задуматься. Чего же им, иродам, не хватает? И куда бояре глядят и сам государь, когда у них под носом дьяки нагло воруют и сдирают с населения деньги?

– Несчастный грех на душу взял. Ушел в сарай, да там перехватил себе горло ножом. Вроде как и наказывать некого, и платить тоже никому не нужно. Семья его без кормильца осталась, да хоть без долгов, ибо деньги он успел схоронить. Вот так вот! – продолжал Путята. – Так и живем! Как говорят, рука руку моет у них! Я когда к знакомому дьяку пришел в Поместный приказ, а там люду – тьма. И все молят об одном, чтобы их пропустили, а там стоят два стража, молвят, плати и заходи. А тех, у кого денег нет, отпихивают от крыльца. А дьяк, что в приказе этом сидит, поместья раздает, еще к нужной доплате себе полсуммы требует. Не платишь – без поместий остаешься. Вот так! Что делать, ума не приложу!

– Каждому на том свете воздастся, – не зная, что ответить, молвил Архип.

– Оно-то воздастся, – Путята облокотился о стол и подался к Архипу, дыша на него луком и медовым духом, – а на этом свете как жить прикажете?

– Уезжать надобно. Да некуда, везде одни люди. – Архип махнул рукой и взглянул в окно. Уже смеркалось.

– А вот тут ты не прав, – улыбнулся Путята, – я много куда езжу, ты знаешь, что на архангельской земле был не так давно. Так вот что я тебе расскажу. Слыхал ли ты об Аникее Строганове?

Архип обернулся к гостю и безразлично пожал плечами.

– Он из наших, новгородских. Строгановы промышляли солеварным делом, переселились в Сольвычегодск. Через Архангельск англичане торговлю с нами ведут, так Аникею Федоровичу государь уже много лет назад поручил следить за этой торговлей. Там строго-настрого запрещено англичанам в розницу торговать, и продавать им железо с пенькой лично государем запрещено. За всем зорко следит Аникей Федорович уж больше пятнадцати лет! Молвят, он отправил людей за Уральские горы, в далекие отсюда земли, нашел каких-то дикарей, так теперь скупает задешево у них дорогие меха. Денег у Аникея Федоровича столько, что начал он земли скупать на Устюге, расширяет владения…

Архип слушал, сдвинув брови. Все это походило на сказку. Как один человек мог добиться такого влияния и такой мощи?

– Теперь он еще выпросил у государя обширные земли вдоль реки Камы, заселяет их различным людом. Хочешь спросить – откуда, мол, там столько людей? Так беглые к нему на службу идут, заселяются, землю вспахивают. И все это государь отдал ему после того, как Аникей Федорович открыл торговые пути в Сибирь. Там жила торговая теперь! И я там был… Теперь на купленных землях Строгановы еще города, церкви и монастыри строить начали. Вот так! Самого Аникея Федоровича я видел лишь однажды. Обычный мужик, такой же, как ты да я. Со всеми прост. За всем сам следит, проверяет. Трое сыновей с ним ходят. Молвят, он по старости лет уж ушел на покой, оставил все сыновьям…

– Как же государь позволил ему набрать такую силу и богатство? – спросил Архип с недоверием.

– А вот так. – Путята придвинулся к нему поближе. – Верной и доброй службой добился доверия. И потом – кто за всем этим богатством будет следить? Нужен там дельный человек! Таким вот является Аникей Федорович! Я слыхал, особой грамотой государь взял его под личную протекцию. Как бы согласились Строгановы войти в опричнину, да только остались там свои порядки, и земли у Аникея Федоровича на месте, не отданы государевым слугам. Жалует его Иоанн Васильевич!

Архип молчал, все еще обдумывая то, что услышал сейчас.

– Народ под Аникеем Федоровичем правдой и делом живет. Оттого там лучше, чем во всем русском государстве. Оттого туда люд и бежит весь.

– А чего ж ты сам туда не уйдешь? – Архип с легкой усмешкой покосился на гостя.

– А мне и здесь хорошо. Я ведь купец, и без того всюду езжу.

Далее Путята говорил об опричнине, о государевом личном войске, о землях, что отписываются опричникам, кои почти не платят налогов.

– Вот о чем я тебе говорю! Доворовалась знать! Теперь пущай вдвое больше платят в казну! Не было бы воровства этого вечного, не было бы и опричнины, это я тебе говорю! – яро доказывал Путята.

– А то думаешь, в опричнине не воруют? – усмехнулся Архип и махнул рукой.

– С чего? Опричники, говорят, хорошо живут! На глазах богатеют! Уж воровать им зачем? В народе их боятся, иные палачами называют. А так говорят лишь те, кто перед законом нечист! Уж задумаются лихоимцы наконец, прежде чем людей простых обирать! Погоди, наведут еще порядок!

Архип улыбнулся. Складно говорит купец! Но верится с трудом.

– Есть у меня в опричнине один знакомец, – продолжал Путята, хрустя капустой. – Раньше ни кола, ни двора у него, а ныне богач, дом отстроил, дочерей выгодно замуж отдал. Токмо с братьями родными, что в земщине служат, не говорит и видеться не желает – нельзя им. Но, молвят, престарелым родителям втайне все одно помогает деньгами. Все ведь люди!

Путята вскоре ушел, и Архип, вышедший провожать гостя, стоял во дворе, накинув тулуп на плечи. Увенчанный главами соборов и церквей, Новгород стоял под ночным небом. Морозно и тихо. Задрав голову, Архип глядел в это темное небо, слыша в отдалении тишину спящего города. Смог бы он все бросить и уйти в те далекие земли, где управляет всем могущественный Аникей Федорович? Всяко ведь нужны ему дельные кузнецы! Да и зачем уходить, ежели и здесь живется неплохо? Хотя Новгород так и не стал любимым и родным для Архипа. Но дом, перестроенный и обжитый им, стоит, дети и жена есть. В городе его знают и уважают, заказчиков столько, что едва можно успеть. А ежели и Новгород в опричнину заберут? Хотя, Путята молвит, и в опричнине неплохо живется, даже лучше, государь денег для своих земель не жалеет. Да к чему все эти мысли?

Вдохнув поглубже морозный воздух, Архип оглянулся на венец куполов, видный издали, и отправился в кузницу. Надобно было еще поработать…

* * *

Площадь перед Кремлем оцеплена конными опричниками. Кремлевская стена возвышалась над ними, врезаясь в тяжелое серое небо, осыпающее город белой порошей, тут же тающей и превращающейся в грязь. Горожане толпились за цепью, с опаской поглядывая на стоявших вблизи опричников, заглядывали в их невозмутимые лица, разглядывали сбрую, прицепленные к поясам длинные кинжалы в ножнах.

На площади ждали своей участи дьяк Казарин Дубровский и двое его молодых сыновей. Они, смирившиеся со своей судьбой, уже мало походили на живых, измученные пытками и ожиданием казни. Дьяк молился, закрыв глаза, его сыновья стояли, опустив головы. Именно Казарин Дубровский был ответственен за перевозку пушек и боеприпасов в походе государя на Литву, и именно по его вине они не были доставлены вовремя.

– Разбогател ли ты на народном добре, псина? – раздался одиночный крик из толпы и повис над тихой площадью. Пронзительно заржал чей-то конь.

– Господи, Господи, – с закрытыми глазами шептал дьяк, держа за руки своих сыновей.

К толпе выехал Василий Грязной, черный, как и прочие государевы всадники. Проехался перед народом, задрав бороду.

– Узрите! – крикнул он во все горло. – Государь вершит правосудие! Все они, псы боярские, думали лишь о том, как набить кошели свои деньгами вашими! Многих обобрал, не чурался мзду брать! Достоин ли он жить?

Толпа завопила неразборчивое, требуя казни. Несколько лошадей шарахнулись от крика, но опричники удержали их.

– Скорми их собакам!

– Господи, детей-то за что? – шептали некоторые, боясь, что их услышат.

Немцы Иоганн Таубе, Элерт Крузе и Генрих Штаден, служившие в опричнине, стояли в этой цепи перед толпой.

– Какие же варвары эти московиты, – с отвращением по-немецки проговорил Таубе. Штаден покосился на него, усмехнулся.

Вскоре на площадь во главе конного отряда выехал Михаил Темрюкович в полном боевом облачении. Он объехал осужденных кругом и остановился перед ними. Черный конь князя храпел и тянул шею, обнажая желтые зубы. Из ноздрей его густо валил пар. Толпа смолкла в ожидании. Дьяк и его семья с мольбой взирали на возвышающегося перед ними князя и не могли разглядеть его глаз, скрытых под низко надвинутым шлемом.

Все случилось в долю секунды. Михаил Темрюкович молниеносным движением выхватил саблю из ножен и разрубил дьяку голову. Сыновья лишь на долю секунды успели вскрикнуть, два других всадника сабельными ударами оборвали эти крики. Развернув коня, Михаил Темрюкович дал знак всем опричникам покинуть площадь. С шумом всадники начали погонять лошадей и пустили их рысью, идя друг за другом. Тела убирать запретили, усилившийся снег припорошил их, и вскоре к трупам осторожно начали приближаться вороны и бездомные псы…

* * *

Какой-то жуткий холод исходил словно из самых костей, и было никак не согреться. Не помогала даже накинутая на плечи шуба и жаровни, от которых уже накалялись стены горницы. Иоанн сидел в кресле, прикрыв рукой глаза. Другая рука безвольно свисала с подлокотника, и невооруженным глазом можно было заметить ее дрожь.

– Крамольники… воры… псы, – повторял царь низким, охрипшим голосом. И снова брат его! Снова! Трус! Из него удалось выбить имена основных заговорщиков, а это больше тридцати человек! Едва ли не вся родовитая знать была готова поддержать восстание, посадить на престол несчастного Владимира и таким образом уничтожить опричнину, закончить войну на условиях Сигизмунда, обратив в пыль все достижения десятилетней войны, передать своего законного царя, его семью и ближайших советников полякам и, наконец, вернуть себе былое могущество, вновь ввергнув страну в междоусобные войны. И во главе крамолы сам Иван Петрович Челяднин, умудрившийся даже из Полоцка тянуть длинные нити своего заговора. Видно, заговор сей созрел задолго до того, как боярин был выслан из Москвы. И потянул он за собой всех тех, кто был недоволен опричниной и своим государем. Всех тех, кто пострадал в последние годы, кто лишился земель и прежнего влияния – княжеские семьи. И с ними вместе – продажные дьяки, из-за которых, в свою очередь, были задержаны пушки во время похода.

– Дозволь нам стать карающим мечом твоим! – говорили царю Басманов и Вяземский. И он позволил. Малюта усердно трудился в застенках, выбивал из заключенных новые показания и новые имена изменников. Иоанн снова и снова перечитывал списки, и великий гнев все больше овладевал им. Царский медик Арнульф дежурил возле покоев государя, всегда готовый, едва услышав истошные вопли Иоанна, прибежать к государю и напоить его нужным снадобьем, после которого обессиленный Иоанн долго приходил в себя. Либо на подмогу приходил благовещенский протопоп Евстафий, новый духовник государев. Высокий и сухой, он появлялся в черной рясе с крестом в руках и молвил громогласно:

– Смирение, великий государь, смирение! Помолимся Господу нашему…

Молитвы с трудом успокаивали Иоанна, и пока отец Евстафий благословлял его, царь сидел, стиснув до скрипа зубы, шумно и часто дыша носом.

Сегодня снова был припадок, и снова духовник смирял Иоанна молитвами, добавив напоследок:

– Измена вокруг тебя, государь, а ныне митрополит едет к тебе заступаться за крамольников.

Царь знал, на что намекал отец Евстафий – он, как и Басмановы, как и новгородский архиепископ Пимен, как и многие при дворе, жаждут уничтожить Филиппа. Тяжело и устало взглянув на духовника, Иоанн коротко молвил:

– Ступай…

Первые казни и убийства заговорщиков кровавой волной прокатились по стране, и Филипп не выдержал. Решил, видимо, нарушить клятву не вступаться в дела государства. Объявил, что приедет, и царь не мог отказать. Но ссориться с Филиппом было нельзя, Иоанну не нужен был разлад с духовенством. К тому же митрополит нравился ему, государь чувствовал его силу, видел духовную чистоту. Как бы его переманить на свою сторону?

Всю дорогу в слободу Филипп, покачиваясь в возке, вспоминал последние дни. Четверо верных слуг его, старцы Леонтий Русинов, Никита Опухтин, Федор Рясин и Семен Мануйлов, поочередно докладывали владыке о казнях, начавшихся с убийства дьяка Казарина Дубровского, его двух сыновей и обезглавливания десяти его пособников. День изо дня в Москве и других городах убивали и казнили дьяков…

– Еще казнили стрелецкого голову, что в походе был, Никиту Казаринова, дьяков Ивана Выродкова да Ивана Бухарина. А с ними в домах убиты их дети, жены – все до единого, дома дочиста ограблены и сожжены, – докладывал митрополиту Леонтий Русинов. Филипп уже тогда гневался от бессилия, ибо вынужден был лишь наблюдать резню (по-другому и не назвать!), не в силах ее предотвратить, как стойно духовному главе государства.

– Князь Ростовский убит, – докладывал следующим днем Никита Опухтин.

– Князь Лыков казнен, – вторил ему Федор Рясин. С каждым днем все больше имен, все больше крови, и Филипп, не в силах смириться с этим, дни и ночи проводил в молитвах, слабел и изнемогал. Последней каплей был приезд к нему родича, Михаила Колычева. Его митрополит помнил еще маленьким мальчиком, теперь же это был крепкий муж, низкорослый, с первой сединой в черной бороде и волосах.

– Помоги, владыко! – Он упал перед Филиппом на колени, и тот бросился поднимать родича, но Михаил не поддавался.

– Помоги, владыко! – молил он дрожащим голосом, опустив голову. – Оклеветан брат мой сродный Василий! Схватили его, и ныне не слыхать ничего, жив ли? Не крамольник он, владыко! Родич наш! Помоги!

Пряча глаза, пригласил родича к себе на обед и долго беседовал с ним.

– Отчего же ты молчишь! Ты владыка наш, отец духовный! Кровь льется всюду. Усадьбы горят. С изменниками гибнут и невинные. – Тяжелые руки Михаила бессильно лежали на столе. – Они теперь хозяева земли русской! Всюду разъезжают всадники черные, и за ними сама смерть… Заступись за землю нашу, владыка!

Филипп молчал, опустив глаза. Он и сам знал и видел все это. Оттого сердце еще больше обливалось кровью. Отпустив Михаила, велел Леонтию писать в слободу грамоту о том, что митрополит Московский хочет посетить государя и начал готовиться к отъезду…

Вошел. Строгий лик, аккуратная седая борода, мудрые, выразительные глаза, черная ряса и белый митрополичий куколь. Иоанн был в черном узком кафтане, тоже походившем на рясу, с непокрытой головой, с резным посохом в руке. Встретились глазами. Иоанн склонил голову, получил от митрополита благословение, перекрестился и пригласил его за обеденный стол. Там и должен был начаться их разговор.

– Ведаю, неможно мне с тобой дела государственные обсуждать, я на том крест целовал, – начал Филипп, глядя царю прямо в глаза, – но глядеть на учиненные бесчинства в царстве твоем не могу молча, ибо я духовный пастырь страдающего под гнетом твоим народа…

– Страдающего народа, – с улыбкой протянул Иоанн и задрал бороду. – Я помазанник! Ты лишь духовный, а я сущий пастырь державный! И волков истреблять буду, вредящих державе моей, карать стану беспощадно!

– А невинные? – сказал было Филипп, но Иоанн, схватившись за подлокотники кресла, подался вперед и перебил его:

– А кто средь них невинен? Все они друг на друга доносят, в грехах своих и чужих сознаются!

– Под страшной пыткой каждый сознается! – Филипп сидел, опершись на посохи не отводя взора от глаз царя.

– Хочешь, поведу тебя в застенок, сам на них поглядишь? – Иоанн указал в сторону окна. – Они тебе все разом ответят, что виновны! Но ведь ты не за них пришел просить…

Филипп пристально глядел на царя, ни один мускул не дрогнул на его лице, но в душе он едва справлялся с великой бурей.

– Колычевы, родня твоя, тоже крамольники. – Иоанн говорил медленно, откинувшись в кресле, исподлобья глядя на владыку. – Вот Ванька Колычев, что у брата моего служил, сознался, мол, от Челяднина получал различные приказы, помогал ему против меня бояр настроить! И Васька Колычев, еще один родич твой, схвачен уже. Сознался, что подельником был князей, коих я на низовские земли отправил. Хотели они Казань и Астрахань, кровью великой завоеванные, татарам отдать…

Филипп крепче стиснул руками посох, но так и не отвел взгляд от вспыхнувших государевых очей.

– С раннего детства наблюдал я своеволие и измену боярскую. Вот и ныне против меня заговор. Гляжу в список изменников, а там, кроме дьяков, князья ростовские, ярославские. Те, у кого я ради державы и народа своих власть и могущество отобрал! Дабы не было более силы большей, чем власть одного государя на земле русской! Для того и создана мною опричнина… А ты так и не понял…

– Уничтожив одну великую силу, ты породил другую, еще более страшную, ибо кромешники твои ведут себя как хозяева на русской земле, – ответил Филипп.

– Нет иного хозяина на русской земле! Токмо я! Я! – внезапно выкрикнул Иоанн с перекошенным от ярости лицом и вдруг, словно опомнившись, поглядел вверх и зашептал молитву, медленно осеняя себя крестом. – Душегубец я проклятый, – произнес он скорбным голосом, все еще крестясь. – Но токмо Божьим повелением и соизволением царствую и храню в единстве державу свою…

Филипп бесстрастно взирал на царя и его душевные страдания.

– Ты, духовный пастырь земли русской, помоги же мне спасти державу мою, Богом мне данную. – Иоанн тяжело поднялся с кресла и громко упал на колени перед Филиппом. Стража мельком заглянула в приоткрывшуюся дверь, видать, подумали, что в припадке государь упал и ушибся, но, увидев царя на коленях перед митрополитом, поспешили неслышно закрыть двери.

– Молись за меня, за грехи мои, кои я взял на душу свою, ибо на то воля Господа. – Иоанн воздевал руки, а Филипп все так же бесстрастно глядел на него и слушал мольбы и молитвы, а после молвил:

– Прекрати казни кровавые. Усмири кромешников своих. Объедини державу. Тогда и я с тобой буду.

Лицо Иоанна вновь изменилось, двинулись желваки, затряслась борода, и на всем этом искаженном закипающим гневом лице выделялись огромные и страшные глаза. Трясущейся рукой он уперся о стол, тяжело поднялся с колен и с высоты своего роста глядел на сидящего перед ним невозмутимого и твердого Филиппа.

– Не ведаешь, о чем просишь меня. Борьбу с изменой я не окончу. И коли ты будешь против меня, то раскол будет меж церковью и государством! – шумно дыша, говорил Иоанн.

– Твоя воля, – кивнул Филипп и, поднявшись, поклонился царю. – Прощай, государь…

И он ушел, прямой, сильный, уверенный в своей правде. Едва за ним захлопнулась дверь, Иоанн, с трудом нащупав кресло, упал в него, силясь унять вновь разгорающийся гнев. Алексей Басманов, приоткрыв дверь, только взглянул на царя, тут же крикнул:

– Лекаря!

И снова вбегал Арнульф со своими снадобьями, отпаивал рычащего и дрожащего в припадке Иоанна. Снова духовник читал над ним, едва пришедшем в себя, молитву, а Басманов и Вяземский уже шептали ему на ухо:

– Не время молчать, государь, смиренно терпя самоволие Филиппа… Только новая кровь заткнет ему глотку и всем, кто хочет заступиться за изменников… Прикажи только, мы все сделаем!

Иоанн словно не слышал, тяжело дыша, откинувшись в кресле, глядел перед собой и думал о том, что такого унижения он не сможет Филиппу простить. Он проявил слабость, попросил о помощи, о той, какую ему оказывал когда-то покойный Макарий, хотел поддержки владыки, но получил лишь плевок в лицо. Нет, этого ему государь не забудет…

Во тьме, освещая себе дорогу пламенниками, неслись верхом всадники в черных кафтанах по пустым улицам Москвы. Услышав издали свист и страшное «гойда», горожане спешили спрятаться в своих домах и гасили печи и лучины. Поэтому никто не видел, как вели опричники на привязи к седлам старцев, советников митрополита – Леонтия Русинова, Никиту Опухтина, Федора Рясина и Семена Мануйлова. Все четверо были близки Филиппу, о многом он говорил с ними, называя их своими «очами и ушами». И царь решил зарвавшегося и гордого владыку лишить этих «глаз и ушей».

Старцы едва поспевали за лошадьми, задыхались, падали и громко молились лишь об одном – дабы окончились их страдания. Никита Опухтин волочился за лошадью лицом по грязи, одна из рук была странным образом вывернута, и из нее торчала сломанная кость…

Едва отдохнувшему с дороги Филиппу доложили об убийстве старцев, и он тут же отправился на то место, где лежали неубранными их тела. Горожане пугливо обходили это место стороной и словно не видели четырех тел, лежащих едва ли не в центре города.

Четыре лужи крови стекали ручьями по ухабистой дороге и слились в одну широкую, алую на фоне черной грязи. По трупам смело прыгали вороны, старательно выклевывая тот участок головы, где еще среди кровавой массы виднелись седые бороды…

Тяжело опираясь на посох, Филипп приблизился к телам, но вороны не тронулись с места, не собираясь расставаться со своей добычей. И тут Филипп в этих птицах увидел тех самых новых хозяев русской земли в черных кафтанах, стойно воронам они терзают державу, обессиленную войнами и внутренними распрями.

– Прочь! – вдруг крикнул Филипп и ударил посохом ворону, сидевшую на груди старца Леонтия. Гаркнув, птица отлетела и распугала остальных, следом за ней взмывших вверх.

– Прочь пошли, кромешники! Прочь, ироды! – обезумев от гнева, кричал Филипп, размахивая посохом. Под несмолкаемый вороний крик он прочитал молитву над мертвыми, попросил у них прощения и после велел слугам убрать тела и приготовить их к погребению.

На следующий день Филипп покинул митрополичий двор и отправился в Новодевичий монастырь. Народ зароптал, ибо в нем одном они видели свою защиту.

Существует легенда, что накануне его ухода во время службы в Успенском соборе Филипп обличил Иоанна прилюдно, с чего и начинается их противостояние. Но легенда эта была описана в мемуарах лишь иностранными придворными, служившими в опричнине, и мало вызывает доверия. Однако суть осталась – меж Иоанном и Филиппом начался разлад, но царь не хотел расправы над митрополитом. Духовенство роптало, роптали простолюдины и знать. Никогда доднесь не разделялись государство и церковь. Многие видели в этом дурное предзнаменование и скорый конец света…

Ну а опричники продолжили кровавую расправу на русской земле, истребляя врагов государевых. В казанской земле были убиты несколько князей Пронских, взошли на плаху князья Шеины с сыновьями. Чаще всего волости преступников подвергались разграблению опричниками.

Так и Малюта во главе многочисленного отряда стал разорять обширные владения арестованного в Полоцке Ивана Петровича Челяднина. Во владения его, что были в Бежецком Верху, приехал и сам государь с придворными.

– Гойда! Гойда! – слышалось отовсюду. Скот не уводили – секли прямо на месте. С перерезанным горлом носилась из стороны в сторону хрипло визжащая свинья. Корова лежала на боку с распоротым животом. Выпавшие из разрубленной туши внутренности лежали рядом, и единственное, что выдавало в ней еще теплящуюся жизнь – косящийся в сторону моргающий глаз. Земля усеяна ковром из птичьего пуха и перьев – опричники, хохоча, подбрасывали куриц и петухов вверх, на лету отрубая им головы саблями. Слугам и холопам также не дали убежать – пытавшихся противостоять грабителям мужиков убивали на месте. Молодых девок насиловали тут же, сменяя друг друга.

– Грабь изменника! Государь дозволил! Все наше!

Уже смеркалось. Услужливый Малюта, вытирая о порты руки, поднялся на пригорок, с которого царь наблюдал за происходящим с конной стражей и советниками. Поклонился, молвил робко:

– Государь! Радовать тебя желаем! Изволишь смотреть?

Иоанн, в длинном красном опашне, подбитом горностаем, восседал на коне, в руках свободно лежали поводья. Не глядя на Малюту, он кивнул. Лицо его тускло освещали блики многочисленных костров. Царский конь звякнул драгоценной сбруей и, храпнув, мотнул головой. Обрадованный Малюта подозвал трех опричников, что-то сказал им, и вскоре всех слуг и холопов, кто остался в живых, согнали в большой сарай. Женский вопль и детский плач наполняли округу, и от криков этих даже у некоторых опричников мутился разум – одни, закрыв лица руками, невольно рыдали, кто-то отходил в сторону, зажав уши. Двери и окна закрыли наглухо, обложили сарай бочками с порохом.

Иоанн молча наблюдал за этим, Алексей Басманов и Вяземский опасливо переглянулись. Малюта, радуясь как ребенок, сам поджег фитиль. Опричники, отойдя подальше, затаили дыхание.

Мощный взрыв, казалось, поднял здание в воздух и на лету расщепил его. Разом шарахнулись все кони, заржали испуганно, замотались; первые ряды опричников, наблюдавших за этим, повалились с ног. Всюду обломки досок и оторванные части человеческих тел, и заметал все это ковер из птичьего пуха и сыплющаяся сверху сажа. Поднявшиеся с земли опричники хватались за головы, кто-то искал шапку, кто-то, глупо озираясь, вытирал струившуюся из ушей кровь. Малюта, шмыгая носом, глядел на Иоанна, задрав голову. Но он не услышал желанной похвалы. С каменным лицом Иоанн развернул коня и поехал прочь, увлекая за собой стражу и свиту.

Имение Челяднина к утру догорело полностью, поднявшееся солнце осветило это жуткое пепелище. В Синодике опальных, написанном по приказу Иоанна к концу его правления, осталась надпись, повествующая об этой расправе: «В Бежецком Верху отделано Ивановых людей шестьдесят пять человек да двенадцать человек скончавшихся ручным усечением»…

С начала года по июль казни не прекращались. Жертвы тщательно подсчитывались царскими дьяками, которые оставили и такую надпись: «Отделано триста шестьдесят девять человек, и всего отделано июля по шестое число». Но, конечно, многих убитых было не сосчитать, поэтому это лишь примерные цифры…

Рукой Федора Басманова на южных рубежах России были убиты воеводы Курлятев и Сидоров, которые подготавливали войска для отражения нападения крымского хана, с которым они, по следственному обвинению, вступили в сговор против Иоанна.

Старого воеводу, героя взятия Казани, Петра Щенятева не спасли монастырские стены. Опричники взяли его в далеком Нероцком монастыре, в то время как он, уже не князь, а лишь монах Пимен, отказавшийся от мирской жизни и титулов, сажал молодые деревца, бережно уравнивая лопатой землю вокруг них. Когда издали увидел направляющихся к нему пятерых мужиков в черных кафтанах, он все понял. Монастырская братия, столпившись, молча глядела на то, как уводили старого монаха, и он шел, прямой, все еще крепкий, статный, разглаживая седую бороду морщинистой рукой…

В Москве он тут же был отправлен в темницу, где его приковали цепями к стене, сорвав монашеское одеяние. От спертого воздуха, сырости и человеческой вони он задыхался.

Вспыхнувшие в темноте лучины осветили дряблое лицо Малюты. Щенятев уже тогда понял, что отсюда ему не выбраться, ибо наслышан был о царском палаче.

– Ну что, князь, молви, как знался с Челядниным, и князем Владимиром, да с изменником Курбским.

– Я не князь более, – отвечал с раздражением Щенятев, – останься я им, смел бы ты со мною говорить, смерд?

Малюта усмехнулся, махнул рукой. Из темноты выступили двое его помощников, оба, как и Малюта, в кожаных фартуках, изгвазданных кровью. Молодцы крепко схватили скованную руку князя, разжав ему пальцы. Сопротивляться уже не было сил. Щенятев увидел какую-то короткую спицу, которую Малюта мастерски засунул ему под ноготь. Удар молотка по спице, и из груди старика вырвался мучительный крик.

– Кричи, кричи! Тут можно кричать сколь угодно! – заверил его Малюта и вбил спицу еще в один палец. Когда на правой руке, той самой, которой князь бился всю свою жизнь, защищая державу, уже не осталось здоровых пальцев, Щенятев обессилел и обмяк, повиснув на цепях. Малюта схватил его за волосы и со всего маху приложил свой пудовый кулак ему в лицо. Щенятев не издал ни звука, лишь сплюнул наполнившую рот кровь. Тогда Малюта схватил его за седую бороду и прошипел в самое лицо:

– Молчанием своим обрекаешь ты себя на мучительную и долгую смерть, смягчи участь свою, назови, кто еще крамолу затевал против государя нашего!

Щенятев глядел Малюте в глаза бесстрастно и, погодя, ответил ему:

– Изыди, бес…

Малюта отпустил его бороду, гневно сопя, чуть отошел и два раза со всей силы ударил князя в живот. После второго удара хрустнуло ребро в старом теле Щенятева, и он окончательно лишился сознания. А разозленный Малюта, так и не дождавшись от него показаний, с опричным отрядом уже разорял его имения. Как и всегда, забивали скот, секли слуг, подчистую уносили добро. Задрав голову, стоял Малюта у высокого дерева и вытирал со лба пот. А на ветвях дерева, вытянув ноги, висели жена и сын Щенятева. Жена князя висела без одежды – повеселилась перед казнью опричная братия.

Оттуда Малюта, ничего не взяв из награбленного себе, отправился в слободу, где доложил Алексею Басманову и Вяземскому, что Щенятев сознался во всем – со связью с Курбским, с князем Владимиром, с Жигимонтом, с Челядниным.

– Государю доложу сам, езжай домой, – зевая, приказал Алексей Басманов. Малюта молча кивнул и уже тогда впервые подумал, что надоело ему выполнять указания Басмановых да Афони Вяземского. Чем он хуже их? Ничего, все еще впереди…

Он прибыл домой под утро, жена вскочила, принесла лохань с водой. Малюта тщательно вымыл руки и лицо, окрасив воду в темный цвет от пыли, пота и засохшей крови. Жена, морщась, вылила воду с крыльца…

Переоделся, причесался. Перед тем как лечь спать, зашел к дочерям. Аннушка, Катенька и Машенька мирно спали, не услышав скрипа открывшейся двери.

– Для вас стараюсь, детки мои, – прошептал Малюта и, счастливо улыбаясь, прикрыл дверь. Откушав с дороги, лег вздремнуть, сказав жене с гордостью: – Устал я, милушка моя… Много изменников у государя, рук не хватает…

И, прижавшись к налитому телу жены, главный палач государев спокойно и сладко засыпал…

Без суда Щенятева приговорили к смертной казни. Когда привезли его на площадь, он уже увидел бесчисленных добровольных зрителей своей гибели. И немудрено, интересно ведь понаблюдать за диковинной казнью. С утра уже установили на площади огромную, шириной в человеческий рост, сковороду, сложили под нее дрова, хворост.

– Господи, да будь со мною в часы мук нестерпимых, – прошептал он. Перекрестился синей рукой с перебитыми, недвижимыми пальцами. Ветер трепал его седую бороду, залитую кровью. Толпа загомонила, закричала. Несчастного старика раздели, уложили на сковороду, привязали по рукам и ногам через проделанные дыры у верхних ее краев. Площадь затаила дыхание.

Над площадью в тяжелом сером небе кружили птицы. Тяжело дыша, Щенятев следил за ними и думал о супруге и сыне, надеялся, что им удастся избежать государева гнева (он не знал об их казни). Перед глазами бесчисленные походы и воеводства. Сколько раз он штурмовал стены Казани! Сколько отбил нападений крымцев и ногайцев! Как дрожали шведские и орденские рати, когда князь сам вел в бой свою непобедимую конницу! Все в прошлом, и теперь ему уготованы унижения и страшная, мучительная смерть.

– Чем прогневал я тебя, Господи? За что так караешь меня? – прошептал старик и всхлипнул. Но нет, не Господа воля творится на русской земле ныне, а государя, затеявшего кровавую расправу над подданными своими. Не забыл ему государь, как Щенятев поддерживал Шуйских во времена малолетства Иоанна, не забыл, как князь не присягнул царевичу Дмитрию в дни болезни государевой и хотел посадить на престол князя Владимира. Тем более не простил ему и очевидного – Щенятев был бы одним из тех, кто собирался свергнуть Иоанна, поддержав заговор Челяднина. Но разве заслугами своими не искупил он вины перед государем? Разве не заслужил он тихой смерти в монастырской келье?

Пламя мгновенно взялось, охватило сухие дрова, и вскоре вспыхнуло во всю силу. Железо быстро раскалилось, все тело Щенятева ожгло разом, стерпеть боль не хватило мочи. Его мучительный крик с трудом заглушал шипение. С поднимающимся белым дымом по площади начала разноситься вонь жареной человеческой плоти.

– Господи! Больно-то как! – стиснув зубы и выпучив глаза, кричал старый князь. Крик его оборвался, и вскоре сковорода наполнилась зловонной, мутной жидкостью, которую выделяло его обуглившееся высохшее тело.

Звонарь с колокольни Ивана Великого видел поднимающийся из-за стены Кремля густой черный дым. Рука невольно потянулась перекреститься.

– Спаси, Господи, – молвил тихо. Взявшись за веревку, раскачал тяжелый язык колокола. Утробный и скорбный звон донесся до переполненной народом площади и надолго повис в воцарившейся тишине.

В небо медленно поднимался дым, словно сама душа старого воина возносилась над площадью и уходила вверх, в лучший из миров, где она наконец обретет долгожданный покой…

Глава 5

Полоцк

Ставни и двери маленькой горницы, в которой содержался Иван Петрович Челяднин, были закрыты наглухо. Здесь он переживал свое заключение, видимо, до следующего государева решения, касающегося будущей судьбы опального…

Он изводил себя мыслями о скором наказании. Также он был изведен полным неведением о происходящих в стране событиях. Что происходит в государстве? Началось ли следствие? Кто донес государю о заговоре? Ничего этого боярин не знал. Не знал, что уже были казни его сообщников. Чего ждать? Прощения? Казни?

Ему приносили достойную еду и питье, но Иван Петрович не ел, боялся отравы. Ночью не шел сон, каждый шорох вызывал страх.

– Я хотел спасти Русь! – твердил он сам себе как заклинание, глядя перед собой, словно на том месте, на лавке у окна, сидел сам Иоанн и испытующе глядел на него. – Я не изменник своей земле! Нет! Не изменник!

Не так давно Челяднин начал переписку с литовским главнокомандующим Ходкевичем и королем Сигизмундом. Всем им, как и Челяднину, надобно было одно – свергнуть Иоанна.

Сослав Челяднина в Полоцк, приграничный с Литвой город, Иоанн только помог стать этой переписке еще более частой. Челяднин доложил гетману и королю о грядущем наступлении Иоанна на Вильно, а после начал искать союзников, подкупать дьяков, ведавших различными военными доставками, необходимыми в походе – надобно было как можно сильнее замедлить наступление Иоанна!

Знати же полагалось захватить всю военную силу в Москве после того, как Сигизмунд со своим войском вышел против русских и наверняка опрокинул бы их, ибо Казарин Дубровский обещал, что царь не дождется своих пушек. В столице бы провозгласили тем временем царем Владимира Андреевича, он должен был стать главным знаменем в борьбе с опричниной.

Все зашло слишком далеко, Челяднин уже грезил этим заговором, ибо больше не ведал, как спасти державу. И эти письма ему, Бельскому, Воротынскому и Мстиславскому от Ходкевича и Сигизмунда… Все это было содеяно для того, чтобы отвлечь внимание Иоанна, ослабить его бдительность – пусть он думает, что по-прежнему все видит и все знает. И он клюнул…

Едва ли не вся знать поддержала заговор Челяднина. И Мстиславский, и Бельский, и Щенятев, и Пронский, Одоевский, Серебряный – все! Собраны были воедино князья и воеводы, живущие ссыльными в казанской земле – они мечтали вернуть отобранные в опричнину земли свои, коими владели их прадеды… Все изъявили готовность к решительным действиям!

Отправлены послания и в Новгород могущественным дьякам Безносову и Румянцеву, дабы поддержали они Владимира. Им обещаны были льготы на торговлю в литовской Риге. Дьяки в ответ обещали содействие.

Писал Челяднин и в Псков игумену Корнилию, дабы и он поддержал Владимира. Ответа от старца Челяднин так и не дождался.

Также были и те, кто остался в стороне. Например, Никита Романович Захарьин. Челяднин считал его «своим», потому был разочарован и зол на боярина. Ну, он никогда не любил интриги, не умел и не хотел в них участвовать! Чести ему не занимать! Он не поддержал знать, но был осведомлен о заговоре. Не он ли доложил обо всем государю? Тем более Иоанн не слишком жалует Захарьиных и их родню. Можно ведь было выслужиться! На месте Никиты Романовича Челяднин бы так и поступил.

Успех был близок, все шло по плану, и Челяднин ждал исхода созданного им масштабного заговора. Более от него ничего не зависело, он поднял людей, растратил несметное количество денег, подкупая всех, придумал схему, связал нитями этого заговора Литву, Польшу, Россию и сотни людей…

Но все сорвалось, и сердце куда-то провалилось, когда увидел, как государевы люди оцепили терем воеводы – Челяднин тут же все понял.

Уже запертый в тесной горнице, откуда изъято было всякое оружие и письменные принадлежности, Иван Петрович молился, как никогда раньше, просил у Бога прощения и сам рассказывал святым образам в углу, для чего задумал и содеял сие!

Все чаще вспоминал свой жизненный путь. Взлеты, падения, снова взлеты. Бог хранил его. Вспомнил, как однажды едва не был казнен за дружбу с Федором Воронцовым. Обошлось тогда…

Вспомнил, как участвовал с Захарьиными и Шуйскими в заговоре против Глинских, как затем вновь вошел в свиту государеву и всюду его сопровождал. И воеводой был в разных городах, и против татар стоял на Оке. Все было!

Все богатства свои заработал сам, никогда не брал мзду и не подкупался. Достойно служил, управляя государством, будучи главой Думы, – лучшего жизненного исхода и представить было нельзя! И ведь мог бы, мог не бороться против опричнины, мог уйти на покой и умереть в своей постели, окруженный почетом, богатством и славой! Мог. И не мог в то же время. Не мог служитель России дозволить, дабы гибло так бесславно и глупо отечество, разрушаемое войнами, опричниной и безумным царем!

Нет, он не отдал бы Сигизмунду ни одного города, договорился бы, откупился (в том помог бы дьяк Висковатый, так же примкнувший к заговору), при другом, худшем исходе нашел бы силы противостоять литовцам и полякам и, возможно, закончить эту долгую кровопролитную войну! Стране нужна была передышка, нужно было дать измученной державе вдохнуть наконец полной грудью.

Но все пошло не так. Очарованный идеей своей, Челяднин не думал о подробностях будущего России. Закончилась бы война без ощутимых территориальных потерь? Перестали бы приходить татары? Прекратились бы боярские войны и склоки? Едва ли…

Все уже свершилось, опричнина вновь устояла, а старый служитель России сидел в этой маленькой полутемной горнице и, измученный, ждал скорого исхода…

* * *

В три часа ночи царь с сыновьями поднялся на колокольню недавно выстроенного Слободского монастыря, где их уже ждал Малюта. Сонные царевичи Иван и Федор следовали за отцом, но Иван злился, что его так рано подняли, а Федор довольно улыбался – ему по душе были церковные службы и колокольный звон.

– Батюшка, можно мне позвонить? – с мольбой глядя отцу в глаза, просил Федор. – Ты обещал…

– Звони, Федюша, звони, собирай всю братию на службу, – улыбнулся сыну Иоанн. Он глядел на старшего сына с гордостью – красавец, высок, плечист, смышлен и начитан – истинный преемник. И, что еще более вызывало любовь к Ивану – знакомые до боли черты Анастасии в его лице… Младший сын не пользовался той же любовью и был полной противоположностью старшему брату – худой, большеголовый, с глупо открытым слюнявым ртом (словно у покойного брата Юрия!). Но Федя не слабоумен – он помногу читает, Святое Писание знает и цитирует наизусть, любит церковный хор и звон колоколов. Уж не в монастырь ли пойдет, когда созреет?

Собственно, и сам Иоанн до сих пор жаждет уйти на покой в монастырь, и именно это заставило его в последние месяцы превратить свой опричный двор в монашеский орден. Для особого «монашеского» двора было избрано триста опричников. Верные палачи государевы покорно прятали свои богатые одеяния под черным одеянием на козьем меху и вели себя подобно инокам, приходили на службу, которую проводил сам Иоанн, назначив себя игуменом слободским. Пока «пономарь» Малюта зажигал свечи, государь читал молитвы и пел в хоре, проявляя здесь свой совершенный музыкальный талант…

Затем для братии устраивался обильный пир. Келарем был назначен Афанасий Вяземский, следивший за припасами и провиантом. Пока опричники, доставая принесенные с собой кружки и блюда, готовились к приему пищи, Иоанн читал братии Евангелие, стоя у аналоя, и лишь потом садился за стол. Глядя на то, как «монахи» в нищенских черных одеждах жадно поглощают изысканные блюда с государева стола, Иоанн радовался – не в силах отказаться от царского венца и уйти в монастырь, он создал его сам. Примечательно, что превращение опричнины в монашеский орден произошло в самый разгар жестоких расправ – видимо, так Иоанн пытался искупить пролитую им и его детищем великую кровь…

Ему доложили, что прибыл новгородский архиепископ Пимен, желавший встречи с государем. Иоанн уделил ему несколько минут перед обеденным сном, как должно, попросил благословения, осведомился о положении в Новгороде, удалось ли остановить мор и каково настроение среди горожан. Пимен ответил, что жизнь в граде налаживается. Но Пимен приехал не к государю. В последнее время он был частым гостем в слободе, особенно с тех пор, как Афанасий Вяземский и Алексей Басманов стали его союзниками. Как и много лет назад, Пимен мечтал об одном – стать митрополитом Московским. Советникам государя нужен был «свой» митрополит, который не стал бы заступаться за изменников и недругов опричнины. Таким образом не будет раскола меж церковью и государством. И всем им мешал лишь один человек, отошедший от дел и укрывшийся в Новодевичьем монастыре.

Пимен был приглашен в дом Басманова на обед вместе с Вяземским. Там и должен был состояться их важный разговор.

– Сейчас самое время нанести удар по Филиппу, государь не станет нам мешать! – Архиепископ Пимен, размахивая руками, мерил шагами светлицу.

– Государь не осмелится поднять на него руку. К тому же судьбу митрополита должен будет решать церковный суд! – ответил лениво развалившийся в кресле Алексей Басманов. Вяземский с задумчивым видом стоял у окна, скрестив на груди руки.

– Освященный собор будет судить за великие грехи, за которые его лишат сана! – выкрикнул Пимен. – Но как узнать о них?

Все трое смутились слова «узнать» – каждый понимал, что их нужно придумать.

– Надобно отправить судебную комиссию в Соловецкий монастырь. Там Филипп провел всю свою жизнь. Кто, как не местные монахи, осведомлены о его жизни более всех? – не отворачиваясь от окна, проговорил Вяземский. Пимен остановился наконец и с улыбкой взглянул на Басманова.

– Что ж, отправим людей. Но нам нужны свидетели от духовенства, дабы они сами увидели все и подписали, – отвечал он. – Тогда Освященному собору придется учинить над ним суд. Но далее дело только за тобой, Пимен, ибо ни мы, ни государь не посмеем вмешаться!

– Я найду, кого отправить с вашими людьми, – заверил его Пимен. – Главное, чтобы последующие события зависели именно от вас!

Архиепископ посмотрел Басманову в глаза. Они поняли друг друга…

С тревогой братия Соловецкого монастыря наблюдала за приездом посланников из Москвы. Уже понимали – не к добру.

Глава комиссии, опричник, князь Василий Темкин-Ростовский, сидел на носу лодки и глядел на выплывающие из холодного тумана очертания монастыря. Поклонный крест, два года назад провожавший Филиппа, встречал ныне незваных гостей. Суздальский епископ Пафнутий и архимандрит Андроникова монастыря Феодосий почтительно перекрестились, увидев его. Темкин-Ростовский, отвернувшись, сплюнул в воду.

Паисий, верный ученик Филиппа, ставший игуменом монастыря, велел братии почетно встретить гостей и во всем им угождать. Темкин-Ростовский, уставив руки в свои широкие бока и почесав окладистую бороду, по-хозяйски оглядел двор монастыря. Приехавший с ним дьяк Дмитрий Пивов, худощавый, высокий и плешивый, всюду следовал за опричником. Пафнутий и Феодосий были мрачны, уже понимали, для чего их послали сюда.

Паисий пригласил гостей отобедать за своим столом. Чавкая и рыгая, Темкин-Ростовский неспешно и чинно покончил с пищей и, едва отодвинув пустое блюдо, начал спрашивать игумена о Филиппе. Пивов, также отложив блюдо с объедками, был готов записывать.

– Что же мне поведать о нем? Будучи игуменом, Филипп дни проводил в работах, а ночи в молитвах, – отвечал Паисий, опустив очи.

– А ты подумай, – опричник ближе подвинулся к нему, – подумай да вспомни, как Филипп, попирая веру православную, занимался языческим колдовством…

Паисий вздрогнул и побледнел – обвинения в колдовстве были слишком серьезны и непременно оканчивались казнью преступника. Не в силах что-либо ответить, он молчал. Молчали и Пафнутий с Феодосием, даже к еде не притронулись. Опричник, вытерев о скатерть жирные руки, спросил со вздохом:

– Ну, чего ты хочешь? В Соловках всю жизнь просидеть, кости на этих ветрах морозить? Или же власти хочешь? А?

«Вот он, змей-искуситель, Господи! Да не испытывай меня!» – подумалось Паисию.

– Епископом станешь, – шепотом проговорил Темкин-Ростовский. – Дело за малым. Обличи Филиппа да подговори монахов своих подтвердить твои слова. И только! Филиппу и так уже конец, он в ссоре с государем, отошел от дел, бросив народ свой в столь тяжкое время. Ему этого не простят. А ты тем временем устроишь себе хорошую службу. Ну или же погубишь себя… Выбирай, игумен!

Паисий хмурился и молчал. Темкин-Ростовский глядел на него, усмехаясь. Было видно, что боится его, смущается Пафнутия и Феодосия, но клюнул! Нужно еще немного времени, дабы снова надавить. Сломается, согласится!

С вечера того же дня начались допросы монахов. Но из братии, верной своему бывшему игумену, было непросто что-либо вытянуть. На допросах присутствовали Пафнутий и Феодосий, Пивов все тщательно записывал – скрип пера не умолкал.

Темкин-Ростовский устал от их упорства, все больше гневался и переставал смирять свою злость – кричал на молчаливых монахов, тягал их за рясы, бил в плечи кулаком. Феодосий, смущаясь и пугаясь, опускал глаза, Пафнутий же наконец не выдержал:

– Охолонь! С божьим человеком говоришь!

Опричник обернулся к нему и, брызгая слюной, крикнул ему в лицо:

– Божьи люди покрывают колдуна и преступника, стало быть, тоже понесут наказание!

– То не тебе решать! – повысив голос, ответил Пафнутий. Молодой монах, которого допрашивали тогда, поднял испуганные глаза и, силясь унять колотившую его дрожь, сказал, что готов признать все обвинения против Филиппа.

– Господи, дай пережить сие, – прошептал Пафнутий и перекрестился.

Допросы продолжались, но ничего путного из показаний не удалось собрать воедино.

– Пиши, что этот видел Филиппа за молитвой языческому богу. Добавь, что игумен постоянно отлучался из монастыря на молитву и братия, проследив за ним, увидела сие… А этот, пиши, ведает о блуде митрополита, – говорил Темкин-Ростовский Пивову, вытирая испарину со лба. Дьяк, сгорбившись, послушно записывал каждое слово.

Когда показаний было достаточно, Темкин-Ростовский первым поставил в грамоте свою подпись. Феодосий, приняв из его рук бумагу, так же быстро подписался, словно поскорее хотел, дабы все закончилось. Настала очередь суздальского епископа. Пафнутий долго читал написанное, хмурился.

– Подпиши, отче, – не выдержал Темкин-Ростовский, но сказал мягко, насколько мог. Пафнутий небрежно бросил грамоту на стол:

– Я за этим подписываться не стану!

Феодосий испуганно покосился на него, дьяк Пивов смущенно опустил глаза. Темкин-Ростовский побледнел от злости.

– Молю тебя, подпиши, и поскорее уедем отсюда, – прошептал Феодосий, но Пафнутий, покачав головой, ответил:

– И без подписи моей все решено. Грех такой брать на себя не стану!

Утром следующего дня следственная комиссия покидала обитель, увозя с собой не только выпытанные угрозами показания, но и самого игумена Паисия, а с ним несколько запуганных монахов. Их провожал все тот же поклонный крест. Паисий хотел было перекреститься, но рука словно онемела, и он, отвернувшись, зажмурился – в глазах игумена стояли слезы.

* * *

На заседании земской Боярской думы с раннего утра было шумно. Сидели, изнывая от духоты. Расстегивали вороты кафтанов, обнажая толстые красные шеи. Мстиславский и Бельский на сей раз не в отъезде и возглавляют Думу. Молвили о том, что над Филиппом будет учинен суд, для этого в скором времени соберется Освященный собор, и ни государь, ни бояре не вправе будут вмешаться. Как же не вовремя все это, как не вовремя! Им нужен был сильный духовный пастырь, который смог бы хоть немного обуздать государя в эти страшные дни, когда каждый боярин мог стать жертвой опричников, будучи уличенным в измене. Слишком много голов уже слетело, поредела Дума, и теперь каждый из них, легко ранее устраивавший заговоры, опасался лишнее не только сказать, а даже подумать! О боярине Челяднине с начала года никаких известий, и тогда вопрос о нем поднялся тоже.

– Боярин, стойно главному изменнику, сидит под арестом в Полоцке и ждет решения государя, – уклончиво отвечал Мстиславский.

– Коли его уже многие признали изменником, чего о нем говорить? – вмешался Бельский. Некоторые бояре усмехнулись, опустили глаза – ведали, что и сам Бельский желал участвовать в свержении Иоанна, но боялись говорить что-либо против знатного князя.

Но обсуждать и вправду было что. Турецкий султан решил воспользоваться сложным положением России и отобрать Астрахань. Впервые в истории началась Русско-турецкая война. Султан подбивал Девлет-Гирея обрушить все силы на общего противника, но, как сообщали послы, крымский хан не хочет, чтобы Астрахань досталась Османской империи, и потому медлил. Это было на руку Москве, появилось необходимое для подготовки к войне время, но как воевать с турками, пока еще не знал никто.

Одновременно в Ливонии гетман Ходкевич начал наступление на русские крепости, но безуспешно – местные воеводы (видимо, встревоженные казнями) хорошо держали оборону.

Шум смолк, когда в думную палату вошли два вооруженных опричника. Бояре изумленно глядели на них, кто-то перешептывался с возмущением, но никто не смел им что-либо сказать. Никита Захарьин, уставив руки на резной посох, пристально глядел на опричников, на лице его заходили желваки. Следом в палату вошел сам Иоанн – в красном кафтане под отороченным соболем опашнем. Лишь только глянул на ходу – бояре разом вскочили со скамей, поклонились в пояс. Тяжело прошел мимо, не дойдя до пустовавшего своего трона. За царем ввалились толпой другие опричники, встали у стен. Среди них были Васька Грязной, а также иностранцы Таубе и Крузе. Бояре с недоумением глядели на Иоанна и на выстроившихся «монахов» с кинжалами у поясов. Кто-то невольно перекрестился. Другие уверены были, что царь не посмеет уничтожить их здесь и сейчас, без суда и следствия, но все одно – робели. Иоанн исподлобья оглядывал думцев, чуть усмехаясь – чуял их страх и наслаждался им. Один из опричников подбежал, схватил скинутый государем опашень и отошел прочь. Все узрели перетягивающий кафтан шитый золотом пояс государя, к которому был прицеплен длинный кинжал с украшенным рубином оголовьем. Ножны, на которых изображена была сцена охоты на кабана, также сверкал от изобилия камней.

Иоанн обернулся к дверям и махнул рукой. В дверях появился сам Иван Петрович Челяднин. Одежда его и общий вид дали понять, что боярин не подвергался лишениям во время длительного заключения своего, но, как показалось многим, он очень постарел. В глазах его было отчаяние, никогда еще Челяднин не выглядел таким жалким. Встав в дверях, он поклонился государю и боярам и стоял, не в силах глядеть в лица думцев, которыми еще не так давно управлял и которых подбивал на измену.

– Ну, здравствуй, Ивашка! – крикнул громко Иоанн без тени улыбки и отошел в сторону, открывая ему путь к трону. – Чего же ты не садишься? Ждет тебя твое место!

Челяднин замер и побледнел, не в силах сдвинуться с места.

– Садись! – тихо и злобно произнес Иоанн с внезапно вспыхнувшей яростью в глазах.

– Государь, – промолвил Челяднин и хотел было отступить назад, но два опричника взяли его под руки и поволокли к трону. Он шел, спотыкаясь, не успевая перебирать ногами. Его толкнули в царское кресло и отступили. Иоанн, глядя ему в очи своим яростным взглядом, сказал:

– Мало ему! Несите одежи!

И вскоре на боярина небрежно надевают аксамитовое платно, на плечи водружают бармы, голову украшают царским венцом в сверкающих камнях. Бояре застыли, не смея сесть на скамьи. Разом вздрогнули, когда Иоанн бухнулся на колени перед одетым в царские одежи Челядниным.

– Ты ведь жаждал занять мое место! И вот ныне ты царь и великий князь!

– Государь, – снова вымолвил беспомощно Челяднин, не в силах шелохнуться. – Я живота своего…

– Что-то нерадостен ты! Ну, хочешь, казни их всех! – перебил его Иоанн и указал на стоявших за его спиной опричников. – А с ними вместе и меня на плаху… С сыновьями. Ну, или польскому королю отдай на потеху! Что же ты? Я ведь властью своей тебя одарил!

В палате царила тишина. Челяднин, побледнев еще больше, сидел на троне и выпученными безумными глазами глядел на стоявшего перед ним на коленях государя. Иоанн, не отводя от него взгляд, развел руками:

– Впрочем, я в силах у тебя эту власть и отобрать!

Молниеносно выхватив из ножен кинжал, Иоанн вскочил на возвышение трона и с хрустом всадил клинок в грудь Челяднину. Мучительный крик боярина звонко прозвучал в тишине просторной палаты. Челяднин видел перед собой тяжелый, хищный взгляд Иоанна и чувствовал, как начинает слабеть. Царь вырвал клинок из тела боярина, и хлынувшая кровь брызгами обдала ему лицо. Иоанн медленно поднялся и бросил окровавленный кинжал рядом с троном.

Остолбеневшие бояре молча глядели на Челяднина, медленно заваливающегося набок. Глаза его, не мигая, все так же жалобно глядели на Иоанна, рот судорожно хватал воздух. Царский венец упал с его головы и скатился со ступеней возвышения. Иоанн дал знак, и к Челяднину гурьбой бросились опричники, звякая вырывающимися из ножен кинжалами. Все они принялись по очереди резать умирающего боярина, пока тело не рухнуло с трона, но и тогда с чавканьем и хрустом в него всаживали клинки. Кровь ручьями стекала по ступеням и собиралась в густую темную лужу прямо у ног царя. Иоанн снова дал знак, опричники отступили.

Челяднин лежал на боку у подножия трона с вывалившимися из живота блестящими внутренностями. Из груди торчали раздробленные кости. Иоанн с окровавленным лицом молча обвел глазами притихших думцев и, медленно развернувшись, покинул палату широким тяжелым шагом. Кого-то из бояр тут же вырвало.

Опричники же связали убитому ноги и за веревку поволокли безвольное тело за собой, оставляя обильный кровавый след на полу и задранных коврах. Вскоре на Неглинной улице горожане с любопытством взирали на лежавший в навозной яме труп в царских одеждах…

В тот же день людьми Федора Басманова был убит Михаил Колычев с супругой и тремя сыновьями. Слуги его перебиты, имение разграблено. Об этом тут же стало известно Филиппу. Он выслушал это известие от пришедших к нему в келью монахов. За день до этого митрополит узнал, что вскоре над ним начнется церковный суд, и эту весть он принял смиренно. Сегодня же, после известия о Михаиле, он почувствовал, как что-то и без того напряженное надломилось в нем. Филипп поблагодарил и отпустил монахов, затем заперся в келье и тут же упал на колени перед иконами, желая помолиться. Но вместо этого зарыдал. Всхлипывая, он хрипел, по-детски утирая рукавом рясы мокрое от слез лицо.

– Господи, дай сил пережить сии муки! Будь милосердным, Господи! – шептал Филипп сквозь рыдания. – Ежели такова чаша моя, готов я испить ее, но не дай из-за меня гибнуть невинным! Спаси и помилуй!

Он не знал, что Михаил после казни своего брата Василия и родича Ивана Колычева готовил побег в Литву, но его выдали собственные слуги. Федор Басманов с опричным отрядом в тот же день вырезал всю его семью и сжег имение. Сам Михаил пытался отбиваться с саблей в руках и был убит на месте.

Не знал митрополит также, что в ту же ночь Иоанн в слободе, запершись в своих покоях, вымаливал у Бога прощение за пролитую им кровь во имя единства державы. После каждого поклона он хлестал себя плетью по спине, не чувствуя боли. Закончив молитву, изможденный, он поднялся с колен и вместо пуховой перины лег на деревянную скамью истерзанной спиной. Спрятавшиеся по углам спальники, от увиденного боявшиеся вздохнуть, услышали в темноте:

– Не являйся ко мне, Иван Петрович! На том свете свидимся. Там Господь нас рассудит…

* * *

– Деньги и дары, государем жалованные, не монастырю отдавал, ибо себе брал! – обличал Филиппа новгородский архиепископ Пимен, главный его обвинитель. Громкий голос Пимена, отражавшийся от сводов Успенского собора, звучал грозно и внушительно. Но Филипп едва слышал его, видя лишь темное пятно в черной рясе, расхаживающее пред ним. Также не видел он и восседающее по лавкам вдоль стен высшее духовенство страны – этот безликий ряд черных ряс, бород, клобуков и куколей. Обвинения, опровержения, громкие споры были о нем, Филиппе, но он слышал лишь глухой гул, словно его головой окунули в воду. Сил стоять не было, но Филипп не мог показать своей слабости – стоял на ватных ногах, опустив голову.

– Позовите свидетеля! – крикнул вспотевший от натуги и злости Пимен.

Знакомый голос и черты заставили Филиппа наконец узреть – перед собой он видел своего верного друга и ученика Паисия.

– Ты! – тихо вырвалось у оторопевшего Филиппа. Это был точный удар. «Вот мой Иуда!»

– Верно ли, что митрополит Филипп, будучи игуменом Соловецкой обители, – гремел под сводами голос Пимена, – был уличен в краже монастырского имущества?

– Верно, – ответил, не поднимая глаз, бледный Паисий. Собор взорвался криками возмущения. Допрашивали свидетеля еще двое сообщников Пимена – Филофей Рязанский и Пафнутий Суздальский (люди Басмановых сумели сломить железную волю гордого епископа, и ему пришлось выступить на стороне Пимена). Паисий соглашался со всеми обвинениями против Филиппа – с колдовством, воровством и даже тем, что Филипп пытался склонить молодых иноков к мужеложству. После таких обвинений сложно было унять шум возмущений и споров.

Ввели десяток испуганных соловецких монахов. Бледные, трясущиеся, они боялись вымолвить лишнее слово. Филипп, все это время не сводивший взгляд с торжествующего Пимена (сложно было не заметить его наслаждения), проговорил хладнокровно, отчего вмиг воцарилась тишина:

– Хочешь чужой престол похитить, но вскоре будешь лишен своего!

Пимен остолбенел и от тяжелого взгляда владыки, и от сказанного. Тогда на помощь ему пришли Филофей Рязанский и Пафнутий Суздальский – принялись жестко допрашивать несчастных монахов, и они, запуганные еще опричником Темкиным-Ростовским, теперь вовсе были в ужасе от происходящего, от величества и суровости этого высшего церковного суда. Филипп сам решил закончить это и молвил, обернувшись к восседавшему на лавках духовенству:

– Лучше мне принять безвинно мучения и смерть, нежели быть митрополитом при таких беззакониях!

Он швырнул на каменный пол посох, сорвал с головы белый клобук и бросил его рядом:

– Вот мой клобук. Я более не митрополит…

Не сразу все вновь смогли и смели что-либо произнести. Настало время вынести приговор. Собор затруднялся принять решение или не мог произнести его в присутствии Филиппа. Ему позволили уйти, и он ушел, переступив через брошенные клобук и посох.

– Церковный суд добился показаний от свидетелей, и Филиппа ждет суровое наказание, возможно, смертная казнь, – докладывал Иоанну Алексей Басманов. Царь сидел, уронив руки на стол, перед ним стояла шахматная доска с расставленными на ней фигурами из слоновой кости. Весть о суде над Филиппом не радовала его.

В нем единственном Иоанн чувствовал силу. Ту самую силу, которая сравнится лишь с его могуществом. Таких смелых и стойких царь ценил… и боялся. Таких, как Филипп, не было в окружении государя. Бояр земских он ненавидел, опричники-сподручники уже были в подозрении злоупотребления властью.

Даже сейчас, глядя в лицо Басманова, Иоанн заметил, как обрюзг и потучнел он в лице, словно грехи оставили на нем свой отпечаток. Иоанн отвернулся к темному окну и увидел в отражении, что лицо Алексея Федоровича исказилось до неузнаваемости, стало то ли собачьим, то ли козлиным, словно у нечисти. Резко обернулся к нему царь, удерживая себя, дабы не вскочить из-за стола, но снова увидел потучневшее, дряблое лицо своего советника…

– Суд вынесет суровый приговор. Филиппа, как преступника, надобно схватить. Дозволь нам? – предложил Алексей Федорович.

«С Пименом новгородским воду мутят! Нет, не быть ему митрополитом! Не быть, ибо я презираю его! Я и тебя презираю, зажравшаяся властью свинья!» – подумал тут же царь.

– Делайте что положено. А сейчас уходи, – отвернувшись, ответил Иоанн. Басманов попятился к дверям и исчез за ними.

Царь остался один, в тишине и тьме покоев. Хотел было продолжить игру в шахматы, дабы отогнать мрачные мысли о церковном расколе, как вдруг услышал далеко за дверью страшные вопли. Иоанн, не поднимая головы, прислушался. Скоро все смолкло. Снова царица поддается своему безумию – безумию одинокой женщины. Мария Темрюковна давно уже перестала радовать Иоанна. Когда-то ему нравилась ее дикость, необузданность, раскованность, блеск в черных как уголь глазах, хищная улыбка… Теперь же он не испытывал к ней ничего, кроме раздражения. Давно уже, несколько лет, Иоанн не звал ее в свои покои и сам к ней не ходил. Чувствуя нелюбовь супруга, Мария еще больше обезумела, нещадно избивала сенных девок за малейшую оплошность, громила посуду и утварь в своих палатах, выбегая полуголой, простоволосой в коридоры дворца с плетью в руках, крича:

– Чем провинилась я перед государем, что не любит он так меня? Ежели виновата я в чем, так пусть он высечет меня до смерти!

Но покой государя по-прежнему охраняли от безумия кабардинки верные опричники. Молясь, Иоанн слышал ее крики, и даже при общении с Богом у него появлялась грешная мысль – не овдоветь ли? Хочется любви, пылкой, захватывающей, чтобы было спокойно и хорошо, как с Настей…

Развод церковь может не одобрить, третий брак по всем правилам последний. Поэтому нельзя было оставлять царицу в живых. И взять в жены русскую красавицу, которая родит ему наследников, дабы род его снова разросся и корень Ивана Калиты царствовал еще долгие века…

Господи, как пусто в душе! Пустота вдруг сменяется резким ощущением неимоверного страха, затем снова – пустота. Закрыв глаза одной рукой, другой Иоанн смахнул со стола шахматную доску на пол.

Спустя четыре дня после суда в день архангела Михаила Филипп, еще не лишенный сана, должен был служить в Успенском соборе. Мало кто знал, насколько изможден он был, с трудом находя последние силы, дабы пережить эту службу.

Народу снова было много. Кто-то приехал из дальних городов, чтобы хоть краем глаза и издали взглянуть на митрополита, заступника народа православного. Не все поместились в собор, ждали на улице под холодным ноябрьским дождем, лезли на крыши, толпились у крыльца собора.

Филипп же, облаченный в надетую поверх рясы золотого цвета мантию, с белым клобуком на голове, читал молитву. Лицо его не выражало ничего, кроме усталости и обреченности. Он видел, как млели и восторгались люди, глядя на него, как плакали, тесня друг друга, лишь бы быть ближе к нему. Замечая их лица, он опускал глаза, словно стыдился того, что сам сложил с себя сан, оставил их, несчастных, без пастыря духовного.

Внезапно что-то оборвало царившие в соборе умиротворение и благость. Молитвы и пения смолкли. Филипп устремил свой тяжелый взгляд туда, откуда уже, расталкивая прихожан, неслись к нему опричники. Они обступили митрополита, и вскоре вышел вперед промокший от дождя Федор Басманов. Он чинно развернул привезенную с собой грамоту и стал читать во весь голос:

«Священный собор изрек: нечестивейший Филипп, уличенный свидетельскими показаниями в колдовстве и хищении имущества Соловецкого монастыря, осквернении веры православной, признан виновным в совершенных злодеяниях, посему соборный суд определяет лишить его митрополичьего сана, заключить под стражу, затем предать смертной казни через сожжение».

Кто-то из прихожан упал в обморок, кто-то неистово начал креститься, кто-то, закрыв лицо, заплакал. Филипп так и стоял на месте с таким же тяжелым и суровым взглядом. Убрав грамоту за пояс, Басманов сказал коротко:

– Вот и все…

И вот уже кто-то из опричников грубо содрал с головы Филиппа белоснежный клобук, другой вырвал из рук крест и кадило, третий разрывал митрополичью мантию. Вскоре митрополит всея Руси стоял босой, в разодранном монашеском одеянии. В ужасе и оцепенении глядели на это люди – величественный митрополит предстал вдруг пред всеми щуплым стариком с голыми худыми ногами. Опричник со всей силы толкнул его в грудь:

– Ступай!

У крыльца уже стояли дровни. На них усадили старика и повезли из Кремля. Ветер бил в лицо холодными каплями, стоял такой густой туман, что ничего не разглядеть дальше вытянутой руки. Всеми любимого митрополита везли по улицам Москвы на дровнях мимо горожан, безмолвно провожающих его глазами. Вот он – худой старик с длинными седыми волосами, намокшими под беспощадным дождем, безвольно покачивается на ухабах и кочках.

Филиппа оставили в тихом Богоявленском монастыре. Дверь захлопнулась, и Филипп остался в маленькой, холодной, пустой келье один. Снаружи заскрежетал засов. И вот тишина. Филипп упал коленями прямо на ледяной каменный пол и медленно перекрестился.

– Господи, не оставил ли ты меня? – проговорил он тихо. – Со мной ли? Ежели суждено мне вытерпеть муки нечеловеческие, какие и твой сын стерпел, – я готов! Но почто? Кого спасет смерть моя? Сожгут меня, будто еретика… Но ты будь со мною, Господи!

Глава 6

Январь 1569 года. Крепость Изборск

Мела поземка. Скованная морозом земля укрыта пушистым снежным ковром. Черные голые деревья мрачной стеной тянулись вдоль окоема.

Древний Изборск, приграничная с Литвой крепость, был хорошо укреплен. Достаточно было в нем снарядов, пороху и провианта, чтобы держаться в обороне почти год. Сильно морозило, поэтому знали, что не сунутся сейчас литовцы под стены, не начнут осаду.

На холоде всех размаривало, особенно после горячей похлебки, обжигающей рот и горло, но так аппетитно парящейся из железных мисок и котлов. Наевшись, ратники укутывались в теплые овчинные тулупы, садились у стены и молча глядели перед собой, укрыв лица под воротниками до самых глаз. Веки предательски смыкались, некоторые ратники уже, опустив головы, дремали. Одного боялись – не замерзнуть бы до смерти во время караула, поэтому поскорее ждали смены, чтобы можно было пойти погреться в натопленные слободки и хорошо поспать. Как еще пережить зиму?

Ранняя зимняя ночь опустилась стремительно. Ратники на стенах лениво расхаживали взад-вперед. У ворот стояли лишь двое; они ежились, пританцовывали, терли замерзшие носы о воротники. Бороды их были покрыты инеем.

– Акинф! Ты, чай, сколько уж дома не был? – спросил один.

– Годов семь. А ты, Прохор, сколько?

– А я девять! Или десять? Не помню! Уж забыл, как женка выглядит!

– Вот и я, окроме девок, коих по городам да деревням тискал, не помню! Даже запах жены позабыл!

– Дети уж выросли, поди! – вздохнул грустно Прохор. – А мы все тут… Походы… походы…

Помолчали. Тихо в крепости.

– Семена-то во Псков перевели, – проворчал Акинф. – Жирует там, наверное, да по бабам ходит! Не то что тут, в Изборске, кроме стен и пушек нету ничего! Горожане здешние, пес их подери, точно попрятали все добро, я тебе говорю!

– Брось ворчать! – с болью в голосе сказал Прохор. – И так тошно, еще ты тут…

Хотел было благим матом ответить ему Акинф, злой с самого утра, как услышали они хруст снега за воротами, и будто всхрапнул конь. Замолчали, прислушались.

– Эй, стража! Отворяй ворота, посланник государя прибыл! – Крик за стеной эхом разнесся по округе. Акинф и Прохор с опаской переглянулись, будто вопрошая друг у друга – что делать?

– Каков таков посланник? – крикнул Прохор. – С каким донесением?

– А это тебя никак не касается, дурья твоя башка! Возомнил, что государевы бумаги достоин держать? Плетей захотел? Живо отворяй ворота!

Прохор оглянулся. Ратники на стенах, как назло, были далеко.

– Вот что! Полезай-ка, Акинф, на стену да погляди, чаго тамо…

– Я? А чаго не ты?

– Беги скорее, а то оба плетей заработаем! А я засов отворю…

Вскочив с места и схватив копье, Акинф направился к башне, вскоре поднявшись через башенную лестницу на стену, вгляделся в ночную зимнюю мглу.

– Всадник один! Опричник, что ли? В черном весь, словно монах! – крикнул он.

Услышав одно название «опричник», Прохор засуетился и стал поднимать засов.

Когда ворота с тяжелым скрипом распахнулись, всадник не спешил заезжать, так и стоял, укрытый мглой. Прохор сузил глаза, крепче стиснул в руках копье. И вот всадник тронулся. Наверху послышалась какая-то возня, и вдруг позади Прохора с глухим ударом упало что-то тяжелое. Обернулся и ахнул – со стрелой, торчащей из глаза, раскинув руки, на земле лежал Акинф. Прохор тут же обернулся к воротам – на него из тьмы выступал целый отряд вооруженных воинов. Литовцы! Хотел было крикнуть: «Братцы!», но крик оборвался, как только сабля разрубила ему пополам голову.

Разделившись, литовцы в темноте исподтишка убивали ратников, многих принялись вязать. Вслед за ними в город беспрепятственно вошел значительной силы литовский отряд. Произошли короткие стычки с гарнизоном, но вскоре город был захвачен. Воевода Афанасий Нащокин не успел организовать оборону и вскоре был захвачен в плен.

Со взятием Изборска была открыта дорога для литовцев на Псков и Новгород…

* * *

– А сегодня батюшка возьмет меня на казнь глядеть! – хвастался царевич Иван своему младшему брату Федору. Насупившись, Федор молчал. Он жалел не о том, что не увидит кровавой расправы (чего и сам не хотел видеть), а о том, что отец не уделяет ему должного внимания. С раннего детства он привык к тому, что Ивана готовили к царствованию, а ему, Феденьке, оставалось лишь книги духовные читать.

Старший царевич вышел из покоев брата с надменным, насмешливым видом. Но Феденька не умел злиться и обижаться – читая Псалтырь, он давился слезами, лишь в молитвах находя успокоение…

На площадь привезли закованного в цепи пожилого Ивана Пронского, которого, так же как Щенятева, не спасли монастырские стены. Припомнил ему бирюч в чтении смертного приговора и как он с Михайлой Глинским в Литву убежать хотел, и как отказался царевичу Дмитрию присягать в дни болезни государя. Заслуги же его ратные словно в небытие канули. Герой взятия Казани, участник многих походов и защитник земли русской еще со времен малолетства Иоанна ныне стоял перед царем, боярами и народом полуголым, в разорванном тряпье, испачканном кровью, трясущийся от холода, с опущенной головой. Ветер трепал его поредевшие спутавшиеся седые волосы и бороду.

Укутавшись в шубу из черного соболя, Иоанн сидел в высоком кресле на специально возведенном для него помосте, устеленном богатыми цветастыми коврами. Рынды и опричники охраняли его со всех сторон. Рядом в кресле, более низком, сидел царевич. Царь обвел глазами площадь. Все меньше народу приходит глазеть на казни – пресытились кровью и смертью. Никто не выкрикивает бранных слов, никто не торопит палача – площадь безмолвно наблюдает.

Малюта, стоявший за креслами царя и царевича, почувствовал себя неловко, показалось, что представление, устроенное им, пришлось не по нраву главному зрителю. Зато пристально за всем наблюдал царевич. В трепетном ожидании кровавого зрелища следил он за приготовлениями к казни, вцепившись крепко пальцами в подлокотники. Бледность выдавала его волнение.

Бирюч кончил зачитывать приговор, свернул грамоту и испарился. Эшафот и скамью, на которую уже вниз животом укладывали осужденного, припорошило снегом. Палач дорвал одежду на Пронском, обнажив его широкую спину, покрытую ссадинами и синяками. Собирались сечь кнутом, у которого, по всей видимости, в ударный ремень были вплетены небольшие железные лезвия.

Свист и щелчок от первого удара эхом разнеслись по площади. Пронский невольно вскрикнул. Затем кричал уже меньше. Вскоре из исполосованной спины хлынула кровь – царевич в кресле подался вперед, Иоанн с довольной ухмылкой покосился на сына.

Вскоре Пронский уже не кричал, лишь вздрагивал после каждого удара. Уставший палач сменился другим. Вместо спины у осужденного было кровавое месиво, кровь забрызгала весь заснеженный эшафот.

Холодало. Кутаясь в шубу, Иоанн встал с кресла и сказал сыну:

– Морозно. Пойдем!

Они уходили, а на безмолвной площади все так же свистела плеть.

– Он умрет? – осведомился царевич, нахмурившись.

– Умрет, – заверил его Малюта, семенящий за спинами царя и его сына. – Там еще два палача ждут, дабы всыпать ему по двадцать плетей!

О потере Изборска Иоанн узнал вечером того же дня. Гонец, принесший эту весть, едва не умер от обморожения – тут же увели его растирать жиром и откармливать.

Следом царю донесли еще одну тревожную весть – в Швеции свергнут король Эрик, причем переворот организовали его младшие братья – Юхан и Карл. Юхан, муж Екатерины Ягеллонки, которую жаждал заполучить Иоанн, находился до этого в заключении, а теперь же стал шведским королем. Это означало одно – и без того хрупкий мир со Швецией обязательно рухнет, начнется война, ибо, помимо личной неприязни между Юханом и Иоанном, появившейся из-за роковой Екатерины, у Швеции и России были свои территориальные претензии друг к другу.

И вот в приемной палате сам царь и наследник (Иоанн стал приучать старшего сына к делам) принимают дьяка Висковатого в присутствии Афанасия Вяземского.

– Послов наших оскорбили, ограбили подчистую. Подворье посольское ограбили, порушили. Господь уберег их жизни от резни, ибо сторонников свергнутого Эрика нещадно убивают, – докладывал Висковатый, сведя у носа седые густые брови. И он, и все присутствующие видели и чувствовали, как ярость, кою так боялись все, мигом охватила Иоанна.

– К Изборску пошлите Михаила Морозова! – раздувая ноздри от гнева, говорил царь. – Пущай возьмет его с меньшими потерями! Нельзя нам войско терять! В Швецию же отправьте наших людей, пусть подготовят побег Эрика в Москву… Не смог сам удержаться на престоле, так мы его хоть гвоздями к трону прибьем!

– Может, и земли кое-какие у шведов взамен возьмем? – предложил Вяземский.

– То дело десятое, – осадил его смело Висковатый. – Тут, государь, не сегодня-завтра Польша с Литвой объединятся, переговоры уже идут. Единственное, что мешает их воссоединению – главенство одних над другими. И если, государь, сие свершится, воевать помимо Литвы придется еще и с Польшей…

Иоанн тяжело глядел в пол, на висках и лбу его вздулись вены. Все рушилось на глазах. От военного успеха в начале войны не осталось и следа. Война с Литвой затянулась, теперь еще и Польша. В Швеции сменилась власть, и Юхан не упустит возможности биться за земли у Балтийского моря. Но пока он все еще в состоянии войны с Данией и Польшей – это поможет выиграть время. Кроме того, было известно, что на Астрахань вскоре начнется поход крымской орды и турецких войск. На том участке требовался опытный воевода. Было решено отправить в Астрахань уже пожилого, но матерого воеводу Петра Серебряного…

Когда Вяземский и Висковатый ушли, он все еще думал о свержении Эрика младшим братом. Снова братская измена! Господи, знак ли какой даешь? Ведь не допустишь поругания державы православной! Владимир, крамольник, и мать его, Ефросинья, все еще опасны для него, законного правителя, помазанника Божьего! Господи, вразуми!

– Батюшка? – обеспокоенно окликнул его царевич. Иоанн опомнился, взглянул на сына, даже немного просветлел. Вот кто его не предаст! Вот сколько любви в этих глазах! Настиных глазах… Царь погладил сына по волнистым темным волосам и молвил:

– Никогда не прощай крамольников! Ибо и с тобой будет как со шведским королем! Никому не прощай, даже брату!

Эти слова глубоко засели в голове Ивана. Когда отец отпустил его, он уверенным шагом направился в покои брата и застал его, как водится, за чтением.

– Все в иноки себя готовишь? – усмехнулся Иван и, одну руку уперев в бок, стал осматривать расписные потолки покоев.

– Батюшка не берет меня на приемы, – мягко, немного запинаясь, отвечал Федор.

– А знаешь, что батюшка молвил мне? – горделиво вопросил Иван. – Нельзя прощать крамольников! Когда я стану царем… Ты наверняка станешь удельным князем! Так вот, ежели ты станешь крамольничать супротив меня…

Последнюю фразу Иван почти выкрикнул, и Федор уже отрицательно замотал головой, губы его затряслись.

– …То и не посмотрю на то, что брат! Велю казнить тебя!

Федор, испуганно таращась на брата своими выпуклыми глуповатыми глазами, невольно отступил назад.

– Ну как я… как я… супротив тебя! Нет!

– Всегда так поначалу! – усмехнулся Иван. – А коли власти захочешь?

– Власти через тебя? Нет! – Федор, словно обезумев, схватил книгу и принялся ее судорожно листать. – Вот! Гляди! Братоубийство всегда жестоко каралось Господом! Вспомни окаянного Ярополка, убившего братьев Бориса и Глеба! Он сошел с ума и сгинул в пустыне, ибо был проклят…

– Знаю я эту историю, – отмахнулся Иван. – Ладно, инок, читай далее, да учись из книг – чего стоит делать, а чего нет!

С этими словами он вышел, снова оставив младшего брата в слезах.

* * *

Стареющий воевода Михаил Морозов с неимоверной быстротой подошел к Изборску и взял его в осаду. Силы его войска превосходили по числу литовский гарнизон в разы. Было необходимо выбить литовцев из крепости до того, как сюда стянутся их подкрепления, отправленные гетманом Ходкевичем. Мороз крепчал, и потому противник опаздывал, увязнув в заснеженных дорогах.

– Ядер не жалеть! – одетый в бобровую шубу, Морозов расхаживал мимо пушек, давая наставления. – Да головы свои берегите! Государь каждого из вас на счету держит!

Полторы недели русские обстреливали Изборск. Наконец литовцы согласились сдать крепость при условии, что им дадут уйти. Морозов отпустил оставшихся в живых противников и вошел в город.

Уже на следующий день приехали судьи-опричники, началось расследование. В спешке искали виновных в сдаче крепости, и подозрение также пало на граничащие с Изборском Псков и Новгород – наиболее крамольные и своенравные города. Помимо изборских дьяков виновниками были названы дьяки из Пскова и Новгорода, которые, как выяснили государевы дознаватели, подговаривали горожан к измене. Виновников спешно казнили. С ними казнили некоторых дьяков из Феллина и Мариенбурга, уличенных во взятках.

Искали того самого «опричника», требовавшего отворить ворота в ту злополучную ночь, но он сумел ускользнуть вместе с литовцами. Дьяки, бывшие тогда у литовцев в плену, перед своей казнью сообщили, что им был один из приближенных князя Курбского, некий Тетерин. Снова всплыло имя изменника.

Иоанн молниеносно узнал об этом. Вяземскому велел разузнать – кто из духовенства знался с предателями-дьяками, был уверен, что нити заговора тянутся и к ним. Тут-то и всплыло в памяти письмо Курбского братии Псково-Печерского монастыря перед побегом. Алексей Басманов и Вяземский покидали палату, где принимал государь, и слышали за дверью истошные крики и грохот бьющейся утвари. И снова к обезумевшему от гнева государю спешат его духовник и лекарь…

Федор Басманов уезжал на юг во главе опричных войск по недавнему государеву приказу. Алексей Данилович после приема прибыл проводить сына. С гордостью взирал на него, когда Федор, крепкий, высокий, в шубе поверх панциря, выходил во двор к оседланному коню, которого держали два холопа. Что-то во взгляде его и самой походке стало зрелое, мужское. Варвара, укутанная в шубу, с покрытой головой, вышла на крыльцо проводить мужа. Бабы держали на руках их годовалого сына Петрушу. Федор не обнял их, даже не взглянул, когда вскакивал в седло и выезжал со двора, сопровождаемый группой вооруженных опричников. Алексей Данилович кивнул сыну, когда тот проезжал мимо него и затем взглянул на невестку. Скрестив руки, она с тяжелым, безразличным, измученным взглядом глядела Федору вслед. Заметив, что свекор глядит на нее, она отвернулась и крикнула на девку, держащую спящего малыша:

– Чего стоишь тут? Дите застудишь! Дура!

Сказав, спешно зашла в дом. Баба, семеня, последовала за ней.

Оставшись в горнице наедине, Басманов и Вяземский обсудили меж собой, что государь, измученный постоянными переживаниями и страхами, совсем плох и что гнев свой он может усмирять все меньше и меньше.

– Как бы и нам не досталось, – вздохнул Басманов и перекрестился. – А ежели кто против нас наушничать начнет?

– Кто бы осмелился? – надменно хмыкнул Вяземский.

– Андрей Телятевский, слыхал ведь, когда сын мой Федор назначен головой Большого полка, задумал местнический спор с ним вести, мол, он всего лишь воевода полка Правой руки, то бишь под его, Фединым, началом! Началось, Афанасий Иванович! Земство уже рычит в нашу сторону! Некому против нас наушничать?

– Врагов средь знати у нас хватает, это верно…

– Я другого боюсь, – туманно глядя перед собой, проговорил тихо Басманов. – Малюта все больше входит в доверие к государю. Как бы против нас сие не обернулось…

– Малюту боишься? – усмехнулся Вяземский. – Нашел кого бояться! Он же глупый как пень. Ума не хватит против нас пойти! О другом надобно думать – как раз и навсегда с князем Владимиром покончить, дабы боярству земскому словно глотки заткнуть. Глядишь, угомонятся после гибели его, как думаешь, Алексей Данилыч?

Но Басманов словно не слышал его – все так же молчал, и перед глазами его было страшное лицо Малюты с маленькими злобными глазками, укрытое тьмой. Тьмой застенка, где он сгубил так много жизней, чаще по их, советников государя, приказу. Чутье старого воеводы обычно не подводило его, он понимал это, и потому не мог успокоиться, ибо не знал, откуда и когда ждать удара.

* * *

Давно к основательнице Горицкого монастыря, «княгине-монахине» Ефросинье, никто не приезжал. Да и некому было, кроме любимого сына…

Прошло шесть лет с тех пор, как ее насильно постригли по приказу царя, и ненависть, которую она питала к нему, росла с каждым годом все больше. Она ненавидела его отца, великого князя Василия Иоанновича, мать, худородную литвинку Глинскую, сгубившую в темнице мужа Ефросиньи. Теперь Иоанн во время кровавых расправ своих казнил сосланного в Казань сродного брата Ефросиньи, Василия Федоровича Бороздина, того самого, с кем она когда-то планировала заговор во время похода на Полоцк. У нее не осталось родни и близких людей – только стены монастыря, который она в последнее время не покидала, и умножающаяся, граничащая с безумием ненависть. И среди всей этой ненависти, которая, как казалось, заполонила весь ее мир, одна мысль все еще светила среди этого мрака, вызывая на худом, некрасивом лице монахини-княгини улыбку.

Долгие годы она представляла своего сына Владимира московским царем. Он сидел в ее мечтах на троне в золотых одеждах, суровый, гордый, сильный. А возле трона – его многочисленные детишки, способные вновь разветвить поредевший род московских правителей. Ефросинья вышивала покровы вместе со своими боярынями, жившими в монастыре при ней, а мысли о ее сыночке, светлые, желанные, ежеминутно были в ее голове.

Несмело одна молодая монахиня доложила, что к Ефросинье прибыл ее сын. Словно по давнему обычаю, боярыни одна за другой покинули келью, как только госпожа отложила шитье. Да, давно уж сын не приезжал к ней! Торопливо, с волнением убрала торчавшие пряди седых волос под куколь, оправила рясу, сложила руки на колени и села, выпрямив спину. Вот по коридору уже слышны уверенные шаги, все ближе и ближе. Дверь открылась, и Ефросинья, увидев родное лицо, не выдержала, бросилась сыну на грудь.

Объятия их были недолгими. Он тут же отскочил к окну, бегло осмотрел двор, затем вернулся к дверям, выглянул в коридор, снова стал оглядываться.

– Они повсюду, – прошептал Владимир. – Повсюду! Мама! Кто за стеной твоей кельи? Мама, есть там кто-то?

– Ты о ком, сынок? – взволнованно и растерянно спросила Ефросинья.

– Они! – лихорадочно воскликнул Владимир и взглянул матери в глаза. Тут она и рассмотрела его лицо, заметила, как сын осунулся, глаза в черных кругах, выступили скулы, появилась седина в светлой бороде и волосах.

– Они! – снова повторил Владимир. – Он послал их за мной, я знаю! Даже когда я сплю, чувствую чей-то взгляд!

Князь упал на колени и, закрыв лицо обеими руками, зарыдал. Ефросинья так и стояла пред ним, смотрела на своего сына, высокого, крепкого, с сединой, всхлипывающего, словно ребенок. Ей показалось на мгновение, что Владимир тронулся умом.

– Он не простил меня, я знаю! – говорил князь, утирая рукавом глаза, прямо как в детстве. – Все! Все, кого я ему назвал, он всех их казнил! Всех! Остался лишь я…

Поняв, о чем он говорит, Ефросинья, разозлившись на мягкотелость ее сына, грубо схватила его за лицо, подняла его свесившуюся голову и посмотрела ему в глаза.

– Да пусть только посмеет! – прошипела она. – Князь ты или девка слезливая? Где твое войско? Где твоя рать, которая защитит тебя от опричников? Они же не воины, а свинопасы! Где твои ратники, я спрашиваю?

Владимир перестал плакать, съежился под ее тяжелым, страшным взглядом.

– Одержи победу над ним, войди в Москву как освободитель! Спаси Русь и займи свое законное место на московском столе!

– Ты! – вмиг обезумевший Владимир вскочил и с высоты своего роста злобно взглянул на мать. – Ты! Только ты этого всегда хотела! Ты взращивала во мне жажду власти! Ты погубила меня! Ты погубила меня, как отца!

Звонкая пощечина заставила Владимира замолчать. Ефросинья отвернулась от него, силясь унять всколыхнувшуюся ярость.

– За свое место и власть нужно бороться! Тем более если этого кто-то достоин больше. Вы с отцом, к сожалению, оказались слабы…

Владимир стоял, опустив голову, слушал и сам уже проклинал себя за то, что приехал сюда. Зачем?

Ефросинья развернулась к нему и, сверкнув глазами, спросила:

– Есть ли сейчас на Руси хоть кто-то, кто сможет противостоять произволу этого безумца? Митрополит Кирилл, избранный после свержения Филиппа, тоже слаб и труслив, не вмешивается в дела государства, смиренно молчит – вот такие подданные нужны Иоанну! Чтобы они робко стояли и наблюдали за тем, как черные псы разрывают Россию! Вот и бояре, запуганные казнями, замолчали, словно Иоанн вырвал им языки! Что осталось от боярского своеволия? Вот и сами бояре именитые в опричнину идут! Слыхала, Иван Андреевич Шуйский со старшими сыновьями опричником стал. Забыл, видать, как по приказу Иоанна собаки на подворье грызли его отца! Забыл! А я помню!

Она замолчала, словно задохнулась от накопившегося гнева. Владимир исподлобья глядел на нее.

– Здесь два пути. Либо ты жертва, либо правитель! Решись, сын! Он не простит тебя! Он не умеет прощать! И себя, и детей своих, и меня погубишь!

Голос ее дрогнул, в глазах заблестели слезы – Владимир видел ее такой впервые. Помолчав, он отрицательно замотал головой:

– Нет, хватит! И так много крови пролилось на земле Русской! Я всегда тебя слушал! Теперь же я сам… Сам!

Выкрикнув последнюю фразу, Владимир начал мерить шагами просторную келью, не увидев того, как меняется лицо матери.

– Да простит он меня за все прегрешения! Тем более не было ведь измены, Бог видит, не предавал я его! И не мыслил! Доносчики его! Я приеду… я скажу! Любой приказ его выполню! Любой! Коли повелит мне с моими уделами в опричнину отойти – пойду!

– Не сметь! – каким-то ломаным голосом выкрикнула Ефросинья, выпучив глаза. Ее лик был страшен. С дрожащим подбородком сквозь зубы она прошипела: – Прокляну!

Ничего не ответив ей, Владимир покинул келью, и вот она уже слышит за дверью его удаляющиеся шаги, оставшись одна, в тишине, среди молчаливых и суровых образов. Долго еще она не могла унять гневной тряски, досадные слезы катились по морщинистым щекам. Сын предал ее! Предал! Ее любимый сынок!

Взрыхляя талый февральский снег, Владимир ехал со своим полком домой, в Дмитров. Тяжело и пусто было на душе. Звенит сбруя, слышится конский топот, а перед глазами ее лицо и глаза, полные слез, глаза, коих он всю жизнь боялся. Вскоре уже пожалел, что было с матерью такое расставание. Еще более он пожалел бы о том, если бы знал, что уже не суждено им увидеться…

Дома же Владимир любовно ласкался с женой при встрече, жадно оглаживая ее раздобревшее от частых родов тело. Затем увиделся с детьми Машкой, Евдокиюшкой и Юрком. В последнюю очередь заглянул к недавно родившемуся сыну, нареченному в честь царствующего дяди Иваном. Его появление на свет помогло Владимиру и его жене пережить смерть годовалой дочери Анастасии, родившейся хворой.

Жена Евдокия уже была у ребенка, начала его кормить, сунув в маленький беззубый ротик пухлую, налитую грудь.

– Жадный какой, сосет так, будто боится, что отберут! – смеясь, прошептала Евдокия. Умиляясь, Владимир осторожно погладил сына по лысой головенке, улыбаясь от счастья.

– Ты б Василия навестил, – с укором сказала вдруг жена. – Снова болеет, вчера весь день в бреду был…

Напоминание о старшем сыне грузом легло на плечи Владимира. Дети от прежней жены, отправленной в монастырь, были им словно забыты. Отвязался он и от Василия, и от дочери Евфимии. И почему от этой худощавой, пресной, как мука, женщины родились такие болезненные дети? Куда более он был привязан к Машеньке, Юрку и Евдокиюшке, родившимся от любимой второй супруги. Теперь вот еще и Ванята появился. Нет, не Ванята – Иоанн! Кто знает, может, и станет он государем когда-нибудь?

Окруженный семейным счастьем, Владимир не слышал о сдаче Изборска, о том, что возобновились казни, но теперь уже по делу измены Новгорода и Пскова. Не знал он и о перевороте в Швеции, и о том, что Иоанн, его царствующий брат, уже думает о том, как расправиться с ним…

* * *

После расследования и казни изменников дьякам из Новгорода и Пскова было поручено выселить из этих городов некоторые семьи. Одному богу известно, как составлялись эти списки, как выстраивались цепочки подозрений, кто был в дурных отношениях с дьяками, но в крепкие январские морозы свыше двух тысяч человек вынудили бросить хозяйство, жилье и уйти в незаселенные приволжские земли. Новгород и Псков, издревле славившиеся добрыми мастерами и именитыми зодчими, лишались их в наказание за «вечную измену»…

Ревели коровы, блеяли козы, ржали лошади – спешно хозяева тащили их с собой. Стонали скрипучие сани, тут и там слышны были крики, мат, плач, причитания. Люди навсегда прощались со своими домами, где родились, выросли, прожили всю свою жизнь. Некоторые бабы, вцепившись руками в створы ворот, не желали никуда идти, не давали мужикам оттаскивать их. Прикрытые от мороза детишки растерянно выглядывали из саней. Тут же друг другу продавали всякую рухлядь, не желая просто так расставаться с имуществом, которое уже некуда было класть и везти.

Выселили и видного новгородского кузнеца Архипа со всей семьей. Он много брать не стал – больше теплых вещей и еды. Скот пришлось забить, зато мяса много засолил. Взял инструменты: секиру, топоры, струги, ибо на новом месте надлежало ставить новый дом.

Вот сани уже запряжены, конь, чувствуя скорую дорогу, мотает головой, шумно дышит. Уже сидят в санях Белянка с дочерьми, укрывшись овчиной. На руках у жены двухлетний сын Алексашка. Архип более всего переживал за него – болезный родился, теперь снова болеет, а метели и морозы добьют любимого младшего ребенка. Даже сейчас он спит, тяжело дыша, истекая потом. Нет, точно помрет! Нельзя его с собою брать! Главное, чтобы жил, а там уже все обустроить можно!

Мимо все текут и текут сани с понурым, плачущим людом. Родственники, остающиеся в городе, ревут, прощаясь навсегда с уезжающими. Стрельцы верхом сопровождают переселенцев. Вот уже некоторые строго смотрят на Архипа, мол, чего медлишь.

Решившись, подошел к жене, вырвал у нее из рук сына и пристально взглянул ей в глаза. Она все поняла.

– Нет! Нет! – засипела она и подалась вылезти из саней, но дочери, словно по указу, одновременно заревели, но стали удерживать мать, всецело доверяя действиям отца.

– Не дам! Не дам! Сыночек!

Нервно вытерев нос рукавом, Архип отступил и сказал:

– Нельзя нам брать его! Помрет ведь, дура!

– Не дам! – взревела Белянка и бессильно откинулась в сани, сорвав с головы плат. – Господи, да за что же это все? Сыночек!

– Я вернусь за ним! – стараясь перекричать стенания жены, говорил Архип. – Вернусь за ним, как только избу поставим, обустроимся на новом месте! Вернусь!

Но она не слышала, а дочери все еще держали ее. Перестала рваться. Тогда Архип развернулся и, прижав сына к груди, ринулся к соседям. Дед Прокопий благо оставался здесь, он с бабкой Аленой уж давно дочерей замуж выдали, сына отправили служить в стрельцы – глядишь, не откажут в милости дите у себя принять?

Стрелец, увидев убегавшего Архипа, развернул коня и бросился в его сторону.

– Куда? Стоять! – закричал он, хватаясь за саблю.

– Тятя, – прохрипел на руках Алексашка. Стрелец остановил коня перед Архипом и, взмахнув плетью, скомандовал:

– Назад! Назад!

– Христом Богом умоляю! Смилуйся! – слезно проговорил Архип, чувствуя, как перехватывает дыхание. – Сынишка мой болен! Помрет в дороге, нельзя ему с нами! Дозволь, я его тут оставлю у соседей! Ну?

Стрелец напряженно глядел то на Архипа, то на мальчика.

– А коли спросят, что мне молвить? Где дите?

– Да кто спросит? – нервно усмехнулся Архип. – Ну, добрый человек, не губи! Христианин ты иль кто, ну?

Подняв взгляд и осмотревшись, стрелец шмыгнул носом и сказал:

– Я, видал, кузнец ты… Чай, не бедный человек! Давай, кузнец, деньги, сколько есть, да иди с миром!

Встрепенувшись, Архип, одной рукой поддерживая мальчика, другой откуда-то вынул небольшой звенящий кошель.

– Вот! Возьми! Здесь много! На коня хватит!

– На коня! – довольно протянул стрелец, пряча кошель в кафтан. – Давай только скорее, кузнец, а то не я, так другой тебе голову сымет!

И тронул коня, взрыв его копытами снег.

Старик Прокопий отворил не сразу – кому, видать, охота с изменниками знаться? Дверь отворил лишь наполовину, выглянул в щелку.

– Прокопий Федорович! Христом Богом молю! Оставь сына у себя! До лета! Иль до осени! Вернусь, только смогу!

Прокопий мялся, а Архип все говорил про болезнь сына, про тяжкую дорогу, мороз и метели. За спиной старика показалась его жена. Старуха Алёна смерила соседа взглядом, поглядела на ребенка, отодвинула с прохода молчаливого мужа, вышла на крыльцо, затворила за собой двери.

– Чаго дашь? – спросила деловито, поправляя плат на голове. Архип оторопел от такой прямоты, растерялся, шмыгнул носом.

– Деньги уж все раздал, хозяйка, – мягко отвечал он, – ты уж сама скажи, чего хочешь?

– Купец, дружок твой, Белянке платы заморские возил! Неси их, а мы уж тут за дитем твоим приглядим, выходим! Сам знашь, время-то какое! Хоть, коли нужда будет, продам кому! Ну, чаго встал? Дите давай и платы неси!

Она вырвала мальчика из рук Архипа и ушла в дом. Архип, развернувшись, заторопился к саням, спотыкаясь в снегу. На лице его блуждала досадная улыбка. Ну, новгородцы, ну, право, жадный, алчный народ!

Выгнав дочерей из саней, порылся, вынул узел, размотал его, и на снег высыпались платки: цветные, узорчатые, льняные, шелковые, шерстяные, пуховые. Дочери завопили, готовые до последнего оборонять свои и мамкины одежи, но Архип, в сердцах крикнув на них благим матом, заставил девушек замолчать. Белянка же сидела в санях бледная, отрешенная, равнодушная ко всему, только слезы катились и замерзали на щеках.

Сгреб в руки все платки, понес. Те, что выпали по дороге, дочери тут же подобрали и припрятали.

– Вот, хозяйка! Принимай! – Архип уложил гору платков на скамью. – А ты уж от слова не отступи, пригляди за сыном!

– Сына твоего выхожу, не кручинься! – отвечала старуха, осматривая блестящими глазами платки. – Но ты уж осенью забери его! Не целый же год у нас ему жить!

Архип вышел, так и не попрощавшись с сыном. Стрельцы уже торопили, грозили плетьми. Шмыгнув носом, Архип запрыгнул в сани и погнал коня, не оглядываясь ни на опустевший дом, ни на жену и дочерей, притихших за спиной. Давя в себе рыдания, он лишь негромко вздыхал и всхлипывал, кусая варежку, дабы унять неимоверную боль.

Белянка, покачиваясь в санях, глядела, как мимо проплывают избы и клети, кресты церквей, купола соборов, заснеженный Волхов, и все белым-бело, и все дальше Господин Великий Новгород, приютивший однажды потерявших все и всех Белянку и Архипа и ныне провожающий их навсегда вместе с тысячами прочих горожан, увозивших в санях семьи и нажитое добро. Натужившись, шумно дыша, тянули лошади с заиндевевшими мордами и гривами эти перегруженные сани, и хозяева от досады хлестали их все больнее, а когда в спины уезжавшим зазвучал родной с детства колокольный перезвон, растекшийся по окрестным тихим равнинам, многие не смогли сдержать слез.

Правя конем, Архип глядел на растекающиеся по заснеженной округе сани других переселенцев, и от этого почему-то было спокойнее на душе. То и дело оглядывался на укутанных по самые носы жену и дочерей.

– Пальцами шевелите как можете! Иначе отмерзнут! – кричит он и, чуть пристав, хлестнул коня. – Н-но-о-о! Давай, милый!

Сколько еще должен был продолжаться их путь, Архип даже не представлял. Но одно было сказано точно – надлежало идти к самой Оке. Глядя на то, как конь, идя рысью, шумно и часто выдыхает густой пар и фыркает от инея в ноздрях, со страхом подумал: а выдержит ли конь?

Мимо протекали заснеженные деревни и чернеющие леса. Солнце, кажущееся огромным кровавым шаром, медленно опускалось за окоем. Под вечер был привал, разводили костры, грели еду – и все под присмотром ратников. Разговоров не вел никто – не до того было, да и сил оставалось все меньше. Долго греться не дали, ратники начали гнать дальше.

– Молвят, мочно в Твери пересидеть, надобно лишь ратнику заплатить, – услышал Архип краем уха от стоящих неподалеку мужиков, собираясь в дорогу. На минуту задумался – не примкнуть ли к ним. Но, поглядев на Белянку и дочерей, усаживающихся в сани, не рискнул. Что-то заставило не поддаться этому слуху и идти дальше, куда надлежало…

* * *

Затемно с перезвоном колокольчиков, свистом, песнями и заливистым бабьим смехом разъезжались гости со свадьбы Ивана Михайловича Глинского. А женился он на Анне, старшей дочери Малюты. Праздновали в богатом тереме жениха, доставшегося ему от отца и строенного еще в те давние времена, когда Глинские правили государством.

Малюта, изрядно захмелев, устав от плясок, садился в возок. За руку его поддерживал молодой безбородый светловолосый юноша с пухлыми щеками и темными узкими глазами. Это был племянник Малюты, Богдан Бельский.

– Трогайся, да поскорее! Устал Григорий Лукьянович! – крикнул юноша вознице, садясь после Малюты в возок.

– И зачем я назавтра этих Годуновых в дом свой позвал? – проворчал Григорий Лукьянович.

– С Дмитрием Ивановичем ты едва ли не в губы целовался весь вечер! – усмехнулся Богдан своими пухлыми розовыми губами.

– Знакомцы мы с ним давние, – ответил Малюта, откинувшись на кошмы, – это ж я ему помог постельничим[7] при государе стать! Теперь он еще племянника своего притащил, просит устроить! Как его зовут?

– Борис, – подсказал Богдан.

– Борис, – раздраженно повторил Малюта, – опричником устрою, что ж! Как устал я от этих вечных земляков, знакомцев и родичей! Только и надобно им, дабы пристроил я их к теплому месту! А взамен что?

Малюта прикрыл глаза. Хмель отпускал, и голова медленно наливалась тяжелым свинцом. Он вновь думал о придворных делах, ибо поглощен он был заговором Челяднина. Список сообщников все рос, и теперь оказалось, что изменников много и средь дьяков Новгорода и Пскова. Надобно было не хватать выборочно изменников, а идти туда со всем опричным войском! Он понимал, что уговорит царя начать расправы в этих городах, ибо чувствовал, что царь доверяет ему, а это значит, что в руки Малюты медленно, но уверенно перетекала власть…

А как быть с теми, кто этой властью сейчас владеет? Он думал о Басмановых и Вяземском. Последний недавно приблизил к государю князя Бориса Тулупова, с которым его связывали какие-то родственные связи. Обзаводятся царские советники новыми союзниками при дворе! Их усиления Малюта боялся, ибо противников (он понимал, что становится для Басмановых и Вяземского противником!) у него было много, а он был один…

Годуновы прибыли утром, как и обещали. Малюта успел выпить отвару с утра, сходить в баню и привести себя в надлежащий вид. Гостей встретила его супруга, пригласила за накрытый стол.

Постельничий Дмитрий Годунов был низок ростом, но широк, брил голову, бороду, уже тронутую сединой, носил клинышком. Преуспев в службе, полюбил дорогие одежи и ныне явился в атласном кафтане, в шубе, в поясе сверкали каменья. Борис был чуть выше его ростом, худощавым, с копной непослушных жестких волос. Борода, видно, еще не росла, поэтому лицо его было гладко выбритым.

Говорили о придворных делах, много ели, пили за здоровье вышедшей замуж дочери Малюты. Тогда он представил гостям двух младших дочерей. Принаряженные специально для приезда гостей, девушки с почтением поклонились. Мария, взглянув вдруг на Бориса, покрылась багровым румянцем и опустила глаза. Лишь она заметила, с каким восхищением и любопытством глядел на нее этот юноша.

Девушкам велено было идти, и лишь когда уходили они, а Борис глядел им вслед, Малюта все увидел и понял. С раздражением подумал, что Бориска этот не ровня им, дочерям государева советника, насупился. Затем невольно исподтишка стал рассматривать Бориса. Невзрачный на первый взгляд юноша вдруг раскрылся пред ним в совершенно ином образе – у него был твердый и тяжелый взгляд, в коем даже в столь молодом возрасте виден был великий ум и зрелость. Борис, безучастно сидевший дотоле и со скучающим видом осматривая стол и убранство горницы, глянул вдруг на Малюту, и страшный государев палач, не выдержав этого взгляда, отвел взор.

– Думаю, получится Бориску к царевичу приставить. С Богданом вместе служить будет! – обещал Малюта, когда застолье подходило к концу.

– Благодарю, Григорий Лукьянович, – Борис склонил голову, – буду верен вам во веки!

Тогда Малюта никак не обрадовался этим пустым для него словам. Что ему верность этого мальчишки безродного? Но затем, когда Годуновы ушли, он невольно вспоминал взгляд Бориса и в глубине души понимал, что далеко пойдет парень. Может, сгодится на что!

Глава 7

Светлые костяные фигуры одолевали на шахматной доске. Даже играя в одиночку, Иоанн любил, когда побеждали темные – он невольно сравнивал их со своей разодетой в черные рясы опричной братией. Победу над темными он принимал за дурной знак. Склонившись над доской, Иоанн думал о том, как не дать проиграть костяным «опричникам», но и одновременно по обыкновению размышлял о государственных делах.

Осознание о невозможности завоевания Ливонии (в ближайшие годы точно) пришло к нему, и надобно было искать иные возможности владеть теми землями. И одна из главных причин – Нарва. Ее нельзя было потерять. Тогда-то и решено было создать в Ливонии подконтрольное Москве государство, да желательно, чтобы правитель был из королевского европейского дома – так будет «законнее», чтобы ни германскому императору, ни польскому, ни шведскому королю было не придраться. Советники и старик Висковатый обратили внимание государя на герцога Эзельских островов Магнуса.

– Он младший брат датского короля Фредерика, получил в наследство от отца Гольштинию, но Фредерик отдал ему купленные у тевтонского епископа Эзельские острова и забрал Гольштинию, – докладывал Висковатый, при этом не читая с бумаги, а выговаривая по памяти (сие восхищало многих при дворе). – Помимо прочего, Магнус по договору Фредерика с епископом имеет права на Ригу и Ревель. Нынче шведский король хочет отобрать у него эти владения, в коих царит разруха и разрозненность. Датский король не вступится за брата. Но мы можем ему дать защиту. Пущай по праву владеет Ливонией, но под нашим началом. Заставим его, государь, стать твоим слугой.

Иоанну сия мысль понравилась, но он и без подсказок советников знал, что одного договора мало – следовало с Магнусом породниться. Да, у Иоанна не было дочерей, но были племянницы, дочери князя Владимира…

Длинными пальцами Иоанн аккуратно убрал с доски светлого коня – он попал в западню и был съеден черной пешкой.

Была еще одна беда – англичане собирались прекратить торговлю в нарвском порту, едва Швеция и Дания завершат войну. Несмотря на то, что сражения меж ними то утихали, то вспыхивали вновь, обе страны были истощены. И теперь, как докладывали Иоанну, Англия как никогда настроена на перенос фактории в Ригу и Ревель. Это означало потерю контроля Москвы над торговой зоной в Балтийском море.

Все это время англичане, пользуясь щедростью и добротой русского царя, свободно торговали в России и так же свободно провозили свой товар для торговли с Востоком, по морю доставляли Иоанну боеприпасы во время его войны с Литвой. Но англичане хитрый народ и все делают лишь в угоду себе, Иоанн давно это понял. Потому часто слышал, что английские купцы, торгуя с русскими, часто несправедливо завышают цену своих товаров, цену русских товаров, напротив, занижают. Еще для чего-то все свои грамоты скрепляют разными печатями – Иоанн считал это недопустимым.

Но Иоанну нужны были сильные союзники вроде английской королевы Елизаветы, поэтому на многое закрывал глаза. Вернувшись из похода, в котором узнал о боярской измене, Иоанн вызвал к себе английского посла Энтони Дженкинсона.

Этот англичанин, путешественник и исследователь земель, нравился Иоанну. Таких сильных и целеустремленных людей царь умел замечать и ценить. Потому и доверил ему весьма ответственное дело. Иоанн и Дженкинсон сидели наедине в покоях царя, и он говорил послу:

– Передай королеве Елизавете предложение мое, дабы меж ее королевским величеством и мною была вечная дружба, дабы враги были у нас общие и против них мы были бы заодно…

Назревала война на море, но Россия тогда не имела флота и не могла защитить свои торговые корабли от нападений недругов, потому Иоанн продолжил:

– Еще передай просьбу мою, дабы королева дозволила приезжать к нам корабельным мастерам, умеющим строить корабли и управлять ими. Кроме того, хотели бы мы получать от королевы нужные для войны товары…

И самое главное – царь помнил судьбу шведского короля Эрика, видел, как вокруг него сжимается кольцо врагов, и он должен был защитить себя и свою семью. И произнес главную просьбу:

– Еще проси королеву от моего имени, дабы, когда случится на Руси смута великая, приняла она меня и семью мою в царстве своем, дабы смогли мы жить там без опасения, пока беда не минует и Бог иначе не устроит. Передай также, что королева может рассчитывать на мой прием, ежели представится случай.

Иоанн еще до того, как начал расправу, действительно думал о бегстве из России и даже намеревался отправить в Соловки государственную казну, дабы оттуда увезти ее с собой в Англию.

С отъезда Дженкинсона миновал год, за это время царь не только не получил должного ответа на свои просьбы и предложения, но еще и узнал, что англичане массово скупают в Новгороде товар и отправляют в Нарву, дабы оттуда при переносе фактории переправить его в Ригу и Ревель…

Черный ферзь, любимая фигура Иоанна, съела две светлые фигуры и обозначила шах. Белый король спрятался за строй пешек.

Недавно Иоанн решил отправить посла Осипа Непею к самой королеве, но перед тем, дабы ему было чем вызвать расположение Елизаветы, царь предоставил Московской компании право на транзитную торговлю через Россию с Персией, позволил искать руду в Вычегде и переплавлять монеты в Москве, Новгороде и Пскове.

– Ты же передай королеве Елизавете, – пристально глядя на посла, наставлял Иоанн, – дабы стояли мы с ней заодно против общих врагов и помогали войском друг другу, казной. Также пущай позволят торговать нашим купцам у себя так же беспошлинно, как торгуют они здесь. Пущай и подданных моих принимают ласково и располагают у себя, как я жалую подданных Елизаветы. Также проси от имени моего, дабы прибыл ко мне посол Антон Янкин[8].

Иоанн не умел и не любил ждать, медлительность ответа Елизаветы злила его, и он все чаще в мыслях своих ругал ее и называл «глупой бабой». В его понимании женщина не могла и не умела править страной…

…Черная пешка пошла в наступление и перекрыла путь к черному королю…

– Надобно в Нарве, государь, товар весь пожечь английский, дозволь только, – настаивал Малюта, все больше пользовавшийся доверием государя. Вот уже и Басмановы с Вяземским отдалились. И ведь чувствуют это! И с Пименом этим, новгородским псом, знаются, видать, хотят церковь к рукам прибрать, Пимена в митрополиты прочат. Тому не бывать! И Малюта все чаще говорит, что сообщников князя Владимира и Челяднина в самих Новгороде и Пскове хватает среди дьяков и управленцев, зовет Малюта в поход на эти города.

Иоанна беспокоили эти древние гордые твердыни, сохранившие силу и независимость, хоть и признали первенство Москвы. Нет, того недостаточно! Эти города надобно приструнить, подорвать их своевольство и силу, и царь уже был согласен с Малютой. Но, когда объявил он о своем намерении Басманову и Вяземскому, увидел в их глазах растерянность. Позже Басманов отговаривал от похода, предлагал отправить туда судей, дабы те нашли виновников.

«Они, государь, карманы свои вместе с Пименом и другими изменниками из Новгорода и Пскова набивают, оттого отговаривают тебя!» – вспомнились тут же слова Малюты. Он понимал, что рано или поздно Малюта станет врагом тех, кому служит, а Басмановы и Вяземский невиданную силу набрали при дворе! Как и прочие – своевольничают, самоуправством занимаются, воруют. Перестал доверять им Иоанн. И поход на Новгород, расправа над изменниками должны будут стать началом уничтожения этих зажравшихся Иоанновых советников…

Однако перед тем предстояло устроить переговоры с датским принцем и отразить наступление турок.

…Черный ферзь едва не попал в западню, но Иоанн спас его, пожертвовав черным конем…

Всю весну Иоанн готовил посольство к Магнусу и одновременно начал стягивать на юг рати. Неизвестно было, придут ли на русские земли крымско-турецкие войска, но на Оку уже послал полки с тремя лучшими воеводами – Иваном Мстиславским, Никитой Захарьиным и Иваном Бельским.

Судорожно Иоанн наблюдал и за польско-литовскими переговорами в Люблино. Все никак не уступят друг другу! Но знал, как и многие – скоро, очень скоро они объединятся, и придется воевать еще и с Польшей.

Но большую часть мыслей его занимали мучительные думы о князе Владимире. С гневом вспоминал о шведском короле Эрике, свергнутом младшим братом. Владимир бы не пощадил, на Руси противники во власти не оставляют друг друга в живых! И перед глазами его улыбающееся лицо. «Иуда! Все презирают предателей! И я тебя презираю!»

Вспомнил царь и Ефросинью, ее мужиковатое, грубое лицо и страшный, каменный взгляд. Вот она, змея-искусительница! Ее смерти Иоанн желал более всего. Говорят, она зачем-то перевела к себе в монастырь Иулианию, вдову покойного брата Юрия. О чем они шепчутся там, вдовы удельных князей? Они ведь ненавидят его, своего государя! Точно ненавидят! Ненависть порождает измену…

Владимир, кроме всего прочего, женат на сродной сестре Курбского, которая каждый год рожает ему детей! Не захотят ли ее сыновья после отомстить Иоанну? Не начнется ли новая усобица?

На доске начали одолевать светлые фигуры. Надлежало спасать Черного короля!

Летом крымско-турецкое войско подошло к русским землям. Турецкий флот уже вошел в воды Дона, стремясь подойти к Азову. Тут же началась подготовка к переброске сил на юг. Посланный туда еще в начале весны Петр Серебряный уже готовил ратников, но численность его войска в сравнении с количеством рати противника ничтожно мала.

В начале июля произошло еще одно событие, заставившее Иоанна приостановить переброску ратных на юг – после долгих переговоров в Люблино Великое княжество Литовское и Польша объединились в одно государство с единым правителем, коего должен был выбрать общий сейм, с единой монетой и единой внешней политикой. Было ясно, что литовская знать во многом пошла на уступки полякам, и одной из причин была война с Иоанном, грозившая ей поражением. Теперь против Москвы выступало одно из сильнейших государств в Европе – Речь Посполитая…

Но война в Ливонии поутихла, и потому Иоанн тщательно следил за развитием событий на юге. В начале августа турки взяли в осаду Азов. Часть войска отделилась и двинулась вверх по Дону, дошла до Переволоки, откуда намеревалась прорыть канал от Дона до Волги, дабы соединить эти две реки и на судах с легкостью дойти до Астрахани. Вскоре царь узнал, что ногайцы и астраханские татары в большом числе примкнули к туркам. Немедленно Иоанн отправил Василия Серебряного с тридцатью тысячами ратников на помощь его брату Петру, решил, что князь добросовестнее будет выполнять государев приказ, коли родной человек в беде.

«Владимир бы не помог, предал бы», – тут же пронеслось в голове…

…Белый король был зажат меж занятыми светлыми фигурами клетками и обступившими его черных фигурах.

«Белый король, светловолосый король… Царь и великий князь всея Руси Владимир Андреевич», – подумал Иоанн и усмехнулся. Долго глядел на попавшую в западню фигуру, и чем больше глядел, тем больше наполнялся злобой. Это была долгая игра. Жертвуя своими фигурами («погиб» и ферзь) и «обманывая» противника, Черный король приблизился к Белому, и тот ждал, когда противник нанесет последний удар. Длинными пальцами Иоанн взял Черного короля, приподнял его, дабы покончить с Белым, на мгновение остановился, словно ему нужно было решиться на это, и затем что есть силы смахнул его с шахматной доски…

В конце лета неожиданно скончался боярин Андрей Телятевский, до этого пышущий здоровьем. Было очевидно, что князь отравлен Басмановыми, с которыми открыто враждовал почти год.

Иоанн вызвал Алексея Федоровича и строго спросил:

– Признавайся! Твоих рук дело?

Басманов рухнул на колени:

– Не вели казнить, государь! Никогда тебя не обманывал! И сейчас правду скажу! То по моему велению боярина умертвили…

И упал лицом в пол. Поглаживая рубиновый перстень на левой руке, царь повелел со вздохом:

– Встань!

Басманов вскочил и испытующе взглянул в лицо Иоанна, с трепетом ожидая следующего слова.

– Отравителя себе завел?

Алексей Федорович несмело кивнул, вытерев с чела пот.

– Ко мне его пришли!

Иоанн задумался, и на мгновение ему стало страшно. Что, если и его так советники опричные смогут отравить? Мало ли чего Басманов с Вяземским могли задумать? Распустились! Так царь снова подумал об избавлении от вкусивших власть советников. Что остановит их, ежели они перетравят всю царскую семью и посадят на трон угодного им правителя?

А следующим утром не проснулась царица Мария Темрюковна. Уже рыдают в страхе сенные девки и боярыни, носятся слуги, всхлипывающего Михаила Темрюковича уволокли приводить в чувство. Начинались приготовления к отвозу тела в Москву на похороны. Двор избавился от золота в своих нарядах и украшений – начался траур. Печально и утробно били колокола.

Все услужливо и с пугливым сочувствием исчезли, когда в палаты вошел Иоанн. Она лежала, по подбородок укрытая покрывалом, черные как смоль волосы были разбросаны по подушкам, рот уже подвязали, глаза крепко сомкнуты. Он стоял над ней, опираясь на посох, и с тоской оглядывал черты лица, которые успел позабыть за то время, когда не желал видеться с ней. Она не предавала его, не плела заговоры, просто хотела любить и быть любимой, как и любая другая женщина, лишенная мужской ласки и счастья быть матерью. Быть может, иначе и много лучше сложилась бы ее судьба, если бы она не выходила замуж за русского царя, не покинула родину и престарелого отца. Но судьба решила иначе. Нет, не судьба. ОН решил так!

Узнав о смерти царицы, Владимир Андреевич вознамерился ехать в Москву на похороны, тем самым для своего же блага поддержать брата, второй раз ставшего вдовцом. Но внезапно получил приказ направляться со своим полком к Нижнему Новгороду, дабы поддержать действия князей Серебряных у Астрахани, взятой уже турками в осаду. Владимир решил, что это добрый знак, искренне верил, что сей царский приказ означает государево прощение и доверие. Тут же впопыхах начались сборы, для обоза везли многочисленную снедь, в кузницах застучали молоты.

Сияющий и вдруг похорошевший, Владимир стоял перед женой. Не скрывая слез, она радовалась за супруга, все держала за руку, не хотела отпускать, гладила грудь, ощущая под платьем его кольчугу.

– Я буду молиться за тебя! – сказала Евдокия, силясь улыбнуться. Почувствовав прилив необычайной нежности, Владимир поцеловал жену в лоб и прижал к себе.

Затем попрощался с детьми, каждого троекратно поцеловал и перекрестил. Даже нелюбимого сына Василия обнял и приказал беречь своих меньших братьев и сестер. Отрок с вечно запуганным взглядом склонил голову перед отцом и кивнул.

Все жители Дмитрова собрались поглядеть на торжество, с коим из города выезжал князь со своим полком. Все воины в богатых доспехах, на мощных конях, украшенных попонами разных цветов. Люд славил князя, детишки с восторгом охали, глазея на доспехи ратников и мерно идущих коней. Владимир отвечал горожанам улыбкой, затем у ворот на мгновение остановился, отъехал в сторону, пропуская полк вперед себя. Покружив на месте, обернулся он к своему дворцу, перекрестился и пустил коня из ворот рысью, обогнав ратников, снова поехал во главе полка.

Тем временем в Москве уже решалась его судьба…

Малюта был доволен жизнью. Перед безвестным еще недавно дворянином трепетала теперь вся держава. Мог с гордостью сказать, что своими руками заработал свое возвышение, ибо скольких пришлось допросить, уличить, пытать за последние два года! Главное, что сам государь его любит и жалует, зовет иногда с собой в шахматы играть. Малюта в шахматы играл плохо, зато разговор поддержать умел, даже суровый и страшный для всех, мог рассмешить государя-батюшку.

Жалованье росло, терем новый отстроил, жена носит новые наряды и жемчужные украшения. Всего добился! И решил пойти еще дальше – породниться с государем. Сумел выдать старшую дочь за Ивана Михайловича Глинского, сродного брата царя. А недавно предложение породниться прислал и сам Иван Андреевич Шуйский – хочет женить одного из пяти сыновей. Здесь Малюта задумался. Он, безродный счастливец судьбы, думал, принять ли предложение князя Шуйского, самого князя из династии Рюрика! Верно, ему, недавно вступившему в опричнину, необходимо хорошо закрепиться, а родство с Малютой, влиятельным в братии человеком и близким подданным государя, может сыграть на руку. Что ж, почему бы и нет?

В тот день, когда Москва хоронила царицу, Малюта, счастливый отец семейства, собирался на службу. Поел скромно, помолился и пошел туда, где его ждала работа. Придя, по-хозяйски надел передник, дабы не испачкать одежду кровью, пригладил редкие волосы и, войдя в темноту подземелья, уверенно направился, куда ему нужно, словно видел во тьме.

Пока шел без света, словно находя нужный ему путь по запаху, Малюта думал о последних известиях при дворе. Иоанн по настоянию его сообщил Басмановым и Вяземскому о намерении идти с походом на Новгород, карать изменников Пимена и местных дьяков. Молвят, советники государевы тогда в лице поменялись, начали отговаривать Иоанна от этого шага. Но Малюта знал, царь не отступит, ибо и сам хочет избавиться от своих советников. Вот он, его путь к власти. И Басмановы, и Вяземский, устроившие Малюту на придворную службу, стояли на его пути. И он расправится с ними без малейшего сожаления.

Вяземский едва ли не сразу отправил своего слугу предупредить союзника Пимена, дабы тот успел что-либо содеять для своего спасения до прихода государя, возможно, защитить город (и тогда войны не избежать, ежели Новгород восстанет) – Малюта уже знал об этом (у него везде есть свои глаза и уши). Иоанн скоро узнает об этом от самого Малюты. Судьба ближайших советников царя уже решена, Иоанн руками Малюты расправится с ними. И тогда путь к вершине придворной власти будет открыт пред ним… А там великий почет, богатства – все, о чем бывший безвестный ратник не мог и мечтать. Но до этого еще много нужно содеять. Он внезапно остановился, сузил свои страшные глаза.

– Ну что, Молява? – спросил он в темноту. – Расскажешь сегодня, что за снадобье при тебе было на кухне да откуда деньги большие взял?

Это был царский повар Молява, при котором опричниками якобы было найдено какое-то снадобье и приличная сумма денег.

– От князя Владимира Андреевича получил яд… От него, – отозвался полумертвый человек. Малюта довольно потер руки:

– Хорош! Хоть пальцы тебе снова ломать не придется! Значит, говоришь, князь Владимир тебе деньги дал?

– Истинно так! – простонал голос из темноты. – Но ядом, предназначенным для государя и его сыновей, отравилась только царица…

– Так бы сразу вчера, а! – сказал Малюта, с хрустом потянув спину. – А то пока пальцы тебе ломал, пока зубы выдергивал, истомился весь! Сегодня от оно как! Быстро озаренье пришло! И, говоришь, сыновья твои тебе в том помогали?

– Нет, нет! Нет, только не они! – взмолился срывающийся голос.

– Сыновья! Кто еще? – гневно пробасил Малюта. – Говори, паскуда!

Но Молява уже не говорил, лишь кричал обреченно и дико, всхлипывая. Вздохнув утомленно, Малюта из кармана передника вынул клещи, каким у жертв рвал зубы, ногти и ноздри, крепче взял в руку и приблизился к извивающемуся у стены царскому повару…

* * *

В палатах архиепископа Пимена обедали главы новгородских приказов, именитые дьяки, в руках которых находилась власть над городом.

Здесь был Кузьма Румянцев, тот самый, кто стоял за выселением горожан из Новгорода; Андрей Безносов, долгое время служивший личным дьяком государя, а также Федор Сырков, знаменитый тем, что когда-то помогал митрополиту Макарию составлять его великие Четьи-Минеи. Среди них не хватало еще одного – Василия Данилова, схваченного и арестованного по «изборскому делу». Не так давно он был казнен.

Дьяки задумчивы и мрачны. Долгие годы всё в городе было устроено так, как надобно им. Мзду брали, не чураясь, потому и ходили в шубах, с позолоченными наручами на атласных кафтанах, со сверкающими камнями в перстнях.

Пимен, который от их теневых дел также имел доход, срочно собрал дьяков у себя. На столе много угощений – различная рыба, ягоды, грибы, пироги, великолепное вино. Но кусок не лез в горло – из слободы от верного друга Пимена Афанасия Вяземского пришло известие о том, что в Новгород со своим опричным войском должен прийти сам царь. После казни Данилова дьяки отнеслись к этому серьезно.

– Может, откупимся? – предложил Безносов, оглядывая гостей митрополита своими выпученными, как у рака, глазами.

– Поглядим, как ты откупишься, когда выяснится, что ты англичанам товар отдаешь дешево за отдельную плату! – сказал с усмешкой седобородый Румянцев.

– Что с того, что продаю?

– С того, что все уж говорят, что англичане из Нарвы уйти хотят, поэтому скупают все, дабы в Ревеле опередить всех купцов!

– А сам? Скольким людям удалось заплатить тебе несметные суммы, дабы ты их из города не выселил? – вмешался толстобрюхий Сырков.

– Ты, что ли, святой здесь? Кто хотел, дабы царь Владимир Андреевич тебе земли новые в Кемской волости дал за то, что ты готов был весь Новгород купить для его поддержки? – ответил и ему Румянцев.

– Тише, дети мои! – вмешался наконец Пимен. Он и сам был мрачен. С тех пор как новым митрополитом избрали Кирилла, настоятеля Троице-Сергиевой обители, он каждый день задавался вопросом – почему не он, Пимен? Не помогли ни Басмановы, ни сам государь, которому он всячески угождал! А теперь еще и это странное известие от Вяземского. Зачем государь хочет ехать сюда? От этого было не по себе.

И все чаще вспоминался Филипп, коего он обличал, и слова его вспоминались, сказанные Пимену тогда, на суде.

Дьяки молча жевали, набивая рты. Все они были грешны, но до конца никто не верил, что их будет ждать наказание. Они слышали о казнях, но все это было столь далеким отсюда, где сытно и тепло. И казалось, что ежели соберут они деньги для государя все вместе, то он уйдет восвояси и вновь позволит им безбожно набивать свои сумы деньгами. Для его опричников решили собрать «корм»[9].

– Народу и так есть нечего, голод едва пережили, – проворчал Сырков, но, впрочем, он был согласен с общим планом.

Думали, конечно, написать Сигизмунду, дабы защитил он от Иоанна и его кромешников, но тут заспорили, едва до драки не дошло. Более всех возмущался Пимен, опасавшийся, что польский король посягнет на православную церковь.

Долго еще сидели, обсуждали, спорили, успокаивали друг друга. Думали уже и о побеге, но потом поняли, что бежать некуда, ибо здесь хозяйство, дела, отчие дома, добро, нажитое непосильным и многолетним трудом.

Под вечер взбодрились, употребив все предложенное Пименом вино. И уходили со смехом, шутками и улыбками на красных от вина лицах.

Пимен остался за пустым столом. Не притронувшись ни к еде, ни к питью, он все так же был мрачен. Но не из-за известия от Вяземского.

«Сколько митрополитов мне надобно пережить, дабы заполучить этот сан?» – спрашивал он сам себя раздраженно. Потому и он хотел поддержать Владимира втайне от своих сообщников Басмановых и Вяземского. Предав всех, он вновь и вновь был готов идти дальше, не останавливаясь ни перед чем и, возможно, стать когда-нибудь митрополитом Московским и всея Руси…

* * *

Владимир Андреевич стоял лагерем под Нижним Новгородом, ждал дальнейших указаний и тщательно следил за развитием событий у Астрахани.

Вот уже начались осенние ливни и холода, которые могли сыграть важную роль в победе над неприятелем. Поговаривали, что среди турок началось дезертирство – не собирались они, видно, оставаться под Астраханью до зимы.

Затем стало известно, что сам Сигизмунд отправил на помощь русским запорожского гетмана Вишневецкого с казаками – видимо, король опасался соседства турок, набирающих силу на юге, больше, чем самого царя. В конце сентября гетман совершил массовый кавалерийский налет на укрепления турок, Петр Серебряный организовал вылазку, чем поддержал запорожцев. Совместными усилиями они захватили весь пушечный наряд врага, все припасы и отогнали турок и крымцев от Астрахани. Девлет-Гирей, сохранив людей, ушел в степи. Турки же, лишенные провианта и теплой одежды, шли к Азову, умирая от голода и холодов. На Дону их, ослабленных болезнями и усталостью, атаковали местные казаки, устроив настоящую резню. В итоге из двадцати тысяч турецких воинов, осаждавших Астрахань, в живых осталось не более семисот. Тут же и сама стихия сыграла с ними злую шутку – шторм разбил весь турецкий флот, что стоял у Азова.

Это был крах, и торжествующий царь, беспокойно следивший за военными действиями все два месяца, начал готовить посольство в Константинополь для заключения мира. Это была первая Русско-турецкая война, и в ней русские уже показали свою силу разрушителям священной Византии…

В это же время Владимиру пришел приказ срочно двигаться с полком к слободе. Не теряя надежды на лучший исход, Владимир послушно развернул ратников и спешно повел полк к назначенному месту. К ночи следующего дня полк встал под слободой, чтобы утром предстать перед царем.

Князю нездоровилось, видимо, промозглый ветер и дождь дали о себе знать. Уже было затемно, и князь, уставший и разбитый, хотел отдохнуть. Едва уже уснул, но, услышав какую-то возню и невнятные разговоры снаружи, открыл глаза, прислушался. В шатер заглянул бледный слуга, сумевший лишь просипеть:

– Княже! Там!

Владимир вскочил с ложа, набросил на плечи полушубок и вышел из шатра. Увиденное поразило его – весь его лагерь был окружен верховыми опричниками. На мгновение Владимир все понял, но тут же отогнал плохие назойливые мысли. Двое всадников приближались к шатру князя, и он не узнал их. Это были Василий Грязной и Малюта. Оба были одеты в боевые доспехи, мощные кони их шумно выдыхали ноздрями воздух, выбрасывая густой пар.

– Именем государя нашего Иоанна Васильевича ты, князь Дмитровский, объявлен его врагом, – надменно произнес Грязной, – он отрекается от братских уз с тобой и приговаривает тебя к смерти как изменника.

В небе гаркнула ворона, храпнул конь, ударив копытом о землю. Все упало вдруг где-то внутри, перевернулось, ноги ослабли. Дрожащей рукой натягивая на плечи сползший полушубок, Владимир спросил каким-то чужим вдруг для себя голосом:

– Что, сейчас? Здесь?

– Нет, приказано тебя отвезти в слободу, – ответил Грязной, – полк отправь по домам, а сам собирайся, да поживее!

Тем временем опричники уже подъехали к Горицкому монастырю, где вызвали монахинь Ефросинью и Иулианию, но внутрь не заходили. «Монахиня-княгиня» вышла к столпившимся у крыльца опричникам, грозно оглядела всех, и вот один из них сказал, выступив вперед:

– Приказано тебе, княгиня, с монахиней Иулианией явиться в слободу к государю. Дозволено взять с собой твоих боярынь, дабы при своих слугах была у государя…

Она уже почуяла неладное, лишь спросила сдавленно:

– Верхом нас, что ли, повезёте? Иль в телеге позорной, как преступниц?

– Отчего же на телеге? На стругах по Шексне поплывем! – добродушно ответил опричник. – Сейчас только к отплытию подготовим все, и в путь! Глядишь, к вечеру доберемся!

Иулиания, еще не понимая, зачем ее позвали вдруг в слободу, также стояла на крыльце за спиной Ефросиньи, и та, пошарив сзади холодной старческой рукой, нащупала теплую руку Иулиании и крепко схватила ее, будто пытаясь преодолеть неимоверный страх.

– Вели боярыням моим сбираться в путь, – не оборачиваясь к Иулиании, проговорила Ефросинья.

Струги мягко плыли, рассекая речную гладь. Ефросинья, сидя рядом с тихо молящейся Иулианией, обернулась и долго глядела на монастырь, пока не скрылся он в осеннем тумане, будто и не было его. В других стругах рядом плыли двенадцать монахинь, что жили с княгиней и прислуживали ей все эти годы.

– Зябко как, – прошептала Иулиания и начала дышать на руки, пытаясь согреть их. Опричник, крепкий, осанистый, обернулся к ним и, хмыкнув, сплюнул в воду. Смерив его взглядом, Ефросинья потянулась перекреститься и вдруг услышала, как из рядом плывущего судна раздался полный ужаса женский вопль, тут же оборвавшийся.

– Безбожники! – дрогнувшим голосом выговорила Ефросинья и обреченно взглянула на осанистого опричника широко раскрытыми глазами. Не мешкая, он бросился на нее и, повалив на деревянный настил, принялся душить. Рядом другой опричник давил бьющуюся в отчаянной и бесполезной борьбе хрипящую Иулианию. Не понимая, за какие грехи сейчас этот пыхтящий от натуги мужик в черном одеянии душит ее, она глядит на него, расширив мокрые от слез очи и, кажется, до конца так и не осознала всего, так как вскоре шея ее с хрустом была сломана, а эти невинные ярко-голубые глаза застыли и медленно начали гаснуть. По теплой еще щеке Иулиании медленно скатилась слеза…

Струги мерно плывут по реке. Тихо вокруг, изредка слышится, как плещется рыба, проплывающие мимо объятые золотом леса то подступают к самой воде, то отдаляются, обнажая песчаные берега. Яркие, огненного цвета листья стаями медленно плывут по течению. С каждого струга поочередно опричники дали друг другу знаки о том, что все кончено…

Тем временем Владимир, даже не подозревавший об участи матери и ее приближенных, уже въезжал в слободу. И тут он увидел, как из ворот выехал верхом целый опричный стрелецкий отряд. Напуганный и растерянный, Владимир даже не догадывался, куда и зачем едут всадники.

Владимир томился мучительным ожиданием, пока наконец в покои не вошел Иоанн – строг, мрачен, недосягаем. Владимир тут же упал перед ним на колени, но не смог вымолвить ни слова. Иоанн тоже стоял, опираясь одной рукой на посох, молчал. Вот Владимир, главный крамольник, соперник, вот он, раздавленный, слабый, измученный.

– Ну, может, скажешь что-либо напоследок? – прервал тишину царь. И тут плач сам вырвался из груди Владимира, слезы брызнули, лицо искривилось, и он сокрушенно покачал головой. В горнице помимо них присутствовали Вяземский и Малюта, которые в глубине души надеялись, что именно им государь поручит умертвить князя. Но царь медлил, молча глядел, как Владимир, стеная, подполз к нему на коленях и проговорил:

– Государь! Брат… прости меня! Ну, прости же меня! Постриги в монастырь, самый дальний, какой пожелаешь! И я останусь там вовеки, и не услышишь имени моего! Брат! Прости меня! Никогда больше не посягну на царство! В монастырь! Брат…

Малюта и Вяземский молча глядели на государя, пытаясь разглядеть в нем слабину, вызванную мольбами брата, но Иоанн был неприступен и тверд.

– Прощал тебя я всегда. Но ты снова вознамерился отравить меня и сыновей! Жену мою извел! Хотел ядом меня умертвить – так пей же его сам!

И протянул ему небольшой сосуд, обтянутый змеиной кожей. Владимир замолчал, поглядел на сосуд, затем на царя. Надежды нет и не могло быть. Иоанн уже не человек, ничего человеческого не осталось в его глазах. Владимир дрожащей рукой взял сосуд и произнес:

– Обещай заботиться о семье моей! Молю… Я сделаю, как ты велишь, но…

Иоанн молчал, надменно глядя на князя. Владимир, пожелав уже поскорее закончить все это, судорожно откупорил сосуд и залпом выпил его содержимое, снова уставив жалобные глаза на государя. Вдруг дыхание его сперло, он как-то хрипло вздохнул, на лбу и шее вздулись вены, и он всем весом рухнул на спину, даже не моргнув глазом. Он лежал на ковре, хватая воздух, одна нога билась мелкой дрожью, другая сгибалась и разгибалась в колене. Изо рта хлынула пена, залившая всю бороду и начавшая медленно стекать на ковер. Глаза, вмиг налившиеся кровью от натуги, он по-прежнему не отводил от Иоанна, но явно уже ничего не видел и не понимал. Застыв, царь пристально наблюдал за агонией брата. Еще несколько раз хрипло вздохнув, Владимир затих.

– Всё, – тихо сказал Вяземский и посмотрел на государя. Не ответив, Иоанн, еще постояв немного над трупом, молча развернулся и покинул покои. Вяземский и Малюта, поглядев друг на друга, подошли к телу – Малюта поднял труп за подмышки, Вяземский взялся за ноги в сафьяновых остроносых сапогах, покрытых дорожной грязью…

Дмитров тут же опустел, когда в него вошли опричники. Люди в страхе попрятались в домах, укрыли скот и всякую утварь, как перед набегом татарвы. Но опричники пришли не грабить горожан – они учиняли расправу над двором князя Владимира. В тихом опустевшем городе были слышны отдаленно крики, выстрелы, грохот, ржание коней. Слуг, приказчиков и бояр секли на месте, с гиканьем объезжая верхом двор и ближайшие усадьбы, иных расстреливали из пищалей и ручниц.

Дочерей и старшего сына князя приказано было отвезти в слободу. И вот дети, повинуясь, уже шли к возкам, куда грузили сундуки с их добром, многое, впрочем, ценное для них, оставляли. Шагая друг за другом, старались не глядеть на окровавленные распростертые тела, попавшиеся им по пути. Марья едва сдерживала подступающую тошноту, крепко держала за руку младшую сестру Евдокию.

– К маме хочу! Где мама? – ревела девочка, не понимая, почему мать и младшие братья не едут с ними. Марья и сама не очень понимала, но почему-то неимоверный страх, от которого подкашивались ноги, не давал ей сил и мужества что-либо спросить у этих мрачных черных людей, сопровождавших их.

Опричники стояли верхом во дворе, удерживая храпящих коней. Отовсюду все гремело, полыхало – поскорее бы уехать, дабы не видеть всего этого! Все, что эти дети любили, чем жили, гибло у них на глазах по непонятным им причинам. Василий, коего Владимир оставил следить за семьей и двором, дрожал, бледнея, едва сдерживая слезы.

– Ну, трогай! – крикнул кто-то из опричников, как только дети сели в возки.

Княгиня Евдокия, уже все понимая, сидела в покоях, прижимая к груди младенца Ваняту. Юрок сидел рядом, насупившись, держа в маленьких ручках глиняную лошадку. Господи, пощади, не дай детей в обиду! Владимир с полком не успеет! Жив ли он, Господи?

Когда с грохотом в покои вошли опричники, Ванята тут же заплакал.

– Пойдем, княгиня! – велели ей. Встала. Одной рукой держала ребенка, другой поправила плат на голове и утерла слезы – не хотела их показывать этим собакам!

– Пойдем, мама! Пора! – сказал вдруг Юрок и как-то пронзительно твердо взглянул на мать, будто и сам все понимал. Путь на двор был словно в тумане. Ванята ревел еще пуще, цеплялся за мамин платок. Лежавшие повсюду трупы, кровь, огонь, местами растворяющий тьму. Строй стрельцов в черных кафтанах, заряжающих пищали и ручницы – ждут лишь команды…

Грохот выстрелов слился в один. Когда дым рассеялся, стрелецкий голова подошел к лежавшим на земле телам. Младенец все так же был прижат к матери, но теперь молчал. Открытые глаза княгини застыли, угасая. Мальчик постарше все еще был жив, хрипел, постанывая. Тогда стрелецкий голова нагнулся над ним, вынул нож и хладнокровно всадил его мальчику в грудь. Княжич вздрогнул, сдавленно вздохнул и затих.

К вечеру все закончилось, стихло. Ограбив и уничтожив двор, опричники принялись грабить посады и нещадно убивали противившихся им. Многие успели уйти из города, оставив на поругание свои дома. И когда Дмитров был разграблен, большинство оставшихся жителей вскоре покинуло город, и он запустел, сумев оправиться и ожить лишь в следующем столетии…

Владимира торжественно хоронили в Архангельском соборе при огромном стечении народа. Стоя у его гроба и глядя на застывшее мертвое лицо дяди, царевичи переглянулись, и Федор спросил старшего брата:

– Ты бы смог вот так же меня хоронить? Если бы я предал тебя… ты бы так же стоял у моего гроба?

Иван понял, что Федор запомнил его неосторожное слово, и, сглотнув слюну, вытерев выступившую слезу, взял брата за руку. Сейчас они, у гроба князя Владимира, стали друг другу ближе, чем когда-либо были.

Поодаль во тьме собора стоял Иоанн с каменным лицом и потухшими глазами. О чем он думал тогда? Корил себя или же до конца был убежден в том, что смерть брата – единственный способ оградить державу от смуты?

Об одном он думал точно – все готово к карательному походу. Начались казни причастных к «заговору» князя Владимира. Первыми казнили повара царского Моляву со старшими сыновьями как главных отравителей.

А в декабре все опричное братство по государеву приказу явилось в слободу.

В слободском дворце в отдельных покоях жили дети князя Владимира, коих царь объявил приемными детьми и велел чтить их, как и собственных сыновей. Марья сидела у покрытого морозной росписью окна, глядела, как перед дворцом шумит море из черных кафтанов.

Уже поняла, что кроме отца нет и матери, и младших братьев. Восьмилетняя Евдокия захворала в дороге, лежит в лихорадке. Ежели и сестрица младшая умрет, так не останется у нее никого вовсе. Вася и Фима, сводные ее брат и сестра, жили в других покоях и с Марьей виделись лишь изредка – не были никогда привязаны друг к другу. И то, Васе, может, государь даст отцов удел, туда поедет, Фиму, молвят, замуж собираются выдавать за кого-то. А Марья что? Кому она будет нужна?

Заплакала, уткнув лицо в ладони. Горько, обидно.

А снаружи, где под метущим снегом стояло опричное войско, гремит голос Иоанна:

– Еще одна измена, братия, происходит прямо под нашим боком! Новгород и Псков не сегодня, так завтра отойдут Литве!

Марья, перестав плакать, принялась оттирать запотевшее окошко, дабы рассмотреть, расслышать, о чем говорит государь, ибо дальнейших слов не различила, и вдруг мощный рев тысяч глоток заставил ее отпрыгнуть от окна. Перекрестилась перепуганная девочка, даже не зная, что умышляется государем и опричниками. И над этой толпой звучит громогласно государев призыв: «Идем на Новгород и Псков!»

Глава 8

Уже год Филипп жил в маленькой, сырой и холодной келье Отроч-Успенского монастыря в Твери, куда он был отправлен по приказу государя. Было велено содержать его как узника, ущемлять в еде и одежде. Смиренно Филипп терпел все лишения. Монахи монастыря никак не могли помочь ему, ибо стерегли бывшего митрополита люди самого Малюты – целыми днями сидели на бочках у дверей его кельи, переговаривались, гоготали, дрыхли по очереди.

«Когда же он уже сдохнет, надоело тут сидеть», – часто слышал Филипп за дверью и тихо молился. Дух его был не сломлен, взор по-прежнему источал неведомую силу. Хотя, собственно, он хотел того же, что и стерегущие его опричники, ибо устал неимоверно, но не мог руки на себя наложить – грех.

– Господи, долго ли ты еще будешь испытывать меня? – вопрошал он, глядя в маленькое окошко кельи. С этой же фразой на устах он проснулся в тот день. Снаружи мело крупными хлопьями, ветер завывал в щелях стен, от мороза что-то трещало.

Когда дверь его кельи отворилась и сзади послышались тяжелые шаги и хриплое дыхание с одышкой, Филипп не обернулся – так и сидел на покрытых мозолями коленях и молился, прикрыв веки.

– Владыка святой! – раздался голос. Филипп раскрыл глаза, узнав голос – это был Малюта. Он стоял в заснеженной шубе, держа шапку в руках.

Закрыв дверь за собою, Малюта сказал, подойдя к Филиппу:

– Государем я послан. – А Филипп чувствовал от него холод с дороги и острый запах конского и человеческого пота. – Крамола… Новгород и Псков хотят Литве отойти, государь наш в поход на них собрался… Благослови его, владыка!

И сам склонил голову. Филипп устало покачал головой, опустив глаза. Он лишен сана и потому не вправе кого-либо благословлять, Филипп хорошо это понимал.

– Не за тем тебя сюда государь прислал! Не за тем…

Малюта поднял свои черные глаза-бусины и уставился на узника. Закончить! Сейчас! И сам не понял Малюта, как, наконец, решился на это, как бросился на старика, повалив его на пол, уперся коленом ему в грудь, навалившись всем весом. В лицо старался не глядеть – чувствовался дурной запах из отверстого рта Филиппа – и Малюта, отвернувшись, на ощупь нашел его шею. Он все сильнее душил узника, чувствуя, как под сильными пальцами что-то противно хрустит. Филипп еще извивался, сучил ногами, крепко держал Малюту за шубу. Но вот хватка ослабла, и рука безжизненно сползла вниз.

Уже год церковь возмущенно ропщет после суда над Филиппом и его свержения. Государь терял власть над духовенством, недовольным избранием безвольного Кирилла – все они любили Филиппа. Теперь смерть его должна была положить конец разладу между царем и церковью, Иоанн верил в это. Нельзя было им оставлять живого знамени борьбы, пусть знают, какой исход ждет всех врагов государя, а значит, и Бога!

Выйдя из кельи, Малюта принялся кричать на оторопевших стражников:

– Недоглядели! Псы!

Те знали, что Филипп был жив, когда к нему приехал Малюта, но, охваченные неимоверным ужасом, молчали, трясясь перед этим низкорослым рыжебородым мужиком со страшными, словно звериными глазами.

– Братии объявите, что умер узник. Пущай тут хоронят, да тайно…

И ушел стремительно, даже не взглянув на стоявших на пути его молчаливых монахов. Во дворе монастыря под метущим снегом ждала его ватага верхоконных опричников. Подойдя к коню, Малюта зачем-то остановился, постояв, зачерпнул руками снег, отер им руки, лицо и лишь затем тяжело поднялся в седло. Со свистом опричники разворачивали коней и покидали монастырский двор.

Здесь Малюта начал свой кровавый путь на Новгород. С убийства Филиппа началась одна из самых страшных и противоречивых страниц в русской истории.

Купца Путяту с некоторыми горожанами, попавшими в «черный список» дьяков, выселили из Новгорода поздней весной. Уже подсчитывал убытки и сокрушенно качал головой. Как все, что нажито, бросить, не получив за это ни единой копейки!

Поэтому решил он по-своему. Узнал, что многие выселенцы не стали уходить на выделенные им в заоблачной дали пустые земли и втайне от сопроводителей (а кто и заплатил) остались в деревне Медня, что под Тверью, и в Торжке. Так же решил Путята – стрельцам заплатил, много заплатил, аж пропотел весь. А после с женой, тремя сыновьями и двумя дочерьми стал жить в Медне у одних добрых людей в тесноте, да не обиде – каждый месяц Путята им выплачивал из своих сбережений.

Думал Путята спустя время вернуться обратно, дом все-таки бросили, но мужики поговаривали, мол, там недоброе затевается, со всего населения дерут последнее, будто корм государю и его опричникам. Путята понял, что лучше отсидеться, и сразу рассчитал, что денег ему хватит еще до весны, тем более много чего взял из дому и начал распродавать среди жителей деревни.

Дом стоял на окраине деревни. Вышел – и сразу поле, а за ним недалеко лесок. По утренней нужде Путята вышел за дома, сладко позевывая. Ох, и подморозило, скорее в дом, да на перину к жене, теплой ото сна. Стоял он, с трудом разлепляя глаза, и не сразу заметил чернеющих вдали всадников…

Не ведал он, что опричники и Малюта, который вел их, уже знали, что в Медне и Торжке засели новгородцы и псковичи, ослушавшиеся приказа о переселении. И тут они крамолу совершили, слово государя для них ничто!

Малюта стоял, глядя с пригорка на мирно спящую деревню: где-то уже задымились печи, где-то в окне виднелся свет лучин, кто-то уже высунулся из окон и дверей, увидев опричников. Конь Малюты, храпя, бил копытом снег, а сам он сидел в седле, одетый в шубу, с палашом у пояса и отдавал первые приказы. Хищно сверкали его глаза из-под собольей шапки.

Уже вкусили крови палачи в Клине, где прятались «сообщники» князя Владимира – пожгли леса, в которых скрывалось население; в Твери после убийства Филиппа побили в темницах пленных полочан, пограбили дома и ушли дальше, к Медне и Торжку.

– Новгородцев и псковичей ищите! Требуйте у дьяков, дабы всех сдали, кто к местным подселялся в этом году! Никого не щадить! Дома жителей, укрывших их, сжигайте вместе с ними! – указав на деревню нагайкой, прокричал хрипло Малюта. С криками «гойда» и свистом опричники погнали коней вперед.

Малюта зашел в избу местного подьячего, который, перепуганный, велел жене ставить на стол все, что есть в доме. Малюта приказал сначала откушать опричникам, сопровождавшим его, и, увидев, что ничего с ними не произошло, начал есть сам. Подьячий с женой и детьми сидели в сенях, не решаясь выйти. Опричники тем временем перерывали бумаги и грамоты, кои хранились у хозяина. Малюта жевал, чавкая, засоленные грибы, хватая их из общей мисы руками, и безучастно глядел на то, как пол устилается бумагами и обломками утвари.

К вечеру выяснилось, что в Медне много осело псковичей, есть новгородцы. Несчастного подьячего велел повесить на воротах, а молящую о пощаде жену его отдал на поругание толпе голодных и осатаневших кромешников…

Где-то уже горели дома, трупы убитых попадались все чаще, стариков, женщин и детей рубили беспощадно, и никто не посмел обороняться, поднять руку на ближних людей государевых.

Путяте хозяева, приютившие его, сказали:

– Ты как хочешь, а мы в леса. И сам уходи, вишь, они избы сжигают! Не дай Бог, из-за тебя сожгут всё нам!

И устремились по глубокому снегу к лесу. На полпути Путята остановился и увидел, как вдали показался приближающийся опричный отряд. Поглядел на укутанных детей и жену, плачущих от страха, понял, что не уйти им.

– В дом! Скорее! – велел он им. Ворвались в дом, где все осталось на своих местах, так же как и утром, только теперь эта безмятежность, шорох мышей в стене, тускло догорающая лампадка у образа в углу казались невероятными, когда за окном слышались крики и ржание лошадей, а все вокруг освещалось огнем пожарищ.

Заперли двери, сидели тихо в темном доме, надеялись, не заметят их. В окно увидели они, как к лесу, вероятно за хозяевами дома, неслись пять опричников. Перепуганный Путята бегло перекрестился и бросился к своим сундукам, искать то, чем сможет откупиться.

У дома остановилась группа всадников, кружились-вертелись, потом откуда-то появился у них огонь, и Путята с ужасом подумал: сейчас подожгут! Тогда-то и выбежал из дому, неся в руках серебряные посуды, украшения, дорогие одежды – сейчас все это не имело никакой ценности – бросился перед конем одного из всадников.

– Пощадите! Вот! Возьмите! У меня много добра! – стал совать всаднику почти в самое лицо дары. – Возьмите всё! Только не губите, детки у меня!

– Это те, Григорий Лукьяныч, кто подселился у здешних! Из Новгорода они! А это купец тамошний! – сказал один из опричников. Тут-то Путята понял, кто перед ним – сам Малюта, в народе уже слывший кровавым и беспощадным. Не успел Путята подумать о том, пощадит ли его легендарный мучитель, как поднял Малюта окровавленную саблю и со свистом опустил ее на голову купца, расколовшуюся после удара, словно глиняный горшок. Из дома послышались вопли детей и жены, увидевших, как к ногам коня Малюты упал их кормилец и быстро засучил ногами. Мощный конь топтал выпавшие в снег из рук убитого одежды и прочую дорогую утварь.

– Запереть их! Дом сжечь! – прохрипел Малюта и, оставив для выполнения сего кровавого поручения четырех опричников, помчался дальше в ночную мглу…

Пусто на всех дорогах от слободы до Лифляндии. И среди белой пустыни под метущим снегом из тьмы зловеще выступали огни опричных застав. Путников и купцов без объяснений грозные опричники разворачивали и отгоняли прочь, да и всякая охота что-либо расспрашивать пропадала при виде черных государевых всадников.

– Бают, в Новгород нынче не попасть, – шептались застрявшие у одной из застав купцы. Ватага верхоконных опричников, оглядывая их, остановили коней, стали выжидать, когда купцы уедут, и те спешно разворачивались и уходили, слыша за спиной ржание и храп коней, грозное звяканье сбруй.

Сам государь со свитой и опричным войском ехал по оцепленной дороге в древний Новгород, и впереди них шел карательный отряд Малюты, оставлявший после себя горы изрубленных тел, разоренные и пожженные жилища…

В Торжке перерезали пленных литовцев, немцев и татар. Но здесь привыкший к безнаказанным убийствам и не встречавший до того сопротивления отряд Малюты был атакован воинственными татарскими узниками, сумевшими припрятать самодельные ножи. В этой схватке большая часть отряда погибла, но подоспевшая подмога опричников расстреляла татар из пищалей, всех до одного. Малюта едва не погиб, и в государев лагерь его привезли на носилках с исполосованной грудью и животом. Лекарь Арнульф тут же принялся осматривать и обрабатывать раны, после чего объявил их неопасными.

Лежа в шатре и слыша снаружи шум ветра и тихие переговоры кромешников, Малюта со стыдом вспоминал эту стычку, едва не стоившую ему жизни…

– За подмогой! – истошно вопил он, убегая и слыша за спиной звуки резни. Перебив сопротивлявшихся опричников в короткой схватке, татары, подобрав их оружие, бросились за Малютой, который далеко убежать не смог – с воплем, тяжело дыша, он замедлял бег и, остановившись, видел, как к нему мчится татарин с окровавленным ножом. Еще один опричник, смирившись со своей гибелью, попытался задержать остальных, другой успел умчаться за подмогой.

Малюта стоял во дворе тюрьмы, хрипя – лишь пар вылетал из раскрытого рта, в руке дрожала черная от запекшейся крови сабля. Он наблюдал, как татарин, держа нож наготове, по-кошачьи легко обступает противника, который, отчаявшись, принялся тяжело и бесполезно размахивать саблей. Пригнувшись, татарин сделал бросок, словно вытянутая пружина, и Малюта почувствовал, как ожгло живот. Тут он с горечью подумал о том, что зря не надел кольчугу. Вскрикнув как-то пискляво, он, задыхаясь, махнул саблей еще раз, и татарин, ловко увернувшись, снова полоснул противника по животу ножом. Малюта выронил саблю и упал на колени, а снег под ним тут же начал покрываться кровавыми каплями. Татарин ударил его ногой в лицо, и Малюта, как безвольный мешок, завалился на спину.

Как расстреливали татар, он уже не слышал, его нашли лежащим в беспамятстве среди политого кровью снега. Очнулся уже в санях, когда его везли к государю.

– Дурья ты башка, о чем думал? Куда лез? – ругал его Иоанн.

– Зато, государь, – слабо проговорил Малюта, – тыщи полторы твоих изменников перебил…

Морозным днем второго января 1570 года в Новгороде прошел испуганный ропот – конное опричное войско оцепило город. Обложив его и перекрыв все входы и выходы, они стояли и ждали государя. Город, трепеща, затих в ожидании большой беды, но никто до конца не верил в худший исход – все так же работали рынки и лавки, где горожане тихо перешептывались меж собой о грядущем.

– Целое войско стоит под городом, костры жгут. Что ждет нас, братцы?

– Молвят, сам государь приедет изменников искать…

– Спаси, Господи!

– Что с нас, простого люда, им взять? Ежели изменники и есть, то среди дьяков…

Дни медленно текли. Город притих, и несмело в этой тишине трезвонили колокола церквей и соборов. Древний храм Софии властно возвышался над каменным детинцем, безмолвно взирая на незваных гостей в черных одеждах, разбивших на другой стороне Волхова военный лагерь. Горели костры, ржали кони, отдаленно слышались разговоры и смех кромешников.

В посадских домах с опаской взирали на проезжающие мимо опричные разъезды. Верхом на боевых конях они объезжали деревни, по-хозяйски осматривая округу. Детишки, приникнув к затянутому бычьим пузырем окну, во все глаза глядели на черных всадников, на их храпящих коней, выдыхающих из ноздрей длинные клубы пара.

– А ну, окаянные, кыш! – отгоняла детей мать, замахнувшись тряпкой.

Дьяки и архиепископ Пимен тряслись в эти дни более всех. Архиепископ сказался больным, не служил в эти дни, не покидал своих покоев, но всюду посылал своих слуг разузнать о положении в городе.

– В монастырях, церквях и торговых домах, что под городом, люди государевы опечатали казну, взяли под стражу монахов и видных торговцев, – докладывали архиепископу.

Наконец спустя четыре дня «осады» Новгорода всем стало известно – прибыл сам государь и встал со своим войском в Городище[10], что в версте от города. Со дня на день ждали, что он войдет в Новгород. Пимен хотел отправить к государю послов с приглашением прийти в город, но их даже не выпустили за ворота.

Через два мучительных дня стало известно, что Иоанн со свитой собрался посетить собор Софии. Пимен, ослабевший от терзаний и страха, решил сам встретить государя со всем высшим новгородским духовенством. Сверкая ризами, окладами икон и различными регалиями, они вышли на середину Великого моста, ждали появления Иоанна. Притихший город, увенчанный куполами собора Софии, ждал. Затих и Волхов под толстым заснеженным льдом. Завывающий в звенящей тишине ветер трепал бороды и одеяния священнослужителей. Ждали.

Наконец вдали появились государевы стяги и хоругви, и из-за холма показался выступивший многочисленный конный отряд. Кони с заиндевевшими мордами шагом вступали на мост. Во главе сам Иоанн – он тверд и суров, в шубе, накинутой поверх сверкающей брони, голову его укрывала шапка, отороченная соболем, конь его храпит, звенит дорогой сбруей. Рядом с ним ехал царевич Иван, также богато снаряженный, а с ним его молодые рынды – племянник царского постельничего Дмитрия Годунова – Борис и племянник Малюты – Богдан Бельский. С царем все видные деятели опричнины – Михаил Темрюкович, Василий Грязной, иностранцы Таубе и Крузе, Шлихтинг, а также «родовитые опричники» – Василий Андреевич Сицкий, Иван Андреевич Шуйский и новый приближенный государя князь Борис Давыдович Тулупов. Ни Басмановых, ни Вяземского в походе не было, они остались в слободе.

Все это выглядело устрашающе и мало походило на мирный приезд ради посещения собора Софии – стяги, закованные в брони вооруженные ратники, бояре и сам государь. Безмолвный ропот прошел среди духовенства. Пимен с трудом натянул приветливую улыбку, щурясь от морозного ветра. Он пытался что-либо прочитать в каменном лице Иоанна, разглядеть что-то в его тяжелом взгляде и робел еще больше.

Наконец Иоанн и его всадники подъехали к середине моста, где встречала их делегация, и остановились. Стояла страшная тишина между приближенными архиепископа и столпившейся на другом берегу черной массой опричников. Тут же запели диаконы, поднялись вверх кресты и иконы, запахло ладаном. Пимен первый вышел вперед, не дождавшись, когда Иоанн спешится, и вознес руку, дабы благословить его, но Иоанн с исказившим его лицо гневом выкрикнул:

– Ненадобно мне твоего благословения, злочестивец!

Тут же смолкли пения, сам Пимен опешил и, открыв в недоумении рот, невольно отступил назад. Под пристальным взглядом царя и его свиты он едва стоял на ногах. Одной рукой держа поводья, а другую уперев в переднюю луку седла, Иоанн чуть откинулся назад и, задрав бороду, велел:

– Отправляйся в собор и служи обедню!

Семеня, духовенство новгородское, объятое страхом, спешило на берег, где столпились горожане. Медленно вслед за ними ехал Иоанн во главе пришедших с ним всадников. Звонница Софийского собора встречала государя радостным перезвоном. Горожане, ошарашенные небывалым зрелищем, устрашающим и неподдающимся здравому смыслу, падали на колени, кланялись, опускаясь лицом в снег. Но государь, покачиваясь в седле, даже не глядел в их сторону, краем уха слышал тихий шелест толпы, различая слова «батюшка», «государь», «Господи».

Софийский собор был переполнен опричниками – ни одного горожанина не было в храме! Иоанн с сыном отстояли всю службу, во время которой царевич, ухмыляясь, замечал, насколько суетливо перепуганное духовенство, как тряслась рука Пимена с вжатым в ней крестом.

После службы архиепископ пригласил государя и его приближенных отобедать в его палатах. Служки уже накрыли на стол. Не произнеся до этого ни слова, Иоанн, чинно перекрестившись, сел во главе стола. Все последовали его примеру настолько тихо и аккуратно, что были слышны лишь скрипы сапог и скамеек.

– Государь, от подданных твоих, от великого града Новгорода подготовили мы тебе дары, – несмело начал Пимен, как только голодные с дороги гости его принялись за еду. Иоанн не притронулся к еде, а теперь стрельнул гневным взглядом в сторону архиепископа и проговорил, стиснув зубы:

– Купить мое благодушие возомнил? Скопил добра, теперь думаешь, как сан свой выкупить у меня?

Царь говорил все громче, все меньше владея собой:

– Смеешь говорить со мною, сучий сын? Изменник! Знаю умысел твой и всех гнусных новгородцев; знаю, что вы готовитесь предаться Сигизмунду! Отселе ты уже не пастырь, а враг церкви и древней Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова! Взять его!

Со стола уже полетели яства, опричники, хватающие Пимена и его слуг, топтали угощения грязными сапогами. И вот Пимен в разодранных одеждах ехал к Городищу, куда начали везти изменников со всего города. И не просто везли – волочили по снегу привязанными к бегущим лошадям. И наверняка Пимен вспомнил Филиппа, как и его, после вынесения приговора, словно каторжника, везли так же позорно, на дровнях; вспомнились и его слова: «Хочешь чужой престол похитить, но вскоре будешь лишён своего…» Как в воду глядел! Может, истинно – он есть святой, а для Пимена, жаждущего заполучить митрополичий сан, это является наказанием свыше? Поднял глаза, может, даст Господь знак, как спастись, выжить, искупить! Но небо было пустым и серым.

Вслед за архиепископом в Городище повезли многих владычных бояр, ратников, дьяков на суд государев. Иных везли в санях с семьями – женами и малыми детьми. В лицах людей не страх, а недоумение и отрешенность – мало кто понимал происходящее.

Полнились до предела сани и возы иконами и церковной утварью, вынесенной из Софийского собора. Духовник царя протопоп Евстафий лично руководил изъятием, объявляя:

– Государь изымает сии святыни, ибо недостойны вы владеть ими, отступники от веры христианской! Хотели вы предаться латинянам-еретикам и сим осквернили сии святыни! Ныне будут они под государевой защитой!

Опричный боярин Лев Андреевич Салтыков помогал ему в этом, подгонял кромешников, уносящих церковную утварь. Служители собора со слезами наблюдали за этим, не смея вмешаться.

К ограбленным окрестным монастырям в санях привозили убитых монахов, арестованных еще до приезда государя – те, кто не смог откупиться, заплатив за себя более двадцати рублей, по приказу Иоанна были забиты палками до смерти. Монахи в спешке снимали убитых с саней, торопились похоронить их на монастырской земле. Одни обряжали и отпевали покойных, другие долбили мерзлую землю, разогревая ее кострами. В одну яму клали по два-три трупа, стараясь не глядеть в изуродованные лица.

– Что творится-то, Господи, – шептал молодой инок, оглядев всполошенный монастырский двор. За оградой конь, проваливаясь в снег, вез сани, и в них виднелись недвижные тела в черных рясах, уложенных абы как. Проехали мимо, стало быть, в другой монастырь повезли. Инок торопливо перекрестился и бросился помогать братии.

А на следующий день в Городище, куда свезли подозреваемых в измене, начались допросы и судебные разбирательства, сопровождавшиеся пытками огнем. По округе вместе с истошными воплями разносился и запах паленой плоти. Происходящее там сложно понять, принять и тем более описать.

На санях влачили по снегу израненных после пыток мужчин, женщин и детей, привозили в Новгород и сбрасывали с Великого моста в черную воду Волхова – для этого даже специально прорубили лед. Детей привязывали к матерям и толкали вниз, а ежели кто всплывал, их добивали рогатинами и топорами сидящие в лодках опричники. «Изменников» истребляли целыми семьями, и Волхов, по сообщениям очевидцев, очень быстро наполнился трупами. Сия страшная казнь была придумана неслучайно – суеверный Иоанн считал, что изменникам и отступникам от веры уготована прямая дорога в ад, и черное дно закованной в лед реки он сравнивал с преисподней…

Андрея Безносова и Козьму Румянцева увезли со многими арестованными в слободу. Пимен при допросах унизительно вымаливал себе жизнь. Во дворе государевой хоромины, что стояла на Городище, был расстелен большой цветастый ковер, и на нем установлены два кресла, в коих восседали одетые в пышные шубы царь и наследник. Рынды Борис Годунов и Богдан Вельский с золотыми топорами каменными изваяниями стояли позади них с раскрасневшимися и распухшими от мороза лицами.

В ногах царя с мольбами о пощаде ползал бывший новгородский архиепископ, босой, в рваном рубище. Иоанн, подавшись к нему, сказал:

– Ты ведал, что я приду. Ведал!

Пимен заревел еще пуще, потянулся целовать ноги царевича и государя, но Иоанн брезгливо пихнул его сапогом в лицо:

– Прочь, червь!

– Афанасий Вяземский меня предупредил, государь! Человека прислал своего! Знали, что едешь, поэтому дары подготовили! Богом клянусь, все так! Пощади!

Иоанн с довольной ухмылкой откинулся в кресле. Он знал, что трусливый Пимен оговорит кого-то из его советников, и был рад, что теперь возник повод избавиться от них. Прав был Малюта, ох прав!

Пимена пощадил Иоанн, но решил напоследок унизить. Вскоре Пимена, избитого, в рваных одеждах, усадили задом наперед на худую белую кобылу, для верности привязали ноги, дабы не слез.

– С сего дня, – объявлял Тулупов, исполняя наказ государев (всячески хотел выслужиться!) толпившимся опричникам, – велением государя Пимен женат на сей кобыле. Пусть жена и увозит блудного мужа в его последнее пристанище! Держи бубны! Вот так! И волынку держи! А теперь играй!

Опричники хохотали над Пименом, и он, униженный, глотал слезы, всхлипывал. Тулупов ткнул его рукояткой нагайки в лицо:

– Играй, падаль!

Дрожа, Пимен поднес волынку к губам и издал нестройный протяжный звук, от которого опричники и вовсе повалились от хохота, держась за животы. Тулупов стеганул кобылу, и она, вздрогнув, пошла, увозя Пимена, изо всех сил дувшего в волынку. Глаза его были закрыты – не мог он терпеть такого позора.

Осрамленный, он был отправлен в Никольский монастырь под Тулой, где и умер спустя год…

А царь продолжал изо дня в день присутствовать на допросах, пытках и казнях. Вот и Федора Сыркова при нем окунули в ледяную реку, а после вытащили на берег. От мороза он мгновенно покрылся инеем и посинел, стоя перед царем босым на снегу.

– Ну что, Федька? – насмешливо спросил царь. – Не видал ли ты в реке чего-нибудь?

Засмеялись опричники, наследник, скаля зубы. Улыбался и Иоанн.

– Как не видать? – с трясущейся челюстью отвечал Сырков, глядя на царя прямо и твердо. – Видал злых духов, сказали мне, что скоро за душой твоей придут…

Смех пропал, лишь Иоанн ухмыльнулся и двинул желваками. Как много проклятий выслушал он за эти дни от подвергавшихся пыткам преступников! Хотите отомстить на том свете? Господь сам рассудит!

Дьяку дорого стоили его слова – его сварили в котле на медленном огне. С упоением глядел царь, как несчастный кричит в бурлящей воде, мутнеющей и меняющей цвет. Когда сильно завоняло вареной человечиной, Сырков затих, утонув с головой в кипящем котле. Уже в тот же день опричники вывезли из его имений переполненные богатой утварью возы. Семья дьяка навсегда была лишена имущества – оно отошло казне…

Почти все новгородские дьяки и прочие приказные люди были истреблены, причем вместе с женами и детьми. Спустя несколько дней государев лагерь в Городище поднялся и черной лавой растекся по окрестностям города. Вновь наполнялись возы изымаемой из храмов и монастырей казной и утварью. Монастырское хозяйство уничтожалось огнем. Скотина и птица были вырезаны.

Иоанн со свитой объезжал разграбленные обезлюженные окрестности, и царь русский был похож на рыскавшего в поисках добычи волка, но не голодного, а вкусившего уже крови и желавшего только её. Оставив окрестности, Иоанн отправил часть войска в Нарву и вернулся в Новгород.

Жители все менее охотно выходили на улицы. Рынки были переполнены товаром, награбленным опричниками, и торговцев обязали втридорога выкупать у них всякую рухлядь. Своевольный город притих, притаился и ждал одного – дабы Иоанн со своими черными псами уехал прочь.

Иоанн в последний раз окинул город пристальным взором, советникам своим указал место на Торговой стороне, где он возжелал поставить по весне свой новый двор. Цитадель эта должна была стать оплотом его власти в вечно крамольном граде, дабы один вид ее заставлял новгородцев раз и навсегда забыть об измене и помнить – не будет больше своеволия, самостоятельной Новгородской республики, раздробленного русского государства. Отныне власть одна – это сам Иоанн, один главный город – Москва, и одно, единое государство.

Упоенный этими мыслями, Иоанн с основным войском и свитой покинул Новгород и направился в Псков. Но город был еще переполнен отрядами кромешников, которые принялись зорить перепуганных горожан.

У реки, все так же переполненной трупами, сжигали несметные горы сала, воска, льна, шкур – все то, что должны были в скором времени забрать отсюда английские купцы. Густой дым и удушливый запах гари разносился по всему городу.

Иван Андреевич Шуйский следил за тем, как опричники подкидывают кули с товарами в огонь, и когда уже сжигать было нечего, удовлетворенно кивнул и поехал вдоль улиц.

Князь был оставлен проследить за тем, как отсюда в слободу отправлялись последние возы с награбленным. И у него на глазах начиналось это кровавое бесчинство, которое он был не в силах остановить…

Он во главе конного отряда своего объезжал посады и всюду видел, как во дворах посадских снуют эти черные кафтаны, стенания, плач, мольбы и крики о помощи доносились отовсюду. Вот на глазах князя выбежавшую на дорогу молодую девку лет пятнадцати схватили за косу и оттащили обратно двое – она лишь испуганные очи свои вперила в князя, надеясь, видать, что хотя бы он спасет и не даст на поругание. Стиснул зубы, отвернулся, унял клокочущий гнев в груди. Вспоминал в такие мгновения, через какие унижения и муки ему пришлось пройти, дабы подняться по службе, вспомнил казненного отца, из-за которого все эти сложности сопровождали Ивана Андреевича всю его жизнь, вспомнил воспитателя Тимофея, на коленях вымаливающего перед государем прощения для тогда еще юного князя, вспомнил пятерых сыновей своих, коим надлежало скоро служить. И не готов он был ради чужих ему людей отказаться от чести быть первым в опричной Думе и среди воевод, не желал лишаться всего этого, поэтому на многое закрывал глаза. Замечал, как глядят неспокойно на все это его ратники и так же стыдливо отводят взор. Приказал бы князь, они бы вмиг пресекли это бесчинство. Но и они понимали – не прикажет. Одним махом государь погубит и их, и первого опричного боярина, и тот утянет за собой всех своих сыновей. Иоанн хорошо научил бояр верности за последние годы!

Ради службы и теплого места пошел он в опричнину, где стал первым боярином. И ради всего этого женил сына на дочери ненавистного ему Малюты. Но решился на это с трудом, мучился. И помнил встречу с родичем Иваном Петровичем Шуйским, когда пригласил его в дом и за столом объявил о своем решении. Иван все понял тогда и не осудил, произнес фразу, часто повторяемую его покойным отцом: «Шуйские всегда плечом к плечу были», явно намекая на то, что и находясь по разные стороны, они должны помогать друг другу. Напоследок крепко обнялись, однако было видно, что Иван Петрович недоволен решением родича. Больше они не виделись…

…Когда у одного из домов опричник разрубил старуху, стенающую над окровавленным телом старика-мужа, Иван Андреевич вдруг остановился и замер. Замерли и ратники. Старуха, замолкнув мгновенно, обливаясь кровью, упала рядом с мужем, а опричник, долговязый, широконосый, с кудрявой рыжей бородой, поведя плечом, направился в дом, из которого другие кромешники уже выносили различную рухлядь. Двое спорили из-за бабьих платков – узорчатых, льняных, шелковых, шерстяных, пуховых…

Из дома слышался детский рев. Иван Андреевич стоял, не в силах отъехать, словно ждал чего-то. Настороженно переглядывались его ратники, кто-то невольно схватился за рукоять сабли.

Убивший старуху опричник вынес из дома мальчика лет трех, держа его за ворот распашонки, словно щенка за шкирку. Обливаясь слезами, перепуганный ребенок выл до хрипоты. Опричник в забытьи с пеной у рта швырнул его в снег и, оскалившись, занес саблю, но что-то заставило поднять его обезумевшие глаза – вмиг они встретились с колючим и тяжелым взглядом князя Шуйского, и кромешник шарахнулся и отступил, словно кто-то невидимый ткнул его в лицо. Поостыл, опустил саблю – струхнул отчего-то, увидев боярина в броне под шубой, его вооруженных до зубов ратников, прошедших с господином своим не одно сражение.

– Оставь дитя, душегубец, – низким голосом молвил князь Шуйский.

– Да не нужен он мне, – трусливо усмехнувшись, ответил кромешник и, качнувшись, будто пьяный, побрел в дом, низко опустив голову. Товарищи его прекратили грабеж, остановились, стали глядеть на князя.

Покосившись в их сторону, князь Шуйский велел одному из ратников взять ребенка, и тот, ловко соскочив с коня, подбежал к малышу, взял на руки, укутал в свой распахнутый тегиляй[11] и стал успокаивать, приговаривая знакомые с детства присказки.

– Как звать-то тебя, малец? – добродушно улыбаясь, спросил ехавший рядом ратник, заглядывая товарищу через плечо.

– Алексашка я, – тихо молвил в ответ мальчик, все еще трясясь от пережитого ужаса.

«Служить будет на дворе у меня, иначе никак», – решил в мыслях Шуйский и тронул коня. Не выдержала этих бесчинств его душа, пожалела сироту-малыша. Сбросив с плеча шубу, велел ею укрыть мальчика.

– Подожгли посад, ироды, – услышал за спиной спустя время и обернулся. Вдалеке, над той самой избой, вверх тянулся густой черный дым.

Лишенный сил малыш, едва успокоившись, уснул на груди ратника, укрытый княжеской шубой…

В Пскове уже знали о скором приезде государя. Горожане прибирали свои дворы, обряжались в чистые и нарядные одежи, готовили угощения, дабы потом выставить стол к воротам и знатно накрыть его. Старики баяли, что уж давно государь не жаловал в древний Псков, так хоть под конец жизни увидать царя-батюшку Иоанна Васильевича! Радовались все – честь-то какая! Радовались, не ведая о том, что творится на пути из тверской земли в новгородскую. Думали лишь о том, как задобрить и ублажить государя и людей его.

Мрачен был лишь старый игумен Корнилий, духовный наместник древнего Пскова. Чуял и знал – не к добру. Вассиан, верный соратник его, долгое время вел переписку с Курбским. Корнилий ведал, что Иоанн все прознал и теперь наконец после расправы над Филиппом едет карать…

Корнилию вместе с прочим духовенством надлежало встретить государя. И, может, словом своим он сможет отвести беду от себя и псковичей (чувствовал, что и горожане могут пострадать от опричников), а ежели не спасти себя, то хотя бы огородить от кары государевой простых людей. И старец горячо молился, просил у Бога сил и мужества. Вассиан поддерживал, как мог, и заверял его, что ни пяди не отступит от Корнилия, и ежели суждено испить им смертную чашу – да будет так.

Но случилось все не так, как представлял Корнилий. Оказалось, опричное войско прибыло быстрее государя и встало под городом. И в тот же день к Корнилию и Вассиану пришли государевы люди и велели им обоим ехать с ними в государев лагерь. Их тайно вывезли из Пскова, и в ту же ночь они предстали пред Иоанном, наследником и их свитой. Он принял их в своем походном шатре, восседая в невысоком резном кресле.

– Ведаешь, зачем я пришел? – спросил царь, пристально глядя на Корнилия.

Выцветшие ясные глаза игумена утвердительно моргнули:

– Ведаю, государь, измены ищешь. Но в городе ее нет…

Иоанн не ответил – не мигая, манул рукой, и выступивший к старцам Василий Грязной объявил, что игумен Корнилий и старец Вассиан обвиняются в сговоре с Литвой и князем Владимиром Андреевичем и приговариваются к смерти.

Корнилий снял с головы капюшон рясы и поднял свой чистый взгляд:

– На все воля Божья…

Отрубленные головы Корнилия и Вассиана царь не стал насаживать на колья и выставлять на обозрение для всего города. Вместе с обезглавленными телами в черных рясах они были отправлены в укрытых рогожей санях в Печерский монастырь, дабы братия смогла похоронить старцев.

И после казни игумена и его соратника опричное войско с царем вошло в город, и начались суды и расправы над местными дьяками и прочими управленцами. Опричники принялись грабить горожан. Прочь отшвыривая накрытые при дворах столы с угощениями, вступали в дома псковичей и начали те же грабежи и насилие, которым они недавно подвергли новгородцев.

Есть поверье, что разорение Пскова остановил местный юродивый Никола. Полуголый и грязный, вышел он к государю, наблюдавшему за очередной казнью, и молвил, простерев руку:

– Прекрати казни, уезжай в Москву, иначе лошадь, на которой ты приехал, не повезет тебя обратно!

Иоанн, будучи очень суеверным сыном своего времени, прислушался, конечно, к «божьему человеку», но прекратить грабежи и казни враз не смог. Видимо, однажды, когда Иоанн объезжал псковские монастыри, из которых также вывозили святыни и богатую утварь, конь его стал заваливать вбок, повалив царя в снег. Перепуганная свита бросилась поднимать самодержца, кто-то уже привел ему нового коня. Иоанн был бледен и растерян – пророчество юродивого сбылось. Тулупов услужливо хотел помочь ему взобраться в седло, но Иоанн с досадной злобой оттолкнул его:

– Прочь!

Псков не был опустошен и разорен так же сильно, как Новгород, но его сила и богатство тоже были подорваны. Опричное войско, отягощенное бесчисленным обозом с награбленным, ехало в Старицу – в бывшей столице владений убитого брата Иоанна решено было устроить смотр войск.

Тем временем стоял густой дым над Нарвой. Опричники сожгли все товары русских купцов из Новгорода и Пскова, а также многочисленные товары, предназначенные для вывоза англичанами в Ревель – и их Иоанн решил поставить на место!

Много купцов было казнено там, а вместе с ними нещадно убивали и тех управленцев, которые наживались благодаря взяткам и позволяли торговать в Нарве кораблям, не принадлежащим монопольной Московской компании.

Черное войско притекало в Старицу. Иоанн и наследник восседали на конях, приветствуя опричников. Успенский монастырь радостным колокольным звоном встречал их в городе. Жители толпами вышли поглазеть на сие зрелище. Игумен Иов, ученик и преемник покойного Германа, готовился проводить службу. Он знал, как и многие, что Иоанн давно заметил игумена и хочет перевести его в Москву, и потому Иов был счастлив угодить государю. Облачаясь для службы, он улыбался счастливо, не ведая (как не ведала и вся страна) о недавних кровавых расправах…

Над Старицей торжественный и радостный колокольный звон.

В тишине стоят разоренные онемевшие города. Лишь собачий лай и вороний крик разносятся по округам…

Горожане из Старицы и окрестных деревень толпятся, с восторгом и трепетом глядя на проезжавших мимо них черных всадников…

Неприбранные трупы вповалку лежат в снегу на улицах Торжка, Пскова, Новгорода, Нарвы…

Иоанн вдыхает морозный воздух полной грудью – после столь многочисленных расправ над изменниками как будто стало легче дышать, словно ненужный и вредный для здоровья сор выметен, наконец, из его государства…

Горький дым от сожженных хат и многочисленных купеческих товаров стелется по разоренным городам, ветер разметает по вытоптанному конями снегу пепел и сажу…

Иоанн держит поводья и чувствует мучительный зуд ладоней. Нет, еще не все изменники казнены, еще предстоит искать сообщников этого широкого заговора и в Москве, выбивая из арестованных в Новгороде и Пскове дьяков новые имена их сообщников. Уже скоро! Скоро!

Радостный колокольный звон переливается множеством звуков и слышен далеко за Старицей, славя русского царя…

Молчат ограбленные храмы и монастыри. В опустевших колокольнях, откуда вырвали и вывезли колокола, сурово и гулко гудит ветер. В мертвой тишине над городами звучит тоскливый собачий вой…

Глава 9

После ухода опричных войск на Новгород обрушилась новая беда, разразилась чума – уцелевшие от расправы нынче погибали от страшной заразы. Многие, опасаясь болезней и нищеты в опустошенном городе, покидали его. Лежавшие на улицах трупы стали пищей для бесчисленных птиц и бродячих собак. Последние обнаглели настолько, что, переев мертвечины, захотели свежего мяса и стали нападать на живых.

Помимо прочего начался голод – все запасы либо были вывезены, либо уничтожены. Тогда уже и люди, одичавшие и изможденные, стали охотиться на бродячих собак. Были и случаи людоедства…

Лед начал с оглушительным треском сходить, и Волхов понес по течению замерзшие изуродованные трупы, коими был переполнен. Купола Софии и городские стены были черными от облепивших их бесчисленных вороньих стай…

Таким Новгород узрел вернувшийся за сыном Архип. Он въезжал верхом в город, ведя коня шагом и, озираясь по сторонам, глядел вокруг и не верил в то, что видел. Узрел ограбленные дома, церкви, ужаснулся трупам, коих увидел на улицах (до Волхова он еще не доехал). Старик низко склонился над трупом мальчика – это был первый встреченный им живой человек. Поначалу была мысль выяснить у старика о том, что здесь произошло, но затем заметил, что возле мертвого отрока кровь на снегу еще свежая. Конь тревожно мотнул головой, всхрапнул. Старик обернулся, и Архип увидел, что всклоченная седая борода и рот его измазаны кровью, а в руке он сжимал окровавленный нож. Столь диких глаз Архип никогда не видел – это был уже не человек. Старик что-то пережевывал беззубым ртом и кряхтел. Издав нечеловеческий вопль, старик вскочил и бросился наутек. Мальчик был раздет и изрезан вдоль и поперек, рядом лежали вываленные внутренности.

Стиснув зубы, Архип пустил коня вслед за стариком, в долю секунды нагнал его и, выхватив свою старую татарскую саблю, рубанул. Старик ничком рухнул в снег с разрубленной головой. Архип же не останавливал коня – скорее к сыну!

Архип не увидел своего посада – его дом, равно как и соседские, выгорел дотла, превратившись в груды угля. Возле места, где стоял дом старухи Алёны, лежали два изъеденных собаками обледенелых трупа. Архип стоял на пепелище не в силах шелохнуться. Конь, чуя мертвечину, силился отступить назад. Из широко раскрытых глаз Архипа медленно потекли крупные слезы, и он, взявшись всей пятерней за свое лицо, хрипло и громко зарыдал…

Жители Новгорода ждали отступления морозов, дабы предать бесчисленных мертвых земле, точнее, то, что еще не успели объесть собаки, птицы и рыбы. Трупы, обмороженные, изъеденные, клали в возы, одного на другого, и везли к огромной яме, вырытой за чертогом города.

Архип не уехал, поселился в древнем Юрьевом монастыре, помогал очищать город от трупов. Он все еще надеялся найти сына, потому медлил с отъездом. Да и как можно было ни с чем вернуться к Белянке, с замиранием сердца ждавшей мужа и любимого Алексашку?

– Взяли! Клади! Следующего давай! Взяли! – кряхтели мужики, и Архип, хватая руками в перчатках тяжелый закоченевший труп, клал его в воз. Следующего уложил рядом, стараясь не глядеть в страшное, словно высушенное лицо мертвеца…

Под вечер, уставший и разбитый, приходил на службу, разделял с братией пресную и скудную пищу, а после ходил по ночному городу, уже, кажется, не надеясь найти сына. Хотел на всякий случай носить с собой саблю, но ему посоветовали этого не делать – стражники, посланные государем, могли повязать за это.

Поздно ночью возвращался в келью и засыпал на устеленной рогожей соломе. Засыпая, уже в который раз видел во сне одно и то же – прошлогоднее переселение из Новгорода…

…Шел пятый день пути. Мело так, что было ничего не видать далее вытянутой руки. Лишь изредка можно было различить вблизи мутные очертания притихших деревень и зимних лесов.

– Пошел! Вперед! – слышались сквозь завывания и рев ветра крики ратников, сопровождавших переселенцев. Архип уже ничего не видел, просто погонял коня вперед. Снега все больше, сани глубоко ныряли, и конь, тяжело дыша и напруживая ноги, с невероятным усилием тянул их. Впереди какие-то фигуры. Подъехав ближе, Архип увидел, что у мужика пала лошадь, сани встали, и в них застыли пять детей и жена, не в силах понять, что делать дальше. Мужик и сам не знал, хватался за голову и с потерянным видом бродил вокруг лошадиного трупа, все еще впряженного в сани. Обернувшись, Архип едва различал притихших жену и дочерей, облепленных снегом.

– Пошел! Пошел! – погоняя коня, с хрипом выкрикивал Архип и отирал заиндевевшую бороду. Из-за снежного вихря вмиг стало темно, как ночью. Нужно было идти дальше, лишь бы не останавливаться, словно можно было убежать от этой беспощадной метели.

Вдруг из этой тьмы появились чьи-то цепкие руки и ухватились за сани. Архип, оглянувшись, увидел лицо мужика с седой бородкой с выпученными от ужаса глазами. Не разбирая, что тот пытается вымолвить, шевеля обмороженными черными губами, Архип стеганул его по голове, и тот, сорвавшись, исчез…

– Забко, тата! – слышался за спиной жалобный окрик дочерей. И чем чаще жаловались они, тем сильнее Архип погонял идущего тяжелой рысью коня…

Несмотря на то, что переселенцам запрещено было где-либо останавливаться, в одном из монастырей, находившихся у них на пути, им дали приют. Облепленные снегом обмороженные ратники, едва держась в седлах, следили за тем, дабы переселенцы скорее въезжали во двор монастыря, раздраженно подгоняли – хотели и сами поскорее отогреться.

Братия кинулась помогать людям – помогали пройти в трапезную, где их отогревали, кормили, вливали в раскрытые рты горячее, растирали гусиным жиром. Порою слышались мучительные крики – кому-то до черноты обморозило пальцы, и их теперь надлежало отрезать.

Семью Архипа устроили в одной небольшой келье. Белянка с испуганным лицом хлопотала над старшей дочерью, тут же слегшей. Людмила пила горячее, захлебываясь, разражалась каким-то страшным глубоким кашлем.

– Отогреться не могу, мамо! – жаловалась она, не открывая глаз, хотя лоб весь ее был в обильном поту.

– Еще воды горячей неси! – крикнула Белянка в сердцах на младшую, Аннушку, и та тут же ринулась выполнять приказ матери. Архип растерянно глядел на дочь и не знал, чем помочь ей.

Тихо скрипнула дверь – едва слышно ступая, вошел монах, низкорослый, чернобородый. Он принес горшок теплого молока.

– Вот. Пусть выпьет и спит.

– Спасибо, – дрогнувшим голосом тихо поблагодарила Белянка и, приняв горшок из его рук, начала поить дочь. Та после второго глотка вновь начала кашлять, выплевывая молоко. Монах, сурово сведя брови, дотронулся до ее потного лба.

– Жар сильный…

Затем покосился на онемевшего и остолбеневшего Архипа.

– А ты ляг и спи! Я пригляжу. Не спал, видать, который день! Силы тебе надобны! Спи!

Мало что соображая, Архип послушно упал на лежанку и тут же провалился в глубокий сон. Внезапно проснулся посреди ночи, прислушался. Монах шепотом читал молитву над Людмилой, Белянка на коленях сидела перед ее ложем, держала за руку. Аннушка спала рядом с Архипом, прижавшись к нему. Он прислушался – дыхание Людмилы было тяжелым и хриплым, воздух выходил с тихим, едва различимым свистом.

И на следующий день метель не стихала, но надобно было двигаться. Ратники готовились выступить в любую минуту, но медлили. А Людмила умирала. Дальше все было словно в тумане. Рука чернобородого монаха закрывала ей глаза. Стенания и дикий плач Белянки над телом дочери. Молитва монаха. Положение в гроб. Похороны на монастырском кладбище в непроглядную метель. Архип не помнил, как пережил это, он выдернул те воспоминания с корнем из своей головы и думал лишь об одном – как уберечь жену и оставшуюся дочь…

Проснувшись в холодном поту, Архип не сразу понял, что находится в Новгороде и что пора собираться на заутреню. После завтрака, столь же скудного и пресного, как ужин, Архип с мужиками отправился к реке – надлежало на лодках выловить из Волхова трупы. Их цепляли крюками и затаскивали в лодку. Взяв трех-четырех, отвозили к берегу, на котором ждали мужики с возами.

– Скоро уж трупы некуда складывать будет, яму надобно закопать, – молвили мужики. Архип был из тех, кто засыпал огромную могилу, переполненную трупами, твердой, влажной землей. И, заглянув в нее, неволей вспомнил похороны погибших под Казанью и содрогнулся. Там была война, людей хоронили, павших от вражеского меча, а здесь… своих, но от руки царя. Как же уложить сие в своей голове и не сойти с ума?

С медленным приходом весны оживал и город – беглецы возвращались в свои дома, начинали новую жизнь. Были переселенцы и из других мест. На молебнах, проходивших в Софийском соборе, с каждым днем было все больше людей, и все искали защиты и утешения – древний храм питал людей жизненными силами и помогал укрепиться духом.

Архип потерял всякую надежду и уже понимал, что более не мог здесь оставаться – пора было возвращаться к семье, в свой новый дом. За трапезой обмолвился этим с купцом Ефимом, тот молвил, вытаращив глаза:

– Разве не слыхал ты про заразу, от коей люди мрут по всей Руси? Чай, чума не утихла! Приказ государя: кто едет без письменного разрешения неуказною дорогой – сжигать на месте! Везде заставы! Есть ли у тебя сие письмо?

– Да как же, – оторопел Архип, – как же мне? Как?

– Давай мне коня своего, – предложил Ефим, – я его запрягу в свой воз, а тебя спрячу укромно под товаром. До Нижнего Новгорода тебя довезу, а там уж сам добирайся! Коня не заберу, не боись. Христиане мы иль нет. Ты много добра содеял, и я тебе помогу.

Архип согласился, да и к тому же очень хотелось поскорее покинуть мрачный опустевший город, дабы не видеть истощенных людей, разрушенных домов и этого серого неба, низко стоявшего над потускневшими куполами некогда великолепных соборов и монастырей.

У первой заставы при выезде из города стрельцы проверили письмо Ефима, лениво потыкали саблей в накрытый товаром возок и пропустили. А поодаль, на обочине дороги, грудой углей лежала сгоревшая дотла перевернутая телега.

«Не обманул купец!» – подумалось Архипу, и он сжался в возе еще больше, дабы совсем скрыться под рухлядью. Впереди была долгая дорога…

* * *

Вернувшись из похода, царь принял литовских послов, посланных заключить с Московией мир. Это было очень вовремя, так как Иоанн решил бросить все силы в борьбу со Швецией для захвата Ревеля. Но переговоры с литовцами затянулись, и тогда послы осторожно осведомились – в случае смерти Сигизмунда хотел бы Иоанн занять его место на троне, женившись на сестре короля Софии? Царь понял – мысленно поляки и литовцы готовятся к смерти бездетного правителя, ибо от разврата и пьянства он совсем одряхлел, оставив казну разоренной, чем медленно вел государство к поражению в войне с Московией. Иоанн ответил, что Польша и Литва ему не нужны, и так забот много, но и послы, и он понимали, что это было лишь началом будущих переговоров, ибо от одного упоминания о короне Речи Посполитой глаза царя ярко воспылали.

Тем временем и Магнус втайне от своего брата, датского короля, согласился на условия царя о занятии Ливонского трона и, собравшись ехать в Москву, покинул Аренсбург. Стояли морозные солнечные дни, ослепительно сверкал снег. Возок Магнуса сопровождали конные драгуны, а позади них, также окруженный стражей, ехал возок с сундуками и прочей рухлядью – там везли вещи герцога.

Поначалу он был весел, много шутил, подгонял возничего. Но на подъезде к Дерпту его в сопровождении множества всадников встретили посланники государя Таубе и Крузе. Герцог с улыбкой поприветствовал немцев-опричников, ибо хорошо знал их – по совету Алексея Басманова именно они были отправлены с посольством к герцогу и вели переговоры. Эти два улыбчивых мужа сумели расположить к себе капризного и взрывного герцога.

Но очень скоро улыбка сошла с его холеного лица с маленькими, подкрученными вверх усиками – Таубе и Крузе сообщили государев приказ – Магнус со своей свитой должен остаться в Дерпте до дальнейших указаний.

Впереди были месяцы томных и мучительных ожиданий. Таубе и Крузе каждый вечер спаивали Магнуса, подолгу разговаривая с герцогом о Москве.

– Возрадуйтесь, герцог, – щурясь осоловевшими от вина глазами, говорил Таубе. – Очень скоро мы тронемся в путь. И тогда вы, прибыв в Москву принцем, покинете ее королем! Главное, подчиняться воле государя!

– Но я не понимаю, чего мы ждем! – бил по столу худой рукой Магнус.

– Терпение, ваше высочество, терпение, – успокаивал его Крузе.

Лишь весной ему позволено было продолжить путь. Измученный ожиданием и неизвестностью, Магнус похудел, спал с лица, холеные щеки исчезли. Он уже не хотел ничего, желал лишь одного – вернуться на свои острова и тихо жить там, как и прежде. Но герцог понимал – отступать уже поздно. Тем более в Дерпт приходили странные и ужасные слухи о том, что царь устроил кровавую резню в Новгороде и Пскове, перебив множество своих подданных. О дикости этого полуазиатского правителя он уже слышал до этого и, конечно, боялся его, но владение Ливонией было важнее!

В Москве, грязной, варварской, неуютной, в которой нищета и грязь граничили с великолепием соборов и дворцов, герцога встретили пышно. Крыльцо дворца (да и мало он на дворец походил – деревянный, низкий; где королевское великолепие архитектуры?) устлано коврами, бородатые бояре толпились тут же. Народ собрался в большом числе поглядеть на герцога. Опричные стрельцы, оцепившие дворец, зловеще оглядывались в толпу.

– С Богом, ваша светлость! – прошептал пастырь и перекрестил герцога. Магнус вышел из кареты – в иноземном кафтане, в шляпе с пером, высоких ботфортах. Бояре поклонились ему и расступились. Сопровождаемый многочисленной свитой, блестя золотом и драгоценными камнями на одежде, опираясь на посох, вышел царь – высокий, величественный. Магнус поглядел в его глаза, и холодный пот невольно пробежал по спине – неужели все те слухи о его жестокости сущая правда? Иначе почему он так легко одним видом своим внушает страх? Царь остановился на крыльце в ожидании.

Немногочисленная свита Магнуса поклонилась царю, герцог же взбежал на крыльцо и, сняв шляпу, отвесил поклон. Иоанн, чуть улыбаясь, протянул украшенную перстнями руку для поцелуя, к которой неожиданно для себя тут же припал Магнус.

Направились во дворец, прошли коридорами и переходами, вскоре оказались в просторных палатах, где стоял огромный богато накрытый стол. От обилия золота в нарядах, в посуде, кружилась голова. Вот и два царевича, рядом с ними еще один молодой человек, как потом оказалось, их троюродный брат, сын покойного удельного князя Владимира Андреевича.

От столь пышного, поистине королевского приема Магнус воспрянул духом, почувствовав неимоверную гордость и уверенность в том, что скоро вся Ливония будет его собственностью! Да, он помнил условия договора: исполнять вассальные обязанности перед царем, но в целом он будет полноправным правителем значительного государства на побережье Балтийского моря! Сказалась усталость и расслабленность – Магнус быстро опьянел. Перед глазами поплыло, и вскоре его увели в покои.

Полночи от крепкого меда герцога рвало, утром же ему поднесли какую-то кисловатую настойку, и муть с похмельем отошли совершенно. Целый день герцог лежал в постели, отсыпаясь. А наутро его вместе со свитой пригласили на новый пир государя в Кремле. Снова бесчисленное множество закусок, хмельных напитков; многочисленных подданных государя герцог с трудом мог запомнить хотя бы в лицо – тут и бояре, и татарские царевичи, принявшие православие, и иноземные послы.

Государь с ближайшими советниками, сыновьями и племянником прибыли последними – задержались на переговорах с литовскими послами, которые также прибыли на пир, сопровождая царя.

Магнус сидел по левую руку от царя. Герцог был весел, много шутил, хвалил государев двор и внезапно полюбившуюся ему Москву, а затем решил поднять чашу, спросив пред тем разрешения у Иоанна. Встав с кресла и взяв позолоченный кубок в руку, герцог сказал тост всем сидевшим за столом (Таубе переводил гостям):

– Поднимем чаши за государя нашего, великого князя Иоанна! С его именем мы идем на борьбу с врагом! И с его именем возьмем мы Ригу и Ревель в Ливонии!

Тут литовские послы с яростью взглянули на него и перевели взгляд на царя. Иоанн, сидя в кресле, усмехался, ведь за час до того на переговорах с литовцами была почти достигнута договоренность о перемирии, ибо царь собирался сосредоточиться на борьбе со Швецией. Магнус сказал еще немного добрых слов о царе, все выпили, и герцог, не заметив возникшего за столом смущения, все так же был весел…

Следующий день также прошел в безделье, а затем советники Магнуса были вызваны к государевым дьякам для переговоров. Магнус был спокоен, ибо сохранял уверенность в том, что скоро, согласно договору с царем, он уже отправится в свои новые владения. Но прибывшие вечером советники были мрачны. Один из них, Фредерик Хансен, ближайший советник герцога, лично явился к нему для отчета.

– Дурные вести, ваша светлость, – проговорил опечаленный Хансен и замолчал.

– Ну? – вопросил тихо Магнус, предчувствуя недоброе.

– Люди государя говорили с нами о наших претензиях. Они сказали, что не отдадут вам всю Ливонию. Лишь замок Оберпален с окрестными землями…

– Как? – с трудом выдавил из себя ошеломленный Магнус.

– Вчера царь заключил с литовцами перемирие на год без уступки захваченных земель. Всей Ливонии потому не может быть в ваших руках, господин! Лишь Оберпален…

Внутри у герцога будто что-то оборвалось. Он вскочил с ложа, бросился к советнику, схватил его за ворот кафтана и встряхнул:

– Какой Оберпален? Речь шла о всей Ливонии с Ревелем, Дерптом и Ригой! Ради этого мелкого замка я должен воевать со шведами и литовцами, рисковать жизнью своей и своих подданных? Отвечай, свинья, почему вы не защитили мои права?

– Они твердо стояли на своем, ваша светлость, – опустив глаза, отвечал Хансен, – мы посчитали целесообразным покинуть Москву немедленно, с чем, собственно, я к вам и пришел.

Магнус отпустил ворот Хансена и, шатнувшись, отошел к окну с совершенно пустыми глазами.

– Нет, Фредерик, – протянул он, – прежде чем мы уедем, я хочу взглянуть в глаза этим мерзавцам Крузе и Таубе, обещавшим мне корону Ливонии! Помоги одеться, Фредерик, кликни побольше людей, пусть при случае будут готовы к бою!

Когда герцог цеплял к поясу шпагу, Хансен осознал серьезность его намерений и проговорил себе под нос: «Безумец!». Но немцы-опричники, словно узнав о прошедших переговорах, явились к герцогу сами. Увидев их, Магнус отбросил плащ, со звоном вытащил шпагу и направил клинок в сторону пришедших.

– Подлецы! Вы обманули меня вместе с вашим царем! Мерзавцы! – бушевал герцог с пеной у рта, силясь достать негодяев шпагой. Не посмев обнажить сабли, немцы отпрянули от обезумевшего Магнуса, пытаясь успокоить его речами:

– Что мы решаем? Ничего! Наши жизни в Божьих руках! Остановитесь, герцог! Выслушайте нас!

Когда Магнус выбился из сил, он остановился, опустив шпагу, но глаза его еще горели от злости.

– Ваша светлость, поверьте, – пытаясь скрыть страх, говорил Крузе. – Все уладится! Об одном молю, для вашего же блага – не противьтесь его воле!

– Государь желает видеть доказательства вашей преданности! – вторил ему из другого угла Таубе. – Поймите же, герцог, вы можете сейчас покинуть Москву! Но вас тотчас же вернут обратно и отправят на границу с татарами, подвергнут бесчестью!

– Царь не выполнил условий нашего договора! – закричал на них, срывая голос, Магнус. – По какому праву он не отпустит меня?

– Это Московия, ваша светлость! – отвечал Таубе. – Здесь иные порядки! Вы ехали сюда дать клятву верности государю, теперь же пытаетесь сбежать. Вас обязательно накажут, позор свой вы сумеете смыть лишь кровью! Поэтому просим – одумайтесь!

Магнус сокрушенно бросил шпагу на пол, опустил голову и потер виски. Это была ловушка! Все потеряно! Все! Не видать ему ни королевской короны, ни Ливонии. На глаза навернулись досадные слезы. Он прислонился спиной к стене и сполз по ней.

– Есть иной путь получения ливонских земель, – осторожно проговорил подошедший Крузе. – У государя есть племянницы. Ежели вы посватаетесь к одной из них, то государь непременно в качестве приданого отдаст вам Ливонию!

– И бочонок золота в придачу! – весело добавил Таубе, улыбаясь во весь рот. Магнус поднял голову. Лицо его озарилось. Верно! Да, прежний договор отныне ничего не значил, но это был реальный выход! Судя по лицам сопровождающих герцога, и им эта идея понравилась.

– Необходимо обговорить все условия, – сказал Магнус. Таубе и Крузе, переглянувшись, улыбнулись герцогу и кивнули:

– Непременно, встретимся завтра и обсудим, а затем можно будет отправлять людей к государю.

Магнус, посоветовавшись со своими людьми, отправил государю бумагу, в которой клялся ему в верности и уверял его в том, что не намерен просить земель больше, чем ему дадут. И вскоре Боярская дума предоставила герцогу грамоту для крестоцелования.

Хансен, судорожно просматривая каждую строчку, боязливо воскликнул:

– Ваша светлость! Из грамоты исключены Эзель, Вик и Курляндское епископство!

Магнус вырвал у него бумагу и сам принялся читать, а после бросил ее на стол, процедив:

– Свиньи! Я женюсь на царских племянницах ради всей Ливонии!

– Придется покориться, – сказал Хансен, – но вы можете попросить в приданое и золота!

– Бочек пять, не меньше, – почесывая острую бородку, проговорил герцог.

Согласившись с условиями грамоты, Магнус прошел обряд крестоцелования – клятву в верности русскому царю. И в тот же день Боярская дума предложила герцогу в жены племянницу царя, а Хансен договорился о приданом – пять бочек золота.

По брачному договору Магнус признавался владельцем всей Ливонии и вассалом русского царя; в случае бездетности герцога владение передавалось члену датской королевской семьи. Помимо прочего, Дания, где правил брат герцога Фредерик, была гарантом союза Иоанна и Магнуса и обязывалась дать Москве флот в случае войны царя со Швецией. Теперь было понятно, почему союз этот не был заключен на прежних условиях, выдвинутых Магнусом, – России был нужен новый союзник в борьбе со Швецией. Герцог просто был втянут в политическую авантюру, после долго сокрушался, называя себя безвольной куклой в руках старшего брата и русского царя, но он по достоинству оценил хитрость и острый ум Иоанна.

Магнус, не отрываясь, следил за тем, как продавливался воск под царской печатью – в эту минуту он становился ливонским королем! Позади изнурительные для герцога переговоры о владениях, теперь ему предстояло волнительное знакомство с невестой и обручение.

Евфимия Владимировна сидела в высоком кресле в просторных палатах. Ее окружали бояре, которые должны были пристально следить за смотринами. Магнус ожидал увидеть более естественную и явную красоту, а его семнадцатилетняя невеста сидела, закутанная по самый подбородок в шелковые одежды с камнями, лицо набелено, нарумянено, брови черны от сурьмы. Сидит, глядит на него испуганно, ноги до пола не достают. Хоть бы ручку увидеть – все одежды закрывают. Волосы также спрятаны под венцом.

Под многочисленными взглядами Магнус подошел к невесте, встал на почтительном расстоянии, поклонился. В царившей тишине скрипели его сапоги.

– Невеста спрашивает о здоровье твоем, – сказал один из бояр за спиной неподвижной как статуя Евфимии. Магнус через толмача ответил, что здравствует. Настала очередь подарков. Позади герцога встали два его советника – они держали золотую цепь и кожаный кошель с кулак. Бояре криво усмехнулись – да уж, богаты подарки жениха! Ну, что поделаешь? Двое бояр выступили, приняли подарки в свои руки, показали невесте и унесли. Она кивнула, звеня многочисленными украшениями.

Не было для обручения у жениха и кольца, поэтому обручальное кольцо преподнесли лишь герцогу. Он надел его на безымянный палец левой руки, как подобает протестанту, и снова поклонился своей невесте. Девушка несмело кивнула в ответ. Обручение состоялось. Теперь Магнус должен был отвоевать у шведов то, что по договору с царем отныне принадлежит ему.

Накануне отъезда Магнуса Иоанн с герцогом славно поохотились, после чего герцог с тремя сотнями конников и тысячью наемников отправился к Ревелю, куда англичане по недавнему договору Иоанна с королевой Елизаветой морем везли пушки, порох и припасы.

Реяли стяги, духовенство благословляло воинство, которое вел зять государев, величавый и гордый собой. Иоанн, наследник и брат Евфимии княжич Василий Владимирович простились с Магнусом, как с близким членом семьи.

Отправив новоиспеченного родственника на войну, Иоанн вернулся к делу об изменниках и готовился вновь пролить кровь…

Глава 10

Царский медик Арнульф не сразу проснулся от громкого стука в дверь, лишь после того, как его слуга боязливо потряс старика, сказав о том, что кто-то намеревается попасть в дом и уже битый час колотит в дверь. Арнульф велел открыть, сам на полую ночную рубаху накинул халат и сел на ложе, пытаясь окончательно отогнать сон.

«Ну и поливает за окном, – подумал он, – будто море бушует!»

Ночным гостем медика был Афанасий Вяземский. Он скинул с себя промокший насквозь вотол и уставился на медика каким-то молящим о помощи взглядом. Разбудили толмача Шлихтинга, служившего Арнульфу.

– Что случилось? Почему у тебя такой болезненный вид? – хмурился Арнульф, замечая неладное.

– Это всё, – прошептал сокрушенно Вяземский и, шатаясь, подошел к столу, оперся на него двумя руками. Затем внезапно обернулся, сказав шепотом: – Никто не должен знать, что я здесь! Никто!

– Хорошо, я понял! – закивал Арнульф. – Что случилось? Эй, кто-нибудь, принесите ему горячего вина! Послушай, ты болен, ты весь в поту…

– Я не болен! – вскрикнул Вяземский. – Меня хотят убить! Меня! Они…

– Кто?

– Это все ловчий государя, Григорий, это он донес на меня! Сказал, что я предупредил новгородцев о нашем походе! Клевета! Ложь! Сукин сын, так он отплатил мне за добро! Ведь я привел на службу! Я!

Арнульф решил, что опричник бредит, и уже велел принести лекарств, как Вяземский вдруг выпалил:

– Дьяка Висковатого взяли под стражу! Басмановы арестованы. Алексей, Федор, их родичи и ближние слуги… Я вовремя успел ускользнуть, люди Малюты уже были рядом с моим домом… Издали я видел, как она врываются в мой двор!

Слуга принес вино, и Афанасий, обжигая глотку, залпом осушил чашу. Доктор глядел на него, жалкого, загнанного, и невольно вспомнил о том, что еще совсем недавно опричник сам с удовольствием обрекал людей на смерть, пытал, допрашивал. Что же делать с ним? Непременно нужно сообщить государю!

– И только попробуй меня выдать, – словно прочитал мысли доктора Вяземский. Он пристально глядел на Арнульфа своими безумными глазами, вытер тыльной стороной ладони нос и добавил: – Иначе я вас всех перережу до того, как люди царя прибудут сюда. Ты меня понял?

Арнульф кивнул, покосившись на саблю и кинжал, прицепленные к поясу беглеца – лучше не играть с судьбой. А перед государем потом можно и прощение вымолить, как только его наконец схватят.

– Тебе нужно отдохнуть, – спокойно сказал Арнульф и велел слуге постелить незваному гостю. Пошатываясь, Вяземский снял сапоги и направился в уготованную для него опочивальню…

Арнульф слышал оттуда, как Вяземский сквозь зубы повторял одну фразу:

– Малюта, иуда… Всех погубил… Всех погубил… Всех…

За окном все так же стеною лил дождь…

Тем временем в темнице уже подвергались пыткам отец и сын Басмановы. Их били, жгли, им ломали конечности, обливали ледяной водой. И вот они, окровавленные, висящие на дыбе, осознают, наконец, каково было раньше их жертвам. Алексей Басманов уже начал молиться дрожащим голосом – все о Боге вспоминают в конце пути, особенно когда известно тебе, что конец будет страшным. Малюта молча ходит мимо бывших собратьев с полным равнодушием, словно не знал их никогда.

Наконец в темнице появляется государь. Он с ухмылкой смотрит на своих советников, ждет, когда Малюта поднесет ему низкий столец, садится и, упершись руками о колени, внимательно смотрит на узников. Их специально к его приходу привели в чувство – облили холодной водой.

– Ну что, братцы, признали-таки вину свою? – спросил Иоанн с явной иронией.

– Признали, государь! – молвил верный Малюта. – Как есть – хотели Новгород предупредить, дабы изменники многие избежали гнева твоего! Жигимонт им деньги за то платил. Продали они Псков и Новгород польскому королю!

Иоанн слушал, стиснув зубы. Понимал, что с Сигизмундом главы опричнины не знались и не могли знаться, лишь с жалким Пименом Новгородским плели свои заговоры, жаждали церковь под себя подмять! Власть всех развращает, и они, вкусившие ее сполна, должны были ее лишиться.

Иоанн покосился на Малюту, затем пристально взглянул на Федора Басманова, с какой-то надеждой устремившего свой взор на государя. Вот он, его порок! Его искуситель, его бес, из-за него Иоанн впервые совершил страшный содомский грех!

Помолчав с минуту, царь велел развязать Федора, что Малюта поспешил исполнить. Младший Басманов был слаб, тут же рухнул на каменный пол, где всюду чернели пятна засохшей крови. Его подняли, и он стоял, шатаясь, потирая стертые веревками запястья.

– Помнишь, Федя, сказал ты, что ради государя своего готов на многое? – спросил царь, ухмыляясь. Алексей Басманов безучастно глядел на сына. Федор кивнул, не в силах ничего ответить.

– Коли приказ мой исполнишь, оставлю жить, – проговорил Иоанн и дал знак Малюте. Тот протянул Федору нож с коротким, широким лезвием.

– Убей! – велел Иоанн. Федор, держа в дрожащей руке нож, обернулся к отцу.

– Нет! – пробулькал окровавленным ртом Алексей Федорович и задергался. – Нет! Федя! Федя!

Все находящиеся здесь застыли, люди Малюты были готовы защитить царя от нападения вооруженного узника. Царь ждал, пристально глядя на Федора. Старший Басманов, связанный, извивался, кричал, а Федор смотрел то на него, то на государя, затем, издав безумный вопль, вонзил нож отцу под рёбра и тут же выдернул его, темная кровь хлынула из раны. Алексей Федорович затих, перестал извиваться, с укором и болью глядя на сына. Федор обезумел, снова закричав истошно, принялся бить отца ножом в живот, бока, в грудь, пока наконец старший Басманов, черный от крови, не повис безжизненно, опустив голову. Кровь с громким плеском лилась из него на пол. Мощный удар Малюты в лицо свалил Федора с ног, нож со звоном отлетел в темноту. Федора подняли и снова начали связывать руки.

– Нет! Государь! – чужим, провалившимся голосом заговорил Федор. – Прощение! Государь, прощение! Я… Я…

Иоанн молча покинул застенок, слышал за спиной мольбы о пощаде и истошные крики. Царь оставил его жить – сослал в Белоозеро, куда бывший царский любимец приехал уже с помутневшим рассудком, не признававшим окружающих. Он то смеялся, то кричал, то бормотал что-то несвязное себе под нос. В ссылке прожил он недолго, вскоре умер от лишений, а возможно, был убит по приказу Иоанна…

В конце жаркого июля на Поганой луже, что напротив Кремля, свезли на телегах бревна и доски. Площадь в скором порядке оградили частоколом, и вот уже за перегородкой застучали топорами плотники, а горожане дивились – чего тут выстраивать государь решил. Может, часовню? А может, городок потешный с качелями? Пока лишь в землю вбили колья. Затем к вечеру привезли огромный котел и установили его там же.

«Государь для нас, видать, угощение готовит», – гадали люди. Другие предположили, что в этот котел свалят объедки с царского стола для нищих. Другие все еще надеялись на праздное веселье. Лишь к двадцать четвертому июля все ожидания горожан рассыпались в прах, и вместо праздного ожидания они подверглись всеобщему страху – к кольям привязывали поперечно брёвна, соорудив тем самым кресты. Тут же улицы опустели, и вскоре над окутанным вечерней тьмою «страшным городком» царила мертвая тишина.

А утром на площади в сопровождении вооруженной свиты и царевича Ивана появился царь. Все они были верхом, в сверкающих на солнце парадных панцирях. Полторы тысячи конных опричников окружили площадь. Ограждение было снесено, и, наконец, все хорошо увидели кресты, виселицы, эшафоты, котел с кипящей водой. Даже некоторые опричники из государевой свиты содрогнулись невольно.

К царскому коню, косолапя, с услужливой улыбкой подбежал Малюта. Иоанн, оглядывая площадь, спросил сурово:

– Где люди? Кто будет зреть на казнь изменников?

Лицо Малюты вытянулось, он начал удивленно озираться, затем подозвал Грязного и что-то прошептал тому на ухо. Кивнув, Василий подозвал нескольких стрельцов и с ними начал объезжать город, вызывая людей на площадь. Постепенно она наполнилась робеющим народом.

Тем временем на месте казни уже стояли триста осужденных, разбитые на две группы. Вид их был жалким – искалеченные, окровавленные, ждущие казни как избавления. Многих узнавали в этой толпе изменников – тут были и дьяки, и бояре из Новгорода и Пскова, и жены осужденных, их дети. Гордо подняв голову, стоял и бывший глава Посольского приказа Иван Висковатый.

– Каждый из вас заслужил те муки, которые вы пережили, и еще придется пережить! – над площадью разнесся громкий голос царя. – Но не все окончат свою жизнь на плахе! Милую вас, дабы по Божьему соизволению смогли вы достойно жить далее, быть праведными и верными! Молитесь друг за друга, молитесь за меня!

Одну группу осужденных стража вывела за пределы площади, народ зашевелился – государь милосердный! Крузе и Таубе переглянулись, ухмыльнувшись. На площади остались стоять около сотни человек, и в их числе были дьяки, бояре, дети боярские, служившие Пимену. Малюта бегал между крестами и кольями, что-то спрашивал у своих подельников, затем подбежал к царю – на тихой площади были даже слышны его шаги.

– Государь, все готово! Кому начинать казнь?

– Пусть один предатель другого предателя губит, – не взглянув на него, бросил Иоанн. Под сверкающим островерхим шишаком грозно блестели его глаза.

Вскоре на площади появился высокий худощавый мужчина с черной острой бородкой. Бояре изумились – это же дьяк Андрюшка Щелкалов! Помнили они, как еще юнцом Висковатый взял его на службу и многому обучил, прочил его себе в замену, когда уйдет на покой. Ему поднесли бумаги и плеть, и он стоял посреди площади, широко расставив ноги. Из толпы осужденных вывели Висковатого, подвели его к дьяку. Молча глядел он на Щелкалова, широко раздувая ноздри, руки его были закованы в тяжелые цепи, которые тянули к земле – ноги пожилого человека не выносили сего испытания.

– Ивашка Висковатый, бывший тайный советник государя, хранитель печати и глава Посольского приказа! – начал зачитывать из свитка дьяк. – Служа царскому величеству, смел писать Сигизмунду, желая предать ему Новгород и Псков! Сие твоя первая вина!

Размахнувшись, со свистом опустил плеть на голову Висковатого, тот зашипел от боли, стиснув зубы, но не отступил.

– Ты, изменник, многие лета служивший царю, писал турецкому султану, дабы взял он Казань и Астрахань! Сие есть вторая вина!

Свист плети – и по взмокшему лбу старика стекла струйка крови. Бояре в ужасе наблюдали за Щелкаловым, пытаясь разглядеть в его лице хоть каплю сострадания. Тщетно, он походил на бездушное изваяние.

– И ты, Иван Висковатый, писал и хану крымскому, звал его разорять южные земли наши – вот и третья твоя вина!

Третьего удара Висковатый не почувствовал, лишь вздрогнул. В смятении молчал народ на площади, начиная верить во все приписанные злодеяния. Тогда старик повернулся туда, где на коне восседал царь, и хрипло крикнул:

– Великий государь! Бог свидетель моей невиновности! Всегда верно служил тебе, как подобает верноподданному! А дело мое поручаю не тебе, а Богу, на том свете он нас рассудит!

– Признай вину свою, сучий сын! – крикнул Грязной. – Очистись от грехов, легче будет!

Царь махнул рукой, и подоспевшие опричники схватили Висковатого, сняли с него тяжелые цепи, звонко грохнувшиеся на землю, сорвали одежды и привязали к кресту. Так и стоял он с разведенными руками, голый по пояс, с большим свисающим вниз животом и густыми седыми волосами на жирной груди.

– В последний раз тебе говорят – покайся, – призвал Щелкалов. Тут Висковатый не выдержал, крикнул, кривя перекошенный рот:

– Да будьте вы все прокляты с вашим царем, кровопийцы!

Малюта неожиданно оказался рядом. Равнодушно глядя в лицо прикованного осужденного, вынул кинжал и, взяв одной рукой за пухлый и мясистый нос Висковатого, другой принялся отрезать его. Висковатый по-звериному закричал, срывая голос, а из раны, что была на месте отрезанного носа, хлестала кровь. Пряча «трофей» куда-то за пазуху, Малюта, раскачиваясь из стороны в сторону, отошел. Подходили другие земские дьяки, когда-то служившие осужденному. Кто-то из них был совершенно спокоен, кто-то бледен, кого-то трясло, некоторые резали неумело, причиняя страшные страдания. Каждый из них подходил, отрезая у Висковатого какую-либо часть тела. Вот уже нет пальцев на руках, на одной ноге, нет уха и губ. Он уже не кричал, повис на кресте, утеряв человеческий облик, стоял в луже мочи и крови. Тогда по знаку царя его сняли с креста и поднесли к срубу, на котором ему отрубили голову. Народ в ужасе и молчании наблюдал за этой казнью.

Следом из толпы осужденных вывели казначея Никиту Фуникова, бледного, трясущегося после вида гибели Висковатого. Тут многие из народа должны были обрадоваться, ибо из-за продажного казначея дьяки в посольстве берут мзду, и ни от кого правды не дождешься. Но люд молчал, пораженный сим страшным зрелищем. Голос Щелкалова громом звучал над тихой площадью…

Фуников, потупив взор в землю, не признал своих вин, хотя трясло его так, что казалось, будто он сейчас заплачет.

– Даже ежели ты и не грешил в чем, – обратился громко к нему Иоанн, – ты все же угождал ему!

Тут царь указал копьем туда, где у сруба, в жужжании мух, залитое потемневшей кровью, лежало обезглавленное тело Висковатого.

– Потому, – продолжал царь, – и тебе надлежит погибнуть…

Фуникова, как безвольную куклу, оттащили к кресту, разрывая по пути одежду. Пока привязывали, Малюта услужливо поинтересовался у государя, как наказать казначея.

– Угости его медом хорошим, – не скрывая удовольствия, проговорил Иоанн. Малюта подозвал помощников, что-то сказал им, и вскоре они уже несли вдвоем небольшой котел с кипятком, держа его за привязанные к ручкам доски. Раскачав котел, они облили Фуникова водой. Мгновенно покрасневший, он закричал во все горло и сразу охрип. Двое других помощников принесли такой же котел, но уже с холодной водой, которой окатили преступника. Так и поливали его, и вскоре он, так же утратив человеческий вид, стоял у креста мертвым, без кожи, которая лоскутами свисала с него.

Тем временем начались казни новгородских дьяков, дворян, бояр архиепископа Пимена, псковских наместников – всем им рубили головы. Среди них были казнены новгородские дьяки Румянцев и Безносов, а также родственники и слуги Басмановых и Вяземского. Вскоре от запаха крови на площади стало дурно всем, вся земля была пропитана ею. Но Иоанн будто жадно вдыхал этот запах, раздувая ноздри.

– Государь! – услышал он. – Пощади, останови безумие, останови!!

Царь узнал этого молодца – им был Лёшка, последний оставшийся в живых сын повара Молявы, «пытавшегося отравить» царя и царевичей. Он стоял перед царем на коленях, неистово крестясь изломанными в пытках пальцами. Рванув с места, Иоанн пустил коня на Лёшку и пробил его копьем насквозь. Люди в толпе ахнули – царь своими руками изменников казнит! Это словно было сигналом для опричников. Василий Темкин-Ростовский, сорвавшись с места, бросился к толпе осужденных. К казни готовились тем временем дьяк Разбойного приказа Григорий Шапкин, видный взяточник, а также его жена и двое молодых сыновей. Проносясь мимо них на коне, Темкин-Ростовский на скаку отсек головы дьяку и его жене, а затем, развернув коня, рассек и их сыновей. Сечь и рубить изменников бросились и другие опричники. Таубе и Крузе переглянулись – даже им было не по себе от такой бойни…

Когда все закончилось, трупы еще долго лежали неубранными на площади. Тучами слетались птицы, приходили стаи собак – было чем поживиться. Низкое жужжание бесчисленных мух, облепивших трупы, было слышно даже поодаль от площади. Спустя три дня на площади появился Малюта с помощниками. В руках их были огромные, тяжелые топоры. Они принялись рассекать трупы на части, дабы было удобнее их свезти в ров, выкопанный у Кремлевской стены. В отличие от многих своих помощников, Малюте не была страшна ни трупная вонь, ни облеплявшие его мухи, только что отлетевшие от мертвеца. Он покидал площадь, с ног до головы обрызганный вонючей кровью, не испытывая при этом отвращения. Даже его помощники дивились – а человек ли он?

Вскоре площадь очистили от трупов, крови, крестов и плах, но еще долго горожане, в памяти которых была свежа эта бойня, не решались подойти к Поганой луже, говоря, что там и остались неупокоенные души казненных, которые утянут пришедшего с собой.

А тем временем расправы продолжались, но уже в слободе – царь велел утопить детей и вдов многих казненных, которые все еще находились под стражей. Некоторых женщин он отдавал на утеху опричникам и сам насиловал, вдоволь насытившись ими. Молодых девушек велел отдать наследнику, и царевич постигал прелести взрослой жизни, подобно отцу насилуя несчастных, а после без угрызений совести отдавал их палачам – на казнь.

Вяземский, все еще скрывавшийся у Арнульфа, все больше изводил себя приближающейся опасностью, сходил с ума, начинал слышать голоса и видел один и тот же сон – он стоит на эшафоте, обдуваемый холодным ветром, много народу на площади, и они молча глядят на него, возвышающегося на помосте. И лишь потом он с ужасом замечал, что толпа, запрудившая площадь, – это те, кто был казнен за годы опричнины; они глядят на него с укором тусклыми глазами и молчат. И хотелось убежать, уйти, но не мог с места тронуться, и от бессилия кричал во все горло, затем просыпаясь в холодном поту.

Вечером того дня, когда на Поганой луже свершалась великая казнь, к дому Арнульфа привезли послание от царя. Развернув бумагу дрожащими руками, Вяземский прочел: «Сегодня казнили со всеми изменниками твоих ближайших слуг и брата младшего, Ермолу. Все они указали на тебя, что ты есть изменник. Ты видишь, что все твои враги составили заговор на твою погибель. Но если ты благоразумен, то беги в Москву»…

Скомкав грамоту, Вяземский осел на пол и, сокрушенно помотав головой, заплакал. Царь мог прислать за ним людей, дабы они схватили его силой, но он ждет терпеливо, что его бывший советник сам приползет к нему.

Арнульф не сразу заметил, что беглец собрался уходить, застал его уже в сенях. Они молча поглядели друг на друга, и Вяземский, худой, бледный, с ввалившимися глазами, кивнул лекарю и, свесив голову, молча вышел из дома. Он отправился в Москву, сдался государевым людям, которые уже в ту же ночь подвергли его пыткам и избиению. Но царь не казнил его – в оковах отправил в далекий Городец, где он вскоре скончался от голода и лишений.

Отцы опричнины сполна пролили крови в своем отечестве и понесли наказание свыше. Место ближайших советников у трона государя заняли устранившие их соперники, новые правители Иоанновой державы…

* * *

Крепостная стена Ревеля, ощетинившаяся двадцатью шестью мощными башнями с многочисленными бойницами, казалась неприступной. Все еще реял над ней потрепанный флаг Швеции. Да и укрепления города были уже изрядно потрепанными – огромные туры, установленные московитами вокруг стен, нещадно вели ежедневный обстрел. Но гарнизон и не думал сдаваться, держался уже два месяца. Осада затягивалась. Начали дуть пронизывающие северные ветра.

Земля раскисла от осенних дождей, и грязевые лужи покрывались коркой льда. Герцог Магнус, укутанный в меха, сидел под навесом, с каменным лицом глядел, как выстраиваются русские ратники перед земским воеводой Иваном Петровичем Яковлевым, готовясь к выступлению. Поодаль во главе с худощавым и высоким боярином Василием Ивановичем Умным-Колычевым выстроились конные опричники. Боярин Яковлев, крупный, с бритой головой и седеющей окладистой бородой, в панцире и кольчуге, расхаживал перед ратниками, отдавая последние приказы. Магнус злостно сплюнул и плотно закутался в меха.

С тех пор как царь прислал этих двух воевод с войсками, герцогу казалось, что все пойдет прахом. Они торопились взять город, и влиятельный Иван Яковлев, троюродный брат покойной царицы Анастасии, возомнил себя главнокомандующим – теперь Магнус ничего не решал! И он был уверен, что ежели Ревель падет, вся слава достанется ему. Иван Яковлев и сам относился к герцогу с явным презрением и на военных советах даже не глядел в его сторону. И вот по настоянию этого спесивого воеводы ревельскому магистрату было отправлено послание с требованием сдаться на милость герцогу Магнусу, в противном случае всех защитников города будет ждать суровая казнь. Стало известно, что гарнизон ответил отказом. И теперь Яковлев торопился проучить упрямых шведов.

Затрубили сигнал, и войско, развернувшись, потекло в две разные стороны – сжигать окрестные селения.

– Согрейтесь теплым вином, ваша светлость. – Слуга протянул герцогу медный кубок. Магнус осушил его залпом, и когда напиток согрел нутро, он встал с походного креслица, пнул его червлеными красными сапогами (подарок царя) и сбросил с плеч меха:

– Неужели эти пустоголовые московиты не понимают, что местные дворяне перестанут поддерживать меня, если они начнут убивать ливонских крестьян! Неужели они не додумались, что шведы только этого и ждут!

Поджав губы, советник герцога Фредерик Хансен молча перетерпел истерику своего господина, и когда герцог замолчал, он сказал, будто невзначай:

– Может, стоит сказать…

– Я говорил им! – перебил его Магнус неистовым криком. – И этот варвар, Иван Яковлев, он велел мне замолчать! Велел сидеть и сторожить лагерь! Каково!

– Может, стоит сказать государю? – закончил свою мысль Хансен. Магнус поначалу не придал этому никакого значения.

– Я не знаю, что написать, как обратиться. А если царь передумает и отошлет меня? И навсегда лишусь ливонской короны!

– Вы его родственник теперь! – раздраженно сказал Хансен. – Так пользуйтесь положением, будьте решительнее! Напишите как есть – что они своевольничают, что из-за их действий от вас отвернется ливонская знать…

Магнус шмыгнул своим длинным носом и, дернув поджатыми капризными губами, взглянул виновато на своего советника.

– Пиши послание государю и отправь тотчас…

«Будь ты решительнее, сегодня убереглось бы от смерти несколько жизней», – подумал Хансен, откланиваясь. Но он заблуждался в исчислении «нескольких жизней» – опричники и земские ратники жестоко расправлялись с беззащитными крестьянами, не щадили ни стариков, ни детей, насиловали женщин, грабили и жгли. Стенания и крик ужаса царил в окрестностях Ревеля. Вот и маленький мальчик, спрятавшись за тайной дверью, затаив дыхание, смотрел, как пятеро московитов в черных одеждах измывались над его матерью и сестрами, которые уже едва подавали признаки жизни. Уносить было нечего, поэтому, закидав дом хламом, они подожгли его, и мальчик, поняв, что ему уже не выбраться, беспомощно пищал и звал маму, лежащую на полу. Но она уже не слышала, охваченная языками пламени…

Массивный и грозный, Иван Яковлев безучастно наблюдал за этой бойней, поводья свободно лежали в правой руке, левая упиралась в бок. Всем видом он показывал, что безоговорочно верит в правоту своих действий. Неподалеку в многочисленные телеги горой складывали награбленное – все уедет в Москву, и боярин неволей представил, как государь по достоинству оценит его ратные подвиги…

Уже выпал снег, когда награбленное, разместив в две тысячи саней, увозили в столицу. За движением этой нескончаемой вереницы кровавой наживы наблюдали и русские ратники, и наемники, и даже шведы со стен Ревеля. Магнус едва мог сдержать слезы – настолько все это было ужасно. Улыбался лишь радостный и гордый Иван Яковлев. Еще больше он обрадовался, когда ему донесли, что в Ревеле началась эпидемия чумы. И не догадался он, что шведы, совершая частые вылазки, принесут заразу и в лагерь осаждающих. Вот уже тут и там слышался неистовый кровавый кашель, уже задымились костры, уничтожающие почерневшие трупы и вещи умерших. Магнус, прикрывая лицо платком, шарахался в ужасе, услышав неподалеку от себя чей-то кашель. Вот однажды и верный Хансен, бледный и осунувшийся, направлялся к нему в шатер и, едва вымолвив «светлейший», согнулся пополам и тяжело изверг из себя кровавую рвоту. Магнус, тут же прикрыв лицо, бросился от него прочь, крича:

– Не смей! Не смей приближаться!

И Хансен, вытирая окровавленный подбородок, пустым взглядом смотрел на руки и на испуганного герцога, попятился от него, еще не осознавая, что обречен, и ком стоял у него в горле оттого, что Магнус, коего он опекал и наставлял с давних лет, так просто и сразу отказался от него. И угас советник очень быстро: вскоре тлел он в огне с другими умершими, так и не узнав, что послание его решило судьбу Яковлева и Умного-Колычева. Их не брала болезнь, и теперь они по приказу Иоанна, поддержавшего своего нового родственника, уезжали в Москву, закованные в цепи. И не задобрили его две тысячи саней с награбленным добром ливонских крестьян.

Забегая вперед, стоит сказать, что Ревель Иоанн так и не взял. Ослабленное тяжелой зимой, чумовым поветрием и частыми вылазками шведов, войско герцога Магнуса отступило от стен города в марте 1571 года.

* * *

Слободу замело, стояла она под белым покрывалом пустая, притихшая.

Варвара Васильевна, вдова Федора Басманова, сидела в горнице, захлопнув все двери. Только что сенная девка унесла в люльку младенца Ванюшу – уснул, пока Варвара кормила его грудью. Младенец родился после того, как на семью Басмановых легла опала, так что отец его даже не видел. Держа на руках этот комочек новой жизни, Варвара не испытывала должного материнского тепла и любви, поэтому младенца приносили, лишь когда его надлежало кормить.

Куда больше боярыня любила старшего сына. На ковре с глиняной лошадкой играл Петруша, трехлетний сын Варвары и Федора Басманова. Варвара же сидела за столом, закрыв руками лицо. Все думала о тяжелой доле своей. Кто теперь ее замуж возьмет, кому нужна? А ведь она еще способна рожать, тело молодое, крепкое.

Она посмотрела на возившегося на полу Петрушу. Сын и внук изменников! Как служить станет потом? Сын от мужчины, которого она ненавидела, но отчего же так больно и пусто внутри? Петруша уставился на мать своими черными (как у отца) глазенками и улыбнулся во весь свой беззубый рот.

– Кровиночка моя! Сыночек! – прошептала Варвара и привлекла сына к себе. Когда почувствовала, как за шею ее обняли цепкие детские ручки, она расплакалась. Жаль дитя, оставшееся без отца так рано!

Федора тоже было жаль, как и всех тех, кто давеча был казнен за измену Иоанну. В какое страшное время живем!

В дверь постучала и заглянула сенная девка, сказала, что к барыне прибыл сам князь Голицын. Варвара, опешив, не сразу поняла, кто прибыл и что делать. Подскочив с места, велела тут же убрать ребенка, а сама стала прихорашиваться, глядя в свое отражение в вычищенном до блеска серебряном блюде.

Василий Юрьевич Голицын вошел в заснеженной шубе, с густой бородой, заматеревший, окрепший. Встретился глазами с Варварой и замер.

– Здравствуй, Варвара Васильевна, – сказал тихо и, сняв лисью шапку свою, поклонился в пояс.

– Здравствуй, Василий Юрьевич, – ответила твердо, как могла. Девка, робко войдя, быстро накрыла на стол и выпорхнула, захлопнув дверь.

– Я со службы, давно не был дома. Недавно услышал о горе твоем, решил навестить, – учтиво молвил князь. Варвара благодарно кивнула и пригласила гостя за стол. Сели по разные стороны.

Вот о ком она думала все эти годы, кого желала, о ком плакала! И не могла думать о нем, ибо до боли было обидно, что все так сложилось! Не так должно было быть, не так! Она должна была быть его женой, а не сидеть по другую сторону стола во вдовьем платке! И, казалось, не дано им больше увидеться никогда. А ныне вот сидит рядом, и она, слушая его рассказы о службе, пожирает его глазами, жадно, с тоской.

Говорили и о хозяйстве, и о последних страшных новостях в государстве, о родне, все было чинно и важно, хотя обоим было понятно, что все это ни к чему. И много было еще пустых разговоров и ненужных слов, прежде чем они бросились в объятия друг другу.

– Родной мой! – задыхаясь от счастья, шептала Варвара и прижималась к нему все сильнее. – Все это время… Только ты…

– Я все эти годы… с полками по городам, – отвечал он сбивчиво от волнения, – и сам только о тебе…

Счастливые, они обнимались и целовались, не боясь, что кто-то из слуг заметит и начнет сеять слухи, мол, недавно вдова, а уже с другим милуется! Им было все равно.

– Будь моей женой! Будь! – настаивал князь Голицын, а она, улыбаясь, повторяла:

– Васенька… Мой!

– Пройдет должное время – пришлю сватов. Все будет как подобает. Как хотели когда-то. Будь моей, Варенька!

Спустя год они поженятся, и князь Голицын воспитает детей Басманова как собственных сыновей, а Варвара родит князю еще трех мальчиков, которым суждено будет стать героями другой эпохи, столь далекой пока от этого зимнего вечера, когда в крепких и нежных объятиях слились наконец два любящих сердца.

Часть третья

Смертная чаша

Глава 1

1571 год. Крым

Серое бурное море с шумом билось волнами о берег. Небо, тяжелое, низкое, тянулось за окоем и, казалось, сливалось с бескрайним морем воедино. Чайки с криком кружили над водой, во множестве усаживаясь на камнях. Холодный ветер нес соленый запах моря и вонь выброшенных на берег водорослей и морской травы.

Мефодий, глядя на разбивающиеся о прибрежные камни волны, думал о своей душе, которая так же бьется и разбивается, ибо уже десять лет не может найти покой. Он щурился и глубоко вдыхал морской воздух. Белесо-седые волосы его, все еще длинные и пышные, трепал ветер, путал окладистую бороду, забирался под тонкий изношенный татарский кафтан. Чайки с криками проносились над его головой. Он поднял глаза кверху.

– Ежели сие свершится, обрету ли я желанный покой? – спрашивал он то ли себя, то ли кого-то наверху…

Кажется, уже целая вечность прошла с того дня, когда татары вели его в полоне. Всадники медленно вели лохматых коней, со всех сторон обступая пленников, дабы никто не смог убежать.

– Шагай! – кричали татары, следившие за ними, и стегали плетьми.

Мефодий шагал со связанными за спиной руками, наступал босыми ногами на колючую высохшую степную траву, вдыхал ее горький запах. Оглянулся – бескрайнее мертвое поле простиралось теперь всюду, со всех сторон, и не видно русских лесов. Замечал, как татары пристально глядят на него – ведал, что старых, больных и немощных они не щадили, убивали тотчас, оставляя трупы на съедение степным птицам и зверям. После изнурительного перехода пленных построили в ряд, и татары, громко переговариваясь наперебой, ощупывали, осматривали невольников. Тех, кто с трудом стоял на ногах или кого поддерживали близкие, резали на месте. Долго плосколицый татарин глядел на Мефодия, и старик приложил все силы, дабы твердо стоять на ногах и не дать татарам усомниться в том, что он достоин жить – в плену, но жить! Татарин, видать, посчитал его довольно крепким, отошел дальше и тут же разрубил стоявшего рядом мальчишку – Мефодий, закрыв глаза, почувствовал, как с правой стороны его обдало теплым и вязким.

– Шагай! – прозвучало грозно над головами понурых невольников, свистнула плеть, и пошли, словно скот. Долго еще шли, мучила жажда, а степь все тянулась дальше, и не было видно ни одной речушки. И вот какая-то баба рухнула в траву ничком. Татарин со сверкающей на солнце лысой головой пнул ее:

– Встань! Встань!

Ударил ногой под ребра. Баба на руках попыталась подняться, но снова упала лицом в жухлую траву.

– Мамо! Мамо! – послышался детский писк откуда-то сзади. Мефодий не отводил взгляда от женщины, из последних сил пытавшейся выжить, даже под страшными ударами татарина. Долго ждать он не стал, вынул из сапога нож и нагнулся над ней. Мефодий, стиснув зубы, отвернулся и закрыл глаза. До уха тут же донеслись мучительный хрип и бульканье крови. Татарин же обтер об траву нож и пошел дальше, словно и не слышал истошного детского плача за спиной…

В городах, больше похожих на аулы, пахло скотом, дымом и нечистотами, лаяли и огрызались псы, маленькие татарчата, заливисто смеясь, бросались в пленных камнями. Здесь их, изможденных тяжелейшим переходом, раздевали донага и тщательно рассматривали, а после разделяли на две группы. Одним суждено было жить в роскоши и хорошо питаться, дабы потом можно было дорого их продать для развлечений заморских господ, другим суждено стать «тягловым скотом» и умереть от непосильной работы. А там – куда судьба занесет: в далекий Иран, в Турцию, а может, придется остаться здесь в услужении какого-нибудь мурзы. Два татарина, богато одетые, поглядев на Мефодия, долго спорили о чем-то, затем его отпихнули к будущим рабам.

На шеи им надевали колодки, привязывали друг к другу и, как скот, выводили на переполненную гомонящим людом торговую площадь. Солнце нещадно жарило, мухи садились на беспомощных рабов, нагло ползали по ним. Отовсюду слышна татарская речь. Мефодий сидел, опустив голову. Он не ел уже несколько дней, пил лишь из лужи, что была в яме, где держали невольников, перед глазами плыло. Он лишь чувствовал, как кто-то, проходя мимо, хватал его грубо за бороду и поднимал лицо вверх. Порой сзади били батогами, дабы пленные под палящим солнцем не лишались сознания.

Вот трех уже купили турки, еще двух старики в белоснежных тюрбанах. Мефодия долго осматривал чернобородый татарин в богатых одеждах, а когда несчастному приказали встать, то он едва смог это сделать, а сзади торговцы подбивали его батогами, и он, стиснув зубы, терпел.

– У него сильные руки, – едва различил сказанное Мефодий, – он будет обрабатывать кожу!

Видать, татары, взявшие его в плен, передумали его продавать. Его увели с рынка, сняли колодки, с некоторыми невольниками привели в другой город, ничем не отличающийся от остальных – пыльный, усеянный в беспорядке небольшими хижинами. Орава детей с криками стала бежать за Мефодием, вновь бросали ему вслед камни, рассекли бровь. Пленника привели на кожевенный двор, где царила невыносимая вонь. Всюду сушились шкуры, по углам грязные, пугливые рабы скоблили их и обрабатывали. Когда раскаленным железом прижгли ему лоб, он едва не лишился сознания, но не издал ни звука, стерпел боль, стиснув зубы и закрыв глаза – теперь он собственность знатного татарина.

Сначала от нестерпимого запаха валило с ног, затем привык. Каждый день приходилось вымачивать шкуру, потом скребком счищать жилки, золить, квасить, и работать нужно было быстро, ибо тех, кто медлил, оставляли без еды. Не раз видел, как во время работы, упав лицом в вымоченную только что кожу, умирали другие пленные. Их уносили небрежно, как мертвых собак, и куда девали тела – одному Богу известно.

Хозяином Мефодия оказался мурза Ширин, один из самых богатых и влиятельных вельмож в Крымском ханстве. Когда-то его предки позвали править Крымом династию Гиреев и потому более прочих влияли на политику ханства. Как и его предки, мурза владел обширными территориями от Керчи до Карасубазара[12].

Дородный и крепкий сын мурзы, в белом халате и в легких сандалиях, часто приходил поглядеть, как идет работа. Мефодий работал хорошо, и молодой мурза не мог этого не заметить. Правда, старик потерял счет дням, перестал молиться и, казалось, позабыл уже Бога своего, несправедливо оставившего несчастного. А по ночам, когда удавалось засыпать среди грязи, блох и нечистот, он видел во снах дорогих ему Алешеньку и Данилушку, и эти сны заканчивались одинаково: на плахе, усыпаемой снежными хлопьями, лежат головы Данилы и его сына. Вздрагивая, открывал глаза, и вот уже рабов будили, побивая плетьми и палками – пора за работу! Погруженный в мысли, он уже обрабатывал кожу, не глядя, а сам думал и думал о своих несчастных воспитанниках, и оттого ненависть в сердце его к царю и сановникам его, виноватых в гибели Адашевых не меньше Иоанна, все более росла. И среди ненависти этой, смирения со своей судьбой и ожидания смерти где-то глубоко еще теплилась надежда вернуться на родину. Порой мечтал он, как, вернувшись однажды, уйдет в монастырь. Давно пора было! Глядишь, ушел бы раньше в какую обитель и не попал бы в плен. На все воля Божья! Человеку, дабы прийти к чему-то, порой надобно преодолеть невыносимые муки.

Тогда благодаря другим пленным и отрывкам фраз, что слышал он от стражников, стал учить он татарское наречие. Кое-что он помнил еще с тех пор, когда ходил в походы с Адашевыми. И спустя время, когда молодой сын мурзы, худой долговязый юноша с благородным породистым лицом, в очередной раз пришел проверить работу, Мефодий, поклонившись, проговорил на ломаном татарском:

– Будет здрав мурза, жена и дети его!

Стражник бросился к нему и стеганул по голове плетью:

– Как смеешь ты обращаться к господину своему, раб?

Прикрыв голову от удара руками, Мефодий, качнувшись, продолжал:

– Я готов работать день и ночь, дабы умереть, ибо мне, воину…

Новый удар заставил его замолчать. Молодой мурза остановил жестом стражника и, сверкнув глазами, молвил:

– Коли воин ты, докажи!

К ногам Мефодия бросили саблю. Стражник, что бил его, усмехнулся, сунул плеть за пояс, со звоном вытащил свою саблю. Клинок показался старику необычайно тяжелым – давно он не брал оружия в руки! Да и рукоять была неудобной.

Первый град ударов он едва отбил – татарин кружил вокруг него, лишь сталь сверкала над его головой. До уха доносились хохот и насмешки. Мурза стоял, ухмыляясь, стражники и рабы с интересом наблюдали за схваткой. Первая рана на левом предплечье – старик даже не вскрикнул. Вот он уже и сам с появившейся словно из ниоткуда силой кружил вокруг соперника, отбивал удары, мягко приседая на полусогнутых ногах. Он раззадоривал себя злостью на этого стражника, любившего избивать пленных. Теперь появился шанс поквитаться, а там будь как будет! Несколькими мощными ударами он выбил оружие из рук татарина и, занеся саблю, рубанул, остановив смертельный удар лишь в дюйме от шеи противника.

Так и стояли они, застыв на мгновение – стражник, едва не лишившийся головы, и раб, не веривший в свою победу. Лицо молодого мурзы было каменным. Смерив старика полным безразличия взглядом, он, держа руки на животе, медленно пошел прочь. И тогда Мефодия ударили чем-то тяжелым в затылок, видимо, рукоятью плети. Сабля с глухим звоном упала на землю. Когда от удара в пах рухнул и он, два стражника, в том числе и побежденный им в схватке, стали избивать его ногами. Тело ныло настолько, что Мефодий и не понял, когда его перестали бить. Кровь, наполнившая рот, вылилась густой струей по бороде, и он со стоном скорчился, не в силах подняться. Другие рабы и не глядели в его сторону – так же делали свою работу, словно и не было ничего.

Лишь к вечеру Мефодий немного пришел в себя. Ничего, жить можно, только болит раненная в драке рука, ребра ноют, да моча с кровью выходит. И, сидя у стены, опустив голову со спутанными седыми волосами, он думал о сегодняшнем событии. Эх, нужно было зарубить этого стражника, а там до молодого мурзы – два шага, глядишь, и его бы успел рассечь. Правда, тогда его бы тотчас убили другие стражники, но лучше так, чем снова терпеть всё это! Слезы досады стояли в глазах. Чего он хотел добиться этим? Для чего заговорил с мурзой и стал биться со стражником? Все бессмысленно.

Утро началось с грубого пробуждения стражников. Будил, как назло, побежденный им вчера, и он не упустил возможности пнуть старика ногой в живот. Охнув, Мефодий скорчился и, подавив стон, нашел в себе силы подняться. Оказалось, он ослаб настолько, что кружилась голова и ноги не держали.

Вокруг царило оживление, метались туда-сюда слуги и стражники. Говорили, что из Бахчисарая прибыл главный мурза Ширин, хозяин всех этих земель. Мефодий с безразличием оглядывался, все еще страдая от болей в избитом теле. Чуял, что силы покидают его.

– Отмучился, стало быть, – выдохнул он, словно предчувствуя скорую смерть.

«Заслужил ли я этого, Господи? Почто так покарал меня?» – со злостью думал он и всхлипнул, зажмурившись – перед глазами снова были Алеша и Данилка, так и не отомщенные, не оплаканные никем…

Он уже и сам до конца не понимал, что делал, о чем думал и как решился на тот шаг и почему его услышали, поверили ему.

– Ежели мурза пойдет в поход, я знаю броды… Знаю прямую дорогу к Москве, – сказал он стражнику по-татарски. Поначалу стражник ударил его рукоятью плети в лицо, но Мефодий вновь поднял на него свой пристальный и тяжелый взор. – Передай мурзе. Я смогу провести его…

Стражник ушел, а Мефодий, уже и не надеясь, что к нему прислушаются, начал жалеть о сказанном. Душа его металась, он лишился сна. Поначалу он с наслаждением представлял, как падет грязная Москва, и гнусный, ненавистный им царь станет пленником татар, затем он думал о гибели народа своего и страдал, затем ненавидел народ свой, вспоминая, как требовали горожане крови Данилушки и его сына в тот далекий зимний день. Вспомнил и бояр, отравивших Алешу. И все они живут и здравствуют в этой поганой Москве…

В один из дней он почувствовал, что умирает. Сознание Мефодия было мутным, он был едва жив от нестерпимой жары и голода и даже не понял, когда сняли с него цепи, поволокли куда-то его безвольное, ослабшее тело. Рабы, не отрываясь от работы, провожали его глазами.

Его окатили холодной водой, подняли с земли. Словно в тумане увидел он стоящего пред ним высокого и крепкого татарина в богатых одеждах.

– Перед тобой сам мурза, раб.

Мефодий, постепенно приходя в себя, поклонился до земли и упал. Его подняли. До уха донесся голос:

– Мне говорили, что ты хороший воин. Кем ты был до плена?

– Я был воином и вырастил двух великих на Руси людей, – отвечал по-татарски Мефодий, – но они погибли от руки царя, с тех пор нет для меня никакой жизни…

– Откуда ведаешь про броды?

– Я строил засеку… Долго строил, затем охранял…

– Ты ненавидишь своего царя?

– Всем сердцем, – ответил Мефодий, опустив глаза.

– А Бога своего?

– Бог оставил меня…

– А ежели я прикажу тебе отречься от Бога своего и признать всемогущего Аллаха?

«Ты отрекся от меня! Настал и мой черед»…

Мефодий склонил голову и произнес:

– Нет Бога, кроме Аллаха и пророка его Мухаммада!

…Море с шумом билось о берег. Постепенно привык он и к окружающему его виду – скалистая местность с высокими соснами, бескрайнее, пахнущее свежестью шумное море, грудившиеся вокруг небольшого дворца мурзы беленные известью домики татар. Привык и к горожанам в ярких одеждах, к их говору, привык к зову муэдзина на молитву. Молился и он, но не чувствовал, что молитва идет от сердца, и потому на душе было пусто…

Теперь он пас стадо овец и ждал приезда мурзы, который с сыновьями уехал в Бахчисарай, звать хана в великий поход.

– Ежели все свершится, обрету ли я душевный покой? – все чаще задавал он себе вопрос. Никто не отвечал. Пусто вокруг. Пусто внутри.

Завывает морской ветер, волны с шумом бьются о берег…

* * *

Над еще укрытым ночной тьмою Бахчисараем медленно вставало солнце. С большой ханской мечети скоро муэдзин призовет всех к молитве, и люди потянутся сюда из узких городских улочек, станут молиться.

Тишина над низким дворцом правителя Крыма. Хан Девлет-Гирей стоял у распахнутого окна и жадно вдыхал теплый весенний воздух. Утренней прохладой обдавало его голое по пояс грузное тело. В последнее время он мало отдыхал и любил встречать рассвет у окна, когда еще весь город спал.

Лучи солнца, встающего из-за покрытых зеленью редких лесов гор, уже проникали в темные ханские покои и скользили по золотой и серебряной посуде, по цветастым подушкам и тканям, устилающим его широкое ложе, по многочисленным саблям и кинжалам. Хан взглядом проследил за падением света и мельком осмотрел всю эту ненужную ему рухлядь.

«Я уже стар и скоро умру. Что успел я содеять к закату своей жизни?» – подумал он с раздражением и вновь взглянул на красного круглого великана, все больше восстающего над скалой.

Его жизненный путь был кровав, как это встающее солнце, и извилист, как горная река. Он вспомнил своего дядю хана Сахиб-Гирея, во время правления которого юный Девлет, наследник предыдущего, свергнутого Сахибом хана, был заключен в темницу. Сахиб вел постоянную борьбу с родичами, пытавшимися отобрать у него бразды правления, с богатыми мурзами и беями. Власть его была шатка, и Девлет, несколько лет с мужеством переносящий лишения в неволе, должен был быть умерщвлен. Но Сахиб, видимо, не решался стать убийцей родича, и Девлет дождался спасения от своего сродного брата, турецкого султана Сулеймана Великолепного, который велел вызволить юного царевича из темницы и прислать к нему в Константинополь.

Сулейман, приблизивший к себе сродного брата, многому его научил. Девлет был способным учеником. С годами он мужал и ждал того дня, когда сможет вернуться в Крым и отомстить дяде. Когда пришло время, Сулейман, начавший сомневаться в верности Сахиба, отстранил его от власти и назначил Девлета новым крымским ханом…

– Сахиб и его старший сын убиты, великий хан, – шепнул ему советник, когда Девлет, уже будучи хозяином Бахчисарая, прогуливался со стражей по городу.

– Кто исполнил приказ? – бесстрастно спросил в ответ Девлет-хан.

– Булюк[13], великий хан…

Булюк был назначен калгой[14], а оставшиеся дети и внуки Сахиба безжалостно перерезаны по приказу Девлета. Впрочем, скоро и Булюк был уличен в измене, и Девлет сам лишил его жизни, ударив ножом в горло…

Так началось его правление. В ближайшее время он сумел усмирить беев, тем самым прекратив войны и стычки меж ними, и Крым стал единой могучей силой. И сила эта вся была направлена на борьбу с русским государством. Едва ли не каждый год он ходил на земли царя Иоанна. Беи также и без своего хана совершали нападения со своими отрядами. В последние годы русские ратники, обученные ежегодной борьбой с татарами, научились оборонять границы, построили множество укреплений, и все сложнее было татарам уйти с добычей. В этих войнах погибли два старших сына Девлет-хана и множество знатных мурз. Но лишь благодаря этим войнам еще существовало и богатело Крымское ханство, ибо грабеж и работорговля были его единственными источниками дохода.

Девлет-Гирей не сумел предотвратить захват Иоанном Астрахани и Казани и теперь жаждал все исправить. Да, он мечтал о своем величии, об империи Бату, о полной власти над русскими землями. Раньше царь выплачивал татарам каждый год щедрые «поминки», дабы откупиться и предотвратить их походы. Впрочем, несмотря на выплаты, походы все равно происходили каждый год, но после того, как семь лет назад воеводы Басмановы разбили хана под Рязанью, Иоанн перестал платить. Как это уязвляло самолюбие Девлет-хана!

«Ничего, когда я отберу у тебя Казань и Астрахань, вновь будешь, словно раб, платить мне дань!» – думал хан, скрипя зубами. Он грезил этими городами и не собирался отдавать их даже своему главному союзнику – турецкому султану.

В Османской империи правил тогда его сродный племянник Сулейман II, бездарный правитель, но знатный любитель вина и женщин. Два года назад он не смог отобрать у Иоанна Астрахань, ибо сам Девлет-хан этого не захотел!

Лишь благодаря крымскому хану, который предупредил московского царя о выступлении турок, русским удалось победить. Из огромного турецкого войска выжила лишь жалкая горстка воинов. Да, Девлет-хан понимал, что султану также нужна Астрахань для распространения своего влияния на Кавказ и Прикаспий, дабы покончить со своим главным врагом – с Ираном. И пока в Астрахани стоят русские полки, сделать это невозможно. Так Москва невольно влияла на расстановку политических и военных сил в далекой Азии…

Девлет-хан понимал это, но не собирался отступать от своих интересов. Тяжело ступая, он отошел от излучавшего свет окна во тьму тихих покоев. Его призывают к походу и турецкий султан, и король Сигизмунд, из-за которого, как говорят, основные силы Москвы стянуты на далеком западе. Ему, уже старику, все тяжелее даются переходы, но его манит бескрайняя степь, пахнущая горькими сухими травами, манит степной ветер… В этом прокля̜́том городе он задыхается и чувствует, как старость подкрадывается все стремительнее. Его душит пыль городов, ему опротивели бесконечные диваны[15] и приемы, наскучил гарем, в который, впрочем, он был нечасто вхож. Жены крымских ханов, женщины из знатных родов, играли большую роль в управлении государством, могли присутствовать на советах, влиять на политику ханства и даже поддерживать переписку с иностранными вельможами. Так было раньше, но только не при нем. Девлет-хан любил власть более всего и не собирался ее ни с кем делить, тем более с женщинами…

Мурза Ширин сказывал, что узнал от своего раба, мол, в московской земле недавно был мор и всюду царит разорение – нет лучшего мгновения, чтобы напасть! Да и сам раб обязался быть проводником. Ежели все так, нетрудно будет дойти до Москвы. Ежели взять ее, падет вся земля урусутов, и царь их станет данником. При мыслях об этом у хана до истомы свело скулы и покрылись зудом ладони…

Все готово к походу! Ногайцы выдвинутся, едва прикажет хан. Все беи и мурзы на прошедшем день назад диване заявили о полной готовности поднять всех мужчин со своих земель. Из Астрахани все бегут и бегут татары, также готовые примкнуть к походу. Враждебная Кабарда усмирена после гибели Темрюка, союзника царя Иоанна, отца его недавно умершей жены. Старик Темрюк, безумец, всю жизнь поддерживал Иоанна, позволял ему помыкать собой и поплатился за это жизнью, а двое его сыновей попали в плен к крымскому хану[16]. Надобно, кстати, велеть улучшить их содержание, ибо Девлет-хан помнил, как сам в молодости терпел лишения…

Кабарду возглавил племянник Темрюка – Шопшук, и он оказался умнее покойника, осознал, что быть в союзе с Крымом безопаснее и выгоднее, и потому, дабы доказать свою преданность Девлет-Гирею, Шопшук выступит со всем своим войском в поход вместе с ханом…

Сегодня начинается сбор всей крымской знати неподалеку от столицы, на побережье реки Альмы – там он объявит беям о своем выступлении и прикажет собираться всем войскам.

Упав ладонями на мягкий цветастый ковер, Девлет-Гирей опустил голову и слушал, как муэдзин протяжным пением призывал мусульман к молитве.

Сегодня… Сегодня!

* * *

Иван Дмитриевич Бельский, облаченный в сверкающий панцирь, уже был готов подозвать холопа, что поодаль держал под уздцы его боевого коня, но медлил. Конные ратники в бронях ждали князя за распахнутыми воротами, и над ними, гордо возвышаясь, чуть колыхался от ветра стяг с изображением короны Гедиминовичей – герба князей Бельских. Слуги и холопы толпились на дворе, провожая господина, а за оградой так же стояла толпа зевак, желавших узреть выезд князя во главе конного боевого отряда. Дети, измазанные пылью, висли на ограде и жадно, с восторгом глядели на возвышавшихся в седлах конных ратников.

– Ох и постарел князь, – шептались меж собой бабы. И правда – лицо будто иссушено степными ветрами, из-за глубоких залысин лоб, и без того высокий, казался еще больше. Убранные со лба волосы и густая стриженая борода обильно тронуты сединой. И в глазах его какая-то усталость, присущая лишь старикам.

Марфа Васильевна, супруга князя, все так же робея, глядела на мужа, ждала, когда сам подзовет – не любил при людях миловаться. Она значительно моложе Ивана Дмитриевича, но частые роды и смерть всех их детей в младенческом возрасте довольно рано состарили ее. Несмотря на то, что по отцу Марфа Васильевна была княгиней Шуйской, а по матери – племянницей самого государя, она была лишена родовой стати и все больше становилась похожей на купчиху, коренастую, раздавшуюся вширь. Те немногие, кто помнил ее отца, давно умершего грозного боярина Василия Шуйского-Немого, могли найти в ее внешности и телосложении множество сходств с ним.

Иван Дмитриевич отчего-то никак не хотел покидать свой двор. Глядел на стоявшую поодаль супругу, улыбнулся, чуть склонив лобастую голову. Это был знак – улыбнувшись в ответ, она поторопилась к нему, прижалась к холодной броне, обхватила широкие плечи руками, жадно оглаживая их.

– Соколик мой, – прошептала она дрогнувшим голосом. Князь обнял ее с улыбкой – сколько уж лет провожает его на южные окраины, а все так же ревёт. Бабы! А может, чувствует что-то любящее сердце.

Признаться, и сам он что-то чувствовал. Афанасий Нагой, посол в Крыму, прибыл недавно в Москву, доложив, что Девлет-Гирей и его знать не желают поддерживать мир с Иоанном и не собираются более вести переговоры с русскими послами. В прошлом году сыновья хана ходили под Рязань, благо подоспел воевода Дмитрий Хворостинин с войском, отогнал их и отбил полон. Все эти события вынудили Бельского и Мстиславского убедить Иоанна в необходимости стянуть к весне на юг основные силы. Царь, называя этих двух князей «столпами державы», видимо, очень доверял им, и потому с началом весны из Литвы и Ливонии началась переброска войск на юг, на берега Оки.

– Возвращайся, Ванюша, – проговорила Марфа Васильевна. Иван Дмитриевич поцеловал ее в щеку.

– Всегда ведь возвращался, – молвил он.

– Брата моего, коль под тобой, сбереги.

– Кто ж я, мамка ему? Твой братец сам всех нас еще сберечь возможет, не то что себя! – усмехнулся Иван Дмитриевич, лишний раз подивившись братней любви своей жены к князю Мстиславскому. Марфа действительно любила старшего брата и очень жалела его, когда скончалась первая супруга князя.

– Ну все, ждут тебя. – Марфа сама отстранилась от мужа, утирая слезы. С трудом натянула улыбку и гордо подняла подбородок – негоже при всех реветь! Расправив плечи, князь дал знак, ему тут же подвели коня. С молодой удалью он взлетел в седло и надел поданный слугой островерхий сверкающий шлем. Величаво возвышаясь на своем жеребце, он медленно выехал со двора, дал знак ожидающим его ратникам. Запели сигнальные рожки, и конь князя тут же перешел на рысь. Всадники так же рванули с места под восторженный крик детей.

– Убери дитё, потопчем, дура! – крикнул какой-то бабе один из ратников…

Во дворе вдовы Василия Михайловича Захарьина тоже была суета – она провожала на службу в опричнине двух младших сыновей. Княгиня Анастасия Дмитриевна, статная, высокая, еще молодая женщина, с гордостью глядела на Федюшу и Ванечку, облаченных в черные кафтаны опричников. Старший сын Протасий, уже три года служивший в опричнине, давал братьям какие-то наставления. Он возмужал, окреп, и в глазах его вместо мальчишеской робости была видна эта дерзкая молодецкая удаль, присущая молодым людям, уже познавшим все прелести жизни. Братья же, еще безусые, худые и долговязые, стараются ему подражать, не глядят на мать, стыдно ведь, ежели обнимать и целовать при всех полезет!

Шум конного отряда привлек всеобщее внимание, и, едва завидев издали стяг, все поняли, что князь Бельский прибыл навестить сестру. Отряд остановился поодаль, Иван Дмитриевич въехал в распахнутые ворота один, сверкая сталью брони. Конь его, всхрапнув, остановился, и князь, ловко соскочив с него, бросил поводья в руки подоспевшего слуги.

– Что же ты вперед никого не послал, не предупредил? Сейчас я прикажу на стол подать! Не успеваю, вишь, сынков отправляю служить! – улыбаясь, говорила Анастасия Дмитриевна, обнимая старшего брата.

– Я ненадолго, – успокоил ее князь и обернулся к племянникам. Стало быть, и они путь отца избрали! Что ж, немудрено! А ведь когда-то с покойным Василием Михайловичем врагами были. Сколько воды утекло! А теперь стоят пред ним его повзрослевшие сыновья, холодно глядя на родного дядю своего. Иван Дмитриевич тяжелой поступью двинулся к ним, Ваня и Федя, как подобает, поклонились знатному дяде своему, а Протасий не шелохнулся, глядел с презрением, и на поросших черной редкой бородкой щеках ходили желваки. Иван Дмитриевич усмехнулся, но говорить ничего не стал, остановился, сложил руки на животе.

– Что ж, коли служить уходите, служите исправно, не позоря род свой, – молвил он, вглядываясь в лица племянников, – по правде служите. А коли в бою придется бывать – не робейте. Уж лучше смерть, чем трусость и позор.

Эти слова должен говорить сыновьям их отец, но сейчас князь почувствовал, что ему необходимо произнести их перед этими вступающими во взрослую жизнь мальчишками. Хоть и не близки, все же родня.

– Пора нам, – сказал Протасий. Застывшие перед большим и воинственным князем Иван и Федор встрепенулись и, суетясь, велели подавать коней. Анастасия Дмитриевна бросилась обнимать их, силясь урвать последнее мгновение, когда сможет прижаться к сыновьям, огладить по щеке, подарить теплый материнский поцелуй, но сыновья нехотя дают обнимать себя – торопятся.

– И помните, – добавил князь, тут же обратив на себя внимание племянников, – негоже меч против своего народа подымать!

Иван и Федя растерялись, Протасий же, поняв, что имеет в виду князь, отвел глаза и поторопил холопов, готовых подать лошадей. Бельский с кривой ухмылкой глядел на него – знал, что племянник ходил с царем в Новгород и Псков год назад. Юноши взмыли в седла, готовясь уже выехать со двора. Анастасия Дмитриевна, приговаривая «кровинушки мои», трижды осенила их крестом и утерла слезы. Иван Дмитриевич исподлобья наблюдал за тем, как юноши, круто развернув коней, с места погнали их к открытым воротам. Вооруженные слуги выехали следом за ними.

– Ой, Господи, – Анастасия Дмитриевна спрятала лицо в ладонях и глубоко вздохнула. Иван Дмитриевич подошел к ней, обнял.

– Не кручинься, сестра. Даст Бог, исправно служить станут.

Убрав руки от лица, княгиня перевела дыхание и взглянула на брата:

– Может, зайдешь?

Князь Бельский покосился на высокий резной терем покойного Василия Михайловича. При его жизни не бывал тут, но после смерти боярина стал наведываться к сестре, хотя и не было меж ними той братней любви, как меж супругой Ивана Дмитриевича и князем Мстиславским. Отец, едва Захарьины породнились с государем, выдал одну из дочерей за Василия Михайловича, совсем юной девочкой она покинула отчий дом. Но все же сестра!

– Тороплюсь. Может, на обратном пути заеду, там уж посидим как следует.

– Евдокия, молвят, с детьми уж давно в Москве не живет?[17] – поинтересовалась Анастасия Дмитриевна. С младшей сестрой князь не виделся уже несколько лет и словно позабыл о ней. Кивнув, он обернулся – за воротами верхоконные терпеливо ждали его. Пора.

– Пора мне, – сказал князь, обнимая сестру.

– Молиться за тебя буду, – прошептала Анастасия Дмитриевна. Они расцеловались, и Бельский велел подавать коня. Выезжая, он подумал о том, что, наверное, зря заехал сюда, от этой короткой встречи внутри стало совсем пусто. Что-то заставило его это сделать, какое-то непонятное чувство, которое он никак не мог понять. И отчего так тоскливо и холодно в груди?

С этим же непонятным чувством князь ехал по Москве, оглядывая город – сверкающие золотом купола соборов и церквей, зеленые сады, тесно грудящиеся друг к другу избы и резные терема; глядел на многочисленных горожан – каждый занят своим делом. Жизнь в городе протекала своим чередом, отчего же так тоскливо?

Рука в кожаной перчатке железной хваткой стиснула гриву жеребца. Не выдержал князь Бельский, ударил коня в бока каблуками сапог, и тот, заржав громко, тут же понесся галопом. Быстрее уехать отсюда! Быстрее!

На другом конце Москвы тем временем собирался выступать и Иван Петрович Шуйский. Он был зол. Редко бывая дома (ибо нес службу то в Ливонии, то стоял с полками на юге), он не мог следить за обширным хозяйством в своих родовых владениях. Засуха привела к тому, что все амбары с хлебом были полупусты, полуголодным крестьянам нечем было платить оброк, и князь Шуйский, проверив бумаги с отчетами, впал в ярость – немыслимые убытки! И как покойный отец мог и службу нести постоянно, и за хозяйством следить? В сердцах хотел своих старост объявить в воровстве, затем намеревался повысить оброк, но его главный помощник старец Василий едва смог отговорить от этих необдуманных шагов. Ведал и понимал старик, что строгостью своей Иван Петрович хотел походить на отца, но чтобы быть таким, каким был покойный Петр Иванович Шуйский, одной строгости мало. Василий воспитывал князя, знал его крутой нрав и также знал, как обуять его пыл. Успокоившись, Иван Петрович спросил о своем младшем брате:

– Где Никитка? Почему который день не вижу его?

– Никитка снова с Серко пропадает где-то, – ответил Василий как о чем-то несущественном. Серко – конь, подаренный отцом перед тем, как Петр Шуйский выступил в свой последний поход, где и погиб, и, может, поэтому мальчик с детства был привязан к жеребцу.

– Мне надобно, чтобы он учился, хозяйство мог вести! А он, словно татарчонок, с седла не слезает, – пробурчал с раздражением Иван Петрович. Василий улыбнулся бывшему воспитаннику.

– Такой же непоседливый, как ты, княже. Но я постарался, дабы толк из тебя вышел. И на него управу найду.

За окном звонко заржал конь.

– А вот и княжич приехал, – улыбнулся старец Василий.

Иван Петрович вышел во двор, где увидел младшего брата, распрягающего своего молодого светло-серого жеребца. Никитка был босиком, в одной рубахе, пропитанной потом, в пыльных портах – на это князь тут же с недовольством обратил внимание. Пятнадцатилетний княжич уже начал взрослеть – в плечах раздался, отросли редкие черные усики, и в глазах начала появляться какая-то взрослость.

– Надо бы его на службу через год определить, – скрестив на груди руки, молвил Иван Петрович. Старец Василий кивнул.

– Подойди! – приказал князь. Юноша исподлобья взглянул на него недовольно и тут же, отведя взгляд, повел Серко в конюшню.

– Тяжело без мамки ему, не гневись, княже. Как княгиня умерла… – молвил Василий, но Иван Петрович не дослушал его, направился следом за братом. Слуги, видя проходящего мимо князя, кланялись ему в пояс. В конюшне Никитка стоял возле Серко, обнимал его морду, гладил рукой по гриве и шее. Услышал за спиной медленные шаги, не оборачивался, знал, что брат пришел. Иван Петрович встал рядом, взглянул на Серко.

– Доброго коня тебе отец подарил, – проговорил тихо.

– Да, – ответил Никитка, заглядывая в темные влажные глаза своего любимца.

– Ведаю, что любишь ты коня своего, но мне надобно, дабы ты помогал мне и Василию по хозяйству! Ты ведь не мальчишка уже – мужчиной становишься!

– Не хочу я в твоих хлебах и рыбах копаться! – злостно отверг отрок.

– Не в моих, а наших! – повысив голос, ответил Иван Петрович. Серко испуганно прижал уши, чуть отошел назад. – Нам эти вотчины от предков наших достались! Кто, ежели не мы, станет следить за всем этим?

Никитка молчал, отвернулся, спрятав лицо за мордой коня.

– У Ивана Андреевича Шуйского, родича нашего, другое – он хоть и первый боярин при государе и полки ежегодно водит, но у него пятеро сыновей, и все к делу приучены! Пока я служу, хозяйство тебе вести! Больше некому! Василий стар уже, многому не сможет научить тебя! А ежели в тебе и рвения никакого не будет, тогда совсем худо станет!

У Никитки вздрогнули плечи, и он, всхлипнув, еще крепче обнял морду коня. Иван Петрович нахмурился, взяв брата за локоть, развернул к себе.

– Ты сам тут не бываешь, даже не ведаешь, как я живу! – в сердцах с зареванным лицом выпалил Никитка. – Ты с женой своею за Москвой живешь, а я тут! И никого у меня нет! Никого! Тата погиб! Мамка умерла! Василий, старый дурак, надоел! А ты лишь приезжаешь и говоришь, что мне делать, хотя ты даже не знаешь меня!

– А тебе нянька нужна?! – не выдержал и крикнул в ответ Иван Петрович. – Взрослый муж, стоит, слезы и слюни размазывает! Говорят тебе, хозяйство надобно вести, а ты заладил мне – никого! Ты князь! На нас с рождения возложено множество дел, и их надобно выполнять!

– Уезжай отсюда! Убирайся! – до хрипоты выкрикнул Никитка и, сорвавшись с места, бросился прочь, растолкав в дверях входивших было конюхов. Иван Петрович, стиснув зубы, смотрел ему вслед, затем поглядел на Серко. Вздохнул князь, потрепал коня по гриве и сказал под нос:

– Мальчишка еще совсем. Глупый мальчишка. Женить его надо. Подумаю над тем.

Иван Петрович уезжал в тот же день, и Никитка так и не пришел проститься с ним.

– Ты ему спуску не давай. Я уж не ведаю, что содеять, – сказал князь старцу Василию. Старик с улыбкой кивнул и махнул рукой:

– Служи, княже. О том я позабочусь.

– Подумываю, может, женить его?

– Мысль верная. Как полки станут возвращаться с юга, заезжай домой, обговорим. А на Никитку не злись. Он парень смышленый, добрый. Сердце у него тоже доброе. Такие мальчишки потом святыми становятся…

– Мне не надобен монах-книжник, мне нужен хозяин земель наших и воин! – грубо отверг Иван Петрович. Это были последние его слова своему воспитателю. Снарядив ратных и облачившись в бронь, он скоро покинул дом с тяжелым камнем на сердце. Ох как не хватает тебя, отец!

Стягивались русские полки к южной окраине, вставая раскидистой двойной цепью за засечной чертой, ждали татар. Сильной была рать, со многих городов стянуты сюда были дети боярские, виднейшие воеводы возглавляли полки.

Молчала великая степь, обдувала Оку сильными ветрами, и с теми ветрами на русскую землю надвигалась новая гроза…

Глава 2

Сорокатысячное крымское войско двигалось к границам Московского царства. Воины для похода были собраны со всего ханства, и они шли, одетые в тулупы и цветастые рубахи, вооруженные саблями, луками (порой самодельными), ножами, а кто-то и вовсе был полуголый и без оружия. Знать ехала в панцирях и кольчугах, стяги и знамена возвышались над ними, от безветрия свисая на древках, словно тряпки. И возглавлял все это воинство сам хан Девлет-Гирей, окруженный отборными воинами, закованными в панцири. Мурзы, все в доспехах, ехали поодаль, ведя за собой свои многочисленные отряды. Были здесь и кабардинские воины, и ногайцы, и беглые астраханские татары.

Мефодий ехал со всем этим разношерстным войском, оглядывался, ловя на себе пристальные взгляды. Он с клеймом раба на лбу ехал верхом, при оружии. Мурза Ширин приставил к нему двух своих головорезов, вооруженных луками и кинжалами – вон они, едут сзади, внимательно глядят на раба, дабы не смел убежать. Да и куда сбежишь в этой бескрайней мертвой степи?

Мефодий должен показать безопасный брод и ближайшую дорогу на Москву, поэтому он едет впереди. Едет, уже чувствуя, что силы на исходе, все тяжелее даются переходы. Порой слабеют руки и перед глазами все плывет, раз было начал заваливаться в седле, но схватился за гриву коня, тряхнул головой – нельзя показывать свою слабость, убьют тут же. Умирать нельзя, не сейчас!

В степи войско встало лагерем. Зачадили многочисленные костры, запахло вареной и жареной бараниной. Лагерь наполнился звуками – где-то пели протяжные старинные песни, звучавшие еще в походах монгольских войск, где-то о камень точили оружие, где-то протяжно заржал и умолк конь. Все эти звуки доносились до уха угрюмого Мефодия, сидевшего поодаль от всего войска. Рядом пасся его стреноженный конь. Один из его надзирателей молча натачивал свой кинжал, сидя в двух шагах от него возле разожженного костра. Другой появился чуть позже, принес кусок дымящегося вареного мяса, насаженного на нож. Этот самый нож он протянул Мефодию:

– Тебе было приказано есть!

Мефодий, подняв на него мутный, полный безразличия взгляд, принял горячий кусок и, едва поднеся ко рту, почуял резкий запах баранины, от которого к горлу сразу подступила тошнота. Но после длительного перехода следовало есть. Пережевывая пресное жесткое мясо, он глядел перед собой и уже не думал ни о чем, мечтал, дабы все поскорее закончилось. Но Мефодий не представлял, что будет потом. Он снова станет пленником и вернется на двор, где до омерзения пахнет выделанной кожей? Может, будет убит или отпущен восвояси? Все это было не важно. Там, за горизонтом, куда уходит эта едва различимая тропа, по которой многие века кочевники ходили на Русь, стоит Москва, и в ней ненавистная ему чернь, требовавшая смерти его любимого Данилушки, там уничтожившая Адашевых поганая знать, там безбожный царь.

В большом шатре Девлет-Гирея проходил военный совет. Собравшаяся под рукой хана знать не доверяет рабу-проводнику, к тому же она, поддаваясь своей алчности, настаивает на том, дабы войско прошло своим обычным путем и после разорения Москвы пошло на Литву – Сигизмунд давно не платил «поминки»[18]. Хан раздражен расколом в своем лагере, но не приходит пока к определенному решению.

– Если ты не докажешь, что твой путь единственно верный, отец отрежет тебе голову, – надменно говорил посланный к Мефодию младший сын его господина.

– Я уверен, сейчас на Оке стоят полки, и единственное место, где можно пройти незамеченным – в районе Кром. Там часто мельчает Ока. Оттуда прямая дорога на север, – угрюмо докладывал Мефодий сыновьям мурзы Ширина, и вскоре об этом уже знал и хан.

Неизвестно, что было бы, ежели бы хан пошел на поводу у своих мурз и не послушал перебежчика – однако здесь он проявил железную волю, и войско его с успехом перешло Оку по мелководью и направилось к северу.

Вступив на территорию Московского царства, приказано не делать длительных перевалов и не разжигать костры – со своей многотысячной ордой хан намеревался пройти незамеченным. Попадавшихся путников убивали на месте. Разведчики схватили пятерых ратников береговой службы, патрулировавших ту местность. Их связали, пытались узнать, где расположены русские войска, но пленники поначалу бесстрашно отпирались, отказывались отвечать. Тогда троим отрезали головы, и двое, испугавшись этой мучительной смерти, выдали, что далее путь на Москву чист, подтвердили слова Мефодия, что были мор и засуха, что царь казнил многих видных военачальников, и войска ослаблены.

Девлет-Гирей услышал слова пленников из уст своих полководцев и, довольный, велел убить доносчиков, после чего войско его продолжило наступление.

Поздно увидели и поняли, что татары обошли все заставы и уверенно движутся к Москве, когда все полки для защиты столицы стеной стоят на Оке. Глава пограничной заставы князь Михаил Иванович Воротынский с полком стоял под Мценском – там он, большой и крепкий, с широкой окладистой бородой, в которой прядями уже выступала седина, насупившись, слушал доклады помощников о татарском вторжении.

– Прямиком к Москве, значит, идут? – сопя, спрашивал он. Из-под густых, сведенных к переносице бровей недобро поблескивали темные глаза.

– Таким путем они еще не приходили, – ответствовал помощник Михаила Ивановича, князь Михаил Васильевич Тюфякин. – Верно, перебежчики провели…

– Вот-вот они выйдут к Туле. Уже оповещены воеводы Мстиславский и Бельский, что стоят с полками на Оке. Трех гонцов отправил к государю в слободу, – говаривал еще один помощник князя, дьяк Ржевский. – Все ждут оттуда приказаний.

«Как медленно все!» – бесился Воротынский и, с грохотом уложив на стол с картой свой кулак, вопрошал:

– Много их?

– Судя по сакме[19], тысяч пятьдесят, не меньше, – почесав острую темную бородку на вытянутом худощавом лице, говорил Тюфякин.

– Ежели не больше, – вторил дьяк.

Воротынский засопел чаще, глаза забегали по карте, и его пудовый кулак вновь с грохотом ударил по столу:

– Тут и полков Мстиславского и Бельского не хватит!

Задумался.

– Надобно, чтобы с Оки полки стягивались к Москве. Может, еще успеем город спасти…

Люд русский уже и не помнил, когда кочевники брали города штурмом – деревни грабить могли, но город! Все были уверены в том, что Москва выстоит. Деревни пустели. Крестились, кланялись дому, грузили добро и детей на телеги, схоранивали то, что хотели сохранить. И устремлялись в города, укрепленные неприступными стенами. Вот и в Москву уже стягиваются многочисленные возы, стоит гул, крики, плач, скрип, грохотание, нескончаемый и тревожный звон колоколов.

Также шли и в слободу.

Из ворот, растолкав по сторонам беженцев, стройными рядами выехали черные верховые опричники под началом Якова Волынского. Они направлялись по первому государеву приказу под Тулу, надеясь там задержать кочевников. Были в том полку отроки Иван и Федор, сыновья покойного Василия Михайловича Захарьина. Их старший брат Протасий оставался в государевом полку и напутствовал братьям, дабы держались рядом да спины прикрывали, на рожон не лезли и опасались меткой татарской стрелы. Гордые, они спешили расстаться с Протасием, дабы доказать ему после, что являются достойными воинами.

Татарский след то терялся, то появлялся вновь, и вскоре стало известно, что хан преодолел последнюю преграду на пути к Москве – реку Угру. Царь был сам не свой. Уже говорят, что хан близко, войска для отражения удара стянуть невозможно, хоть князь Бельский, как мог, вел полки к столице. Царем тут же был созван военный совет. Он явился осунувшийся и бледный, сгорбившийся под невиданным грузом на плечах. В палате уже ждали его опричные воеводы.

– Государь, более трех полков опричных собрать не удалось, – докладывал ему Василий Иванович Темкин-Ростовский, тот самый, что несколько лет назад выдумывал обличения митрополита Филиппа.

– Собирайте всех, кто есть, – говорил Иоанн каким-то упавшим голосом. – И выдвинемся на подмогу Волынскому под Серпухов. Я сам возглавлю поход…

Распределяли полки. Сторожевой полк доверили Василию Петровичу Яковлеву, младшему брату Ивана Яковлева, закованного в кандалы после осады Ревеля – верили, что подойдет к делу ответственно, ежели захочет и свою жизнь спасти, и братнюю. Государев полк вел молодой опричник, закаленный в боях в Ливонии, Федор Михайлович Трубецкой. Передовой полк возглавил Михаил Темрюкович. Он же, вместе с Темкиным-Ростовским, был главнокомандующим всех войск, а значит, стоял над Бельским и Мстиславским. Это назначение князь сдержанно встретил поклоном.

Это было шестнадцатого мая…

– Молвят, татары к Москве близко, мама!

Сейчас пятнадцатилетний Федя, стоявший перед матерью в горнице, казался ей чрезвычайно взрослым. Высокий, плечистый, он все больше походил на Никиту Романовича, особенно когда глядел так серьезно и строго темными отцовыми глазами.

От скачки его короткий подпоясанный кафтан покрылся пылью, равно как и червленые высокие сапоги. Евдокия Александровна, положив руку на большой живот, вновь почувствовала, как толкнулся в чреве ребенок.

– Федюша, прошу, не покидай двора! Москва переполнена каким попало людом! Кражи и разбои уж на улицах!

– Чего своих бояться, когда чужие скоро придут! – выдавил он с раздражением и стал мерить широкими шагами горницу.

– Упаси Господь! Как же они придут! Сроду Москвы татарва не брала…

– Брала, мама! Когда хан Тохтамыш после Куликова поля пришел и разорил все! Говорят, у крымского хана войска еще больше!

Евдокия Александровна снисходительно относилась к горячему нраву старшего сына, поэтому лишь вновь улыбнулась.

– Уходить надобно, мама! – решительно проговорил Федя.

– Вот приедет отец и…

– Не приедет! – Федя возвышался над матерью, лежавшей на перине в подушках. – Он и не ведает на Витебщине, что за беда здесь приключилась! Он меня оставил старшим в доме, поэтому я приказываю, дабы все собирали добро, запрягали телеги и уходили в леса!

Улыбка сошла с уст Евдокии, и она впервые с полной серьезностью вняла опасениям сына.

– Помилуй, мой свет, как же я, брюхатая, по лесам…

– О том не беспокойся, мы тебе возок помягче набьем подушками и коврами, дабы поменьше трясло на ухабах. К тебе посадим самых младших и сестер…

Большой была семья Никиты Романовича! Евдокия Александровна уже родила боярину девять детей, на подходе был десятый. Дети, благо, рождались здоровыми. Кроме одной девочки Ульяны, умершей в младенчестве шесть лет назад от врожденной хвори. Конечно, такую ораву детей нужно было уводить дальше от напасти, и как можно скорее! Долго себя еще Евдокия корила за нерасторопность. Пока загружали телеги сундуками с добром, вспомнила казненного отца – Александра Горбатого-Шуйского, всплакнула, подумав, что, если бы батюшка был жив, уж не сунулась бы татарва сюда!

Как и простолюдины, покидали терем с поклоном и молитвой. Старые слуги остались, сказали, будут двор стеречь.

– Надобно к тете Анне заехать, детей дяди Данилы с собою забрать! – подъехав верхом к возку Евдокии, прокричал Федя. Тут-то она взмолилась, заплакала, запричитала, дабы он, опора и свет ее, не покидал матери. Стиснув зубы, он покорился.

В Москву через одни ворота въезжали беженцы из окрестных деревень, через другие выезжали те немногие, кто сомневался, что город выстоит.

Под Серпуховом отборная татарская конница появилась рано утром и стремительной атакой опрокинула еще спящий лагерь опричного войска.

– Татары, братцы! По коням! Гойда!

Но было поздно. Лохматые кони с пригнувшимися к лошадиным шеям всадниками неслись мимо. Уже рубились. Свистели стрелы. Крики, визг, ржание лошадей. Федька Захарьин едва понял, что произошло, протирая глаза. Когда почуял запах дыма да услышал весь этот полный ужасов общий гул над лагерем, начал осознавать происходящее. Увидел, как в отчаянии конный опричник, схватив копье, на полном скаку столкнулся с конем скачущего навстречу татарина. Кто-то с разрубленной головой еще корчится в земле, кто-то уже бьется в отчаянии с врагом, но теснят, теснят!

Это был полный разгром. Опричники даже не успели занять оборону, как были сметены стремительной татарской конницей.

– Ваня! – крикнул Федька, но не ведал, что брат его уже убит, пав одним из первых. Не ведал, что Яков Волынский, опричный воевода, уже бросил свое войско, покинув лагерь с несколькими самыми близкими себе людьми. Остальные были обречены на гибель или плен.

– А-а-а-а! – вырвалось из груди Федьки, и он, кружась на одном месте, без оружия и коня, беспомощный, едва успевал увернуться от скачущих вокруг татар. Вот уже тащили на арканах по земле схваченных опричников. Ползком, перебежками, бормоча молитвы и плача, Федька пытался покинуть лагерь, добежать до ближайшего перелеска, там залечь в траву или кусты. И вот уже, когда, казалось, удача на его стороне и погибающий лагерь остался за спиной, услышал крик по-русски:

– Стоять!

Дернулся, будто пораженный стрелой, обернулся. Позади на лохматом коне, одетый в пеструю татарскую одежду, сидел старик – длинные волосы собраны в хвост, короткая седая борода также по-татарски заплетена в косу. Федька застыл, пытался разглядеть в недобром лице старика что-то, что могло бы спасти его. Упал на колени, стал умолять отпустить его:

– Я из знатной семьи! Обещаю! Я скажу, тебя наградят!

Старик с бесстрастным видом подъехал ближе и спросил:

– Чей ты сын?

– Василия Захарьина, государева шурина! – нервно улыбаясь, ответил парень, все еще надеясь, что имя покойного отца дарует ему жизнь. Не сразу и понял, почему потемнели разом глаза старика, почему рука его потянулась к сабле…

Одним махом Мефодий перерубил голову Федьке, едва услышав, что он из семьи убийц Адашевых…

В траве корчилось истекающее кровью тело мальчишки. Двинув желваками, Мефодий убрал саблю в ножны и увел коня туда, где татары учиняли последнюю расправу над защитниками опричного лагеря…

О разгроме войска Волынского быстро узнали в лагере под Серпуховом, где с опричными полками стоял царь. Узнали, что и посад вокруг Тулы едва ли не полностью разграблен и уничтожен. Впрочем, саму Тулу хан осаждать не стал – двинулся дальше, к Москве.

Со дня на день ждали главнокомандующего – Михаила Темрюковича, но его все не было. И когда произошел этот разгром под Серпуховом, Иоанн вышел из себя. Всему виной было предательство тех, кто знается с татарским ханом, и такого царь видел едва ли не в каждом лице.

– Изменою мне землю свою губите, псы! – ревел он с перекошенным от ярости ртом. Но гнев его не помогал делу – опричные полки стояли на месте, ожидая приказа, Москву обороняет лишь передовой полк Воротынского. В войсках недовольно роптали, ибо понимали, что время идет и татары уже наступают на пятки…

– Нужно отходить к Москве! – кричали одни воеводы.

– Значится, другие города и деревни на поругание врагу оставить? – ответствовали другие.

Слово Иоанна было последним – опричные полки от Серпухова также отходят к столице.

– Лишь совместными силами возможно выстоять, – закончил свою речь царь.

Отход к столице назначили на утро следующего дня. Иоанн, высокий, бледный и отрешенный, стоял поодаль от лагеря на холме. Луга и дубравы утопали в мареве, солнце пекло нещадно. Но Иоанна трясло, и он стоял, укутавшись в накинутую на плечи ферязь. Глаза его провалились в черные круги. Слабый ветерок шевелил выгоревшую пожелтелую траву, беззаботно летали птицы, ловя насекомых. И среди этой безмятежности в воздухе ощущалось что-то тревожное. Даже слышно, как земля гудит и стонет от приближения татарских полчищ. Уже через день на этом самом месте будут топтаться мохнатые татарские кони, встанут шатры мурз и хана, разожгутся бесчисленные костры…

А вечером к Иоанну подошли Тулупов, Борис Годунов, Василий Сицкий и говорили, что в Москву идти нельзя царю, ибо хан и изменники только того и ждут.

– Где Михаил Темрюкович? Слышали мы, государь, будто в походе участвует его отец[20], – докладывал Тулупов, стоя на коленях перед Иоанном. – Ты отойдешь к Москве, и тогда хан все сделает, чтобы пленить тебя!

Иоанн, поджав губы, тяжело и злобно глядел на Тулупова и… верил ему.

– С нашими людьми и с нами, государь, отправляйся на север, чем дальше, тем лучше! Укройся под прочными стенами Кириллова монастыря! Лишь тогда надежда на спасение будет у земли нашей!

Царь послушал советников и вместе с ними и малочисленным конным отрядом покинул лагерь еще до того, как он был снят. Уезжая, все оглядывался в страхе – нет ли за ними погони, не появился ли на горизонте хан. По пути он заехал в слободу, и вскоре оттуда к Кириллову монастырю сбежал весь опричный двор. Скорость, с какой шли возки и телеги с богатствами, была немыслима.

Оставил Иоанн землю свою, уповая лишь на Божью милость, но все уже знали наперед – Москва обречена.

Не получая никаких толковых приказов, Бельский, как военачальник всех земских войск, принял командование на себя. От Оки шли с короткими передышками, боялись не успеть. И когда подошли, узнали, что хан остановился в Коломенском. Уже издалека виднелся дым от сжигаемых татарами окрестных посадов.

Укрывшись от жары в походном шатре, на цветастых коврах, по-татарски поджав ноги, сидели Иван Бельский, Иван Мстиславский, Михаил Яковлевич Морозов, Иван Шереметев Меньшой, Иван Петрович Шуйский. Слуги подносили жаренное на костре мясо, овощи и квас. Понимали, что времени на организацию выступления против врага нет, решили занять оборону на улицах Москвы. Смотрели друг на друга бегло, виновато, с досадой, подавляя в себе гневное: «Вояки! Просрали Москву!» И каждый сам, как мог, готовился к страшному, неизбежному.

Вскоре поднялся сильнейший ветер, пригнувший траву и деревья к земле. Едва не сорвало шатры, костры спешили залить водой. Воеводы, прикрывая лица от ветра, держась за шлемы или полы кафтанов, спешили к своим полкам, оглядываясь на горизонт, где виднелся уже черный дым – горело Коломенское.

Иван Дмитриевич Бельский совсем спал с лица. Уже какую ночь в седле! И давил, давил как никогда на плечи груз ответственности как перед царем, так и перед всем народом.

Многочисленные посадские дома, грудившиеся вокруг города, по сути, оставили врагу на разграбление. Князь Бельский и Михаил Яковлевич Морозов встали с полком на Большой Варламской улице[21], Мстиславский с Иваном Шереметевым Меньшим на Якимовской, Воротынский – на Таганском лугу. Подошедшие опричные полки под предводительством Темкина-Ростовского встали за рекой Неглинной. Столица притаилась, все больше людей старались не выходить из домов, тревожно звенели колокола соборов и церквей. Город наполнился лихим людом, участились грабежи и убийства, но стрелецкая стража все еще поддерживала порядок в городе.

В ночь на двадцать третье мая татары появились под Москвой.

Мефодий, видя уже издали посады и стены Москвы, заволновался, надеясь и веря, что царь там. Уже десять лет не был Мефодий здесь. По-прежнему грудились тесно слободки, виднелись узорные верхушки высоких теремов, золотые купола соборов и пояс массивных стен Кремля и Китай-города. На мгновение что-то даже защемило в груди старика, вспомнил былые годы. И, наверное, на мгновение все же со страхом подумал, что пришел разорять свою землю, свой народ с татарской саблей у пояса. Но затем усилием отгонял все эти мысли, вспомнив, зачем именно сюда пришел. Москва должна погибнуть! Нет, не вера православная, не Россия – Москва и безбожный царь…

Суматоха в татарском лагере. Восседая на коне, Девлет-Гирей хмуро глядел на стены Москвы. Мурзы, размахивая и указывая плетьми, отдавали приказы. Ранним утром приготовились к атаке.

Еще не грабя посады, передовые татарские отряды начали наступление, и на городских улочках встретили серьезное сопротивление гарнизона, их встречали шквальным огнем из пищалей, затем появлялись, словно из ниоткуда, конные дети боярские, и стремительной атакой сметали врага. Целый день хан и его мурзы наблюдали, как из многочисленных отрядов, отправлявшихся в бой, возвращались в страхе единичные воины и тут же без сил падали в траву, словно побитые собаки.

И тогда от злости стали грабить и жечь посады. Бельский получал от лазутчиков донесения о том, что татарские отряды при грабеже рассыпаются на малые группы, и, не раздумывая, он решил лично повести ратников, дабы настигнуть ничего не подозревавших татар.

Врага настигли у небольшой обезлюженной деревушки, все жители которой, побросав добро, устремились за каменные стены Москвы. Ратники налетели внезапно и попросту смяли не ожидавших атаки татар. Кто поджигал только что ограбленный дом, кто уводил скотину, кто, в ужасе раскрыв глаза, бросился удирать, кто звал товарищей, кто уже был готов биться.

На полном скаку Бельский сам размашистым ударом рассек зазевавшегося татарина в выгоревшем на солнце потрепанном одеянии. Другого настиг, когда он уже приготовился ударить крепкого воеводского коня копьем в шею. Но матерый боярин оказался проворнее.

– Получай! – вырвалось у него, когда почувствовал, как клинок разрубил незащищенный череп. По правую и левую руку неслись сыны боярские, гремя доспехами. Они разделялись, рассредоточиваясь по всему поселку. Врага убивали на месте, не щадя ни стариков, ни молодых мальчишек. И вот уже татары, успевшие сесть на коней, отступали прочь, увлекая за собой и русских ратников. Перестреливались из луков на скаку, жалобно ржали пораженные стрелами кони, тихо сползали с седел убитые всадники. И тут-то воевода заметил, что татар оказалось значительно больше, чем русских…

– Гнать их дальше, болото там! Не уйдут! – рычал Бельский обступившим его ратникам. Но в болоте татары тонуть не захотели, хотя были и те, кто по глупости, а может, надеясь на милость Аллаха, не сбавляя ходу, неслись по трясине и проваливались вместе с лошадьми, губя и себя, и скакунов.

Началась сшибка, уже бряцала сталь, слышались стоны, крики, грохот. Вот и сам Бельский на танцующем жеребце отбил сабельный удар пронесшегося мимо татарина, и теперь удар этот ноющей болью отозвался во всей руке. Отбил еще один, затем ударил сам и ранил лишь вражеского коня. Иван Дмитриевич уже тяжело и хрипло дышал, истекая потом, и сыны боярские бились рядом со своим воеводой. Один из сабельных ударов наискось рассек воеводе лицо, но глаза и нос уцелели. Обливаясь кровью, он продолжал бой. И когда противник уже был сметен, а силы у раненого воеводы почти иссякли, меткая татарская стрела, пробив кольчугу, глубоко впилась в правый бок. Вскрикнул, едва не повалившись с седла, схватился за поводья, и конь его встал на дыбы…

Когда начало темнеть, перед Москвой были уже видны огни от татарских костров, они мерцали в таком числе, что казалось, будто земля – это продолжение звездного неба. Бельский прибыл в лагерь без сознания, и Мстиславский, по знатности своей, вместо него становился командующим всеми земскими войсками. Ивана Дмитриевича же, как только была вынута стрела и перевязана рана, решили отправить домой. Теперь на плечах Мстиславского лежала ответственность за оборону столицы.

Марфа Васильевна, едва завидев, как раскрылись ворота и в освещаемый пламенниками ночной двор въехала телега, в которой лежал бледный, с уродующей лицо раной князь Бельский, с ревом бросилась навстречу. Унылые ратники позади телеги несли спущенный стяг с изображением короны Гедиминовичей.

– Соколик мой! – кричала княгиня, хватая покоящиеся на груди руки мужа, но он, потеряв много крови, был в беспамятстве.

– Несите в дом! – распоряжался кто-то среди этой суеты.

Тем временем новый главнокомандующий Иван Мстиславский стоял, глядел на бесчисленные татарские огни, скрестив на груди руки. Передал последние распоряжения проверить заставы и укрепления, повторил четкий приказ, данный еще Бельским – стоять под Кремлем и Китай-городом, где укрылись все горожане, и отстаивать город. Теперь оставалось только ждать…

А утром поднялся сильнейший ветер, от которого пятились и оступались вбок кони. Мефодий, щурясь, глядел на грузного хана, тяжело ступающего из своего шатра. С помощью двух воинов он со второй попытки смог взобраться в седло. Мурзы разошлись к своим войскам, дабы огласить приказ хана.

На Москву были отправлены свежие татарские отряды, и вновь они встречались с железной стеной русских ратников, терпели поражение и отступали. Кое-где вспыхнули подожженные посадские дома.

Это решило судьбу города и десятков тысяч жизней – случайный поджог. Поначалу все заволок густой горький дым. Ни хан, ни его мурзы еще не подозревали, чем обернется эта случайность. Пламя, раздуваемое ветром, быстро охватывало деревянные слободки, со стремительностью жадного и быстрого зверя бросалось на соседние дома, которые за совсем короткое время выгорали дотла. Татарское войско стояло и смотрело, как город окутывает густой белый дым пожарища, и пламя, превратившееся в огромную огненную стену, с гулом выжигает все на своем пути, и отдельные татарские отряды бросились грабить там, куда еще не добрался огонь, и вскоре сами гибли, задыхаясь в дыму. Лошади с ужасом пятились и звонко ржали.

Русские ратники уже вскоре не могли ничего разглядеть в едком дыму, задыхались и кашляли. Воеводы не знали, что делать, отходить было некуда. Но вскоре огонь был уже настолько близко, что от жара опалялись брови и бороды.

– Все за стену! За стену! В Китай-город! – прикрыв лицо рукой, отдал приказ Мстиславский.

Огонь быстро перебрался на улицы города. Царский медик Арнульф со своим слугой судорожно пытались спасти многочисленные снадобья старого лекаря и не сразу поняли, что выйти из дома им уже не удастся – дом медика сгорел, словно масляная бочка, и Арнульф и его слуги погибли в огне вместе со всеми многочисленными целебными снадобьями.

Вдова Василия Захарьина, еще не ведавшая, что оба ее сына погибли под Серпуховом, с помощью слуг пыталась спасти многочисленное нажитое добро – задыхаясь и слабея от дыма, слуги складывали ненужную рухлядь в сундуки, княгиня испуганной курицей металась по терему, кричала на девок, раздавала пощечины и сама хватала ткани, меха, посуду, иконы. Когда бушующее пламя подобралось к ее терему, многие из холопов и слуг оставили госпожу и бросились наутек, туда, где с ревом бежала от огня несметная толпа горожан. Княгиня и те, кто остался с ней, погибли в горящем тереме…

Утробно и мрачно били колокола. Митрополит Кирилл проводил службу в забитом донельзя горожанами Успенском соборе. Уже чувствовали сильный запах дыма и плакали от бессилия. Тем временем Китай-город начинал пылать, и толпы знатных и бедных горожан, воинов, опричников, бояр валом, давя друг друга, мчались в сторону Москвы-реки – пожарище сравняло всех. Пылали дома, церквушки и храмы, уже догорал страшный дворец Иоанна, в котором он почти никогда не жил. Колокола, раскаленные, с оглушительным грохотом и звоном падали с колоколен, раскалываясь, погребая под собой бегущих.

Иван Бельский лежал в подвале своего терема, спрятанный заботливыми холопами, которые сами уже гибли с другим людом, и Марфа Васильевна, обнимая его, плакала, уже предвидя их конец. Густой удушливый дым пробрался в просторный подвал и в считаные минуты заполнил его.

– Не дал Боженька нам детишек, всех на небеса забрал, и мы, Ванюша, к ним скоро пойдем, – шептала она, гладя все еще находившегося в беспамятстве мужа. И он, кашляя, задыхался, не открывая глаз. Ослабленный ранами, князь Бельский пережил свою жену – Марфа уже лежала мертвой на его груди, когда он содрогался в агонии, захлебываясь рвотными массами…

Молодой княжич Никита Петрович Шуйский тоже был в этом людском потоке. Глаза слезились от дыма, дыхание спирало, и он, сопровождаемый воспитателем своим, также пытался пробраться к воротам, да еще и коня своего тянул. Говорил ему воспитатель старый: брось коня, до беды доведет! Не послушал! Как можно коня бросить своего! Все равно, что предать память о покойном отце…

Вскочив в седло, княжич ехал сквозь людское море. Чуял, что даже в этот страшный миг его пытались ограбить, вытолкнуть с седла, и он, рассвирепев, принялся стегать плетью всех, кто стоял на пути. Он звал старца Василия, еще не зная, что старик лежит поодаль, растоптанный насмерть, и тело его под многочисленными ногами уже превратилось в месиво. Никита и сам чувствовал, как конь его ступает по людским телам, с ужасом старался не глядеть вниз. Он и не понял, как был выбит из седла, и успел только выкрикнуть имя верного друга:

– Серко!

Два татя[22] решили спастись, украв княжеского коня, самого же Никиту ударили несколько раз засапожным ножом и оставили умирать под ногами бегущего люда…

Вскоре раздалось два оглушительных взрыва, снесших напрочь части Кремлевской и Китайгородской стен – огонь добрался до пороховых погребов. Толпу, что бежала рядом, разнесло во все стороны; кто не погиб разом, был либо убит летящими камнями, либо умирал в давке.

Крики, крики, топот, гул пламени, кашель, грохот разрушаемых зданий. Вскоре в огне была уже вся Москва…

Мстиславский, с опаленной бородой и бровями, черный от копоти, задыхаясь, потерял в этой беготне свой полк. Шатаясь, безумными глазами смотрел вокруг. Трупы, трупы людские, туши лошадей. Мимо него с истошным ржанием проскакал объятый огнем жеребец. Не ведал он, что это был конь молодого княжича Никиты Шуйского…

Собираясь с последними силами, Мстиславский надеялся собрать разбежавшиеся войска, еще не ведая, что весь полк уже погиб в огне. И вскоре он был сметен бегущей толпой. Ноги едва касались земли, его несло и несло, и князь молил об одном – лишь бы не упасть, иначе верная смерть.

Когда из ворот к реке вынесло ревущую толпу горожан, татары с другого берега уже встречали их дождем стрел. Ни одна стрела не пролетела мимо цели, и вскоре пораженные ими, задавленные в толпе, утонувшие запрудили поднявшуюся вдруг реку, медленно окрашивающуюся в красный цвет. «Москва-река мертвых не пронесла», – записал летописец о том скорбном событии.

За несколько часов город выгорел полностью. Татары, пораженные учиненной ими катастрофой, отходили к Коломенскому – грабить было уже нечего. И, уходя, ликовали, славя своего великого хана, сокрушившего московитов! И Девлет-Гирей, улыбаясь, уже возомнил себя новым Батыем! Теперь дело за малым – отобрать у царя Казань и Астрахань, обложить данью, дабы снова татарский меч и аркан правили русской землею! И кто же сможет ему помешать? Никто – царь побежден! И он согласится на все условия, хан не сомневался, ибо второго такого пришествия Россия уже не выдержит.

Мефодий неотрывно следил, как великая столица гибла в огне, видел, как наполнялась река трупами, и что-то все же перевернулось в нем, скрипнули зубы, пальцы крепче сжали поводья. Но затем перед глазами возникла все та же картина – Данила Адашев стоит с сыном на помосте, и толпа москвичей жаждет их крови, торопит палача. Теперь вашей кровью и плотью насытится рыба в Москве-реке! Никакой жалости! Пагубный город, подобно Содому и Гоморре, должен был погибнуть!

Он уходил вместе с татарским войском, глаза его слезились от вездесущего дыма сгоревшего города. Утробный звон упавшего колокола, раздавшийся позади, заставил Мефодия невольно вздрогнуть. И все же отчего так тяжко на душе? Где то очищение, которого он ждал? И почему уже третью ночь снится ему икона Богородицы с кровавыми струями из глаз? Убереги, Аллах, от сих страшных видений!

За Москвой Михаил Воротынский и Иван Петрович Шуйский сумели, наконец, собрать оставшиеся войска. Воины стояли пред ними, черные, обгорелые, но со стягами и оружием в руках. Сам потрепанный огнем, Воротынский обвел ратников тяжелым взглядом и сказал:

– Татары теперь уйдут, наверное, через Рязань. По возможности врага будем преследовать и отбивать пленных… Не посрамим…

И осекся – большего срама и горя не бывало дотоле – Москвы больше нет.

Воевода был прав – по пути в степи в рязанской земле татары ограбили и выжгли все, что смогли. Огромное количество пленных задерживали тыловые отряды татарского войска, и ратники Воротынского настигли врага и с остервенением, коего не знали раньше, крушили его. Но поздно – хан с основным войском, пленными и обозами был уже далеко.

Число жертв сего бедствия исчислялось по-разному. Десятки тысяч человек погибли в горящей Москве или были уведены в полон. Столица Русского царства перестала существовать…

А Мефодий после того, как узрел уничтожение ненавистного ему города, еще несколько дней видел, как избивают татары русичей. Все деревни, попадавшиеся на пути, подвергались разграблению и уничтожению. Всюду стенания и плач, жалобный рев скота, татарские крики, запах крови, гари. И все больше клокочет что-то в груди старика, и не может спать ночью, ибо, едва закрыв глаза, видит великий огонь, над которым возвышаются золотые купола церквей, груда человеческих тел, наполнявших широкую реку, слышит страшный звон упавших колоколов, а над всем этим лик Спасителя. И Он смотрит прямо в очи Мефодию, но не осуждая, не проклиная, а просто глядит своим скорбным взором. Вот и снова заснул он в седле и увидел ту же картину, и глаза Спасителя, и из уголков этих глаз медленно стекала по лицу Его темная кровавая струя.

– Русич ты или нет! – раздался, словно из глубины, женский крик. – Помоги же, ну! Христа ради!

Мефодий вздрогнул и обернулся. Неподалеку от него шла молодая женщина, вся перемазанная кровью, и несла она на руках окровавленного младенца, видно, уже мертвого. Она глядела на Мефодия страшно, с перекошенным от ужаса и злости лицом.

– Сынок мой ранен, кровью уж второй день истекает, не ел ничего! Дай воды! Ну же! Душегубец ты! Дай воды!

Мефодий, скрипнув зубами, отвернулся. Подъехавший татарский всадник огрел женщину плетью по голове, и она замолчала. Орда двигалась медленно, широко рассыпавшись по степи. Все чаще Мефодию попадались трупы пленников, умерших или убитых во время перехода. Вспомнил, как и он также шел по этой степи, подгоняемый татарами. И кому продался он, кого привел на родную землю? Мучителей своих! И теперь из-за него всюду дымный чад, смрад трупов, стенания и плач.

– Господи, – вырвалось у него невольно…

Поодаль Девлет-Гирей, царственно восседая на коне, довольный исходом похода, подозвал мурзу Ширина и спросил:

– Где твой московитский раб?

– Идет позади вместе с нашим войском, великий хан…

– Он нам больше не нужен. Оставь его в степи. Ступай! – повелел Девлет-Гирей и махнул рукой. Мурза почтительно склонил голову. Он подозвал своего крепкого сурового слугу, к поясу которого, кроме сабли, был прицеплен широкий кинжал с затертой деревянной рукоятью, и что-то сказал ему тихо. Татарин молча кивнул…

Красным пожаром прошел быстрый закат. Наступающая ночь медленно накрывала широкую степь черным покрывалом, усыпанным бесчисленными звездами. Тишину над полями и курганами нарушали стрекочущие насекомые и шуршащие тут и там зверьки, обитающие в вытоптанной конницей высокой траве. Татары стояли лагерем.

Образ бабы, несущей окровавленное мертвое дитя, стоял у Мефодия перед глазами, и он никак не мог уснуть. Поэтому, видать, когда лежал на боку в траве, укрывшись попоной, услышал крадущиеся к нему шаги. Все верно рассчитал и достал коротким ножом до горла своего убийцы, когда тот с кинжалом навис над ним. Руки тут же залило горячей кровью, и Мефодий повалил хрипящего и булькающего татарина рядом с собой, укрыл своей попоной и отполз дальше. В темноте он узнал в убитом верного слугу мурзы. Следующим был один из его надсмотрщиков – тот, что нес караул неподалеку и, отвернувшись, точил свою саблю. Подкравшись, с неимоверной удалью Мефодий перехватил ему ножом горло и вскоре подобрался ко второму надсмотрщику – тот спал, громко похрапывая. Вскоре храп его сменился хрипом истекающей кровью разрезанной глотки…

Конечно, дозорные вскоре заметили и убитых, и услышали, как звонко заржал один из коней в потревоженном табуне, и вскоре охранявшие пленных татары подняли крик. Тут и там вспыхнули пламенники, и вот уже один из вооруженных отрядов ринулся хватать бросившихся врассыпную пленников.

– Он убил дозорного и стал освобождать рабов! – уже вскоре докладывали хану. Девлет-Гирей злостно взглянул на мурзу Ширина, и тот, бледнея, стоял перед ханом, потупив взор.

– Ты доверился ему, а теперь он режет наших воинов и освобождает пленников! – в гневе закричал хан. – Убей его! Иначе я велю схватить тебя и твоих сыновей за предательство!

Впрочем, к тому времени Мефодий был уже мертв. Об этом узнали позже и, дабы не омрачать великую победу над царем Иоанном, предпочли забыть. Мурза Ширин был прощен.

Мефодий, украв из табуна коня, убил двух дозорных, охранявших толпу пленников, схватил ту самую бабу, что потеряла ребенка и, перебросив ее через шею коня, поскакал в темноту, кажется, уже не осознавая, что делает. Баба и сама не ведала – спасена или нет, с ужасом глядела на этого загадочного старика. Бросившиеся в разные стороны пленники не отвлекли внимание дозорных от Мефодия, вдогонку запели стрелы. Баба лишь увидела, как старик вскоре тяжело рухнул с седла в траву, и конь, встав на дыбы, остановился.

– Скачи, дура! – услышала баба из укрытой тьмой высокой травы, и в одно мгновение она уже сидела на крупе коня и гнала его прочь в спасительную для нее темноту. Преследовать ее не стали, когда увидели в траве стоящего на коленях Мефодия с обнаженной саблей. Глубоко засевшая стрела торчала у него из-под правой лопатки. Черные тени с оружием боязливо подступали к нему со всех сторон, словно к сильному дикому зверю.

– Простите меня, Алешенька и Данилушка. Прости и ты, Господи, заблудшего раба Твоего, – прошептал Мефодий тихо, давясь идущей горлом кровью и, разжав пальцы, выронил саблю. Тени, осмелев, подступили ближе, и он медленно прикрыл веки.

Стало совсем тихо, исчезли все звуки. Погасли последние костры. Так же медленно угасали открытые глаза лежавшего в траве старика, и так же медленно сухая земля впитывала ползущую из-под него лужу темной крови.

Молчала великая степь, поглощенная тьмой…

Глава 3

Конечно, страшная весть быстро разлетелась по другим городам, и уж многие решили – коли Москва пала, так всему государству не миновать уничтожения. Роптал, хоронился православный люд – темные времена настали, заступись, Богородица!

Как в далеком Кирилловом монастыре ощущал себя тогда Иоанн, можно только догадываться. Но на пепелище приехал он спустя три недели: пятнадцатого июня. До этого дня о нем ничего не сказано в летописях. Известно лишь, что в слободу сразу после разгрома привезены были уклонившийся от своих обязанностей Михаил Темрюкович, командующий погибшими опричными полками Василий Темкин-Ростовский и воевода Василий Петрович Яковлев, коему был дан шанс искупить вины семейства и спасти старшего брата Ивана, закованного в кандалы. Братьев Яковлевых вскоре забили насмерть батогами, тогда же повешены еще двое знатных опричников – Федор Салтыков и Петр Зайцев. Вместе со своим сыном, который только-только начал добиваться успехов в опричной службе, лишился головы и Василий Темкин-Ростовский. Вспоминал ли он на плахе, как безбожно клеветал на митрополита Филиппа, как выбивал из монахов показания против него? Возмездие настигло его раньше, чем он мог представить.

Михаил Темрюкович, в пожаре потерявший молодую жену и годовалого сына, был схвачен после того, как вернулся со своим уцелевшим полком после бесполезной погони за уходящими татарами – бестолковый полководец, он попросту не успел собрать силы и подойти к Москве – это решило его судьбу. Для него, главного виновника случившейся катастрофы, была подготовлена более мучительная смерть – посаженный на кол, он умирал долго, с криками и стонами. Прошел едва ли не целый день, пока наконец остро отточенное бревно, уже обильно политое кровью мученика, не поразило жизненно важные органы…

Так впервые Иоанн поднял руку на своих верных опричных воевод. Видимо, уже тогда он разочаровался в своем детище, что и повлекло ее скорый конец…

Приходят и докладывают, что Михаил Воротынский сумел собрать жалкие остатки погибших в огне полков и преследовал уходивших в степь татар, докладывают, что митрополит Кирилл чудом спасся с горсткой горожан в Успенском соборе.

И теперь царь сидит в одиночестве в темной келье, схватившись за голову. Молится, ругается, бьет себя, швыряет в стены попавшиеся под руку предметы, рычит, ползает по полу, плачет, рыдает, снова молится. Он, пастырь и заступник земли русской, не защитил своего города! Что скажет народ? Угоден ли он будет своим подданным после этого? Что в царстве? Кто сейчас правит им? Что сотворил хан, чего ждет, чего хочет?

На помощь снова пришли верные советники. Тулупов, добившись разрешения войти в разгромленную келью, говорил царю:

– Не ты виноват, государь! Воеводы твои! Кто должен был командовать всеми полками? Кто допустил сие? Земские воеводы…

Сидя в кресле и опустив голову, схватившись тонкими пальцами, словно когтями, за подлокотники, Иоанн глядел перед собой, уже зная, что сотворит, дабы очиститься от вины перед народом. Земский военачальник Бельский погиб и лишь потому не подходил для того, что задумал Иоанн. Но Мстиславский, говорят, выжил…

Колокольным звоном монастырь провожал государя с его отрядом. Иоанн, как и его свита, был облачен в боевые доспехи – все еще опасались стычек с татарами. Напоследок, развернувшись в седле, Иоанн перекрестился, глядя на купола, и затем галопом погнал скакуна к московской дороге.

Все эти дни, когда вершил он расправу над своими воеводами, пока всячески изливал свой гнев, он все же не до конца осознавал истинные размеры бедствия. Все дороги к Москве пусты, молчат рощи, на полях ни души, словно вымерло все живое. Иоанн не раз видел Москву сожженной, возможно, это и не давало ему по-настоящему осознать, понять эту великую трагедию.

По дороге в Москву он вспоминал ее многолюдные улицы, тесно грудящиеся слободки, резные терема бояр и купцов, вспоминал гомон торга, золото куполов церквей и соборов. Неужели все погибло? Все, что создавалось веками великим людским трудом? Неужели гибнет то, что собирали, укрепляли, преумножали его великие предки?

Пятнадцатого июня, как говорилось выше, царь прибыл в Москву. Стояла невыносимая жара. Привстав в стременах, Иоанн глядел на видневшиеся вдалеке стены столицы. Китайгородская стена была полуразрушенной, несколько уцелевших башен стояли черными от копоти, шатровые крыши их рухнули. Тучи орущих птиц кружили над мертвой Москвой. Полуразрушенные Кремлевские стены спасли соборы внутри себя, но они обгорели. Кроме этих самых убого выглядящих соборов от города не осталось ничего – лишь груды угля.

– Государь, дух нехороший оттуда, ты бы не ехал, – опасливо молили его советники, но он не слушал. Вытянув голову и открыв рот, ошеломленным взглядом осматривал Иоанн свою столицу. Трупы, лежавшие неубранными неделями под жарким солнцем, были страшны и уже мало походили на людей – это была шевелящаяся, кишащая червями масса. Утробно и низко звучало жужжание тысяч мух, облепивших мертвые тела. Трупы в огромном числе лежали под стенами, перекрыв собой помутневшую, начинающую пахнуть болотом Москву-реку. Рвы вокруг стен были завалены разлагающимися трупами. Среди останков обгоревших домов тут и там уже виднелись обугленные человеческие кости, их было великое множество. Кони, чуя мертвецов, останавливались, мотали головами, тревожно ржали, но их упорно вели по разрушенному городу. Мусор, кости, трупы, трупы, разрушенные дома…

Постепенно выехали на площадь, где стоял пострадавший от огня собор Покрова Богородицы[23] с провалившимися куполами, от внешних росписей не осталось и следа – все было черным. Собор был поставлен в честь взятия Казани русскими войсками. И что осталось от той победы? Полуразрушенный обгоревший храм…

Лик Иоаннов был страшен: стиснутые зубы, трясущаяся борода и широко раздувающиеся ноздри. Он глядел на мертвых и, казалось, не слышал и не видел ничего вокруг. Он виновник всего этого! Все они погибли по его вине. Оставил Москву, не защитил людей, отдал их врагу на растерзание. Почто не остался в столице, почто бежал? Потому что знал, что погибнет здесь вместе со всеми, вместе с десятками тысяч людей.

Из свиты никто не осмеливался что-либо сказать царю. Молчали, глядели в его сгорбленный в седле стан, замечали, как дрожат лежавшие в руках поводья. Он развернул коня и приказал свите:

– Мертвых предать земле и очистить город от заразы. Со всех концов царства пришлите ремесленников и мастеров, да с семьями – город отстроить заново и заселить…

Сам царь остановился в подмосковном селе Барановичи, куда уже направлялись к нему гонцы татарского хана. Здесь он и его свита не стали жить в избах местных жителей – поодаль разбили лагерь с шатрами.

Будучи великим актером, Иоанн разыграл для них спектакль – вышел к гонцам с непокрытой головой, в потрепанной сермяге и накинутой на плечи бараньей шубе, словно показывая, что отныне он ограбленный погорелец, а никак не государь, избежавший гибели или плена. Борис Тулупов, одетый также бедно, поднес царю не резное кресло, а невысокую походную скамейку.

Гонцы, пропахшие резким запахом пота и лошадьми, запыленные, не кланялись царю – вот первое унижение, глядели надменно, словно не государь пред ними, который по рангу выше даже их хана, а нищий, просящий милостыню. И Иоанн великолепно справлялся с собой, понимая, что другого выхода сейчас нет, нужно покориться любой воле татар. Но и поступиться многим он отнюдь не собирался.

– Мой господин прислал нас узнать, как пришлось тебе по душе наказание огнем, мечом и голодом, от которого он посылает тебе избавление. – Гонец вынул из-за пазухи тряпичный сверток и развернул его; на ткани лежал грязный нож с золотой рукоятью.

– Отдавая нам его, хан велел передать – пусть этим ножом царь перережет себе горло.

Иоанн, слушая, усиленно боролся с клокочущим в груди гневом. Нет, этого унижения он хану не простит. Но нужно время, дабы восстановить силы. И покорись царь тогда своим желаниям предать гонцов самой мучительной смерти, хан тотчас бы выступил в новый опустошительный поход. Нужно сдержать его, задобрить, унижаться, ползать змеем, но как можно дольше оттянуть это неизбежное (о том знали и понимали все) событие.

– Еще наш великий хан передал грамоту тебе, – сказал второй гонец и протянул свиток, стоя на значительном расстоянии от царя, мол, он сам должен был подняться и взять грамоту. Но Тулупов не допустил этого унижения, принял ее и передал толмачу, который тут же ее зачитал:

– «Жгу и пустошу все из-за Казани и Астрахани, а всего света богатство применяю к праху, надеясь на величество Божие. Я пришел на тебя, город твой сжег, хотел венца твоего и головы; но ты не пришел и против нас не стал, а еще хвалишься, что-де я московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришел против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслию в дружбе быть, так отдай наши юрты – Астрахань и Казань; а захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать – ненадобно; желание наше – Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал…»

И это царь стерпел, проглотил, однако ножа «в дар» не принял. После того гонцы были приглашены за богато накрытый стол, им были пожалованы меха, кубки, драгоценности – «царь-погорелец» буквально осыпал их богатствами. Их накормили и напоили до беспамятства, а после, храпевших, унесли в приготовленный специально для них шатер.

Спустя два дня они, обласканные, отправлялись в Крым с посланием от Иоанна, которое гласило: «Ты в грамоте пишешь о войне, и если я об этом же стану писать, то к доброму делу не придем. Если ты сердишься за отказ к Казани и Астрахани, то мы Астрахань хотим тебе уступить, только теперь скоро этому делу статься нельзя: для него должны быть у нас твои послы, а гонцами такого великого дела сделать невозможно; до тех бы пор ты пожаловал, дал сроки и земли нашей не воевал…»

Пока царь мастерски заговаривал зубы хану, следом за отъехавшими гонцами в Крым отправили посла Афанасия Нагого с тайным приказом: «А разговаривал бы ты с князьями и мурзами в разговоре без противоречия (не встречно), гладко да челобитьем; проведовал бы ты о том накрепко: если мы уступим хану Астрахань, то как он на ней посадит царя? Нельзя ли так сделать: чтоб хан посадил в Астрахани сына своего, а при нем был бы наш боярин, как в Касимове, а нашим людям, которые в Астрахани, насильства никакого не было бы, и дорога в наше государство изо всех земель не затворилась бы, и нельзя ли нам из своей руки посадить в Астрахани ханского сына?»

А тем временем собраны были уже три полка ратников под началом Ивана Андреевича Шуйского. Они двигались к Оке и встали там укрепленным лагерем. На окраинах стоял густой дым – по приказу царя Михаил Воротынский жег поля, дабы при случае нового наступления хана лишить вражеских лошадей корма. Да и двигаться по сухой выжженной степи – верная смерть.

Москва же, очищенная от трупов и куч сгоревшего мусора, зазвучала стуком топоров, отстраиваясь заново. Тянулись понемногу туда заведомо ушедшие из столицы и переселенцы из других мест.

– К чему все отстраивать, ежели скоро татары опять придут и все сожгут, – ворчали одни, не прекращая, впрочем, работу.

– Заступится Богородица! И государь нас защитит, выстоим! – отвечали другие.

Вновь из пепла возрождалась великая Москва…

* * *

Удушливый запах гари. Разинутые в истошных криках рты бегущего люда. Его сметает к реке, несёт, и вскоре он оказывается в воде. Выбраться нельзя – его сминают и топчут. Приложив все усилия, вскидывает из темной воды голову и с хрипом хватает воздух, но вскоре снова оказывается в воде. И вот конец уже близок, но этот безымянный ратник в черной одежде (опричник!) выхватывает тонущего, и тут князь просыпается.

Этот страшный сон снился Ивану Федоровичу Мстиславскому снова и снова, в точности передавая последние минуты перед тем, как он в давке лишился сознания и едва не погиб. Захотел перевернуться с затекшей спины на бок, но все его кости сковала неимоверная ноющая боль, от которой темнело в глазах, и князь тихо застонал. Тут же перед газами появилось лицо старшего сына Федора.

– Пить, батюшка? – озабоченно спросил он. Мстиславский глухо ответил:

– Вели принести лоханку, умыться хочу…

И, умывшись, долго глядел на свое отражение. Голова обрита, пришлось состричь и жалкие остатки обгоревших бровей и бороды. Ожоги уже покрылись корками – помогли лекарские мази.

– Лекарь сказал, что кости твои целы, значит, жизни твоей уже ничего не грозит, – робко проговорил Федор, с сожалением и трепетом глядя на батюшку, который без черной с проседью бороды, без густых дугообразных бровей и волнистых волос казался жалким и словно чужим.

– Ведаю, – хрипло отозвался Иван Федорович и отдал лоханку прислуге. Хотел было Федя спросить про их великолепный терем в Москве, надеялся, что хоть что-нибудь осталось от него, ибо из Москвы прибыли посланные князем люди (вся семья Мстиславского до прихода татар была вывезена в Малый Ярославец, где было их имение), но не осмеливался напомнить отцу о тех страшных мгновениях, что пережил его родитель. К тому же люди князя привезли печальную весть о смерти Марфы Васильевны, сестры Мстиславского. Все еще слабого князя старались уберечь от этой вести, но он сам долго выпытывал о судьбе Марфы, и люди его не выдержали, поведали, что погибла она вместе с мужем, князем Бельским. Иван Федорович словно готов был к тому, мужественно и стойко пережил это известие, однако выслал всех и велел до утра к нему не входить – может, ночью, оставшись наедине, он оплакивал любимую сестру…

Понемногу князь превозмогал мучения и пытался расходиться, дабы прийти в себя, будто чувствовал, что скоро государь призовет его. И чутье опытного царедворца подсказывало, что за поражение под столицей и гибель Москвы отвечать придется ему. А чтобы беременная жена Настасья не волновалась за него, при ней и вовсе не показывал, что ему больно и тяжело, натягивал улыбку и успокаивал: «Все хорошо, видишь, живой…»

Все силился вспомнить своего спасителя, дабы узнать о его судьбе, а коли жив – наградить, но помнил лишь черный кафтан опричника, и больше ничего.

Вскоре до него дошли вести, что в слободе казнены опричные воеводы, обвиненные царем в гибели столицы. Тут опасения Ивана Федоровича возросли – а вдруг и его ждет такой конец? Но государь пока не призывал его, и время ожидания тянулось особенно тяжело. И день, которого он ждал, пришел – ему было приказано ехать в слободу.

Ревела взахлеб жена Анастасия, хныкала дочурка Настасьюшка, глядели на него, сдерживая слезы, сыновья Федор и Василий; понимали, чем может все обернуться. И Иван Федорович прощался с ними, будто навсегда, но сам был тверд, держался прямо, жене прошептал несколько ласковых слов на ухо, пытаясь успокоить, сыновей даже потрепал по вихрастым головам. Такой и стоял пред ними – строгий и спокойный, одетый в парчовый приталенный кафтан, застегнутый на все петлицы и перетянутый кушаком в поясе. Уходя, не оборачивался. Несмотря на еще не утихшие боли во всем теле, поехал в седле. За ним неотступно ехала вооруженная стража князя.

Покачиваясь в седле, думал о том, что, наверное, Богу следовало бы пощадить такого ревностного христианина и служителя царскому престолу. Всю жизнь, не жалея пота и крови, защищал землю русскую и народ православный. Но Бог, несмотря на заслуги его, испытывал князя. После казни Александра Горбатого-Шуйского умерла его дочь Ирина, первая жена Мстиславского. Следом умерли три малолетних сына – Иван Большой, Иван Меньшой и Петр. Пока шли казни, производимые государевым опричным окружением, князь Мстиславский поочередно хоронил своих сыновей…

С такими мрачными мыслями князь подъезжал к слободе. И понял, что опасения его были не напрасными – его встретил конный опричный отряд и объявил, мол, государь велел князя Мстиславского взять под стражу. Иван Федорович оглянулся на растерянных своих людей, медленно слез с коня (спрыгнув, стиснул зубы от боли), перекрестился и, взглянув исподлобья на опричников, проговорил:

– Ведите!

Но, на удивление, его не отвели в мрачную, пахнущую кровью и сыростью темницу к Малюте, а в избу, где за письменным столом в скудно обставленной, но светлой горнице его дожидался какой-то сухощавый дьяк, который с почетом поклонился знатному «изменнику».

– Здравствуй, князь! Я Петр Михайлов, с Разрядного приказа, – поприветствовал его дьяк и пригласил сесть напротив него. Молча Иван Федорович опустился на скамейку и глядел, как дьяк расставляет на столе письменные приборы.

– Мурза Абысланов, состоящий на службе царю уже третий год, пытался при нашествии татар перейти в их стан. Что тебе, князь, о том известно?

Мстиславский сдвинул брови и, пожав плечами, ответил с равнодушием:

– Ничего.

– А он при пытках утверждал обратное, что ты и кравчий опричной Думы Федор Салтыков приказали ему это сделать. – Дьяк внимательно глядел на князя, и тут было заметно, что левый глаз его немного косил. Мстиславский засопел, стиснув зубы. То, о чем шла речь сейчас, было для него совсем непонятным и странным. С Салтыковым он даже не знался никогда, равно как и с мурзой Абыслановым. И вообще, ежели был бы он изменником – остался бы погибать добровольно в горящей Москве? Все это было ясно всем, даже этому косоглазому дьяку, но…

– Абысланов сказал, что вы хотели отдать хану Москву без боя, хотели позволить им беспрепятственно войти в город, который, конечно, они бы все равно ограбили и сожгли, а горожан предали мечу. Верно ли это?

Мстиславский молчал, силясь подавить в себе волну гнева. Ведь он был там! Стоял, возглавляя рать, погибал в толпе, задыхался в дыму – он был там, пока этот сухощавый дьяк отсиживался в слободе, а государь и вовсе сбежал…

– Так в чем именно моя вина? – выдавил он из себя.

– Что ты, князь, навел татар на Москву и пытался договориться с ханом, предав государя и отечество.

Тут Мстиславский не выдержал – опустил с грохотом сжатые кулаки на стол, отчего дьяк подпрыгнул на месте.

– Пошел вон! – прошипел Иван Федорович, а в уголке его рта собиралась пена. Дьяк покорился, и стражники вывели его, оставив князя в этой маленькой горнице. Свесив голову, он с хрустом сжимал и разжимал пальцы, силясь успокоиться и все обдумать. Ежели его сразу не отвели в застенок, не стали пытать и мучить, значит, царь, видимо, не собирается его казнить. Отсюда становилось ясно, что государю нужно найти виновного в гибели Москвы, и Мстиславский, как главный военачальник, идеально под это подходил. В то мгновение он даже позавидовал погибшему князю Бельскому – ему геройская смерть, а Мстиславскому позор…

Усталость после дороги, нервное перенапряжение и слабость сделали свое дело, и князь уснул головой на столе, подложив под нее руки. И проснулся он уже затемно, когда снова скрипнула дверь и кто-то вошел. Протирая слипшиеся глаза, Иван Федорович пытался разглядеть гостя. Им был молодой человек двадцати лет в темно-сером дорожном платье.

– Послан от государя, – доложил молодой человек, поклонившись.

– Гонец? – осведомился равнодушно Мстиславский.

– Всего лишь один из свиты, – находчиво и смело отвечал парень.

– Опричник? – Ехидная улыбочка проступила на губах Ивана Федоровича.

– Можно и так сказать. – Незваный гость медленно прошел к столу, за которым сидел Иван Федорович, и уселся напротив него. Принесли свечи, и князь наконец смог разглядеть парня – пристальный и тяжелый взгляд узковатых карих глаз, прямой нос и мужественно поджатые губы, вокруг которых виднелась юношеская редкая борода.

– О том, что я нахожусь здесь, не знает никто, кроме нас с тобой да нашего государя. Я прибыл с наказом от нашего повелителя, дабы ты признал все вины, что приписывают тебе, да будешь жив, и семья твоя останется в почёте.

Что-то сжалось внутри у Ивана Федоровича, хотел он вскочить, разгневавшись, но сидел, словно прикованный взглядом молодого опричника.

– Подумай. Опала твоя объявлена будет лишь для тех, кто ищет виновных в гибели Москвы и многих тысяч людей. Государь тебя наместником в Новгород отправит, главой Думы останешься – все как прежде!

– Но, – выдавил тихо Мстиславский. – Мой род! Мы всегда верно служили московским государям, я родич царя… Как можно очернить своё имя?

– Лишь из-за чести рода твоего и родственных уз государь предлагает тебе спасение. Завтра тебя повезут на суд. Решай, ежели и там проявишь свое упорство, и ты головы лишишься, и семья твоя пострадает. И уже никто тебе не поможет. Помоги своему государю, исполни свой долг!

С этим молодой человек поднялся и в дверях откланялся. Мстиславский еще некоторое время глядел перед собой сквозь пламя свечей, осознавал, что выхода, кроме как покориться воле государевой и Божьей, просто нет. И он готов пойти на все ради своей семьи и своего положения. Ведь он один из самых знатных и могущественных людей в государстве.

Позже он узнал, что тем молодым опричником, который приходил к нему, был Борис Годунов. И, узнав, будто почуял, что однажды судьба еще схлестнет их с этим сильным и волевым молодым человеком. «Далеко пойдет», – думалось князю, и если бы он знал тогда, как был прав!

Судили Ивана Федоровича в низкой сводчатой палате, где по лавкам сидели самые видные опричные и земские бояре, а также митрополит и епископы. На возвышении в двух одинаковых креслах, сверкая золотом кафтанов, отороченных собольими мехами, восседали царь и наследник. Дьяк Щелкалов, новое лицо (и пока еще непонятное) в государственном управлении, должен был предъявлять обвинения.

Иван Федорович стоял, склонив голову, бледный, осунувшийся, чувствуя на себе пристальные взгляды.

– Хотел бы сразу подписаться за всем тем, – четко и громко проговорил князь. – Все было по моей вине. Всё!

И поднял ненадолго исподлобья взгляд на Иоанна. Царь глядел на него пристально, не мигая, словно статуя. Щелкалов оторопел на мгновение, зароптали сидящие на лавках. С места тяжело поднялся митрополит Кирилл, воздев вверх трясущуюся узкую руку, и те, кто глядел на него тогда, невольно подумали: «Недолго ему на митрополичьем столе сидеть»…

– Коли князь признал вину свою, великую пред Богом, страной и народом, – начал он, по-старчески сипя и проглатывая звуки. – Сие означает, что он покаялся. Так пускай Небесный Царь его судит на том свете, а ныне мы его простим, а земной царь помилует. Государь, Бог взывает к прощению и смирению, прости и ты заблудшего слугу своего!

Снова загомонили со всех сторон, а Кирилл, словно выполнив порученное ему дело, кряхтя и кашляя, уселся на скамью, опершись двумя руками о митрополичий посох из слоновой кости. И снова некоторые подумали: как он смог, такой ветхий и больной, выжить в горящей Москве? Мстиславский же подумал о том, что митрополит тоже участник этой «постановки».

Иоанн, лишь приподняв руку с резного подлокотника, заставил всех замолчать.

– Поминая заслуги князя перед государством, можно отменить справедливо заслуженную им смертную казнь, но токмо ежели кто-либо из бояр поручится за него! Да и сам он поручиться обязан не соблазняться в вере и к иной вере не приставать!

«Это уже слишком» – подумалось Ивану Федоровичу, осознававшему все же, что гибель миновала. За князя охотно поручились князь Одоевский, молодой, но уже побывавший во многих сражениях воевода Дмитрий Хворостинин и пожилой боярин Михаил Яковлевич Морозов. Царь мановением руки подозвал Щелкалова и что-то прошептал ему на ухо. Медленной походкой дьяк вернулся на свое место и громогласно заявил:

– За порукой их ты, князь, обещаешься боле не наводить на государство вражьи войска, не заводить с противниками никаких сношений и не перебегать в Крым или же Литву. Коли хоть одно из условий будет тобой нарушено, поручившиеся за тебя люди заплатят государству двадцать тысяч рублей!

С трудом сдерживая слезы, Иван Федорович возвращался домой, дабы обнять жену и детей. И, обнимаясь, они все вместе плакали, и Мстиславский сдержаться не смог, хрипло и грубо всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо жены.

Опала не прошла для него совсем бесследно – все же царь воспользовался опалой и отобрал значительную часть земель у князя. А сам Мстиславский отправится наместником в Новгород, не догадываясь, что он нужен там из стратегических целей в грядущей борьбе со Швецией и Литвой…

Глава 4

В слободе уже вскоре было не протолкнуться. Со всех уголков страны спешили сюда служилые люди едва ли не целыми семьями – был объявлен (еще год назад всюду разослали послания) смотр невест. И все: челядь, купцы, монахи, бояре – переполняли слободу, гудели, сновали туда-сюда, решали споры, делились последними новостями.

– Государь, бают, и себе, и сыну невесту выбирает!

– Да уж выбрал уже! Красавицы обе!

– Скорее бы поглядеть на новую царицу!

– Еще не царицу! Даже обручения не было!

Тут же слышались крики торговцев:

– Пенька, шкуры!

– Мед! Медок сладкий, подходи!

Вся торжественность происходящего затмила трагедию в царской семье, впрочем, мало кого коснувшуюся. Умерла болезненная восемнадцатилетняя Евфимия, старшая дочь Владимира Старицкого и его первой супруги. Казалось, над ее телом плакали лишь двое – брат Василий и сестра Мария, последние оставшиеся в живых дети покойного Владимира Андреевича. Иоанн отправил гонца с этой вестью к Магнусу, сидевшему в дарованном ему Оберпалене, добавив, что свадьба никак не отменяется, и вместо Евфимии царь намеревался отдать за герцога ее младшую сестру Марию. Одиннадцатилетняя девочка, все еще оплакивающая Евфимию, уже осознавала, что станет женой «старого герцога Архимагнуса», а пока наблюдала из окна своей горницы всю эту гомонящую пеструю толпу. От обиды, что положенный траур не соблюдается, она до боли закусила губу, силясь не разрыдаться…

Малюта, верный слуга государев, и к выбору царской невесты приложил руку. Конечно, он мечтал породниться со своим повелителем, с удовольствием выдал бы за него свою единственную незамужнюю дочь, но был осторожен и понимал, что Иоанн не пойдет на это – такой исход событий был бы слишком вызывающим. Именно поэтому еще до смотра и гибели Москвы из Коломны Малюта вызвал своего родственника, худородного дворянина Василия Степановича Собакина. И он прибыл незамедлительно вместе со своей супругой и восемнадцатилетней дочерью Марфой, коей и сам Малюта был очарован – высокая и стройная, русые волосы заплетены в толстую косу, брови тонкие, нос прямой и правильный, длинные ресницы опущены, на чувственных пухлых губах легкая улыбка.

– Вот она, золото мое, – гордясь, представил ее отец, смотрящийся рядом со статной дочерью нелепо: коротконогий и толстый, со сверкающими залысинами на маленькой голове. Взглянув на жену Василия Степановича, Малюта понял, в кого пошла Марфа – коли не старость, уже потрепавшая женщину, так не хуже дочки бы выглядела!

Уже за столом Малюта, сидя с родственником (женщины к ним допущены не были), заговорил о грядущем смотре невест.

– И Марфа твоя красавица, коих еще поискать! Оставайтесь с нею здесь, пусть среди прочих в смотре покажется, а я, когда нужно, государю на нее укажу…

Собакин едва не бросился ему в ноги, Малюта поспешил воспрепятствовать этому, сказав лишь:

– Бог с тобой! Коли родичи, так тянуть надобно друг друга!

Малюта знал – послушает его государь! Поэтому невеста для царя была выбрана, по сути, еще до самого смотра, хотя Марфа участвовала в нем…

Иоанн, переживающий еще тогда в те дни позор после гибели Москвы и переговоров с татарскими послами, со дня на день ожидая нового пришествия хана, держался бодро, облаченный в дорогие парчовые одежды с каменьями. Но некоторые девушки не могли сдержать отвращения, что им, не дай Бог, придется выйти замуж за этого рано постаревшего мужчину с крючковатым носом, рыже-черной бородой с проседью и с тяжелым пристальным взглядом. Также ни одна из «невест» при встрече с ним (а девушек смотрел он лично) не могла сдержать трепета и страха.

И вот слобода пустела. Из двух тысяч девушек для выбора оставалось двадцать четыре, а затем двенадцать. «Отвергнутые» со своими семьями спешили покинуть царскую резиденцию, и вскоре гомон и толкотня понемногу утихли.

Оставшиеся двенадцать «невест» проходили малоприятную процедуру, краснея и едва не плача от стыда – их обнаженными осматривали бабки-повитухи и царский лекарь Бомелиус, а девушки, опустив головы, стояли пред ними, стараясь при удобном моменте прикрыть срам. После лекарь велел им помочиться в разные прозрачные колбы. Девушки, коим уже становилось дурно от такого позора, спешили поскорее закончить с этим. При них Бомелиус брал колбу с мочой и, подойдя к окну, разглядывал ее на свету, а после делал себе какие-то пометки. И из тайного окошка, ухмыляясь и сопя от возбуждения, следил за этим Иоанн.

Из двенадцати в итоге были выбраны две: Марфа Васильевна Собакина (для Иоанна) и Евдокия Богдановна Сабурова (для его старшего сына).

Сабуровы уже роднились с государями из московской линии Рюриковичей. Родная тетка Евдокии Богдановны, Соломония Юрьевна, была первой супругой великого князя Василия III. Именно она была отправлена в монастырь отцом Иоанна «по причине бездетности» тогда, когда он уже влюбился в Елену Глинскую. Теперь у этого боярского рода появился второй шанс взобраться довольно высоко по служебной лестнице и заполучить великое влияние при дворе.

Неизвестно, был ли выбор Сабуровой очередной махинацией окружения государева, но ясно одно – сей брак был выгоден для Годуновых, чей путь к управлению государством незаметно для всех уже начался. Дмитрий Годунов, царский постельничий и дядя Бориса, приходился Богдану Сабурову четвероюродным братом (этого было достаточно, дабы считаться родичами). Борис уже был замечен государем (тайно от многих уже получал он от государя различные поручения, так как Иоанн заметил живой ум и твердость в этом молодом опричнике). Помимо прочего, он вскоре был обручен с последней незамужней дочерью Малюты. Круг над царской семьей смыкался четырьмя незнатными родами, повязанными помимо прочего еще и меж собой. Ох и радовался Малюта, что и дочерей хорошо пристроил, и с помощью родичей отдаленно породнился с государем!

И вот двадцать шестого июня с молитвами на Марфу возложили девичий венец и ввели в царские терема – теперь она государева невеста. Едва ли не сразу начали съезжаться в слободу и ее многочисленные родственники: дядья, сродные братья, троюродные, и все жаждали заполучить придворные чины и титулы, и ведь получили! Малоизвестный костромской дворянин, отец невесты, стал в одночасье боярином, его брат – окольничим, племянники – стольниками и кравчими. Это было похоже на сказку, и, конечно, новоиспеченным родственникам государя вскружило голову. И они все, радуясь успехам семьи на дружных и пьяных застольях, совсем не обращали внимания на несчастную Марфу, кою ради чинов и власти принесли в жертву. Не знали они, как рыдала она в подушку, трясясь от омерзения, что придется лечь в постель с этим страшным человеком. Господи, за что такие муки? И не смела она никому показывать слез, но изводила себя с каждым днем все больше и больше, перестав даже должным образом питаться. И сама не замечала, как начинает терять силы. И никто не замечал в суматохе свадебных приготовлений и в ослепляющем свете свалившихся с неба богатства и власти.

Одновременно с тем шли приготовления и к свадьбе царевича с Евдокией Сабуровой. Конечно, в красоте и статности она, низкая и слегка полноватая, уступала Марфе Собакиной, но, в отличие от царской невесты, сияла от счастья, влюбившись в царевича Ивана по уши. Уже в девичьей хихикала с боярынями, перешептывалась и томно вздыхала в ожиданиях, когда станет его женой. И пытливо, с опасением спрашивала, больно ли познавать мужчину впервые? Боярыни, что уже были замужем, делились своим опытом, успокаивая настороженную Евдокию…

История о третьей жене Иоанна обросла легендами, как это водится, в связи с ее ранней и таинственной смертью. И виной этому, по мнению многих, был яд, впрочем, как и всегда, ибо что могло погубить цветущую, пышущую здоровьем деву всего через две недели после свадьбы? На самом деле к октябрю, на который было назначено торжество, девушка уже была слаба. В ожидании брака с человеком, которого боялась и который был ей противен, она просто извела себя. И слезно молила мать разорвать помолвку, отменить свадьбу или хотя бы перенести, но мать, строго поджав губы, велела дочери замолчать, ибо пути назад уже не было.

– Руки на себя наложу! – крикнула в исступлении Марфа и, повалившись на перину, разревелась в подушку. Сердце матери разрывалось, но что она могла? Честь рода превыше всего, да и оскорбить царя не посмел бы никто. Но когда Марфа ослабела настолько, что слегла в постель, наконец недуг заметили. И скрывать это от царя было нельзя («венчалась с царем здоровая девушка, а женой ему станет хворая?»). Василий Степанович Собакин грыз нервно ногти. Сказать государю и потерять все, что получили? Но как не сказать – все знали буйный нрав царя («точно голову не сносить за неправдой!»). В итоге даже сам Малюта приехал взглянуть на больную и советовал написать государю о хвори его невесты. Царский ответ прибыл незамедлительно, сказав, что ей стоит познать мужчину, и тогда Господь исцелит ее от недуга. А на девушку было страшно смотреть: серое лицо со впалыми щеками, вокруг провалившихся глаз черные круги, русые крепкие волосы потускнели и лезли из головы клоками…

Меж тем душное лето миновало, и наступила холодная дождливая осень.

Близилось время свадьбы. Уже едут из Новгорода толпы скоморохов с ручными медведями – веселить гостей; везут телегами снедь и напитки на праздничный стол, уже прибывают гости. Многочисленные родственники невесты назначены выполнять обязанности мовников, дружек, спальников. Дружками царя были Малюта и жених его дочери Борис Годунов. Столь великая честь семье Годуновых была оказана впервые.

Тогда-то родственники невесты сумели найти какое-то снадобье, которое должно было поставить на ноги их ослабевшую дочь. Через нужных людей достали необходимое, и мать Марфы за несколько дней до свадьбы наливала ей это снадобье в питье. Даже Малюта не знал об этом, и зря Собакины не обратились к могущественному родственнику. Растерянностью и неосведомленностью о придворных интригах они погубили свою дочь…

И вот Марфа, бледная, поддерживаемая свахами, одетая в парчовый, шитый жемчугом наряд, идет, едва перебирая ногами. Со свечами и мисками с хмелем, шкурами и с горстью червонцев за ней двигалась процессия. Невесту по обыкновению поддерживали под руки всегда, ибо платье ее весило довольно много, поэтому никто и подумать не мог, что если бы не свахи, Марфа упала бы без сил. Лишь некоторые заметили, как шепчет она бледными губами что-то да глаза нехорошо блестят, но не придали этому значения. В Крестовой палате ее посадили под образа, и там, в духоте и удушливом для нее запахе свечей, все ждали царя. Марфа уже не знала, переживет ли свою свадьбу, ибо святые на иконах плыли перед глазами. От стеснения нарядов не хватало воздуха. Мать ее обеспокоенно глядела то на дочь, то на мужа, но Василий Собакин был невозмутим – нервно стряхивал с лысой макушки капли пота в ожидании государя.

Марфа не помнила, как вошел Иоанн, облаченный в золотую ризу и Мономахов венец, как произошел «выкуп» невесты, как благословляли иконой трепетавшие родители. Ее просто куда-то вели, что-то говорили, подсказывали. И сидели за столом, и славили их гости, и пристально заглядывали в лицо невесты родичи первых двух государевых жен, и среди них многие заметили, что невеста странно выглядит. Иоанн и сам это заметил и раньше положенного объявил, что уходит с невестой в приготовленные для них покои.

И когда уже, покинув застолье, шли по темным переходам дворца, Марфа, ослабнув, рухнула ничком на пол. Иоанн, испугавшись, от неожиданности отпрыгнул от нее, попятился, и вот уже со взволнованным гомоном ее обступили родственники и слуги, пытаясь помочь. Царь с гневом озирался вокруг. Рядом оказался верный Годунов.

– Государь, вели ее в покои отнести, смотри, она белая вся, ни кровинки, да лекарей позвать надобно!

Иоанн кивнул и, скрипя зубами, удалился на свою половину. Перепуганная родня невесты не знала, что делать, тихо, словно мыши, сидели они под дверью ее покоев, страшась больше за потерю титулов, чем за жизнь «подведшей» их Марфы. И царь, отказавшийся возлежать с больной невестой, вызвал Малюту. Сам Григорий Лукьянович был молчалив и хмур, войдя к государю, пал пред ним на колени и опустил голову. Царь, уже переодевшись в короткий кафтан, встретил его холодным тяжелым взглядом.

– Как это понимать? – Грубый голос Иоанна нарушил тишину. – Обручался я со здоровой девкой, теперь она больная лежит там!

– Извели, государь, – отвечал несмело Малюта. – Недруги твои извели… Изменники!

– Найди! – бросил злостно царь.

– Да, государь!

– Теперь выйди вон!

Эту ночь он провел с одной из холопок, которую, после того как овладел, отослал прочь, а затем долго и слезно молился, в поклонах с громким стуком ударяясь головой об пол.

Через неделю было новое гулянье – женился царевич. Иоанн сидел во главе стола в одиночестве. Место, предназначенное для Марфы, пустовало. И все же гуляние было сдержанным. Не могли подданные царя веселиться, когда тяжело больна была его супруга, и видели, как исполнено печалью лицо Иоанна, видимо, успевшего уже привязаться к Марфе.

А царской жене становилось все хуже и хуже. Пока она медленно угасала, Малюта, дабы не оказаться виновным в том, что советовал государю жениться на больной девушке, был готов пожертвовать и своими родственниками, которых тоже подтолкнул на эту авантюру. Сам допрашивал и быстро узнал о снадобье, что принимала Марфа из рук матери. Тех, с помощью кого добыто было это питьё, не нашли ни в Москве, ни в слободе.

Надежды и молитвы не помогли. Случилось неизбежное – спустя неделю после свадьбы наследника Марфа скончалась. Упокоилась она в Вознесенском монастыре рядом с могилой Марии Темрюковны. Собакины вскоре сгинули так же внезапно, как и появились. Дядья, сродные братья и мать Марфы были казнены за то, что по неосторожности отравили царскую невесту, отец же, едва не сошедший с ума от горя, пострижен в монастырь, и осторожный Малюта, верный советник и пес государев, отвернулся от своей родни, позволив Иоанну расправиться с ними.

Кому было выгодно убийство Марфы? Знать была разгромлена и не оправилась после опричных расправ, так что это дело рук ближайшего государева окружения.

Малюта и его союзники после гибели Басмановых и Вяземского стали могущественной силой при дворе. Мало кто хотел и мог с этим смириться. Князь Борис Давыдович Тулупов, также все больше добивающийся расположения царя, вероятно, был противником Малюты. Тулупову нужны были сильные союзники, ибо времени попросту не было – ежели брак с родственницей Малюты состоится, Скуратов станет неуязвим.

Молодой опричник, троюродный брат царевичей Протасий Васильевич Захарьин стал другом Тулупова, и для него, впрочем, как и для Бориса Давыдовича, было невыгодно, ежели родственница Малюты родит государю сына. Тогда борьбы за власть не избежать, и насколько она будет кровавой и жесткой, можно было только представлять с ужасом и страхом.

– Надобно пресечь сие на корню! – твердил Тулупов Протасию с испариной на лбу от волнения. – Нужны связи и люди твоего дяди, Никиты Романовича!

– Его давно нет в Москве! И потом, чужие мы с ним, – отведя глаза, отвечал Протасий, – с отцом моим они были врагами, он даже на похороны не приехал, когда отца не стало! С чего бы и мне с ним знаться?

– Пригодится! Надобно мириться, на свою сторону переманивать! – Тулупов злился, что юноша по младости своей не понимал многих вещей и не собирался переступать через свою гордость.

Но сейчас решили содеять всё сами. Нашли и снадобья, и нужных людей, и слежку установили за домом Собакиных – ведали, что девушка болеет и мать ее ищет лекарство, дабы поднять дочь на ноги.

И все случилось. Рисковать не стали, того, кто продал им снадобья, и того, кто передал их Собакиным, убили и схоронили тела. Никаких зацепок, никаких улик против них, и Марфа мертва, и Собакины уничтожены.

Малюта догадывался, от кого получил этот удар, и стал выжидать. Наушничать против Тулупова, пользовавшегося тогда расположением царя, не стоило. Наблюдая долгие годы за придворной борьбой, он учился, и теперь знал точно – надлежало быть осторожным. Всему свое время.

* * *

Никита Романович Захарьин спустя долгое время возвращался в Москву. Укутавшись в медвежью шубу, нахлобучив до самых бровей рысью шапку, он ехал в санях. Из-под воротника, куда боярин спрятал от холода половину лица, поднимались клубы пара. Окружив сани, шли рядом верные ему верховые, чьи кони с трудом пробивали грудью глубокий снег. Бороды всадников и гривы коней покрылись инеем, на удилах висели сосульки.

Он ожидал увидеть столицу в развалинах. И очень удивился тому, что на подъезде уже узрел золоченые купола соборов и редкие верхушки свежих теремов, укрытые снежными шапками. Сугробы укрыли под собой останки сгоревших дотла домов, на месте которых еще не успели что-либо построить. Стены Кремля и Китай-города были сложены заново. Жилищ и людей мало, но уже клубился дым из немногочисленных слободок, торговцы работают в лавках, тут и там снуют горожане – а значит, город жил, отстраивался заново, восстав из пепла! И мысль о том, что он может быть вновь разрушен татарвой, была страшна. Не бывать тому! Хан вернется (все знали об этом), но столицы в этот раз ему не видать!

Сани Никиты Романовича остановились там, где был ранее двор его брата Даниила. Теперь здесь лежал ровный снег, словно и не было здесь никогда ничего. Молча, стиснув зубы, боярин глядел на это место, рука в меховой перчатке сжалась до хруста. Не уберег. Не выполнил наказ покойного старшего брата. Не оказался рядом в нужную минуту, не спас от огня. И представил он, как полыхал в том страшном пожарище великолепный высокий терем, как дотла сгорали спрятавшиеся в погребе жена и дети Данилы. Почувствовав, что его сейчас вырвет, Никита Романович ткнул легонько ногой возницу и набрал в грудь побольше воздуха. Сани тронулись, заскрипели по снегу.

Пришли скорбные вести и от сестры, Анны Романовны, жены князя Сицкого. Благо она и ее младшие сыновья были в слободе и спаслись. Трое старших же, Конон, Василий и Федор, будучи опричниками, участвовали в обороне Москвы и погибли разом. Молвят, Анна сходит от горя с ума, князь Сицкий спасает себя службой. Надобно бы навестить несчастную сестру. Но Анна Романовна уже не оправится от этого страшного горя, умрет весной следующего года…

Еще одна смерть до глубины души тронула боярина – в пожаре погибла его племянница, жена казненного Михаила Темрюковича, дочь Василия Михайловича Захарьина. Молодая красавица, которую Никита Романович любил как собственную дочь и частенько навещал, не смогла спастись и погибла со своим годовалым младенцем.

В памяти возникла последняя их встреча – боярин в последние годы после смерти Василия Михайловича старался навещать его детей. Приехал в полдень, к обеду. По обыкновению он был великолепен – высокий, крепкий, в застегнутом на все петлицы приталенном кафтане, в сафьяновых сапогах, борода с первой проседью аккуратно пострижена, длинные волосы убраны назад. Внешним видом племянницы был недоволен – взгляд тусклый, похудела, словно щепка. Расцеловал Марью, ее сына, подарил им небольшой сундук гостинцев.

– А я сегодня еду на Витебщину, будем с Федором Шереметевым новую крепость ставить на Нещердинском озере… Попрощаться заехал…

– Мы всегда рады тебе, дядя, – отвечала Марья, опустив глаза, и проницательный Никита Романович сразу увидел печаль во взоре племянницы. И когда прошли они в дом, и слуги уже приносили обед, он спросил Марью, что тревожит ее. Уткнувшись ему в плечо, она всхлипнула и разрыдалась. Никита Романович прижал ее к себе, грозно взглянул на слуг, и они с блюдами скрылись за дверью. А Марья поведала дяде про неверного мужа, который не любит ни ее, ни сына, постоянно пьет, а вчера и вовсе грозился сжечь Москву и слободу, обвиняя царя в смерти сестры. Слушая слезную исповедь Марьи, Никита Романович, сузив глаза, глядел поверх ее головы перед собой.

– Ты любишь его? – спросил боярин, держа лицо племянницы в ладонях. Она уже не плакала, глядела на дядю жалко, измученно.

– Ненавижу, – проговорила она сквозь зубы.

– Коли что, так мы тебе другого мужа найдем. Правда, Марьюшка?

И тут она заревела пуще прежнего:

– Да кому я нужна с дитем да порочная!

– Что ты? Что ты? И такое бывает! Ты еще такая молодая! Красавица! Благородная порода – и осанка, и глаза, все от Бельских переняла! Ну? Крепость духа захарьинскую ты тоже имеешь, только сама еще того не поняла! Ты сильная!

И впервые за много дней Марья искренне и по-светлому улыбнулась. Прощались во дворе. С каким обожанием Марья смотрела на Никиту Романовича! С такой все еще детской наивной влюбленностью, и он снисходительно относился к тому, хотя и смущался, когда обнимал ее и чувствовал, как начинала она трепетать в его объятиях…

Из детей покойного сродного брата Василия остался лишь старший сын его, Протасий, видный опричник. Говорят, бежал вместе с государем из лагеря, пока два брата его младших погибали под Тулой…

Поредела захарьинская родня за эти годы! Пресеклась от казней Иоанновых ветвь Яковлевых – казнены Семен Васильевич, Иван и Василий Петровичи, троюродные братья Никиты. Вот и дети Данилы погибли в пожаре, так что, не считая Протасия Васильевича, дети Никиты – единственные продолжатели рода. Благо хоть их защитил Господь, да за муки и потери все вознаградил сыном, коего жена родила этой осенью. Жизнь продолжается!

Терем уже не выглядел так, каким его всегда, еще с детских лет, помнил Никита Романович. Сыновья и холопы, конечно, пытались воссоздать его, но у боярина все равно было ощущение, что приехал он в чужой дом. Холопы, как только сани въехали во двор, помогли хозяину выбраться, начали распрягать лошадей. Перед тем как войти в дом, где его уже ждала семья, он распорядился, дабы сопровождавших его всадников отвели в тепло, накормили как следует да растерли обмороженные лица гусиным жиром.

И вот долгожданное мгновение – дети и супруга стоят в сенях, счастливо глядя на отца и мужа после долгой разлуки. Евдокия, заплаканная, стояла со спящим младенцем на руках. Смотрел на нее боярин и видел, как постарела супруга, раздалась вширь от частых родов, уж и первые седые волосы стали появляться.

– Сын, – поясняет она, улыбаясь. – Василием нарекла. В честь Василия Святого… Приснился мне он в ночь, когда в лесах мы прятались. И когда уж думала, что сил нет, думала, выкину дитё – так плохо было, он пришел во сне и настоял, дабы верила я, терпела, молилась, и ребенок будет здоровым… И коснулся чрева моего, и стало легко-легко. Вот наш Васильюшка, святым покровителем своим благословленный…

Никита Романович бережно взял младенца на руки, придерживая головку широкой ладонью, аккуратно поцеловал в лоб и закрытые глазки – единственное, что выглядывало из пеленок. Затем передал холопкам, и они, под строгим взором Евдокии Александровны, унесли ребенка. Едва сняв шубу и перчатки, подошел к образам, перекрестился трижды и поклонился в пояс, благодаря Господа и святых, что добрался домой.

За столом Никита Романович сидел во главе стола. Федор, старший сын, вместе с Евдокией, ближе всех к отцу. Молчат, никто не хочет говорить о случившемся. Но любопытная жена все же начинает разговор:

– Бают, государь велел казну в Новгород отвозить. Правда это, нет?

Никита Романович, хлебая деревянной ложкой горячую уху, кивнул, не поднимая глаз.

– Что же это получается? Снова татары Москву возьмут?

Тут за столом все насторожились. Никита Романович взглянул исподлобья перед собой: и дети, и жена смотрели на него так, будто это зависело от него, моля: «Пусть такого больше не будет!»

– Не возьмут! – односложно отрезал Никита Романович и снова опустил глаза в миску.

– Так чего ж добро все подальше везут? – не унималась Евдокия, вопрошая с возмущением.

– Не твоего бабьего ума дело! – Никита Романович пронзил ее тяжелым взглядом, и после того все со смятением отвели глаза от отца. Замолчала покорно и Евдокия. Снова за столом воцарилась тишина.

– Государь в Новгород в феврале отправится, – сказал он. – С собою меня зовёт. Видать, на свеев в поход собирается.

– Надолго? – тут же вопросила дрогнувшим голосом Евдокия.

– Не ведаю. – Никита Романович обтер коротко стриженную седеющую бороду и отложил пустую миску с ложкой. От горячей ухи с мороза его бросило в жар, лоб покрылся испариной, и боярин оттянул на покрасневшей широкой шее ворот просторного домашнего кафтана. Взглянул на жену – так и поникла. Ну, что он мог сделать? Служба есть служба, тем более государевы приказы не обсуждаются!

Когда ужин был окончен, все с разрешения родителя начали вставать из-за стола, а Никита Романович, не двинувшись с места, велел старшему сыну остаться. И вот они остались вдвоем в светлой горнице. С минуту боярин молча глядел на Федора, будто изучая. Вырос, окреп! И все больше становится похож на него самого. Вот уж и редкий пушок чернеет над верхней губой.

– На славу терем отстроили, – глянув на еще не успевшую потемнеть деревянную стену, проговорил Никита Романович.

– Торопились к осени успеть, дюже тяжко было вместе в сарае жить. Мамке более всех. В том сарае она Васютку и родила…

Тяжело было слушать об этом, но гордый боярин, во всей строгости воспитывающий детей, не мог позволить себе показаться слабым.

– Где прятались-то? – помедлив, спросил, подперев подбородок рукой.

– В лесу за Москвой. Днем жара была страшная, ночью холод. Мишка с Никифором приболели, мамка крепилась. Молилась, плакала. Отсиделись, отец!

Хотелось обнять сына и расцеловать эти серьезные, взрослые глаза, но не смел. А ведь он спаситель всей семьи! Спохватился, приказал, вывез! Господь направил! А ежели бы остались, так погибли бы в том страшном огне! Но все равно какая-то неимоверная тоска в глазах сына.

– О чем кручинишься тогда? – продолжал Никита Романович. Федор сначала отмахнулся, пытаясь натянуть улыбку, но это у него не получилось, опустил голову, сжав губы. Видать, чувствуя на себе пристальный взгляд отца, ответил:

– Все жалею, что к дому дяди Даниила не отъехал, не взял с собой Федюху, Аннушку и Ваняту! Из-за меня, стало быть, погибли они… Из-за меня! Мамку послушал, остался!

Никита Романович догадывался об этом. Положив свою широкую ладонь на плечо сына, сжал его, похлопал, а сам думал, что смерть родных – вина того, кто клялся пред умирающим братом защищать их! Но, оправдывая себя, боярин понимал, что не мог быть тогда в Москве! И Федора в том винить нельзя, поэтому сказал тихо:

– Ну, полно! Нет в том твоей вины! Ты мамке нужен был, она же носила тогда… Ты сотворил, что мог, и даже больше! Не терзай себя, сын.

– Как же я на том свете им в глаза взгляну?! – прошептал Федор и вдруг, закрыв руками лицо, заплакал. – Все молюсь за них, за себя молюсь, молюсь, дабы простили они меня, а легче никак не становится, отец! Нет мочи больше, уйду в монастырь!

Это было очень неожиданно. Убрав руку с плеча сына, Никита Романович проговорил злобно:

– Ты мне эти мысли брось! В монастырь! Ишь чего удумал!

– Как же мне сей грех замолить?! – хлопнул по столу в сердцах Федор и утер мокрое лицо рукавом домашнего кафтана.

– Бог простит! И они простят! Тут, не приведи Господь, что – кого я вместо себя во главе семьи оставлю? Льва, брата твоего? Несмышленый он! И для монастыря более подходит, чем ты! Твое дело полки водить да хозяйство в крепком кулаке держать! А ты – «в монастырь!» – Никита Романович шумно дышал, раздувая ноздри. Видел, что сын внял его речам.

– В поход уйду, ты по-прежнему вместо меня здесь главный! За хозяйством следи, дабы хлеб собрали вовремя на наших полях да подати исправно платили. Что я учу тебя, не первый год оставляю! Ведаю, что справляешься!

Федор покорно закивал, и Никита Романович, редко себе дозволявший излишнюю нежность с детьми, вдруг притянул сына к себе и крепко обнял его. От этого Федор оторопел поначалу, но потом также крепко, что есть силы, сжал плечи отца в объятиях. Поверх его головы Никита Романович глядел на образа в углу горницы, под которыми горели лампадки, и, беззвучно шевеля губами, молился, с трудом сдерживая слезы, за семью свою и за родных, коих уже нет на свете…

* * *

Что-то невообразимо тревожное витало в воздухе во всем русском государстве. Затянулось затишье на западном фронте, но понимали и холопы, и купцы, и бояре, что Литва и Швеция вот-вот ударят. Но они притаились и ждут, видимо, нового татарского вторжения в Московию, ибо знали все – Девлет-Гирей отказался от мирного предложения Иоанна с уступкой лишь Астрахани: степному хищнику нужна была и Казань, и дабы Россия стала его вассалом и платила дань, «как при Батые».

Пока на юг стягивались основные силы и строились укрепления на переправах, в сопровождении пятисот конных стрельцов в многочисленных санях из слободы вывозили царскую казну в Новгород. Ехал с сыновьями и сам царь в крытых санях, окруженный плотным кольцом опричников. Царевичи, прислонившись головами друг к другу, спали. Иоанн же, в высокой бобровой шапке, укутавшись в темную норковую шубу, глядел перед собой стеклянными усталыми глазами.

Иоанн перевел свой взор на сыновей и внимательно изучал их. Готов ли Иван перенять бразды правления прямо сейчас, ежели что случится с государем? Нет, не готов! Слишком простодушный и снисходительный, хотя отец специально закалял его казнями и видом жестокости. Но мальчик унаследовал доброе сердце своей матери. А Федор? Он и вовсе не годится быть царем. Иоанн все чаще называл его в своих мыслях иноком, и был недалек от истины – Федору куда больше нравилось присутствовать на службах, читать церковные книги и звонить в колокола, к тому же, к ужасу для себя, с годами все чаще Иоанн замечал в нем знакомые черты, коими обладал слабоумный брат царя Юрий. Федор рос безобразным – большая лобастая голова с ранними залысинами покачивается на тонкой шее, от которой расходятся ниже неровные узкие плечи. Порой рот его так же перекашивается, как у Юрия, и нитка слюны свисает с губ (правда, в отличие от царского брата, Федор вытирал ее сам – рукавом кафтана), но глаза… Глаза он унаследовал от отца. Не их форму или разрез, а нечто другое – он обладал взглядом царей, взглядом Ивана Великого и его пращуров, московских князей…

Иоанн чувствовал неимоверную усталость, но не представлял другого властителя в своей державе, ибо находился на троне уже почти сорок лет! Но понимал, что он не вечен, ощущал наступающую слабость в членах, и все чаще казалось ему, что смерть рядом. Он молил Бога дать ему еще время, дабы оставить старшему сыну державу в силе и спокойствии, но знал, что Господу виднее, как поступить. Видимо, тогда уже царь начал обдумывать текст своего будущего завещания…

В последнее время все было не так, успех ускользал из рук, словно песком осыпаясь сквозь пальцы.

Недавно узнал царь, что после расправ над главами опричнины немцы-кромешники Таубе и Крузе, видимо подкупленные литовцами, пытались поднять восстание против власти Иоанна в Дерпте, но их заговор был раскрыт, и предатели тут же исчезли. Говорят, бежали в Речь Посполитую. Так, Иоанна начали предавать и те, кто составлял его личную гвардию, коей он всецело доверял. Отчасти это и склонило чашу весов в его решении отправить всех опричников под командование Воротынского на юг, противостоять татарам вместе с земскими войсками.

Позже авантюристы Таубе и Крузе напишут труд о своей жизни в Московии. Для многих исследователей этот очерк является авторитетным источником, что само по себе неправильно – Таубе и Крузе, став врагами русского царя, стремились очернить его в глазах Европы, к тому же, вероятно, труд этот был создан по заказу правительства Речи Посполитой. Таубе и Крузе станут не последними европейцами, кто опишет Москву Иоанна и его самого в мрачных тонах с намеренным преувеличением. Уже тогда негласно католическая Европа начала борьбу с православной Россией.

Не складывались и отношения с главным союзником Иоанна, на которого в столь тяжелое время он возлагал большие надежды. Послы говорят, что английская королева Елизавета была готова согласиться с требованиями Иоанна, но тому помешали «английские бояре» – Тайный совет. Ни свободной торговли, ни военного союза, ни мастеров, ни должного убежища Иоанну не дали. Хитрые англичане всегда действовали лишь себе в угоду.

В гневе царь написал Елизавете письмо, в котором припомнил все, что его возмущало – и своеволие купцов, и наличие разных печатей на каждой грамоте, закончив послание так:

«Мы думали, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государевой чести и выгодах для государства, – поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица. А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало…»

Следующим его шагом было лишение права беспошлинной торговли для английских купцов и изъятие некоторых товаров у них. В отношениях между Россией и Англией наступило заметное охлаждение.

Через год Елизавета напишет Иоанну послание, в котором попытается выяснить, чем смогла разгневать русского царя, стерпев его резкие слова и выпады. В ответ Иоанн позволит английским купцам платить половину пошлины, а в Казань и Астрахань ездить запретит без царского дозволения. Постепенно Англия, нуждавшаяся в торговле с Россией, наладит отношения с Иоанном, но царь уже никогда не будет верить англичанам.

Не получив от Елизаветы мастеров и не имея собственного флота, Иоанн не мог контролировать безопасность торговых кораблей в Балтийском море – они подвергались нападениям пиратов и шведов. Царю пришлось прибегнуть к помощи наемников. Карстен Роде, немец, подданный датского короля, был нанят Иоанном для защиты русских торговых кораблей. На деньги царя он купил судно, вооружил его и собрал команду. Добычу и захваченные корабли Роде был обязан сдавать в Нарве Иоанну, а за службу он и его команда получали жалованье.

Весь прошлый год Карстен Роде громил ганзейские, шведские и польские флотилии, превратившись в настоящую угрозу для мореходов. Не так давно он был арестован в Копенгагене датским королем, и Иоанн не мог помочь своему тайному помощнику, хотя и писал королю Фредерику о нем, просил прислать Роде в Москву. Датский король оставил это письмо без ответа.

Не имея союзников, Иоанн готовился к неравной борьбе, в коей ему надлежало быть одному…

…Новгород еще не оправился от опричного разгрома и чумы – был пустынным, блеклым и тихим, и жители спешили попрятаться в свои дома, лишь завидев издалека конный отряд. Прибывших без особой торжественности встречали лишь высшее новгородское духовенство и наместник Мстиславский со своими ближайшими помощниками.

Царь с сыновьями отстояли службу, отобедали за общим столом у наместника, после чего Иоанн подозвал Мстиславского и сказал ему:

– Сундуки и прочую рухлядь спрячь в монастыри. Стереги сие, да встречай новые. Пока всю казну сюда не привезу, не смыкай глаз, и после – тоже.

Иван Федорович, слушая, покорно кланялся. И после этого царь с сыновьями и опричниками снова уехал в слободу.

Возы и сани с царским добром и казной прибывали в Новгород до февраля. В это же время скончался престарелый митрополит Кирилл. Должно пройти время, пока наконец не будет избран новый владыка, и царь воспользовался этим – призвал церковный собор, дабы духовенство дозволило ему вступить в «греховный» четвертый брак, запрещенный по всем канонам.

В общем, все было готово к тому. Ведал царь, что церковь, лишенная сильных лидеров, не будет перечить ему, так что разрешение сие он получит. И невеста была выбрана. Она приглянулась государю на прошлом смотре невест, когда избранницей Иоанна стала Марфа Собакина. Теперь же государь мог взять в жены еще одну понравившуюся ему девушку.

Ею была восемнадцатилетняя Анна Колтовская из семьи худородных дворян. Сформировавшееся крепкое тело, гордая осанка, выразительная дуга русых бровей над глубокими зелеными глазами – едва увидев, царь возжелал ее. Но из-за наветов Малюты выбрал тогда Марфу Собакину. Теперь же его руки развязаны, и государь все чаще с наслаждением думал о том мгновении, когда овладеет Анной. Родителям ее уже отправлено послание с наказом – дочь замуж не выдавать, ибо избрана в невесты государем. Колтовские опешили и не знали, радоваться им или горевать – все еще помнят о судьбе Собакиных, но власть и сила при дворе манят каждого, да и ослушаться Иоанна в его державе бы никто не посмел.

И вскоре собравшееся в Успенском соборе духовенство чло царскую грамоту:

«Святители! Злые люди чародейством извели первую супругу мою, Анастасию, вторая, княжна Черкасская, также была отравлена… Я ждал немало времени и решился на третий брак, отчасти для нужды телесной, отчасти для детей моих… Благословленный митрополитом Кириллом, я долго искал себе невесты, испытывал, наконец избрал, но зависть и вражда погубили Марфу, только именем царицу: еще в невестах она лишилась здравия и чрез две недели супружества преставилась девою. В отчаянии и горести я хотел посвятить себя житию иноческому, но, видя опять жалкую младость сыновей и государство в бедствиях, дерзнул на четвертый брак. Ныне, припадая умилением, молю святителей о разрешении и благословлении…»

Царя же на соборе не было – некогда! В апреле он со старшим сыном отправился на смотр войск в Коломну. Два трона – митрополичий и царский, пустовали. И высшее духовенство несмело спорило меж собой, дозволительна ли просьба государя? Попирать церковные каноны было нельзя, отказать государю тоже. Одни настаивали, что в былые великие времена, когда церковь была могущественной, отказывали и византийским императорам в благословлении греховного брака, другие указывали на важный пункт – третья супруга не стала государю полноправной женой, ибо не тронута была мужем, потому допустить сие возможно, но с определенного вида наказанием в виде епитимьи[24]. Третьи же опасались, что, мол, дозволь они царю жениться в четвертый раз, так и прочие христиане греху поддадутся, четвертые же боялись «наказывать» Иоанна в случае удовлетворения его просьбы. Долго думали и спорили, пока государь на южных рубежах, весь в сверкающем панцире и шеломе, задрав острую бороду, проезжал мимо выстроенных войск и выслушивал доклады от Михаила Воротынского, уже давно назначенного главнокомандующим.

Объединенные опричные и земские войска в большом числе отправлялись на укрепленные частоколом и бревнами берега Оки. Здесь была вся оставшаяся сила русского государства, сюда стягивались отовсюду войска. И более всего царь боялся, что именно сейчас ударят шведы и литовцы.

Иоанн, проезжая мимо строя, вглядывался в лица воинов. Как поредели войска! Как много молодых лиц! Старых и опытных бойцов стало очень мало. Здесь царь наглядно увидел, как война за Ливонию и ежегодные татарские набеги проредили русскую рать. Он вспомнил, как десять лет назад вел огромное войско брать Полоцк. Теперь же, когда русское государство стоит на краю гибели, его защищает эта горстка воинов, большую часть из которых составляют казаки, иностранные наемники и безусые мальчишки. Воротынский, устроивший для царя этот смотр, теперь пристально следил за его бледнеющим лицом и думал в то мгновение: «Видишь, до чего довел ты державу свою? Зри, душегубец!»

После смотра Иоанн спешился и направился к воеводскому шатру. С Иоанном царевич Иван, князь Тулупов, Малюта, Борис Годунов и другие представители его свиты. На цветастых и пестрых коврах установлен походный стол, у основания которого стояли два резных кресла – для государя и наследника. Свита расселась по старшинству рода (и здесь никуда без местничества) на лавках.

– Думаю, надобно слать посольство к Сигизмунду и договариваться о мире. Не хватит сил нам против трех врагов бороться, – устало говорил Иоанн, глубоко откинувшись в кресле.

– Хана отгоним и на шведов пойдем, коли Юхан нам Ревель не отдаст! – в заключение добавил Иоанн, помолчав. Вскоре в его шатер был приглашены Михаил Иванович Воротынский и опричный воевода Дмитрий Хворостинин, первый помощник Воротынского. На какое-то время глаза Иоанна поймали тяжелый взгляд Михаила Ивановича, и государь невольно стиснул подлокотники пальцами. Не доверял ему царь, оттого и попал боярин в непродолжительную опалу, оттого и отбирал у него Иоанн родовые имения, отдавая взамен другие, поменьше да похуже. Оттого и сам Воротынский не любил Иоанна, оба ощущали взаимную неприязнь, но положение дел обязывало отложить прочь разногласия, тем более Воротынский по родовитости своей обязан был встать во главе объединенного русского войска. И вот они сидели за столом с государем и наследником, в то время как свита стояла позади кресла государя. На столе – карты с пометками, сделанными воеводой.

– Наверняка хан пойдет здесь, через Рязань, ибо думает, что разгромленная Москва станет легкой добычей, – докладывал царю Воротынский, указывая пальцем на участки карты, – но возможен удар отсюда, с Угры. Надобно здесь, под Коломной, оставить значительную часть войска, дабы прикрыть Москву. Его возглавлю я. Со мною будут стоять полки князей Андрея Палецкого, Юрия Курлятева и Ивана Шереметева. Передовой полк же под командованием Дмитрия Хворостинина встанет здесь, под Калугой, и будет охранять переправы на Оке.

– Сколько ратников у нас? – сдвинув в сосредоточении брови, спросил царь.

– Ежели к полкам присоединятся ополченцы, наемники и казаки, даст Бог, наберется тысяч двадцать…

– У хана не меньше пятидесяти тысяч, – тихо напомнил государю Тулупов. Иоанн, будучи все же грамотным военачальником, понимал, что с татарами биться лоб в лоб нельзя. Подумав, сказал:

– Надобно понять, для чего они сюда идут. Ежели искать битвы с нами, то надобно перекрыть Муравский шлях и направиться к Калуге. Там рассредоточиться и по силам стараться нанести им наибольшие потери. Ежели они группами будут грабить города и окрестности, то бить их в засадах и трепать хорошенько!

Воеводы в согласии склонили головы. Иоанн поглядел на них пристально и проговорил твердо:

– На вас вся надежда. В ваших руках судьба русской земли. Коли и сейчас проиграем, не станет более державы, а народ русский и язык наш будет истреблен. Все старания предков наших по объединению и укреплению Руси падут прахом. Вера православная окончательно погибнет – и это меньшее из тех злосчастий, что ждут нас, ежели татары одолеют.

Поднявшись, воеводы молча перекрестились и поклонились Иоанну. Невольно перекрестилась и свита. Царь опустил голову и, махнув рукой, отослал всех прочь. Шатер покинул даже царевич. Оставшись один, Иоанн стиснул зубы и, зажмурившись, дрожащей рукой прикрыл уставшие от долгой бессонницы глаза.

По возвращении царя в Москву, двадцать девятого апреля собор «благословил Государя жениться четвертым браком, мимо Христова Евангелия и Больших и Вселенских семи Соборов». Ценой того, что духовенство дозволило царю вне всех канонов, на Иоанна наложили трехлетнюю епитимью, то есть ему запрещено было входить в церкви и храмы все дни, кроме Пасхи. Но с государя снималась епитимья в том случае, если он начнет войну против неверных, а так как все ожидали вскоре нового татарского нашествия, все понимали формальность данного наказания.

В мае горожане Москвы узрели новую (четвертую) царицу – Анну Колтовскую. И очень скоро государев двор покинул столицу и отправился в Новгород. Здесь, за крепкими стенами древнего города, Иоанн будет ждать нового похода крымской орды на русские земли. И он был неизбежен, неотвратим, и будущее целого государства, народа было на кону.

Глава 5

В Орловской крепости суета. Здесь сливаются воедино гомон посада, перезвон колоколов недавно выстроенного собора, шум мастерских. Всюду ходят вооруженные ратники, стрельцы несут стражу, по пыльным, изгвазданным конским навозом улочкам проезжают дети боярские в бронях.

Высились бревенчатые остроги, обнесенные деревянной стеной, под которой грудились пока еще редкие слободские дома. Крепость молодая, необжитая – всего шесть лет назад начала строиться она на южной окраине страны на землях Михаила Ивановича Воротынского. Занятый пограничной службой, он теперь редко бывал здесь, но продолжал заботиться об устройстве своего строения. Ему не хватало людей, поэтому часто просил государя присылать к нему ремесленников. И царь велел всем помогать крепости деньгами и ремесленниками, сам дал на строительство большую сумму.

Порой приводили людей сюда насильно. Так и был переселен Архип со своей семьей после выдворения из Новгорода. Нужны были здесь хорошие кузнецы, поэтому работой Архип был не обделен.

Местные мужики помогли выстроить дом и мастерскую, благо рядом оказался бывший сосед в Новгороде, строитель Илья. Архип подсчитывал траты, ибо надобно было закупать лес, кормить мастеров.

– Нам бы небольшую, да побыстрее, – говорил он мужикам с ужимкой, словно все равно было, где жить. А может, не ощущал, что надолго здесь. Жили в наспех сколоченной времянке. Помог и местный воевода, привел еще мужиков, свез лес, сказал – быстрее за работу надобно!

И взялись. Архип работал на износ, так было легче пережить недавнюю смерть старшей дочери. Белянка вовсе спала с лица, никак не могла прийти в себя. Порой молчаливо занималась хозяйством и ни с того ни с сего начинала реветь взахлеб да причитать. Архип, стиснув зубы, уходил, невыносимо было.

Илья, сухощавый, жилистый мужик с редкой седой бороденкой и скуластым лицом, тем временем руководил строительством.

– Взяли, мужики! Ровнее, ровнее, твою ж…

– Ладно встало! Ладно!

Илья окинул беглым взглядом только что положенное бревно, кивнул и подозвал сына, тринадцатилетнего паренька Семена, начал что-то ему объяснять. Архип с тоской глядел на них, вспомнил своего сына, которому также хотел бы передать однажды свое ремесло.

Аннушка вышла с теплым сбитнем, напоить уставших и покрасневших от стужи мужиков. И когда передала крынку в руки Семену, так и растерялась вся, глаза опустила, заулыбалась. И Семен, застыв с крынкой, с улыбкой глядел на Анну. Илья, завидев издали, заулыбался, поглядел на Архипа, подмигнул.

Архип торопился, ибо спешил в Новгород. К весне закончили, и едва кузница была готова, Архип начал работу. Много ее накопилось – клинки, наконечники для стрел, кольчуги. Торопился, собирался за сыном в Новгород. И наконец отпросился у воеводы, верхом отправился за Сашком…

Архип вернулся поникший, серый – он так и не решился никому рассказать о том, что видел в Новгороде. Белянке же с опущенными к полу глазами сообщил, что соседей выселили, ибо дом их тоже оказался пуст. Сашка в городе он не нашел. Белянка, казалось, со смертью дочери похоронила для себя и сына – ничего не ответила на это известие, молча перекрестилась и, словно тень, ушла заниматься домашними делами. Аннушка думала было зареветь, но, увидев строгий взгляд отца, заставила себя сдержаться. Больше о Сашке в их доме не говорили.

Сюда поздно дошли слухи о приближении татарской рати, ратники были в боевой готовности, Архип работал днями и ночами. Ожидали крымцев со дня на день, зарывали в землю добро. Белянка сокрушенно плакала, что нет нигде жизни – в костромской деревне татары сожгли ее дом, из Новгорода выгнали, здесь снова татары. Прятаться негде – кругом одна степь. Оставалось одно – погибать. Архип терпел, пока не срывался и криком своим не заставлял жену успокоиться. Он и сам со страхом переживал эти дни. Уже приготовил для себя и оружие, и броню. Но тогда татары прошли мимо города, спешили к столице…

Скорбные вести о разгроме Москвы и ханском нашествии с опозданием доходили в дальние уголки страны. Дошли и сюда. С ужасом передавали друг другу слухи о том страшном событии, и одна новость была страшнее другой. А тем временем воеводы готовили крепость – рубили более мощные укрепления. Здесь уже Илья трудился, не жалея сил. Привлек всех своих сыновей, спал урывками, и сам рубил, и руководил. Всеобщими усилиями укрепили к зиме город, построили Большой острог, охвативший и грудившиеся под старыми стенами посадские дома. И тогда в город целыми ватагами приходили люди с разоренных поселков, начинали здесь заново свою жизнь. Крепость уже тогда понемногу превращалась в город…

Ратников отправляли пополнять поредевшие полки Михаила Воротынского. Со всех углов только и слышал: «не хватает ратников», «стоять против хана некому», «скоро хан снова придет», «не выстоим». Вот уже и мужики с посада заговорили о том, что надобно идти. Новгородские каменщики братья Филимон и Сашко, давние знакомцы Архипа, сказали, что пойдут со всеми. Засобирался и Илья. Повзрослевшего шестнадцатилетнего сына Семена дома не оставил, решил взять с собой. Аннушка долго плакала, узнав о том, все чаще стала пропадать с молодцем. Белянка ворчала, что дочь не помогает по хозяйству, срывалась на ней, бранила. Архип пару раз видел, как Семен с Анной целовались, скрывшись от всех за посадом у реки.

Разок поймал Семена в городе, сказал, тяжело глядя на побледневшего вмиг молодца:

– Коли узнаю, что дочь мою попортил, не посмотрю, что знаюсь с отцом твоим, собственными руками придушу!

Для верности поднес к его глазам свой крепко сжатый кулак.

– Того не было! – сглотнув, отвечал Семен. – Я дочь вашу замуж возьму!

Архип поостыл, похлопал парня по плечу.

– Слыхал, отец твой на рать сбирается с тобой. Может, останешься?

– Нет, не останусь. Так надо. Вернусь, приведу сватов, – еще более твердо ответил Семен и, откланявшись, ушел по своим делам. Архип заскреб в седеющей бороде своей, вздохнул. Надлежало тоже идти со всеми! О свадьбе дочери он пока не думал, ибо сначала надлежало пережить второй поход татар на Москву.

Ночью, когда дочь спала, а Белянка тихо скребла чем-то в углу под тусклым светом лучины, он вышел из крепости и долго глядел на спящую Оку, расстилающуюся пред ним. Природа безмятежно молчала под покровом темноты, нет-нет да и заплещется рыба в реке или встрепенется какая-нибудь ночная птица. Редкие хаты светят тусклыми огоньками, ветерок подхватывает слабый печной дым. Со вздохом Архип вспомнил, как великой кровью брали двадцать лет назад Казань, а теперь что? Все напрасно? Татары, стало быть, все равно победят? Зря он рисковал жизнью, зря столько бравых ребят полегло в чужую казанскую землю? Вспомнил отчетливо бледное, закостеневшее, залитое засохшей черной кровью лицо Добрыни и его небрежно уложенные на груди руки. Выдохнул, направился к дому.

И уже лежа на печи, обнимая крепкое налитое тело Белянки, прошептал:

– Прости меня, но сидеть тута не смогу, когда враг придет!

Белянка молчала, и он думал, что жена спит, пока не почувствовал на плече теплую каплю слезы.

Поутру бабы уже возились по хозяйству, Архип же заканчивал работу в кузнице и сегодня же намеревался отпроситься у воеводы уйти с мужиками.

Смурого лица жены пытался не замечать, а в душе все равно скребло. Жаль Белянку, понимал он это! Мужиков в семье нет. И так уже более похожа на тень свою, чем на саму себя. Едва пережила потерю обоих детей, а ежели и он погибнет? Архип ждал от нее хоть слова, но она весь день молчала. И лишь вечером за трапезой заговорила со слезами и плачем, мол, на кого оставляешь двух баб, как жить дальше и как хозяйство вести. Архип молча глядел на разбушевавшуюся жену и притихшую на своем месте дочь.

– Одно слово – дуры вы, бабы! – злостно выплюнул он и хлопнул тяжелой пятерней по столу. – Биться некому, татар втрое больше, так ежели каждый так мыслить начнет да под жениным подолом останется, как Москву отстаивать будем?

– А почто нам та Москва? – пыталась спорить уже признававшая поражение Белянка.

– А ты мыслишь, мол, татары Москву и Новгород возьмут, а тута мы жить припеваючи будем? Дочь вот наша выросла, но не от первой ночи с мужем понесет, а от татарина, что ограбит нас дочиста и обратно в крымские степи уйдет!

Тут уж заревели обе бабы, Архип, не в силах выдержать того, стрелой вылетел из-за стола, ушел на крыльцо. Со злости ударил кулаком в стену дома, боль в костяшках уняла гнев.

Ночью Белянка робко пробралась к Архипу на печь и тут же обхватила руками, начала зацеловывать лицо и руки.

– Прости меня, дуру, – прошептала сдавленно. – Коли решил идти, буду молиться непрестанно за тебя! Вспомнила давеча, как ты под Казань уходил тогда… Молодые мы были совсем…

– Не печалься, Белянушка, – ласково отвечал тронутый нежностью супруги Архип. – Татар мы быстро одолеем, вернусь, дочь замуж выдадим. Полно им с Семеном по углам прятаться!..

К воеводе Архип подошел на следующий день, заявил о своем желании. Воевода помялся, мол, не хочет такого мастера терять, что работы кузнечной навалом, попомнил, что у Архипа здесь жена и дочь остаются, но в итоге уступил.

Охотничья рогатина стояла в углу, пока Архип перевязывал онучи и пристегивал к поясу добытую под Казанью татарскую саблю. Благо бронь с того похода тоже сохранил, теперь он, снаряженный, ловил на себе восторженные взгляды дочери и жены, хоть у обеих и стояли слезы в глазах. И вот, стоя пред ними, большой, грозный, Архип прочувствовал их тоску, обнял обеих, дал расплакаться на своей груди и, поглаживая, говаривал с улыбкой:

– Ну, что вы, будто хороните меня раньше срока! Ну! Вот бабы…

Мужики уходили вместе с ратниками, отправленными на подмогу войскам Воротынского. Более четырехсот человек давала Орловская крепость для войны с крымцами.

Долго прощались с семьями. Филимон и Сашко, два похожих друг на друга брата, долго ласкались с детьми и женами. Илья простился с сыновьями и супругой, Семену долго прощаться не дал – жена тут же завыла, запричитала.

Архип обнял Белянку и Аннушку и, едва услышал их всхлипы, сказал:

– Не сметь! Скоро вернусь!

И отстранился, боясь прощаться. Когда уходили, даже не обернулся, дабы совсем не терзать себе душу. Мужики уходили, не ведая, вернутся ли вновь, и долго оглядывались назад, где провожали их родные и близкие. Семен поспевал следом – долго прощался с Аннушкой. Илья начал строжить сына, мужики, усмехаясь, говорили, что старый плотник для сына своего хуже татарина. Илья обиделся и долгое время шел, не говоря ни слова.

Архип украдкой достал из-под сермяги висевший у него на шее оберег, даренный ему Добрыней под Казанью, поднес к губам и повторил уже тихо, для самого себя:

– Скоро вернусь…

* * *

Новгород, древняя твердыня… Когда-то принял он варяга Рюрика, основателя Древнерусского государства. Ныне же укрывает за своими мощными стенами его далекого правнука… Город, опустошенный, полуразрушенный и разграбленный, восстанавливался вновь уже под присмотром самого государя. Он здесь со своим двором и семьей ждет исхода противостояния с татарами.

И тогда же, в эти окаянные дни, Иоанн писал свое завещание, которое представляло собой скорее его обращение к Богу, нежели к сыновьям. Иоанн, возвышаясь в кресле, сидел в легком домашнем кафтане, диктовал дьяку Щелкалову, и тот торопливо записывал. Тишина и мрак. Горницу освещали лишь свечи, стоявшие у письменного стольца.

Царь тщательно осмысливал передачу в наследство вотчин и наделов, дабы никого из сыновей своих не обидеть, не обделить. Подумал ненароком, что и супруге своей нынешней надобно земель оставить. Царь нехотя отписал и ей несколько подмосковных деревень. Не оправдала надежд! Пресна, уныла, тиха – не такие нравятся государю! И очень скоро Анна ему наскучила. А тут еще Малюта, будто нарочно, все справляется, по нраву ли государю новая царица – соль на рану сыплет! Сколько сделано, обговорено, дабы на девице этой жениться, и все впустую!

Еще одно заботило Иоанна – уже год царевич Иван женат, и до сих пор супруга его не понесла. Долго ждать нельзя, царю нужны были внуки, продолжатели его рода. Иван был поглощен своею супругой Евдокией. Он по-прежнему всегда был подле отца, но внимание ко всему стало рассеянным, безучастным, что Иоанн немедля заметил. Закончив ежедневные дела, царевич спешил в покои супруги, где она уже ждала, зная, что бросится с ходу на нее суженый, жадно лаская, и вновь до утра с передышками станут они наслаждаться друг другом.

Это раздражало Иоанна, раздражало, что сын из-за бабы потерял голову. Как оставить ему царство? И уже тогда царь решил, что ежели выстоит войско против хана, то в назидание ему отправит Евдокию в монастырь и женит на другой. Может, глядишь, понесет быстрее!

«Может, следом и свою пресную жену постричь?» – подумал Иоанн и тут же отогнал эту греховную мысль, которой, по его мнению, в столь страшное время мог разгневать Господа. Царство, его будущее. Вот о чем надлежало думать!

«Покуда вас Бог свободит от бед, вы ничем не разделяйтесь!» – диктовал далее Иоанн, наставляя своих сыновей жить в мире и единстве. Вспомнилась смерть князя Владимира Андреевича, горькой тоской отозвавшись в сердце. «А ведь и мы могли жить в мире», – подумал царь, замерев вдруг. Замер с пером и Щелкалов, не осмелился окликнуть государя.

– Далее пиши… – словно опомнившись, произнес тихо и низко Иоанн. – А что есми учинил опришнину, и то на воле детей моих Ивана и Федора…

И замолчал. Замер Щелкалов, вновь услышав это страшное слово. Иоанн продолжил:

– Как им прибыльнее, так и учинят, а образец им учинен готов…

И замер, глядя перед собой. «Выстоять бы. Спаси, Господи…»

После ухода Щелкалова Иоанн еще долго сидел в одиночестве, в тишине и тьме покоев. Душа же его объята была пустотой, кажется, улетучился даже страх. Почему же он бежал сюда? Почему не возглавил воинство, что стоит против хана на юге? Заведомо знал, что обречен? Также обречены и все старания о сохранении и преумножении русской земли его предками и сотнями тысяч людей, когда-либо живших здесь…

Иоанн прикрыл глаза и чуть откинулся назад. Он сам виноват во всем. Даже не эти бездарные опричные воеводы, коих он казнил. Созданная им опричнина казалась Иоанну единственной возможной борьбой с удельными княжескими вотчинами и боярской властью, столь ненавистной им, а оказалась причиной тяжелого положения. Он сам глубокой бороздой разделил земство и опричнину, и потому войска не могли и не собирались сражаться против общего врага сообща. Он сам дозволил кромешникам, этим бывшим умелым и храбрым ратникам, вкусить власти и стать изнеженными и слабыми, дозволил вкусить им крови, и они стали бесчинствовать. Власть развращает всех! И эти худые дворяне, вмиг получившие все, не стали исключением.

Откуда-то словно потянуло могильным холодом, и мерзкий страх стал заполнять душевную пустоту, словно опорожненный сосуд. Трясясь всем телом, все больше сжимаясь в кресле в надежде на тепло, Иоанн глядел прямо перед собой, туда, где из неясного света возникли вдруг две полупрозрачные человеческие фигуры, постепенно обретающие очертания. Иоанн узнал обоих и содрогнулся. Неужто за ним пришли? Опираясь на посохи, пред ним стояли в монашеских одеяниях покойные митрополиты – Макарий и Филипп. Последний имел облик, хорошо запомнившийся царю – твердый и холодный взгляд глубоко посаженных темных глаз, длинная старческая борода. Так выглядел Филипп, когда в последний раз общался с Иоанном, призывая его отменить опричнину, чем обрек себя и близких своих на гибель.

Макарий же был величественен, дороден и крепок – так выглядел он, когда водружал на голову юного Иоанна Мономахов венец. Иоанн пристально вглядывался в них, чувствуя, как страх все больше одолевает его.

– Построил царствие свое, сын мой? – вопросил Макарий своим бархатным голосом, до боли знакомым Иоанну, но голос этот доносился чуть приглушенно, словно из бездонной глубины. Вспомнил царь и об их последнем разговоре, когда Макарий так же призывал Иоанна к миру с боярами. Вспомнил о его словах о Византии, погибшей от рек крови, от вездесущей лжи и предательства. И стало горько.

– Ведаю, что проклинаешь меня за содеянное. Токмо во имя единства державы своей я кровь лил, – молвил в оправдание Иоанн.

– Разве? – вопросил Макарий и обернулся к безмолвствовавшему Филиппу.

– Залил кровью державу свою, кою вместе мы устраивали. Истребил героев Казани. Боролся за единство, а сам царствие свое разделил меж боярами и кромешниками своими, – продолжал Макарий, вновь тяжело взглянув на Иоанна. – Ныне некому защищать Москву и державу твою. Не послушал меня. Тогда Господь забрал меня, дабы еще один старец донес тебе о смирении. И Германа ты не послушал, не отпустил из Москвы, где суждено было погибнуть ему от черной смерти. И Филиппа, коего Господь вразумил тебя призвать из-за Белого моря, ты тоже не послушал, а после поднял руку на священнослужителей и обагрил кровью церковные алтари и паперти…

– Не Господь вразумлял вас, а бояре, коих вы рьяно защищали от моего гнева! – не выдержал и выкрикнул вдруг Иоанн, вскочив с кресла. – Не понимали вы! Не понимали! Грех великий взял я на душу свою. Горе мне, окаянному! Свою душу сим загубил! То жертва моя на алтарь державы моей!

– Душу свою ты в блуде и гордыне еще ранее загубил, – отвечал невозмутимо Макарий из глубины, – и, поглощенный скверной, дозволил кромешникам именем своим учинять хищения, убийства и прочее зло!

Иоанна шатнуло, и он, чувствуя, как у него перехватывает дыхание, рухнул обратно в кресло и сполз по нему на пол, ухватившись одной рукой за подлокотник.

– Брата с чадами его загубил, – продолжал звучать голос Макария.

– Нет! – Иоанн закрыл лицо руками и замотал головой, силясь закрыть уши и не слышать обличавших его речей, но голос этот звучал словно в самой голове. Иоанн и так знал, что тяжелые события последних лет – голод, чума, татарские нашествия – и есть Божий гнев. Обмякнув, Иоанн убрал от лица руки и молвил тихо:

– Токмо о благе земли своей мыслил, дабы сохранить, Макарий, то, что помогал ты мне созидать. Но ныне, ежели это спасет землю мою, да будет так! Да не станет опричнины! Запрещу и мыслить о ней! Казну объединю! Да будет так! Но скажи, Бог вправду отвернулся от меня? Все, кто совершал злодеяния по моему приказу, кровью своей искупят свою вину на поле боя. Там они уже все, под началом Воротынского. А как быть мне? Как быть с моей душой?

Иоанн перевел взгляд мутных глаз туда, где стояла тень Филиппа. Суровый, он так и глядел молча на погубившего его царя.

– Не хотел я гибели твоей, – сказал ему Иоанн, – как и гибели брата своего…

Вдруг он изменился в лице, и гнев, всколыхнувшийся внезапно внутри, придал ему сил, и он, подавшись резко вперед, выкрикнул:

– Но вы были моими врагами! Врагами!

Безмолвствовали покойные митрополиты. Наконец Филипп изрек из глубины:

– Мы молимся за тебя пред самим Христом, государь…

И оба исчезли.

* * *

В июле Девлет-Гирей выступил в поход. Едва ли не все мужское население Крыма было собрано под его рукой, а также все те же астраханские татары, ногайцы, черкесы. Стройными рядами проходил отряд отборных турецких янычар – военная помощь султана.

В пыли двигалось ведомое крымским ханом войско, над которым тут и там виднелись различные поднятые знамена – все беи и мурзы участвуют в походе, ведут с собой своих сыновей, порой совсем детей. С ханом тоже была вся его многочисленная родня – взрослые сыновья, многие из которых уже были испытаны в боях, и взрослеющие внуки, только начавшие постигать военное ремесло. Что ж, для них это будет отличный урок! На их глазах падет Московское государство, и Девлет-хан в памяти потомков останется подобным самому Батыю-завоевателю!

Все уверены в грядущей победе, и каждый желает приложить руку к гибели Москвы. Едва царь отказал в возвращении Казани и Астрахани, было объявлено, что состоится новый поход, а мурзы и беи уже начали делить меж собой земли еще существующего русского государства. Хан поощрял это и вскоре объявил, что намерен ввести беспошлинную торговлю на Волге.

На привалах в ханском шатре на подушках сидит его родня, приближенные мурзы, советники, а также прибывшие от турецкого султана знатные гости. В пышных тюрбанах и дорогих ярких одеждах они сидят подле хана, угодливо склоняясь пред ним, всячески пытаясь вызвать его расположение – задабривать и умасливать завоевателя Москвы им приказал сам турецкий султан, у которого на некоторые русские земли были свои планы.

Хана уже чествуют, им восхищаются, его почитают. Даже сейчас до уха вновь доносятся слова сладкой лести. Но он едва слушает – в мыслях хан уже представляет, как в Крым потечет русское серебро, как наполнятся невольничьи рынки бесчисленными пленниками, как послы европейских государств будут стоять в очереди на прием к нему! За покорением Москвы будет война с Литвой. И ее надобно завоевать! И тогда турецкий султан больше не позволит себе приказывать ему! Хан все еще помнил, что отец его погиб на войне в далеком Египте, куда его послал тогдашний турецкий султан. Довольно! Теперь они будут равны друг перед другом!

Но все это будет потом, а пока бесконечная степная пыль, чад горящих деревень и городов, реки крови и трупная вонь. И за всем этим, как мираж в знойной пустыне, уже видит он свой золотой трон, трон великого Бату-хана. Хватило бы времени и сил!

После трапезы все покидают шатер хана. Он старается лечь спать раньше, дабы утром подойти к Оке и начать переправу. Огни потушены, шатер опустел. Лежа в подушках, Девлет-хан слушает звуки лагеря – переговоры и тихие песни воинов, блеяние скота, храп коней, скрежет лезвия клинка о точильный камень.

Девлет-хан, кряхтя, поднялся со своего ложа и подошел к приоткрытым полам шатра. Верные стражники истуканами стояли на своих местах, охраняли покой своего господина. Степь же светилась множеством мерцающих огоньков. А там, вдали, уже видна мирно спящая река, которую завтра им суждено перейти. Там, за этой рекой, его великая слава и богатства.

Девлет закрыл глаза. И вот он уже не старик, завоеватель Москвы, а брошенный всеми мальчик-сирота при дворе своего дяди хана Саадета. Уже тогда, лишенный родительской любви, он со слезами мечтал, как станет великим, подобно Бату, доведет свое непобедимое войско до «последнего моря», до края завоеванного им мира, и, стоя на этом краю, воткнет в землю копье…

Завтра будет переправа. Там, где за рекой во тьме чернеют леса, начинается русская земля, которую он уничтожит…

Глава 6

Утром двадцать шестого июля татары подошли к берегам Оки и начали переправу. Едва приблизившись к реке, сразу узрели, что противоположный берег укреплен сильнее обычного – выше насыпи, крепче и мощнее ограды и плетни.

С криком, в суматохе, поднимая тучи пыли, татары стали готовиться к переправе. Слезали с коней, вели их за собой, заходя в воду. Внезапно с противоположной стороны ударили выстрелы, в ответ испуганно заржали кони. Из окопов вылезали стрелки с пищалями, стреляли и вновь прятались от метких татарских стрел.

Сидя в седле, Девлет-Гирей наблюдал за этим. Метко били московиты, не подпускали татар и на середину реки. Хан чувствовал, как в нем закипает злость. Засопев, он крикнул со стиснутыми зубами:

– Приведите ко мне Теребердея-мурзу!

Укрывшись за частоколом на укреплениях русских, следил за татарской переправой Иван Петрович Шуйский. Видел, как растекается по противоположному берегу крымская конница, как беспорядочной толпой они входят в воду, как выстрелы укрывают округу пороховым дымом, как трупы подхватывает и уносит течение, как испуганные лошади с пронзительным ржанием выбегают обратно на берег, уже без хозяев.

Князь Шуйский был доволен, он распределил стрелков так, что переправа расстреливалась перекрестным огнем, и пока одни заряжали пищали, стреляли другие. Стиснув зубы, Иван Петрович радовался каждому убитому врагу. Он вспоминал погибшего в Москве брата Никитку, сожженный отчий дом, в котором он вырос, и чувствовал, как у него зудят ладони.

Но надобно было объезжать все укрепления, и Иван Петрович, дав последние наставления, велел подать ему коня. Он весь день провел в седле, метался туда и сюда, проверял боеспособность ратников и целостность укреплений в различных участках, где ожидалось появление татар. Виделся с другими воеводами полка, что охраняли различные рубежи, долго говорил с Василием Ивановичем Умным-Колычевым, хотя пренебрежительно относился к бывшим опричным боярам. Все посылал узнавать, держатся ли молодцы там, где крымское войско пыталось пересечь Оку, но знал и чуял – попробуют еще где-то, будут искать слабые места (а за неимением достойной военной силы они есть!), потому и ездил вдоль всей засечной черты, запаляя лошадей. Ратники, что неотступно скакали рядом, к вечеру уже едва не валились из седел от усталости.

И снова возвращался туда, где на другом берегу несметной шумной толпой стояло крымское войско. Видно, была уже сеча на берегу, лежат убитые – подоспел отведенный для прикрытия отряд детей боярских. Раненных в сече или шальной стрелой несут мимо на попонах. Воины устали, кончаются снаряды и припасы. Князь под свистом стрел ходил, подбадривал мужиков, говорил с ранеными, держа их за руки, и не сразу заметил запавшие лица его стражников, что скакали с ним весь день.

– Поешьте, молодцы, отдохните, – молвил им мягко и шел далее. Шел и чувствовал, как все тело ноет от валящей с ног усталости и напряжения.

Подоспевшего гонца, бледного, покрытого густым слоем дорожной пыли, тоже заметил не сразу, лишь когда окликнули князя. Шея коня была забрызгана капающей с удил пеной. Гонца сняли с седла, и сам Иван Петрович бросился к нему.

– Сенькин брод… Всех вырезали. Там перешли…

«Упустил!» – подумал в гневе о себе воевода и, зажмурив глаза, сильно сжал руками болевшие от ударов крови виски. Первая мысль – силы стянуть туда, укрепить, ударить в хвост. Но ослабить позиции было равносильно смерти, так что теперь была надежда на полк Правой руки Никиты Романовича Одоевского.

Изрубленные русские ратники лежали вповалку на залитых кровью насыпях. Ногайцы осматривали трупы, снимали оружие, дорезали раненых. Другие выкапывали частоколы, ломали и рубили плетни, мешавшие проходу конницы.

Теребердей-мурза, предводитель многочисленного ногайского отряда, посланного крымским ханом найти слабое место в русских укреплениях, с высокой насыпи наблюдал за своими воинами, сидя в седле. Фигуры в кольчугах, доспехах, в куполообразных шлемах и малахаях рассредоточивались по берегу, завершая переправу и расчистку пути для движения остального крымского войска. Теребердей, крупный, в пластинчатом доспехе, с саблей в узорных ножнах у пояса и с тяжелой плетью в руке, дал последние наставления. Он снял шлем, обнажив бритую голову и открыв скуластое с узкими глазами лицо, передал слуге и жадно испил воды из протянутого ему бурдюка.

– Уже завтра мы выйдем к дороге на Москву. Отправьте гонца к хану, сообщите, что путь чист! – с довольством приказал он и после короткого привала повел свое войско дальше. Чем больше углублялся он в русские леса, тем меньше радовался – укрепления были и дальше, вновь частоколы, плетни, природные препятствия из деревьев и крутых оврагов. В траве спрятаны были и железные рогульки[25]. Тут и там слышалось жалобное ржание и крики коней с пробитыми копытами, многие из них, поджав ноги, заваливались на бок.

Теребердей-мурза был в гневе. Обливаясь потом и брызжа слюной, он хлестал своих воинов, веля им как можно быстрее разрушать укрепления, искать спрятанный в траве «чеснок». Казалось, укреплениям нет конца, и ему со всем своим войском суждено сгинуть здесь, в непроходимых лесах, начиненных ловушками и преградами.

– Что делать с ранеными лошадьми, господин? – осторожно осведомились у него воины, когда гнев немного отступил.

– Резать, – без колебаний ответил Теребердей, даже не взглянув на них.

Когда казалось, что все укрепления разрушены и путь чист, ногайское войско столкнулось нос к носу с полком Правой руки, пусть и малочисленным, но, похоже, стоявшим здесь насмерть.

Отряд стрельцов, на который наткнулись ногайцы, был сметен в считаные минуты, и когда казалось, что победа близка, из засады со всех сторон вылетели русские всадники. Вновь раздались выстрелы пищалей.

Под Теребердеем, пока он, крича и размахивая саблей, собирал свой рассеивающийся отряд в единую силу, убили коня. Подоспевшего к нему русского ратника, намеревавшегося было взять мурзу в плен, расстреляли из луков.

Ногайцы сумели дать отпор и уже числом своим начали одолевать русских. Теребердею подвели другого коня, и он, бросившись тут же в атаку, рубил нещадно стрельцов, сцепился в боевом танце с детьми боярскими, прорываясь все дальше, и вот он увидел воеводу. С оголенным клинком он сидел на коне, не решаясь вступить в битву. Воевода еще совсем молодой, безбородый, из-под шлема видны длинные вьющиеся локоны.

– Взять! – истошно выкрикнул Теребердей со страшным, перекошенным от гнева ликом, густо покрытым кровавыми брызгами.

Федор Шереметев, увидев, что на него и его конный отряд несется уже ватага ногайцев, хотел было броситься в битву, но, когда отряды сшиблись и началась жестокая сеча, он остолбенел. Повсюду рубили и резали его воинов, мертвые и еще живые тела их топтали татарские кони, и кровь лилась в таком числе, что не успевала впитываться в землю. Последнее, что он увидел – хищные узкие глаза ногайского всадника, несущегося прямо на него с арканом в руке. Издав полный ужаса вопль, Федор Шереметев, повинуясь последней попытке разума защититься, просто-напросто швырнул в ногайца свою саблю, не причинив ему никакого вреда, и бросился наутек. Услышал, как стрелы свистели по сторонам, и все больше прижимался к вытянутой конской шее. По двум сторонам от него неслись вооруженные дети боярские, охранявшие воеводу. Один из них, вскрикнув, навалился сначала вперед и затем медленно на скаку сполз с седла со стрелой в спине.

Первый воевода Никита Романович Одоевский, узнав, что Федор Шереметев бежал и большая часть полка вырезана, еще стоял против напирающего врага, но затем, отстреливаясь, начал отходить, дабы сохранить людей. Это был последний заслон перед Теребердеем на пути к Москве. Основное войско, судя по всему, осталось позади. Переплетение дорог осталось под его началом, и ногайский предводитель велел разбить укрепленный лагерь и, послав гонца к хану, стал ждать его здесь.

Девлет-Гирей тем временем стоял там же, и не стихали здесь крики воинов, выстрелы пищалей и посвист стрел. Уже два дня его войско наступает на укрепления Ивана Петровича Шуйского и отходит, неся потери. Здесь он ждал вестей от Теребердея-мурзы. И следующим утром дождался гонца от него, получив хорошую весть, что дорога на Москву расчищена и ногайский предводитель ждет хана с его войском, дабы продолжить путь на Москву. Тут же был собран военный совет, и Дивей-мурза, опытный воин и друг хана, молвил, склонив голову:

– Нельзя отходить со всем войском, великий хан. Оставь здесь достаточно воинов, дабы урусуты думали, что лагерь наш на месте. Это даст нам больше времени и обезопасит наш путь.

Девлет-хан глядел на этого сухощавого высокого мурзу с мудрым лицом и улыбался. Он любил Дивей-мурзу за его дельные советы и преданность, поэтому не мог не послушать своего верного слугу.

Две тысячи воинов хан оставил в лагере, а сам под покровом ночи, подняв основное войско, двинулся к оголенному Сенькиному броду…

* * *

Над русским лагерем едва брезжил рассвет. Гонец, ежась от утренней прохлады (единственное, что бодрило после бешеной скачки!), оглянулся. По земле стелился туман, и красноватый свет встающего летнего солнца освещал верхушки шатров. Лагерь оживал, наполняясь различным шумом.

– К князю Михаилу Ивановичу Воротынскому! – сказал молодой гонец стражникам при въезде. Те спешно отвели парня к воеводе – было приказано в любое время приводить посланников.

Михаил Иванович уже не спал. Он сидел на низкой скамье в просторной нижней рубахе, омывал из лохани сопревшие душной ночью голову и шею, отдувался и фыркал. Гонец ждал возле шатра, ибо Воротынский послал за воеводами Иваном Шереметевым Меньшим, Дмитрием Хворостининым, Михаилом Лыковым-Оболенским, Андреем Палецким. Когда они, приведенные в порядок ото сна, прибыли, Воротынский позвал гонца. Воеводы молча сидели на скамьях за большим походным столом.

Гонец доложил о разгроме полка Правой руки. Побледневший вмиг Иван Шереметев уставился на гонца в ожидании дальнейших известий. Михаил Иванович, поняв, что Иван Васильевич печется о младшем брате Федоре, бывшем вторым воеводой в полку, спросил:

– Воеводы целы?

– Князь Никита Романович Одоевский, дабы сохранить оставшихся людей, отступил. Федор Васильевич же, бросив меч и своих людей, бежал…

– Что?! – вскипел тут же Иван Шереметев, с выпученными глазами глядя на гонца. – Как смеешь…

Гонец опустил голову, понял, что по молодости и глупости доложил неправильно, оскорбил боярина.

– Ступай, отдохни, – сказал Воротынский гонцу и тяжело взглянул на Шереметева. Тот, потупив взор, отвернулся. Помолчав, Воротынский грузно поднялся и, шевеля желваками и раздувая мясистые ноздри, вышел из-за стола.

– Надобно и нам подкрепиться. Чую, не последний это гонец.

Возле его шатра был накрыт стол со скромными угощениями – холодным квасом, вареной рыбой, засоленными грибами и капустой, гречневой кашей. Воеводы молча и нехотя ели. Едва закончили трапезу, прибыл еще один гонец, на этот раз от Ивана Петровича Шуйского. Благодаря своим опытным лазутчикам он узнал о том, что крымский хан, оставив заслон, ушел к Сенькиному броду.

– На соединение с ногайцами пошел, – молвил Лыков-Оболенский, оправив окладистую черную бороду своей богатырской рукой. Иван Шереметев, отодвинув тарель с недоеденной трапезой, глядел в ожидании на Воротынского. Тот, сдвинув брови, молчал, опустив глаза. Хворостинину даже показалось, что воевода уснул, и он в недоумении покосился на сидящего рядом Лыкова-Оболенского. Грузный Андрей Палецкий, отдуваясь, утирал обильно текущий пот.

– Стало быть, все дороги на Москву открыты для них, – сказал задумчиво Хворостинин.

– Заметь, князь, – отозвался Шереметев, взглянув на Михаила Ивановича, – ногайцы не грабят округу, держат силу свою в едином кулаке. Стало быть, грабежа им ненадобно. Им нужна токмо Москва!

– Они обошли нас, но ведь мы сидим у них на хвосте. И не оставит же хан такую силу за своей спиной! – добавил Палецкий.

– Не оставит, – молвил наконец Воротынский и поднял свой взор на воевод. Что-то тяжелое и угрожающее было в том взгляде, а вместе с тем решительность и настоящая сила.

– Дмитрий Иванович, тебе Сторожевой полк вести, – не взглянув на Хворостинина, сказал Воротынский. – Ни обоза, ни пехоты не бери, нужна конница. Карту сюда!

Мгновенно на столе возникла карта. Воротынский, прикинув, крестом пометил один участок:

– Здесь хан соединится с ногайцами. Того мы предотвратить уже не сумеем. Но ежели ты, Дмитрий Иванович, ударишь ему в тыл, потреплешь хорошенько, хан вынужден будет остановиться и развернуть все силы на нас.

– Господи, – невольно прошептал Лыков-Оболенский.

– А ежели нет? До Москвы не больше шестидесяти верст останется! – с опаской проговорил Шереметев.

Воротынский, огладив бороду, пристукнул тяжелым кулаком по своей крестовой отметке.

– Должен! Мы сейчас же снимем лагерь и двинемся следом за Сторожевым полком.

– В открытом поле, да вдвое меньше нас, – протянул удрученно Лыков-Оболенский. Палецкий перекрестился.

– Укрепимся здесь, неподалеку от деревни Молоди. Сюда, Дмитрий Иванович, ты и должен их заманить. – Воротынский сделал новую отметку на карте и обвел ее кругом. – Пошлите людей, пущай местность разведают. Нам нужны курганы и овраги. Здесь примем бой.

Воеводы, переглянувшись, осенили себя крестным знаменем и поднялись со своих мест. Солнце уже стояло высоко. Следовало торопиться.

– С Богом, – сказал Воротынский Хворостинину и отпустил его.

И выступили. В суматохе и шуме поднимался лагерь, покидая Серпухов. Воеводы, объезжая полки, отдавали приказы, посылали вестовых, торопили людей. Солнце нещадно пекло. Пыль висела в воздухе, не оседая, скрипела на зубах. Дубравы, тянущиеся за окоем, утопали в мареве. Пешие ратники шагали, раскинувшись широкой толпой. Тянулись пушки, конница шла шагом.

– Молвят, следом за татарами идем. Как же их так далече пропустили-то, Господи, – истекая потом, ворчал Илья. Он шел, опираясь на длинную рогатину, то и дело плевался от пыли. Архип, опустив взор, молчал, изредка поднимал голову, глядел на безоблачное небо, на тянущиеся вдоль дороги притихшие леса.

Привалов не велено было делать. К вечеру дошли до деревушки Молоди. Здесь велено было ставить лагерь. Едва отдохнув, принялись строить «гуляй-город». На прочно скрепленные меж собой специальные телеги устанавливали большие деревянные щиты с целью защиты от стрел. Для стрельбы из пищалей и пушек в щитах делались бойницы. Для такого укрепления подготовлены были и специальные длинноствольные пищали, бившие небольшими ядрышками. Архип и его спутники тоже плотничали. Вместе с Ильей они выпрямили спины, утерли пот и, опершись о секиры, стояли, отдуваясь.

– Видать, жестокая сеча будет, – проговорил, щурясь, Илья. Архип лишь хмыкнул, опустив голову.

– Архип! Завтра может поздно будет, да и… – Илья сказал и, махнув рукой, осекся. – Хочу оженить детей наших. Может, как вернемся, пришлю сватов? Любят друг друга они…

Архип обернулся – поодаль Семен, утирая обильный пот, умело орудовал топором.

– Коли так, отчего не женить? – молвил Архип с легкой ухмылкой. Илья рассмеялся, сощурив глаза. Отвлеченные разговоры помогали не думать о грядущем и неизбежном кровавом побоище.

Когда на стан опускались сумерки, прибыл отряд донских казаков под командованием атамана Михаила Черкашенина. Всадники выглядели причудливо и почти одинаково – подпоясанные зипуны красных или синих цветов, широкие шаровары, заправленные в сапоги. У большинства головы обриты, у других волосы стрижены «кружком». Бородатых, как правило, средь них не было, а вот усы носил каждый, и чем длиннее они были, тем большим почетом средь собратьев пользовался данный муж.

Стрельцы и дети боярские молча провожали их глазами, а казаки отвечали глазевшим на них легкой ухмылкой. Сам атаман по внешнему виду не отличался от прочих казаков, был крепким, усы носил длинные, полуседые, голову брил, а в левом ухе блестела золотая серьга. Черкашенин остановил своих воинов, а сам подъехал к костру, у которого с прочими мужиками сидели Архип и его спутники.

– Православные, укажите, где воеводы ваши ныне? – крепким громким голосом обратился к ним атаман. Мужики указали направление, и с пятью казаками Черкашенин отправился дальше.

Казаков тут же приняли в воеводском шатре. Черкашенин вошел в сопровождении юного, безусого, крепкого казака. Черкашенин и юноша перекрестились у образов при входе, и лишь потом атаман представился воеводе.

– Узнали о беде вашей и прибыли помочь. Ваш царь нам земли выделил на веки вечные, отдал Дон нам во владение, когда помогли Казань вам взять, так что, считай, потому мы здесь, с благодарностью!

– Садись, атаман, отужинай со мною! – пригласил Воротынский, а сам кликнул слугу. Тут же исчезли карты, возник кувшин с квасом, ягоды, моченые яблоки, грибы, донесся аромат жареной птицы.

– Благодарю за приглашение, князь, но негоже будет, ежели я в стороне от своих казаков трапезничать буду. Данило, квасу налей!

Казаки присели на скамьи, юноша разлил в три чарки квас. Черкашенин опер саблю о пол и одной рукой ухватился за рукоять. Другой он похлопал юношу по плечу:

– Сын мой! Добрый казак растет! Добрый…

– Большой отряд с тобой? – деловито спросил Воротынский.

Хитро прищурившись, атаман прикинул и усмехнулся:

– Ну, такой отрядец, сотен пять наберется!

– Добро! Лишние бойцы не помешают…

Со стола в мгновение исчезли кушанья и возникли карты. Деловито и быстро, совещаясь, распределили казачий полк.

– Добро, князь. Чем сможем – поможем. Сабли наши в ножнах задержались, да и мужики подраться хотят! Победим, даст Бог! Говорят, хан ушел вперед, скоро достигнет Москвы.

С этими словами Черкашенин отставил чарку и грузно поднялся. С ним встал и Данило. Вновь перекрестились они у образов и покинули воеводский шатер.

Завершив дела, Воротынский остался один. Отослал людей, прилег на устеленную попонами солому. Лагерь, умолкая, готовился ко сну, понемногу гасли костры. Михаил Иванович закрыл глаза, пытаясь расслабить изможденное за столь тяжелый день тело. Годы! Он лежал, прибитый усталостью, но не мог уснуть. Открыл глаза, прислушался. Снаружи слышались шаги дозорных, храп коней, тихие переговоры ратников.

Наверняка хан уже соединился с ногайцами и, возможно, уже движется по прямой дороге к Москве. Рано утром Хворостинин настигнет их. Он должен заставить хана повернуть обратно! Должен! А если нет? Если хан повернет, уже завтра на этих тихих лугах начнется сражение, которое решит будущее русской земли.

Сейчас, в тишине и темноте, Михаил Иванович вспоминал отца, который всю свою жизнь, будучи одним из первых воевод в государстве, участвовал в войнах с татарами и Литвой. Отец был могущественным, считался удельным князем, его боялись, ему завидовали. И старый князь Воротынский, не жалея себя, верно служил Ивану Великому, затем его сыну Василию Ивановичу. Когда к власти пришла Елена Глинская, он с сыновьями решил отъехать на службу к литовскому великому князю. Елена была умна! Ее верные псы быстро пронюхали о планах князя Воротынского, и он был схвачен. Его, могущественнейшего человека в государстве, лишили всего и заморили в темнице. Михаила, тогда еще юного, вместе с братьями также держали в оковах. О, он до сих пор помнит те лишения и унижения, которым, казалось, не будет конца! Уже после смерти Елены Михаил Иванович и его братья были выпущены на свободу, и меж ними разделился отцовский удел.

И нынешний государь, сын Елены, уничтожившей отца Михаила Ивановича, всегда боялся братьев Воротынских, хотя они службой доказывали свою верность. И теперь на плечи Михаила Ивановича, последнего оставшегося в живых из братьев Воротынских, возложена миссия по спасению русского государства.

Михаил Иванович открыл глаза и, кряхтя, перевернулся на бок. Как он ненавидел Иоанна! Когда умирал старший брат Владимир, он завещал быть верным московскому государю. А после того, как Михаил Иванович и его брат попросили во владение земли умершего Владимира Ивановича, они попали в опалу. Александр Иванович, к слову, вскоре был освобожден, а Михаил Иванович был в опале три года. Ему вернули его земли, кроме Новосиля, который отошел к тому времени в опричнину, и потерю этого города князь не простил государю! И пусть государь, желая примириться с князем, дал ему возможность сидеть в Думе (где по знатности своей Михаил Иванович был на первых местах вместе с Бельским и Мстиславским), все одно не простил! И позже, когда Иоанн отправлял на плаху его боевых товарищей (целую плеяду видных полководцев, служивших еще Василию Третьему), таким образом обезглавив русское воинство, князь возненавидел Иоанна еще пуще. Воротынский, не имевший отношения к заговору Челяднина, до конца не знал, действительно ли они все были изменниками, или же были они оговорены.

Михаил Иванович, дороживший честью рода и службой, не стал изменником тогда, но сейчас, когда русское царство едва не поставлено на колени, а царь унижен, можно было вырвать власть из рук ненавистного Иоанна и отдать кому бы то ни было, но лишь бы отобрать у него!

И ведь мог сейчас послать к крымскому хану, договориться с ним, дабы понапрасну не лилась кровь, и отдать ему не только Москву, но и Новгород, где сидит Иоанн. Сколько жизней можно было уберечь!

Мог бы. В войске наверняка случится раскол, но это не главное. Главное все же то, что князь, несмотря на унизительную гибель отца, свою опалу, потерю земель и человеческую неприязнь к Иоанну, не был способен на предательство своей отчизны, народа, Бога. И потому, не жалея сил, устраивал первую на Руси пограничную службу, потому стоит во главе войска, которому суждено сразиться со значительно превосходящим числом противником.

«Мертвые сраму не имут», – подумал тут же князь.

Захотелось вновь обойти и осмотреть укрепления, проверить стражу, но дикая усталость в стареющем теле забрала последние силы. Еще доложили сегодня, что кончаются съестные припасы, а это значит, что лагерь долго не выстоит, ежели татары возьмут его в осаду (бóльшую часть обоза пришлось бросить под Серпуховом, когда гнались за татарами). Того нельзя допустить, нужны вылазки, точечные удары, дабы злить противника, не давать стоять ему на месте!

Близился рассвет. Князь, так и не сомкнув ночью глаз, кликнул слугу и приказал нести воду, дабы умыться и выйти к ратникам.

Орда, двигаясь на соединение с ногайцами, растянулась на версты. В тылу шли внуки хана, еще совсем мальчишки, не бывавшие дотоле в походах. Их охранял плотный строй конной стражи. Множество пеших ратников плелись здесь. Шли не только по дорогам, но и по лугам, вытаптывая траву.

Из засады облаченный в панцирь Дмитрий Хворостинин из-под низко надвинутого на глаза шлема наблюдал за медленно движущимся татарским войском. Его воины уже в седлах, ждут лишь приказа. Оглянувшись, Хворостинин дал сигнал.

Битва началась стремительно. Полк Хворостинина вышел с двух сторон и разделился, тем самым разбив толпу татар на части и окружив каждую из них. Хворостинин, завидев трех пеших татар, бросившихся было бежать, ринулся прямо на них. Съехав с седла на левый бок скакуна, увернулся от стрелы – туго просвистела прямо над головой коня. На ходу выровнявшись в седле, взял поудобнее саблю и рубанул одного татарина вкось. Двое других, завидев, что сам воевода разворачивает коня на них, решили дать ему бой. Один сумел отбить мощный удар, другой пал с разрубленной головой. Тот, что отбил удар, бросил клинок и миролюбиво поднял руки, пытаясь сдаться в плен, но Хворостинин, с каменным суровым ликом развернув коня, пустился на умоляющего о пощаде врага и разрубил его, не сбавляя ход. Конный татарин пронесся мимо воеводы, ударил по панцирю, лишь процарапав его, и был тотчас зарублен подоспевшим русским всадником.

Не ожидавшие удара татары слабо отбивались, рассыпались по округе, бежали, пытаясь сдаться в плен, но полон не брали, резали прямо на месте. Обоз татарский подвергся разграблению и уничтожению – тут и там уже полыхали телеги с припасами, ревел в страхе разбегающийся скот.

– Убить их! Убить! – кричал юный внук хана, а сам, едва не плача от страха, бежал прочь, оглядываясь на резню и дрожа при виде непобедимых русских всадников. Стража выводила царевичей с поля боя.

Прямо и твердо держась в седле, Хворостинин объезжал округу. Привстав в стременах, отдавал приказы, собирая рассыпавшийся свой полк.

О том, что разорен обоз и тыловые части разбиты, хан узнал тотчас и, взбешенный, остановил войско. Спросил, целы ли внуки. Узнав, что мальчиков вывели с поля боя, удовлетворенно покачал головой.

– Великий хан, лагерь Теребердея меньше чем в полудне отсюда. И там до Москвы совсем ничего, – говорили одни беи.

– Нельзя идти дальше, пока враг будет у нас на хвосте, – шептал верный и мудрый Дивей-мурза. Мстительный хан быстро принял решение.

Ревели сигнальные трубы, воздымались знамена – от войска отделился значительный отряд крымских татар и ногайцев и был направлен для удара по наглым московитам. Они шли с гиканьем и свистом, раскинувшись широкой толпой.

Хворостинин знал об их приближении заранее благодаря лазутчикам. Его полк уже был построен и стоял на месте, ждал врага.

– Сколько же их, – пронеслось по рядам.

– Тысяч десять, не меньше…

– Стоим, братцы! – подбодрил бойцов Хворостинин и, глубоко вобрав воздух носом, сжал пальцами конскую гриву.

Запели первые пущенные стрелы, на излете не причиняя никакого вреда.

– Отступать! Отступать! – крикнул во всю глотку Хворостинин. Запели сигнальные трубы, и полк его, вмиг развернувшись, пустился прочь. Татары, увидев бегство противника, пустились еще быстрее, желая возмездия и легкой победы. В пыли неслись они, нещадно стегая лошадей. Некоторые пущенные стрелы доставали русских всадников, и они, сползая с седел, оставались лежать на земле. Вскоре их тела были растоптаны бесчисленными копытами.

В этой бешеной гонке татары и сами не заметили, как из-за холмов, рощ и курганов они, сбившись в кучу, неслись вдоль широкой дороги, прямиком на видневшиеся вдали деревянные укрепления русского лагеря. Они все ближе, и стрелы уже летят в сторону русских. Казалось, отступающий русский отряд сейчас разобьется об эти щиты, но вдруг по команде Хворостинина он молниеносно разделился на две части и бросился в разные стороны за укрепления.

Выстрелы пушек и пищалей слились в один страшный звук – казалось, именно с таким грохотом раскалывается земля. Гром этот заглушил жалобное, испуганное ржание лошадей, крики ужасов толпы татарских воинов, попавших под мощный обстрел. Изуродованные снарядами, изрешеченные пулями, они густой волной валились в вырытый под укреплениями ров.

Татарская конница отхлынула, пуская стрелы. За укреплениями уже стоял грязный от пыли и пота спешившийся Хворостинин, командующий обороной лагеря.

– Не стрелять! – скомандовал он. Прямо рядом с ним стрела убила одного воина. Воевода даже не взглянул на него, подошел к укреплениям и заглянул в бойницу. Снаружи с гулким стуком в щиты врезались стрелы.

Иван Шереметев, стоя поодаль во главе конного отряда, дал знак. Заревели трубы, и из-за укреплений с двух сторон выехала легкая конница и казаки под предводительством Черкашенина. Они обрушились на вновь подступившую ближе татарскую конницу. Сам атаман со своим сыном был в первых рядах, размахивая окровавленной саблей, выкрикивал приказы. Завязалась отчаянная сеча, и едва татарский отряд собрался в единую силу, русская конница отступила, разошлась молниеносно по разные стороны, и вновь град из пуль и ядер по команде Хворостинина обрушился на врага. Вновь летят гурьбой в ров убитые люди и лошади, и ров вскоре заполнился трупами. Совсем поредевший татарский отряд отступил. Изо рва, забитого телами, еще долго слышались стоны раненых воинов, хрипы умирающих коней.

Михаил Воротынский, облаченный в броню, под стягами и хоругвями сидел на боевом коне, с отдаленного кургана наблюдая за сражением. За все это время он не проронил ни слова, лишь под седой бородой ходили желваки и тяжелым блеском сверкали его глаза под низко надетым шлемом.

Тем временем хан соединился с отрядом Теребердея и, узнав о разгроме посланного против русских отряда, остановился всего лишь в сорока верстах от Москвы. На военном совете все мурзы и беи выразили желание разбить оставшихся за спиной их войска русские отряды, и вскоре орда всей силой своей двинулась против полков Воротынского – все, как планировал воевода.

В русском лагере татар ждали к утру. Перевязывали раненных татарскими стрелами, хоронили немногочисленных убитых. Илья, Филимон, Сашко и Семен, видевшие впервые в жизни весь этот ужас, были молчаливы, Архип заметил, как мелкая дрожь била их руки. Завтра будет страшнее! При этих мыслях он тронул на груди оберег Добрыни.

– Слышь, как кричат там, в яме-то, – протянул Сашко и шумно вдохнул воздух. Прислушались – и правда, из темноты, что была за укреплениями, доносились жалобные и мучительные крики. Семен, резко поднявшись, отошел поодаль, и там его вырвало.

– Басурмане, а все ж люди. Прости, Господи, – перекрестился Илья.

Под утро все смолкло…

Под утро подошла вся татарская рать. Близилась битва…

Поле было усеяно трупами людей и лошадей. Воздух, казалось, был пропитан пылью, запахом пороха и крови. Воронье бесчисленной тучей носилось над полем, камнем падало вниз, учиняло свой пир. Тут и там слышались стоны и просьбы о помощи, но никто не поможет – битва утихла, но еще не окончена.

Хан Девлет-Гирей, мрачный и осунувшийся, сидел в седле, осматривал поле битвы. И впереди виднелись сплошь покрытые воткнутыми стрелами русские укрепления.

– Теребердей пал одним из первых, великий хан, – докладывали ему. – Мурза Ширин с сыновьями убит. Убит мурза…

И до уха его доносились одно за другим знатное имя бея или мурзы – они погибли здесь целыми семьями, и их было столько, что скоро он перестал слушать. Астраханские царевичи, что пришли с ханом, были схвачены русскими.

– Где Дивей-мурза? – спросил Девлет-Гирей нетерпеливо.

– Воины видели, как Дивей-мурза был взят в плен…

Сильной судорогой дернуло его искривленный книзу рот, пальцы крепко сжали нагайку. Издав полный бешенства крик, он стал нещадно стегать донесшего ему эту страшную весть и бил, пока тот не свалился с седла. Внуки и сыновья хана, стоявшие за его спиной, боясь ханского гнева, отводили глаза.

– Я позволю воинам отдохнуть и потом обрушу на них все свои силы, – со злостью прошипел Девлет-Гирей и отъехал, горбясь в седле. Поодаль глядели на него молчаливо послы турецкого султана, которые ожидали великой победы. Они молча провожали хана глазами.

В русском лагере смятение. Были большие потери, когда враг стал напирать, пытаясь обойти укрепления. Еще больше раненых в сече или от стрел. На жаре им худо, не всем хватает воды. Филимон был убит, тело его не нашли, но Семен сказал, что видел, как его зарубил татарский всадник. Сашко, раненный стрелами в грудь и живот, умирал на глазах, бледный как мел, в поту, лежал на траве в беспамятстве. Уже заострялось его лицо, становилось восковым. Илья сидел поодаль, вместо его правой руки была культя, обмотанная пропитанной кровью тряпкой. Мухи роем кружились над ним. Он дрожал и причитал:

– Как же я теперича плотничать буду… Как же теперь?..

Семен, не допущенный в первые ряды и не поучаствовавший в битве, сидел рядом – его все еще била крупная дрожь. Архип без сил лежал в траве. Он весь был залит чужой кровью, у него рассечена левая щека, перемотано кровавой тряпкой левое предплечье – ему довелось быть едва ли не в самой гуще, и не помнил он, как орудовал саблей во все стороны, остервенело рубя врага, как стаскивал с седел, как дрался голыми руками, резал вражеских коней – все было словно в тумане, и сейчас тело сковала невиданная слабость, такая, что тошнота подступала к горлу и кружилась голова.

Семен нагнулся над притихшим Сашком, прислушался.

– Умер, – выдохнул он и, закрыв лицо, зарыдал, но не потому, что жалел малознакомого для себя Сашко, а просто не выдержал увиденного ужаса…

В воеводский шатер привели Дивей-мурзу. Воеводы Хворостинин, Иван Шереметев и Михаил Воротынский сидели за столом на лавках, пристально вглядывались в пленника. Крепкий и высокий, он стоял твердо и глядел на них без страха.

– Чего хотите вы от меня? – проговорил мурза с презрением. Воротынский, тяжело глядя на него, чуть откинулся назад.

– Чего ты хотел, придя на наши земли?

– Я шел за своим ханом, дабы вместе с ним сокрушить тебя и твое стадо, поставить твоего царя на колени и овладеть вашей землей, – с легкой усмешкой ответил татарин и расправил плечи.

– Но теперь ты здесь, а поле усеяно трупами твоих ратников, – с трудом сохраняя самообладание, продолжал Воротынский.

– Недолго тебе осталось праздновать, князь!

– К чему еще больше крови? Я хочу договориться с ханом, дабы он ушел. Тогда я отпущу тебя.

Дивей-мурза, услышав столь благородное предложение, засмеялся. Шереметев искоса поглядел на недвижного Воротынского, Хворостинин сжал кулаки.

– Думаешь, ради своей свободы я стану предавать своего хана? Даже он, если бы и попал в плен, приказал бы сражаться дальше. Но если бы он попал в плен вместо меня, я освободил бы его, а вас, словно скот, повел бы пленниками в Крым! Я бы стоял здесь, пока вы бы не издохли от голода, а после перерезал бы вас, словно баранов!

Легкая судорога дернула лицо Воротынского. Махнув рукой, он приказал увести пленника. Дорого мурза ответил за свои слова – три ратника с наслаждением избивали его, пока он не потерял сознание.

В воеводском шатре военный совет. Слово держал Иван Шереметев:

– В лагере нечем кормить воинов и лошадей. Враг понес большие потери, но голодное войско не простоит больше трех дней. Надобно атаковать.

– Ратники устали, мы не сможем выйти из лагеря и напасть на врага, – спорил с ним князь Палецкий.

– Врага в разы больше все еще, нужно обороняться, – вторил Лыков-Оболенский.

– Можно отправить людей обратно, подобрать брошенный нами обоз…

– Нельзя распылять силы!

Воеводы говорили наперебой. Молчал лишь Воротынский, не мигая глядевший перед собой. Замолчали и остальные, увидев бесстрастное лицо князя.

– Что будем делать, Михаил Иванович? – тихо спросил князь Палецкий.

– Ждать, – вымолвил Воротынский. – Ждать и молиться. Кормить воинов надобно. Режьте коней. Иначе никак…

Два дня была передышка, если не считать редких небольших стычек. Солнце нещадно пекло, и над полем все острее ощущалась вонь неприбранных бесчисленных трупов, от которой рвало бойцов в обоих лагерях.

В русском начали дохнуть кони, их старались забить раньше, дабы накормить голодных ратников. Вгрызаясь в жесткое конское бедро, ел и Архип, все еще бледный от усталости. От запаха тлена кусок не лез в горло, но он ел через силу, превозмогая тошноту. Один ратник отдавал коня на убой и плакал, словно ребенок, прощаясь с жеребцом. Коня увели от него, и скакун, чуя беду, заржал жалобно, хотел было вырваться, но его крепко держали и оттащили насилу.

Под жарким солнцем страдали от жажды, слабели, но не собирались сдаваться.

Два дня оба войска собирались с силами. Ослабленные и поредевшие русские ратники понимали это и были готовы драться до последнего. Скоро должно было свершиться главное сражение, которое решит судьбу Русского царства.

Второго августа оно началось…

Подножие холма у реки Рожайки, куда хан решил направить свой основной удар, была главная сеча. Стрельцы и посошные мужики с рогатинами и топорами, осыпаемые стрелами, стояли друг подле друга плотной толпой. Тут были Архип, Илья и Семен. Илья ловко привязал нижнюю часть древка рогатины к отрубленной руке и стоял твердо, хотя ослабел от раны, уже источавшей неприятный запах. Сыплющиеся дождем татарские стрелы с противным чавканьем врезались в тела стоявших вокруг мужиков. Но они стоят, поддерживают первые ряды, которые теснит татарская конница. Одному мужику стрела попала в горло, тут же струя крови обдала Архипу лицо, а мужик, хрипя и булькая, рухнул под ноги стоявших вокруг товарищей.

– Не выдюжим… Не выдюжим… – повторял с ужасом Илья, глядя туда, где татарская конница уже подминала русские ряды. Стояла пыль, от нее у страдающих от жажды ратников еще больше сохло горло, они задыхались.

Другая толпа татар, уже пешая, лезла на «гуляй-город», несмотря на ливень русских пуль, стрел и снарядов. Татары так же осыпали защитников стрелами. Хворостинин командовал обороной «гуляй-города», бодрил солдат, помогал оттаскивать раненых. Татары расшатывали щиты, карабкались наверх, лезли руками в бойницы. Издав от бессилия истошный вопль, Хворостинин саблей отсек руку одному татарину, ухватившемуся за край щита.

– Секи! – закричали воины и принялись также отрубать врагам руки. Некоторые татары забирались на щиты и спрыгивали с оружием на защитников, но мало что могли сделать. Одного разрубил пополам сам Хворостинин, но князь едва не был убит еще одним забравшимся на щит татарином – его спас стрелец, подбивший врага из пищали.

Одолевали татары. Вот уже смят полк у реки Рожайки. Татарские кони с покрытыми кровью ногами лезли по месиву из трупов, оступаясь. Архип еще отмахивался саблей, когда рядом возникал какой-то всадник, не знал, куда попадал, лишь чувствовал, как со всех сторон обливается он чужой кровью. Он уже утерял Илью, но еще видел Семена. Затем краем глаза заметил, как Семен, охнув, со стрелой в груди упал под ноги отступающей русской пехоты.

В пыли ничего было не видно, тут и там мчались лошади и вновь исчезали, от всеобщего крика и шума сражения в ушах стоял страшный гул.

Один татарин прямо с седла бросился на Архипа, повалил его в кучу тел, но тут же был убит выхваченным из-за пояса ножом. Остервенело Архип бил его в бока и спину, пока сверху не навалилось еще одно безжизненное тело.

– А-а-а-а! – истошно, но глухо вырвалось у Архипа, когда он почувствовал, как по трупам, что лежали на нем, били нещадно копыта проходящей татарской конницы, еще больше вминая его в кучу из тел, от которых пахло кровью, по́том и испражнениями.

Коннице, что смяла пеший полк, уже противостоял конный отряд князя Лыкова-Оболенского и отряд казаков Черкашенина. Здесь врагу пришлось туже, завязалась упорная и долгая сеча.

Кровь уже смешалась с землей, щиты «гуляй-города» едва стояли.

– Михаил Иванович, где же ты? – простонал тихо Хворостинин, едва стоя на ногах от усталости и жажды. Утром Воротынский увел из лагеря полк детей боярских, дабы при атаке крымцев обойти с тыла и войско и тем самым сокрушить его. Вскоре доложили: в бой вступил отряд отборных турецких янычар – они шли в белоснежных войлочных колпаках и ярких шерстяных одеждах, вели прицельный огонь из мушкетов.

Хворостинин уже видел, как ратники дерутся из последних сил, скоро оборонять лагерь будет некому, и сюда ринется конница самого хана, которая сокрушит русичей окончательно.

– Дмитрий Иванович! – обратился к Хворостинину вестовой. – У Рожайки на холме казаки еще держатся, но скоро опрокинут их! Пеший полк уничтожен весь!

Хворостинин махнул рукой, не в силах что-либо ответить. Ежели казаки не выдержат, татарская конница обойдет «гуляй-город» и ударит сюда. И тогда конец.

Хворостинин сделал шаг, но оступился и упал на колено, опершись на саблю. Оглянулся. Поле утонуло в пыли, лишь слышался оглушающий шум сражения.

«А ежели князь Воротынский не придет? Оставил нас здесь умирать, а сам спасся? А может, он заодно с ханом?» – думалось Хворостинину. Мысль эта была от отчаяния, бессилия и злобы. И воевода рассмеялся во все горло, вытер выступившие слезы. Его подняли, испугавшись, видимо, но он отмахнулся от помощников.

– Стоим, братцы! – хрипло выкрикнул князь и, взяв сподручнее саблю, направился к защитникам «гуляй-города»…

Девлет-Гирею докладывали об успехах его войска на поле битвы. Он издали наблюдал за сражением, сидя в седле, в окружении свиты и турецких послов.

– Сыновья мои храбро бьются? – осведомился он.

– Сыновья и мужья дочерей твоих в самой гуще битвы, ведут твое воинство против неверных!

Девлет-Гирей с гордым видом покосился на услужливо улыбающихся ему турецких послов. Победа близка! Ведь за этим несчастным и едва стоящим лагерем беззащитная Москва. У хана под рукой еще достаточно воинов, чтобы продолжить поход. Да, потери велики, но это плата за его будущее величие, за возрождение империи Бату-хана!

Незнакомый рев труб, пронесшийся над шумом битвы, потревожил слух. Хан насторожился.

– Что там? – раздраженно спросил он. Но вскоре узрел сам – к тылу его войска неслась лавина закованной в броню русской конницы…

Князь Хворостинин не сразу услышал сигнал, и когда кто-то из ратников крикнул: «Наши! Наши!» – он пригляделся и увидел, как на татарское войско несется другое, сверкая броней, и над ним в пыли и дыму видны были хоругви и стяги русского царства – это ударила долгожданная конница Воротынского!

– Братцы! Вперед! – взревел тут же Хворостинин, воздев свою окровавленную саблю. Воины поднимались в атаку.

– Пли! Пли! – кричал он до хрипоты стрелкам, и толпу татарских воинов вновь разметали пищальные и пушечные выстрелы. Защитники лагеря выступали на врага, чем помогли коннице Воротынского зажать вражеское войско в смертельные клещи. Сам Хворостинин ринулся, но, сделав пару шагов, упал без чувств. Его тут же подняли, вынесли с поля боя.

Началась уже не битва, а настоящая резня. Татарское войско таяло, погибая под стрелами, пулями и саблями русских. Резали и стреляли всех, не разбирая, и татары, пятясь, стали отступать, теряя строй, ползли, давили друг друга. С диким ржанием заваливаются лошади, топчут пеших, сталкиваются друг с другом. Истреблен был полностью и отряд отборных янычар – их опознавали по яркой одежде и пытались добить в первую очередь. И русские ратники, сплошь обрызганные кровью, стиснув зубы от усталости, ринулись было следом за отступающим войском, но приказано было отходить за укрепления лагеря – Воротынский понимал, что истощенные воины не одолеют свежие силы хана, которые уже бросились на защиту бегущих.

Воротынский под стягами и развевающимися хоругвями въезжал в лагерь под крики всеобщего ликования, спокойный и суровый. Знали бы воины, как трудно ему давалось это спокойствие, когда ждал он подходящего момента для наступления своей конницы. Знал, что вырезан пехотный полк, что «гуляй-город» едва держится, но ему надобно было, дабы сыновья хана задействовали все войско, которое привели с собой на поле битвы, и видел, как рвались в бой ратники, от нетерпения сжимая кулаки, но не смели без его приказа двинуться с места. И дождались, и хлынули подобно лаве. И победили. Но хан не отступил, значит, победу еще рано праздновать, оттого столь суров и спокоен был князь, когда проезжал мимо славивших его рядов русских ратников, истощенных, покрытых грязью и кровью.

В татарском лагере смятение и отчаяние. Больше половины войска было истреблено. Еще больше трупов покрыло бескрайнее Молодинское поле…

Сгущались сумерки, укрывая тьмой бесчисленных мертвецов. Хан сидел подле сыновей в своем шатре. Он был мрачен и молчалив. В той страшной резне при отступлении, кроме именитых беев и мурз, погибли два его сына, несколько мужей ханских дочерей и его старший внук. Вот его плата за величие? Надобно ли оно ему? Кто теперь вернет их к жизни? Кто вернет к жизни тысячи павших воинов, коих привел он сюда умирать?

– Отец, у нас много пленных, можем выменять на них астраханских царевичей и Дивей-мурзу, – молвил старший сын и наследник хана Мехмед. Хан молчал, смежив веки. Тогда Мехмед, грузно поднявшись, приблизился к отцу и прошептал:

– Отец, ты готов биться? У тебя еще достаточно воинов, чтобы сокрушить урусутов! Больше у них не хватит сил противостоять нам! Я готов повести в бой людей! Я и мои братья желаем мстить!

И Девлет-хан был готов мстить и вновь отправлять свое войско на треклятый лагерь русских, но все вскоре решилось иначе – был перехвачен русский гонец, а с ним грамота, в коей сказано, мол, царь выступил из Новгорода с сорокатысячным войском. Это взбудоражило татарский лагерь, хотя в сию весть поверили не все.

– Пытайте его хоть до смерти! – приказывал взбешенный Девлет-Гирей. – Но вызнайте, правда это или нет!

А пока мужественного безызвестного героя пытали и мучили, мурзы обсуждали – что делать? Если царь двинулся с войском, то, скорее всего, татарское войско обречено. И тогда выход один – сломить лагерь русских на следующий день, перегруппироваться и приготовиться к сражению с царем. Конечно, они не могли знать, что царь никуда из Новгорода не выступал, и единственной силой, противостоящей татарам, оставался этот потрепанный, поредевший лагерь за «гуляй-городом». Это была очередная хитрость старого воеводы князя Воротынского, отправившего героя на верную смерть. Гонец, чье имя историкам неизвестно, умер в мучениях, так и не выдав того, что он был отправлен умышленно сюда, дабы испугать хана и, возможно, заставить его отступить.

И это заставило – хан собрал военный совет, на котором единогласно решили, что с войском царя им уже точно не справиться и будет правильнее вернуться в степь. Едва забрезжил рассвет, крымский лагерь поднялся и начал отступать.

Воротынский не спал, ждал сего мгновения и тут же велел догонять отступающего противника, и залитые кровью уставшие ратники, стиснув зубы, поспешили исполнить приказ воеводы. И, как оказалось, решение опытного воина было верным – при отступлении в стычках с русскими ратниками, в болотах, на переправах хан потерял все свое остальное войско… Хан привел домой лишь жалкие остатки своего великого воинства, лишив свое государство едва ли не всего мужского населения: остались лишь старики и подрастающие дети. Стоит отметить, что больше Девлет-Гирей уже не водил рать на русские земли.

Наконец занялись похоронами погибших, поднимали тела, укладывали в огромную вырытую могилу. И когда отодвинули изуродованный копытами окровавленный труп татарина, нашли Архипа, сплошь залитого кровью и едва походившего на человека. Поначалу решили, что и он мертвый, но, когда небрежно взяли его за руки и потянули, он застонал от боли.

– Братцы, глянь, живой! Сколько ж пролежал тута? Дайте воды!

В отверстый рот его начали заливать воду, он закашлял, открыл глаза и проговорил что-то невнятное.

– Потрепали его знатно. Ну, даст Бог, жить будет, коли силен! – со знанием дела проговорил один седобородый ратник. Архип с усилием повернул голову и увидел, как мимо несли труп мужика, лицо которого было превращено в кровавую кашу, а череп был страшно изломлен. По перевязанной культе вместо правой руки Архип узнал в убитом Илью. Что-то попытался сказать, но лишился сознания.

Поодаль атаман Черкашенин недвижно сидел на бочке, уже который час тупо и потерянно глядя пред собой. Он сам был весь перевязан окровавленным тряпьем, лицо рассечено в бою. Но не раны тревожили его.

– Атаман! Нет его нигде! Молвят, татары все же успели в полон увести…

Черкашенин обернулся к говорившему казаку, и тот невольно отступил назад – до того тяжел и страшен был лик атамана.

– Послать молодцев следом! Скачите до самого края земли, найдите моего сына! – проговорил он сквозь зубы, щека, поросшая щетиной, дернулась, а глаза по-прежнему оставались стеклянными…

Нет, доблестный атаман уже не увидит своего сына. О том, что в плену у крымцев такой ценный пленник, быстро стало известно и в Турции, азовский паша просил выдать Данилу Черкашенина ему, но Девлет-Гирей, раздосадованный своим поражением, не упустил возможности пролить кровь родича своего врага, известного атамана.

Данила Черкашенин достойно принял мучительную смерть, а Девлет-Гирей тем самым обрек себя на долгую борьбу с донскими казаками, ибо Михаил Черкашенин поклялся мстить убийцам сына до конца своих дней…

Перезвоном и благодарственными молитвами встречали победу. Хворостинин и Воротынский торжественно вручали царю добытые у крымского хана трофеи.

Огромное Дикое поле, безжизненное на многие версты, веками представляющее опасность для русичей, начало понемногу осваиваться, и уже спустя недолгое время там возникнут новые русские города.

Судьба героя, победителя этой битвы, князя Воротынского, окутана тайной. Известно, что в следующем году он умер, и одна из распространенных версий – казнен по приказу Иоанна за крамолу. В это легко поверить, зная о непростых отношениях между князем и царем, но кое-что дает надежду, что это не так: имя Михаила Ивановича не вписано в «Синодик», куда Иоанн в конце своей жизни велел внести имена всех своих жертв. Хочется верить, что этот выдающийся полководец, спаситель страны и всего русского народа, погиб не на дыбе или в пыточной камере, а спокойно скончался дома, в кругу семьи, по заслугам достойно завершив свой жизненный путь…

Глава 7

Говорят, Сигизмунд умер в постели во время утех со своей любовницей – нарочно конца не придумаешь для такого похотливого и разгульного короля. И смерть его, о коей Иоанн узнал летом 1572 года, находясь в Новгороде и ожидая исхода противостояния с Девлет-Гиреем, оставила без правителя мощнейшее, огромное государство – Речь Посполитую, ибо династия Ягеллонов со смертью бездетного Сигизмунда пресеклась.

Когда радостно звенели повсюду колокола, славя победу над крымской ордой, государь получил весть о смерти своего заклятого врага. Ликованию не было предела. Еще вчера смертельная угроза висела над страной, а сегодня…

Единственный, с кем Иоанн мог поделиться идеями и посоветоваться, был Малюта. Они сидели друг против друга в закрытых покоях, пили квас, часто играли в шахматы. Малюта в шахматы играл намного хуже Иоанна, долго думал, прежде чем взять фигуру своими толстыми короткими пальцами и передвинуть на нужную клетку, хмурил густые брови, жевал рыжую бороду.

– Ходи, Гришка, не томи! – призывал Иоанн, не отрывая взгляда от шахматной доски. Поддавшись призыву царя, Малюта переставил коня, коим съел государеву пешку. Иоанн хмыкнул и ладьей смел сразу две фигуры Малюты, объявив мат. Малюта развел руками, робко моргая:

– Куда мне, холопу, тягаться с тобой в уме, государь!

– Мне умнее меня не нужны! – твердо ответил царь, расставляя фигуры. – Куда нужнее верные! И ты, Григорий Лукьяныч, чай, вернее многих.

Скуратов вскочил, начал кланяться в пояс, благодаря за столь добрые слова.

– Ежели бы я престол Речи Посполитой занял, никто бы уже не смог бы мне помешать господствовать и над Балтийским морем, да и над Черным! – рассуждал Иоанн, перебирая в пальцах черную ладью. – Как мыслишь, Григорий, восхотят меня литовцы своим государем видеть?

– Мыслю, что восхотят, – соглашался покорно Малюта. – Ибо нет царя сильнее!

– Под Литвой много бывших городов Киевской Руси и важнее всего – сам Киев! Нельзя сие упустить, ибо Божьим соизволением, – царь широко перекрестился, – надобно вернуть мне все те города, что прадеды мои ставили!

– Жди послов! – заверял Малюта. – Сами к тебе приползут!

– Со шляхтой будет сложнее договориться, – продолжал рассуждать царь. – Но это ничего! С Божьей помощью Речь Посполитая будет моей!

И в тот же день Иоанн лично принял польского посла Федора Ворыпая. По лавкам сидят бояре из ближней государевой Думы, епископы, рядом с отцом в светлом полукафтане восседает царевич. Государь в золотом платно с бармами, с венцом Мономаха, возвышается на троне, будто истукан; драгоценные камни сверкают на пальцах, крепко впившихся в резные подлокотники. Посол и его сопровождающие стоят в середине зала, одетые в жупаны, меховые шапки, и походят видом своим больше на турок, чем на европейцев. Аккуратно стриженные бородки и подкрученные усы чудно смотрятся на фоне окладистых боярских бород.

– Ранее уже молвили о том, что многие у вас хотели бы видеть меня своим царем, – начал Иоанн после того, как послы поклонились ему, – но другие боятся. Боятся гнева моего и беспощадности к врагам моим. Но они зря боятся и называют меня злым, ибо я караю лишь преступников. Достойные добиваются милости моей, и для них я и с шеи сниму цепь, и с плеч шубу! А ежели кто усомнится, так пусть ваши паны присылают ко мне на службу детей своих – сами увидят, насколько я милостив и справедлив!

Бояре сидят молча, откинувшись к стене или подавшись вперед, опираясь на посохи – тяжело глядят на поляков. Недвижен на своем месте и царевич. И в словно замершей палате отражается эхом громкий и твердый голос государя.

– Государь, а как быть с теми, кто бежал от гнева твоего в наши земли? – более тихо отозвался Ворыпай. – Но еще более нас тревожат религиозные различия…

Тут уже духовенство заметно встрепенулось, в ожидании глядели епископы на царя.

– Тем, кто бежал от нас в ваши земли, я дарую прощение, ежели стану править вами! А тем, кто думает, что стану притеснять вашу веру, передайте – Священное Писание для всех одно, и дано оно людям не на брань и гнев, только на тихость и смирение!

Не дав послам обмыслить столь неопределенный ответ, Иоанн продолжил:

– Знайте же, что права дворян будут мною сохранены и умножены – истинный царь не забывает о благополучии своих подданных! Еще передайте, что ежели стану я и вашим царем, татары будут ни нам, ни вам уже не страшны, а вместе с ними и Рим, и любое королевство в Европе! Я пекусь лишь о защите наших народов, поэтому, ежели ваши паны согласны избрать меня, я уступлю вам Полоцк с пригородами…

Тут в смятение пришли и бояре, с недоумением смотрели они на царя. Отдать Полоцк! Но умнейшие из них понимали, что Полоцк – пешка на шахматной доске, и обещание это сделано государем для достижения более высоких и важных целей.

С этим послы уехали, и Иоанн был уже почти уверен в своей победе.

«Господь не оставил меня!» – с упоением думал царь, падая ниц пред иконами в своих покоях. И мысль о владении короной Речи Посполитой захватила разум Иоанна. Настолько одухотворенным был государь, что безоговорочно решил избавиться от «пресной» и нелюбимой супруги Анны Колтовской, к коей уже давным-давно не наведывался в покои. Менее полугода эта девушка была царицей, теперь же ждал ее Тихвинский монастырь, и молчаливая, пугливая Анна безропотно подчинилась воле государя, хотя на постриге плакала и должную клятву произнести не смогла. Тут же родственники ее лишились всего, и Борис Тулупов, недавно выдавший свою сестру замуж за брата Анны, досадно злился от такой неудачи. И тут же понял, кто «насолил» ему – Малюта! Вот его враг!

Опричнина плохо показала себя в самый критический для государства момент, с плахи полетели головы ее создателей. Понимал тогда Малюта, что земля уходит из-под ног, понимал, что Тулупов не зря связывает семейные узы с царской женой. Может, благодаря Малюте, ближайшему советнику государя в те годы, царица Анна стала инокиней Дарьей?

Следом за Анной царь отправил в монастырь жену своего сына под предлогом ее бесплодия. Царевич, как ни сокрушался о своей любимой супруге, с которой даже не успел попрощаться, не мог пойти против воли отца. Иоанн ни словом не обмолвился с ним об этом и жестко потребовал вернуться к управлению государством.

Царю было не до семьи – им владела идея господства над польско-литовскими землями. И, к сожалению, гордость и самовлюбленность не дали Иоанну вести борьбу за Речь Посполитую как положено. Следовало бы вслед за отбывшим Ворыпаем слать послов с торжественными речами и обещаниями, везти подарки – в общем, всеми силами умаслить панов, склонить на свою сторону. Вместо того Иоанн ждал. Ждал, когда они сами приползут упрашивать его, величайшего властителя, владеть ими. И пока он ждал, послы европейских держав уже спешили туда предлагать своих кандидатов – и Франция, и Римская империя, и Швеция.

* * *

В декабре с наступлением морозов Иоанн вышел с большим войском в поход в Ливонию, намереваясь нанести удар шведам.

Малюта тоже участвовал в походе, сам вызвался сопровождать государя. Ехал с ратными людьми в лагерь под Новгород, а с ним Борис Годунов, ставший недавно зятем Малюты. Григорий Лукьянович полюбил этого парня, незнаемо как, но прикипел к нему душой и сердцем. Чуял и силу духовную в нем, и ум великий. Иоанн уже и сам заметил Бориску, доволен им – это был тоже хороший знак!

Марья, младшая дочь Малюты, дура, каких во всем свете нет. Не мил ей был Бориска, кричала, мол, сестрам – князей родовитых, Глинского и Шуйского, а ей кого – холопа? Капризная девка, маленькая еще, глаза звериные так и сверкали от обиды и гнева, когда сватать ее пришли. Уж больно хотел Малюта ее за Бориску отдать. Любимую дочь – близкому человеку, в коем уверен и коего тоже полюбил, как сына.

– Ты с ней построже, спуску не давай! – советовал Григорий Лукьянович зятю, и тот улыбался, опускал глаза. Нынче все у них наладилось. Борис счастлив, что заполучил наконец ту, о коей так долго мечтал. И она рядом с ним тоже ныне счастлива.

Малюта и Годунов ехали друг подле друга, в шубах, чуть откинувшись в седлах. Борис с удивлением замечал, как Малюта, проезжая мимо монастырей, что стояли по пути, всегда останавливал коня, оборачивался в седле и крестился.

– Знаешь, зачем я иду в сей поход? – спросил Малюта, остановившись подле еще одного монастыря. – Когда государь опричнину отменил, казни прекратил, вижу, не надобен я ему больше стал. Ему сейчас мудрые советники нужны. А я не мудрый. Я палач.

Насупившись, Малюта тронул коня. Борис, обернувшись к нему, двинулся следом.

– Государь любит тебя, – возразил он.

– Любит, – усмехнулся Малюта. – Знаешь, сколько людей, коих любил он, взошли на плаху? И Басмановых тех же он любил, хоть и знал, что они лихоимцы! И где они теперь? Я ни копейки не украл, все сам, своими руками… Только это меня не спасет. И сейчас мне надобно только подле него быть. Иначе враги мои наушничать против меня начнут. И тогда…

Замолчав, Малюта искоса взглянул на Бориса и выставил в лицо Годунову крепко сжатый кулак.

– Вот она, власть! Взял – держи! Держи крепко! Чуть ослабишь хватку – погубят тебя. Не пожалеют – погубят. Поэтому ты сам должен…

Снова замолчал, шмыгнул красным от мороза носом. Обернувшись к ратным, он убедился, что те не слышат, и сказал Борису шепотом, чуть подавшись в его сторону:

– Бориска Тулупов – наш первый враг! Он меня и погубит. Ничего! Поглядим еще, кто кого!

Годунов, нахмурившись, слушал эти несвязные речи, вызванные сильным волнением (и усталостью неимоверной, она уже видна в осунувшемся и похудевшем лице Малюты), а Григорий Лукьянович, ухмыляясь, продолжал говорить:

– Ведаю, это он Марфу Собакину отравил!

Борис понимал, к чему клонит Малюта. Дочь свою любимую выдал за него, стало быть, Борис ему и вправду теперь как сын. И ему бороться с их общими врагами, ежели что.

– Государь уже заметил тебя. Будь подле него и там, где он укажет. Не вздумай никогда идти против него. Он не простит, – наставлял Малюта. – Ты умнее меня. И пойдешь дальше, ведаю это. Не твой дядька, Дмитрий Иванович, который пытается всю вашу семью держать. Он такой же недалекий, как я. Не позволяй ему без твоего ведома дела вершить. Пусть за тобой будет вся сила.

Борис задумался. Слова Малюты произвели на него тяжелое впечатление. Как обрести эту силу, как выстоять? Всего этого он, еще юноша, не знал пока. Малюта, увидев его насупленное лицо, улыбнулся:

– Чего ты кручинишься? Слушай да мотай на ус! Я уж пока сгожусь на что-то! Все они еще вспомнят, кто такой Малюта!

Шведское командование, собиравшееся тем временем осадить Оберпален, просчиталось. Комендант Вейсенштейна Ханс Бой проявил неимоверную глупость, которая вскоре будет стоить жизни и ему, и всем, кто остался с ним в гарнизоне. Пушки, которые везли для осады Оберпалена, застряли в пути, и Бой отправил большую часть своих воинов навстречу этим пушкам, дабы обезопасить их дальнейшее передвижение. Таким образом, в его гарнизоне осталось около пятидесяти человек.

Вейсенштейн был важным объектом, установленным на пересечении сухопутных дорог и контролирующим исток реки Пярну, и оставлять его без защиты было по меньшей мере глупо. Бой никак не ожидал появления московитов и даже поначалу не поверил, когда перепуганные разведчики-кнехты доложили ему о прибытии русского войска.

Восседая на коне, морда, шея и грудь коего были защищены пластинчатыми доспехами, Иоанн наблюдал, как рассредоточивается его войско вокруг крепости. Подле царя были оба его сына, Малюта Скуратов, Василий Грязной, астраханский царевич Михаил Кайбулович. Бороды и усы их были покрыты инеем, холодное декабрьское солнце мутно отражалось в их панцирях и шишаках.

В походе том участвовало много доблестных воевод: Иван Федорович Мстиславский, Дмитрий Иванович Хворостинин, Никита Романович Захарьин, Иван Петрович Шуйский, Иван Андреевич Шуйский, Михаил Яковлевич Морозов и многие другие. Все они командовали полками Левой и Правой руки, Передовым и Сторожевым. Самым почетным, Большим полком командовал касимовский хан Саин-Булат, молодой, жестокий и глупый. Безмолвно взирали воеводы на его кичливость и надменность. Очень скоро он станет родственником государя – Иоанн задумал женить его на старшей дочери Ивана Мстиславского, оттого тоже так много было в нем спеси. С важным видом он разъезжал вдоль рассредоточивающегося полка, кричал на несчастных пушкарей, устанавливающих орудия.

Иоанн взмахом руки дал сигнал к началу обстрела города. Первые громоподобные выстрелы разнеслись по округе, за ними другие. Дым от них рассеивался по заснеженному полю, смешиваясь с паром от раскаленных орудий.

Осада и обстрел Вейсенштейна продолжались шесть дней. Наконец в крепостной стене появилась пробоина.

– Государь, дозволь, я своим клинком добуду тебе победу! – просил Малюта, с собачьей преданностью глядя в глаза Иоанну. Не раздумывая, царь позволил, и вскоре Малюта в сверкающем пластинчатом доспехе выехал к построившемуся войску, вынул резким рывком примерзшую к ножнам саблю и ринулся в бой одним из первых. Едва лавина пеших и конных ратников приблизилась к крепостным стенам, по ним открылся шквальный огонь из пушек и мушкетов, и вскоре в проеме рухнувшей стены завязался недолгий, но упорный бой. Помимо гарнизона Вейсенштейна крепость защищали и сбежавшиеся из округи в замок мирные жители. Очень скоро Саин-Булат с гордостью, словно это была его победа, словно дрался он не с крестьянами, а прогнал татарскую орду, доложил, что шведский наместник Бой и оставшиеся в живых защитники крепости пленены.

– Где Малюта? – с безразличием выслушав весть о победе, произнес Иоанн. Василий Грязной, ни слова не говоря, бросился с несколькими конными ратниками в сторону крепости.

Вскоре тело Малюты в окровавленных доспехах принесли на попоне и положили на снег перед государем. На бледное, безжизненное лицо его и рыжую бороду, не тая, опадал мелкий снег. Иоанн безмолвно и пристально глядел на его сомкнутые веки, на безвольно покоящиеся вдоль тела руки.

– Унесите, – велел царь, отворотив лицо. Никто не распознал чувства скорби государя от потери главного и любимого советника, пока не заглянули в его загоревшиеся от гнева глаза, пока не заметили стиснутую до скрипа челюсть и яростное шевеление ноздрей тяжелого, хищного носа. Тело подняли с вымазанного кровью снега и унесли.

Государь был раздосадован гибелью Малюты, но будто и не обратил внимание на потери своего войска – под стенами замка от шквального огня погибло не менее тысячи человек. Он подозвал бледного, едва справляющегося с собой Бориса Годунова и велел отвезти тело Малюты в Иосифо-Волоцкий монастырь, где покоились его родичи. Это был первый приказ царя Годунову, и Борис поспешил его исполнить. Еще недавно Малюта ехал с ним на войну и говорил о предстоящей придворной борьбе, а теперь он лежит покрытый с головой в санях, и Борис едет погребать его…

Разозленный Иоанн сполна отыгрался на пленных шведах – их, привязанных, сжигали на глазах всего русского войска. Морозный ветер только сильнее раздувал пламя, разнося смрадный дым по полю. Тем, кто наблюдал за этой казнью и слышал леденящие душу крики жертв, казалось, будто они узрели саму преисподнюю…

Когда с Бойем и пленниками было покончено, русская рать начала грабить окрестные деревни, вырезая оставшееся население. Трупы не хоронили, оставляли на съедение птицам и зверям. Очень скоро небо на версты заволок черный дым от сгоревших деревень, над коими летали тучи голодных гомонящих птиц…

После шести дней грабежа, убийств и насилия Иоанн начал писать шведскому королю Юхану полное яда письмо, начав его так: «Казним тебя и Швецию, правые всегда торжествуют!»… Вспомнил он и о сестре Сигизмунда Екатерине, кою отдали за Юхана и тем самым глубоко оскорбили Иоанна – не умел он забывать и прощать!

«Обманутые ложным слухом о вдовстве Екатерины, мы хотели иметь ее в руках своих, дабы отдать Королю Польскому, а за нее без кровопролития взять Ливонию! Что мне в жене твоей? Стоит ли она войны?»…

Не мог Иоанн не оскорбить своего врага, коснувшись его происхождения: «Не дорог мне и король Эрик, смешно думать, чтобы я мыслил возвратить ему престол, для коего ни он, ни ты не родился! Скажи, чей сын отец твой? Пришли нам свою родословную, уличи нас в заблуждении, ибо доселе мы уверены, что вы крестьянского племени! Мы хотели иметь печать твою и титул Государя Шведского не даром, не за честь, коей ты от нас требовал: за честь сноситься прямо со мною, мимо новгородских наместников. Избирай любое: или имей дело с ними, или нам поддайся! Народ ваш искони служил моим предкам: варяги находились в войске Ярослава! Ты писал также, что мы употребляем печать Римского Царства: нет, собственную нашу, прародительскую. Впрочем, и Римская не есть для нас чуждая: ибо мы происходим от Августа-Кесаря. Не хвалимся и тебя не хулим, а говорим истину, да образумишься. Хочешь ли мира – да явятся послы твои перед нами!»

Иоанн с большей частью войска возвращался в Новгород, оставив несколько полков, дабы они продолжили наступление. Никита Романович Захарьин вскоре подошел к Каркусу, который был едва не уничтожен русскими пушками, ведущими массированный обстрел замка. Но и здесь шведы дали значительный отпор, и Никита Захарьин потерял бы намного меньше людей, ежели бы у русского войска, приученного в большей мере к степным сражениям, был «европейский», слаженный опыт ведения войны.

В окрестностях замка Лоде находился тем временем основной отряд под командованием Саин-Булата. В своем шатре он собрал воевод, дабы обсудить план дальнейших действий. Сидели на коврах и шкурах, по-татарски поджав ноги. Снаружи приглушенно гудел и завывал зимний ветер.

– Нам нужна добыча! Значит, разделим войско, сожжем и ограбим все деревни в округе! – говорил касимовский хан, пристально глядя на русских воевод своими черными степными глазами. – Ничего не оставлю здесь свеям!

По правую руку от него сидел хмурый и молчаливый Иван Мстиславский. Молчал и старый боярин Михаил Яковлевич Морозов. Магнус, укутавшись в медвежью шубу, уныло глядел на тлеющие угли.

– Я мыслю, разделяться сейчас нельзя, – настаивал Иван Андреевич Шуйский, – мы не можем знать, когда и откуда появятся шведы. Мыслю, надобно единым числом идти к замку Лоде…

– Нам хватит воинов! – спорил Саин-Булат. – Вели, князь Иван Андреевич, выступить нескольким отрядам, пусть погуляют по округе.

Иван Шуйский взглянул на Мстиславского, ища у него поддержки, но боярин, опустив взор, молчал. Зато касимовский хан, поставленный во главе полка, тяжело и пристально глядел на Шуйского, ожидая исполнения своего приказа. Князь, сделав невероятное усилие над собой, покорился.

Утром продолжили марш. Воодушевленные легкими победами и богатой добычей ратники бодро шагали за своими воеводами, радостью своею согреваясь от холода. Вскоре вдали показался замок Лоде, рассчитали, что к вечеру уже смогут начать осаду.

Опытный воевода Иван Андреевич, оглядывая тревожно молчащий зимний лес, располагавшийся неподалеку справа, всматриваясь в белую пелену сыплющего снега, сразу почуял неладное. Едва рука его в кольчужной перчатке поднялась вверх, дабы остановить шествие воинов, тотчас будто вздрогнула земля и, тяжело разрывая воздух, вылетели снаряды, ударившие в середину строя. Испуганный конь Шуйского, косясь темным глазом, вскакивал на дыбы, пятился, мотал головой. Пока пытались опомниться, новые снаряды, взорвавшись рядом, подняли вверх снежный фонтан, градом полетели комья земли. Русские ратники валились в снег толпами, раненые кричали, и крик их был едва слышен в страшном шуме пушечных и пищальных выстрелов. Всадники метались в разные стороны, силясь спастись от обстрела.

– Отходи! Отходи! – кричал Шуйский застывшим подле него стрельцам. И, увидев страшный, перекошенный лик воеводы, с трудом удерживающего коня, они попятились. Пройдя несколько шагов, увидели они, как ядро со страшной скоростью вырвало с места воеводу вместе с его конем, с невероятной силой словно швырнуло их куда-то в сторону.

– Бежим, братцы! – отбросив в страхе пищаль, выкрикнул стрелец и, высоко подымая колени, бежал по глубокому снегу.

Иван Мстиславский своими глазами видел, как пустился бежать после первых пушечных выстрелов Саин-Булат, как верхом несся прочь с полным ужаса взглядом Магнус, как упавшего в снег окровавленного Михаила Яковлевича Морозова поднимали его слуги, усаживали на нового коня. Увидел, как вскоре из снежной пелены появились кирасы и морионы[26] пеших шведских ландскнехтов, они поджимали отступающий рассыпавшийся русский отряд слева и справа, выставив вперед длинные пики и алебарды. Остановившись, они присели на одно колено, дав сзади идущим рядам сделать залп из мушкетов. Выстрелы слились в один и прокатились по окрестности подобно раскатам грома. Целая ватага русских ратников упала в снег и больше не поднялась.

Иван Федорович, рванув с места, бросился отступающим наперерез, принялся останавливать их, кричал, срывая голос. Сумел выстроить стрельцов, кои дали ответный залп по шведам. Мстиславский увидел, как преломился ровный строй шведских пик.

– Стяг! Стяг! – кричал князь и, заметив вознесшийся вверх лик Спасителя на полотнище, довольно кивнул. Вскоре рассыпавшиеся по округе всадники были уже подле воеводы, и вовремя – прозвучал незнакомый, режущий слух звук рожка, и впереди показались несущиеся навстречу русским шведские всадники.

– Братцы! За мной! – исступленно выкрикнул Мстиславский, еще не понимая, что сражение заведомо проиграно. В голове лишь одна мысль – не отступать! Надобно избавиться от позора поражения под Москвой, проигрывать нынче нельзя! Стрельцы, оперев на бердыши длинные стволы пищалей, палили по врагу, матерились, когда мокрый от снега фитиль отказывался гореть.

Иван Федорович во главе конной ватаги бросился навстречу шведским всадникам и, лишь услышав пальбу с левой стороны, почуял, как неведомая сила сбросила его с седла в снег, едва не под копыта коня несущегося рядом ратника. Княжеский же конь лежал рядом, часто и высоко вздымался его бок, в предсмертной судороге дергались вытянутые ноги. Иван Федорович попытался встать, но острая боль пронзила немеющую левую ногу. Судорожно начал искать в снегу потерянную саблю и не понял, почему под ним растет кровавая лужа, не понял, как его подняли, как сажали на нового коня, не понимал, почему его уводят прочь оттуда, где уже началась сшибка меж всадниками, почему никто не слышит его приказов. Затем увидел, как к брошенному обозу и пушкам уже подбираются хищные шведы в своих чудных шлемах, видел, как они дорезают раненых русских ратников, корчившихся в окровавленном снегу, видел упавшие, втоптанные в кровавую кашу стяги и хоругви, и среди них – полотнище с ликом Спасителя, залитое кровью лежащего рядом стрельца. Не выдержал воевода, зажмурился, всхлипнул и зарыдал, закрыв глаза трясущейся рукою, не смущаясь идущих с ним ратников…

В Москве быстро узнали о поражении близ замка Лоде. Дьяк Щелкалов доложил, что погиб Иван Андреевич Шуйский, погибли двое воевод Салтыковых, погибло почти все войско, вверенное Саин-Булату и Магнусу, потеряны знамена, пушки и обоз, бояре Мстиславский и Морозов серьезно ранены. Василий Голицын, идущий со своим полком следом, вынужден был отступить, и наступление захлебнулось, даже несмотря на то, что воевода Михайло Безнин тем временем одержал победу над шведами под Колыванью. Еще более досадным было это поражение тем, что шведов было в два раза меньше числом, виной тому внезапность их атаки и неосторожность воевод.

Вместе с этой страшной новостью пришла еще одна – в казанской земле вновь вспыхнуло восстание черемисов и нагорных людей. Иоанн, сохраняя хладнокровное спокойствие, тут же приказал начать наступление на Казань, перебросив туда войска с западных границ во главе с Федором Шереметевым и Дмитрием Хворостининым. Шведскому королю же велел писать «миролюбивое» послание с предложением перемирия.

Немного времени спустя в апреле состоялась казнь одного из знатных воевод, бывшего опричника и героя битвы при Молодях Никиты Романовича Одоевского. Ему были приписаны старые вины – будучи родным братом супруги Владимира Старицкого, он состоял в заговоре семилетней давности, и вот лишь теперь его настигла кара. Иоанн, как известно, не умел прощать. Но действительно ли за князем была такая вина, нам неизвестно.

Раненый Михаил Яковлевич Морозов прибыл в Москву. Он был уже далеко пожилым человеком, всю свою жизнь проведшим в походах и управлении страной. Теперь же едва унес ноги после недавнего поражения. Лежа без сил, узнал, что он назначен воеводой в Серпухов, но уехать пока не мог по причине слабости тела, да и незаживающая рана не давала встать.

– Чую, последнее назначение мое, – говорил он устало, разглаживая рукой белоснежную длинную бороду. И оказался прав – до того, как он, оправившись, собрался ехать в Серпухов, его арестовали по приказу Иоанна и обвинили в поражении под Лоде. Старик понял – кроме него обвинять больше некого. Иван Андреевич Шуйский погиб, Иван Мстиславский был одним из знатнейших и могущественных людей в державе, к тому же бился до последнего, об этом государь наверняка знает. Магнус и Саин-Булат – вассалы Иоанна, нужные для контроля над определенными территориями. Кому, как не Морозову, потомку старинного боярского рода, оказаться виновным в том страшном поражении?

Евдокия Дмитриевна, супруга Михаила Яковлевича и родная сестра покойного Ивана Бельского, причитала, что теперь они все погибнут и никто не вступится за них. Вступаться было некому – усвоили уже горький урок после опричнины. Михаил Яковлевич Морозов решил принять смерть сдержанно, но, когда узнал, что вместе с ним казнят его жену и двух старших сыновей, начал молиться неистово и со слезами просил привести его к государю, дабы он смог попросить пощады для своей семьи. Ответа от Иоанна не было. Их вскоре казнили в один день – всем четверым отрубили головы.

Едва не истребленный род Морозовых продолжил младший сын Михаила Яковлевича – Иван Глухой, никак не отметившийся в летописях. Зато сын Ивана, Борис Морозов, станет воспитателем царя Алексея Михайловича Тишайшего, отца Петра Великого. Другой сын Ивана Глухого, Глеб, станет мужем знаменитой боярыни Морозовой, защитницы старообрядчества, сподвижницы протопопа Аввакума…

Но это уже совсем другое время, другая царская династия, другая история.

До тех событий еще целый век…

Глава 8

В апреле Новгород был переполнен гостями со всех городов. Иоанн выдавал замуж племянницу Марию Владимировну за герцога Магнуса. Разодетой в шелка с жемчугом невесте было всего тринадцать лет…

Хитрый дьяк Щелкалов составил разряд, по коему должна была состояться свадьба. И, дабы не умалить традиций ни жениха, ни невесты, их венчали отдельно – Магнуса по католическому обряду, а Марию, для которой сохранение веры было одним из условий самого царя – по православному. Магнус, видимо, после неудачи под Ревелем и бегства иностранцев Таубе и Крузе получил в приданое лишь несколько небольших городов в Ливонии и сундуки с имуществом старицких князей. Герцог смиренно принял эти дары, напуганный последними казнями…

Посаженым отцом невесты на свадьбе был ее старший брат Василий Владимирович, которому не так давно Иоанн отдал старицкий удел. Князь уже был болен и ходил с трудом, но подбадривал сестру, когда вел ее к жениху. Девочка была бледна, едва стояла на ногах и не совсем осознавала происходящее.

Когда наконец все случилось, и свадьба, и пир, и первая брачная ночь, кою Мария с трудом от отвращения и боли стерпела, молодожены покидали Новгород, отправлялись в Оберпален. Двор прощался с ними. Василий Владимирович, опираясь на трость, худощавый и бледный, сухо попрощался с Магнусом, для видимости троекратно расцеловавшись с ним, приблизился к сестре и, расцеловав, шепнул ей тихо:

– Ты теперь королева! Чести рода нашего не урони. Помни…

И запнулся, опустил глаза. Самому, видать, больно было оттого, что просто принял смерть отца и бабушки, так же просто приняв потом и отцов удел из рук их убийцы. Мария едва сдержала слезы, прикрыв рот ладонью. Из всего семейства князя Владимира остались лишь они вдвоем. И теперь ей надлежало покинуть страну, в которой в столь раннем возрасте она все потеряла. Через год она узнает, что умрет и Василий, так и не оправившись от болезни, и таким образом ветвь старицких князей пресечется, а удел уже навсегда отойдет Москве.

Иоанн провожал молодых вместе с сыновьями Иваном и Федором. Царь был заметно озабочен после встречи с германским послом, который сообщил ему о кровавых событиях, еще в августе развернувшихся во Франкском королевстве. Молвят, накануне Дня святого Варфоломея католики по приказу короля и его матери Екатерины Медичи начали расправу над гугенотами, по всей стране погибли десятки тысяч человек. Позже даже Иоанн, и сам устраивавший массовые расправы, в ответной грамоте германскому императору осудил этот поступок «францовского короля», назвав его бесчеловечным.

Царевичи по очереди прощались с сестрой. Иван попрощался холодно и сухо, Федор же очень тепло, с добродушной и чистой улыбкой. Магнус тем временем был допущен к руке царя, и теперь настала очередь Марии.

Длань Иоанна, украшенная перстнями с каменьями, была протянута ей. Длань убийцы ее семьи. Мария, едва коснувшись, поцеловала ее и, подняв глаза, обомлела – с высоты своего роста бесстрастно и тяжело глядел на нее царь, такой большой и широкий из-за черного собольего полушубка, накинутого на плечи. Не выдержав и секунды, Мария опустила глаза. Все, что у нее было связано с ним – чувство ненависти и страха. Все это время она жила затворницей в новгородском тереме царя. Уезжая, она радовалась, что больше не увидит его, не увидит Новгород, столь нелюбимый ею. В этой стране она решила оставить всю боль и тяжелые воспоминания об отце, матери, братьях и сестрах.

Но ей суждено будет вернуться сюда спустя много лет. А пока тринадцатилетняя девочка уезжала в далекий Оберпален, по воле своего царственного дяди став лишь разменной монетой в долгой борьбе за земли Ливонии.

* * *

После того как многочисленные дары, среди которых были связки различной пушнины, резные ларцы, набитые драгоценными камнями (столь любимыми царем), всевозможные клинки и прочая и прочая, были представлены Иоанну, состоялся обед с царской свитой, высшим слободским духовенством и иностранными гостями. После него Иоанн захотел остаться с прибывшими к нему промышленниками Строгановыми наедине.

В просторной богатой палате, свет в которую проникал через стрельчатые слюдяные окна, братья Григорий и Яков Аникеевичи Строгановы стояли перед царем, сидящим в высоком резном кресле. Братья с изумлением оглядывали росписи на стенах и потолках. Ранее они изумлены были оживленностью и многолюдьем слободы, множеством строений различных хоромин и церквей. Перед тем они были в Москве, все еще не оправившейся от сожжения, и понимали, что центр теперь не в Москве, а здесь, в далекой от нее Александровской слободе, укрытой густыми лесами.

Иоанн же внимательно изучал братьев. Яков и Григорий начали управлять разросшейся промышленной империей отца, Аникея Федоровича, после его ухода в монастырь. Старший, Яков, был дороден и высок, чем-то внешне походил на отца, Григорий же был ниже ростом и толще, и в глазах его был виден стержень, присущий хватким и решительным людям. Аникей Федорович десятки лет выстраивал свою империю на обширных землях, дарованных ему Иоанном, верно служил царю и исправно выполнял отведенные ему обязанности. Иоанну надобно было, чтобы дела и дальше велись так же отлаженно и исправно, тем более в последнее время (видимо, узнав об ослаблении государства после сожжения Москвы) начал активнее себя проявлять сибирский хан Кучум. А Яков и Григорий в это время устроили распрю со своим младшим братом Семеном, которого они обвинили в воровстве. Иоанну было важно, дабы там поскорее воцарился порядок, и потому он сам выступил судьей меж ними и признал виновным Семена, «выдав его братьям головой». Мир на строгановских землях воцарился, братья примирились, и теперь надлежало защитить их земли от нападений сибирского хана. Затем и были призваны они Иоанном.

– Присмирел Семен Аникеевич? – с улыбкой вопрошал Иоанн.

– Вражды больше нет, он признал сам себя виновным, покаялся. Братской любовью разрешили мы сию вражду, – с поклоном отвечал Яков Аникеевич. Они заметили, как на мгновение изменилось лицо Иоанна, словно слова эти причинили ему нестерпимую боль. Но он скоро взял себя в руки и с прежней величавостью молвил:

– То правильно. Ныне не время для распрей. Не так давно сибирский хан Кучум вновь ходил на ваши земли. Ежели и меж собой станете враждовать, все, что покойный отец ваш нажил и создал, потеряете. И того я вам не прощу, – и поглядел строго, так, что у обоих не осталось сомнений в том, что за сохранность прикамских земель они отвечают головой.

– Верно ли, что земли за Югорским камнем[27] лежат впусте? – продолжал Иоанн.

– Истинно, государь, – отвечал Григорий Аникеевич, – посылали мы туда людей, и говорили они, что места пусты, леса черны, реки и озера дики.

То же самое когда-то Строгановы говорили о прикамских землях, которые по жалованной грамоте получили они от Иоанна. Как и сейчас, ни слова они не упомянули о кочевых местных племенах и живущих издревле там народах, которым надлежало либо принять власть Иоанна (вернее, Строгановых), либо погибнуть.

– Тогда позже получите вы земли за Югорским камнем на Тоболе, Иртыше и Оби. На том пустом месте велю ставить городки укрепленные, сечь лес по рекам и озерам, пашню распахивать и ставить дворы. Жалованную грамоту опосле велю составить.

Братья с благодарностью кланялись Иоанну, он же спросил о недавнем походе Кучума на прикамские земли. Григорий Аникеевич, чуть выступив вперед, произнес:

– От хана Кучума, великий государь, все больше терпим беды. После того как усмирены были по твоему приказу и с твоей помощью черемисы и башкиры, пришел с большим отрядом царевич Маметкул, племянник Кучума. Под его началом было много татар, а также племена остяков[28] и вогуличей[29]. Осадили они наш пограничный городок Кангор, но были отбиты. Мы же отправились за ним следом, за Югорский камень, воевали на землях остяков и вогуличей, многих побили, взяли большой полон и вернулись.

И вновь умолчали братья о судьбе местного населения, как пострадали окрестные деревни вокруг Кангора, где Маметкул нещадно резал жителей и сжигал их юрты. Много о чем умалчивали хитрые Строгановы! О том, как сами грабили перешедших под защиту «Белого царя» туземцев, когда собирали ясак, ибо большую часть дани они оставляли себе, другую часть отдавали царю. О том, как им самим приходилось вырезать целые селения взбунтовавшихся племен. О том, как жаждали новых земель и новых богатств. И самой желанной была бескрайняя и дикая земля сибирского ханства.

– Изложите мысли свои, как нам усмирить сибирского хана и как защитить прикамские земли от его набегов впредь! – внимательно глядя на братьев, говорил Иоанн. И Строгановы решили осторожно намекнуть на то, что необходимо собирать войско и идти в поход на Кучума, отбирать его земли и ставить там новые городки.

– Молвят, что сибирские леса наполнены соболем, лисицей и белкой, несметные богатства лежат там и ждут, когда ты возьмешь их, великий государь! – в довершение сказал Яков Аникеевич.

– Нет! – вновь изменившись в лице, с гневом воскликнул Иоанн. – Не велю воевать с сибирским ханом! Мне нужен мир! Нужно, дабы в сохранности были ваши солеварни, дабы добывалась пушнина. С ляхами и шведами ныне главная война, и от крымского хана жду новой грозы. Людей и денег на войну с Кучумом дать вам не смогу, потому приказываю – оборонять земли свои, в сибирские же людей не слать!

Строгановы поклонились смиренно. Направляясь к государю, они надеялись заручиться его поддержкой в грядущей войне с Кучумом, а в итоге вышло, что царь велел справляться своими силами, да еще и запретил идти в поход на сибирское ханство. У Кучума под рукой несметное войско, как без государевой поддержки, его полков и дельных воевод сокрушить хана?

Долго еще говорили о местных народах, перешедших под руку Иоанна, об их защите, об укреплении городков и строительстве новых.

И после уехали, разочарованные и раздосадованные. Возок шел медленно, покачиваясь на кочках и ухабах.

– Не видать нам сибирских земель, – тихо пробурчал Яков Аникеевич и громко сопел, отвернувшись к окну.

– Государь зело гневен, – со вздохом вторил Григорий Аникеевич, – когда я в глаза ему глядел, душа в пятки так и уходила! Батюшка, говорят, не боялся его нисколько, государь и гневаться на него не мог, прислушивался.

– Гневен. Виделся я с одним из придворных его, Борисом Годуновым. Молвят, ныне один из ближайших к государю людей. То большая тайна, под страхом смерти велено мне было молчать, но… – Яков Аникеевич перешел на шепот и прильнул к уху младшего брата. – Но поведано было мне, что государь гневался на сына и стал бить его, а тот самый Борис Годунов телом своим от ударов закрывал царевича, чем смог унять государев гнев. Лечил я ему те раны, а он, улыбаясь, говорил мне, как любит и почитает нашего государя, ибо он милостив.

Григорий Аникеевич покачал головой, задумался.

– Хорошо, что далеко мы от царского двора, на своих землях, почитай, живем, сами себе хозяева, – вымолвил он наконец и замолчал, глянув в окошко.

Все дальше ехал возок. Ехал мимо тихих лесов, полупустых и брошенных деревень, поросших травой пашен. Редко кто попадался на дороге, словно вымерли все.

– Где же весь народ? – с изумлением и болью проговорил Яков Аникеевич. Отвечать было незачем, все и так ясно. Выжаты все соки из народа бесконечными войнами, чумой, голодом и нищетой. Как еще держится русская земля? И сколько еще суждено ей вынести?

Звенящая тишина стояла вокруг. Всхрапнув, несмело заржал конь. Очередная мертвая деревня, зияя черными окнами брошенных домов, внезапно появившись, вскоре скрылась в лесной чащобе. Возок, поскрипывая, ехал дальше.

Примечания

1

Земельное уложение 1562 года – закон, при котором воспрещалось княжатам продавать или обменивать родовые земли. Выморочные владения не разделялись между родственниками и не отдавались монастырям, а переходили в казну. Также государство отбирало земли, приобретенные вотчинниками в период малолетства Иоанна.

2

Письма Ивана Грозного и А. Курбского здесь и далее представлены в сокращении.

3

В слободе Иван Грозный открыл музыкальную школу церковного пения. По сути, это была первая в России консерватория.

4

Стихира – богослужебное песнопение, состоящее из множества стихов, написанное одним размером. Первоначально появилось в Византии.

5

Сторожа – конный пост впереди засечной черты.

6

Ягайло и Витовт – двоюродные братья, внуки Гедимина; Витовт был князем литовским, Ягайло – польским королем.

7

Постельничий – должность придворного, в обязанности которого входило следить за государевой постелью. Ими обычно назначались близкие царю бояре.

8

Так Энтони Дженкинсон упоминался в русских грамотах.

9

Кормление – вид уплаты хлебом, сыром, мясом, кормом для лошадей и т. д.

10

Имеется в виду Рюриково городище; по легенде, именно там в древние времена располагался двор Рюрика.

11

Тегиляй – зимний вид доспеха в виде кафтана, набитый ватой и пенькой.

12

Сейчас это крымский город Белогорск.

13

Старший сын казанского хана Сафа-Гирея, повествование о котором велось в первом томе; внучатый племянник Сахиб-Гирея.

14

Второй по значимости человек после хана в Крыму, наследник престола.

15

В Крымском ханстве большую роль играли диваны – малый (совет, собрание узкого круга знати) и большой (собрание всех знатных вельмож в государстве).

16

За год до описанных событий сын хана Адиль-Гирей выступил с походом на Северный Кавказ против западных адыгов. Кабардинский правитель Темрюк выступил против крымчан, решив помочь союзникам, но погиб в бою. Девлет-Гирей успешно использовал это событие для влияния на преданную Москве Кабарду.

17

Младшая дочь Дмитрия Федоровича Бельского, супруга боярина Михаила Яковлевича Морозова.

18

Как и Московское царство, Литва и Польша также должны были платить крымскому хану определенную дань, дабы уберечь свои земли от набегов татар. Часто с помощью «поминок» (кто больше заплатит) Сигизмунд и Иоанн натравливали Девлет-Гирея друг на друга.

19

Сакма (по В. И. Далю) – колея, след колеса или полоза; дорожка, тор, тропа, тропинка лесная; бичевник, утоптанная по бичевнику тропа; след или брод по траве, по росе; путь, которым прошли пешие или конные.

20

Русское командование знало, что в походе на стороне татар участвовала Кабарда, но о смерти Темрюка было неизвестно. Поэтому Михаил Темрюкович был заподозрен в сговоре с отцом и крымским ханом.

21

Сейчас – улица Большая Ордынка в центральном районе Москвы.

22

Тать – вор (стар.).

23

Храм Василия Блаженного.

24

Епитимья (по В. И. Далю) – от греч. духовная кара, церковное наказанье. Отдать кого-то под епитимью, под духовный надзор и поучения, с наложением духовного запрета.

25

Железная рогулька («чеснок») – военное заграждение, состоящее из соединенных звездообразно острых штырей, было эффективно против конницы.

26

Морион – шлем с высоким гребнем и загнутыми спереди и сзади полями, широко использовался в европейских войсках.

27

Имеются в виду Уральские горы.

28

Имеются в виду башкиры.

29

Имеются в виду манси.

Content

Виктор Александрович Иутин
Опричное царство

Часть первая Предтеча

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Время крови

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья Смертная чаша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания